Абдул аль-Хазред

Некрономикон. Аль-Азиф, или Шепот ночных демонов

Труды и странствия, лишения и победы, утраты и обретения, самоотверженно выношенным плодом которых стало это повествование, а также его само до последней строки я посвящаю Ирине Азер – прекраснейшей из женщин Грядущего.

Автор

В шепоте демонов услышанное.

Говорившими с ними рассказанное.

В видениях, ими навеянных, явленное.

В манускриптах, ими продиктованных, прочитанное.

С изображений, ими изваянных, увиденное.

В проистекшем из деяний их осмысленное.

Аль-Азиф

Сквозь беспределья дали путь свой совершая,

Вглядись, о сущий, в лики мирозданья.

И мудрости, на них прочитанной, внимая,

Прозри свое и их предначертанье.

В пути по вечности не праздно беспределье,

Чредой в теченье вехи направляя.

И воспылал огонь Всезарожденья,

Пустое светом сущим наполняя.

В огне из тьмы родились свет и камень черный

Впервые от истоков предтеченья.

Те свет и камень стали сущностью и формой,

Друг друга обретя в совокупленье.

И засияло беспределье многоличьем,

Потоком сущностей и форм вскипая.

Они ж блистали превращений безграничьем,

Друг друга множа, новых созидая.

Но вот идиллия особая сложилась,

Неистово в ней Жизнь затрепетала,

И форма, что материалом зародилась,

Уже в безбрежье Существом предстала.

И вновь пучиной беспределье забурлило,

Как острова, миры в себе рождая,

Чтоб жизнь своим их многоличьем наводнила,

Их сущности в свои преображая.

Они ж, сплетаясь и сливаясь, неизбежно

Все больших высей смысла достигали

И искры разума зажгли в мирах безбрежья,

А искры ярким пламенем вспылали.

А разум, движимый стремлением познанья

И постиженья сущего в теченье,

Понесся вдаль, неудержим в пылу дерзанья,

Могуч во всех преград преодоленье.

Он проникал в глубины сущностей безбрежья

И, мудрость поглощая с упоеньем,

Умножив знаньем мощь свою в сто крат, чем прежде,

Безмерной властью овладел с теченьем.

Ему подвластны стали дали и глубины,

Теченье, вечность и деяний лики.

Способен он нестись в бессмертье сквозь руины

Миров и форм к прозрениям великим.

Не всякий мертв из тех, кто, вечно недвижимый,

В провале бездны темной пребывает,

И даже Смерть в чреде веков непостижимых

Встречаясь с неизбежным, умирает.

Тот, кто в пути проникнуть в сущность смерти сможет,

Великое усердно постигая,

Во тьме почивши, тлен забвенья превозможет,

И у путей его не будет края.

И обреченный роком в бездну быть низвергнут,

Испив свой срок, отмеренный в теченье,

Восстанью к свету будет мудростью подвергнут

В грядущее путей его стеченье.

Познавший сущности безбрежий и течений

Грядущее и бывшее постигнет.

Идя чредой рождений и перерождений,

Бессмертья и всесилья он достигнет.

Но путь познания тяжел, тернист и долог,

Преодолим лишь истовым стремленьем,

Неисчислимых жертв ценой жесток и дорог,

Чреват с высот, достигнутых паденьем.

Проникнуть в тайное лишь два пути открыты.

Один – великой мудрости познанье.

Течет он средь веков грядущих и забытых,

На стойкость посылая испытанья.

Лишь тяжкий труд – залог его преодоленья

Достигнуть цели свято устремленных,

Несущих бремя сквозь страданья и лишенья,

От устремлений плоти отреченных.

Второй сокрыт в созданьи формы многосущей

Жестоких черных таинств совершеньем.

В ней обретется сущность многих собирущий[1] –

Их плоти изощренным разрушеньем.

Тот путь лишь алчный и жестокий выбирает

И, торопясь свой замысел исполнить,

Существ несметных формы прахом обращает,

Чтоб сущностями их свою наполнить.

Внимай, о сущий! Вот твое предначертанье:

Метнуть свой жребий собственной рукою.

Да будет путь твой озарен лучом дерзанья,

Забвенью неподвластен и покою![2]

Предшествие

Двуликая Ночь

И приходит Ночь…

Знойный изнурительный день, наполненный жестким и плотным, почти осязаемым светом немилосердного и неумолимого солнца, сменяется наконец прозрачными бархатными сумерками, несущими умиротворенность и предвкушение блаженного отдыха. Напряженные усилиями члены расслабляются, разморенное жарой тело дышит легко и радостно. Можно наконец освободиться от душного необъятного халата и шемага и подставить ветру обнаженную голову. Ветер, который днем, налетая жестким потоком, обжигает лицо и руки упругими струями жара и песка, заставляет глаза слезиться от пыли и скрипит песком на зубах, сейчас нежно обнимает и ласкает кожу, словно атласное покрывало. Ветер этот живителен: он уносит напряженность из тела, тяжесть из головы и проясняет мысли. Он наполняет грудь легким воздухом, отчего кровь начинает быстрее струиться по жилам, проникая в самые дальние и глубокие уголки тела и принося в них целебные соки, отчего приходит неописуемое блаженство.

Сумерки смягчают дневные цвета и тени, которые режут глаза своей неестественной резкостью и вместе с тем расплываются и предательски искажаются, колышась в мареве. Сумерки делают их приятными и гармоничными, постепенно блекнущими и уступающими место спокойным серым тонам, все более сливающимся по мере сгущения темноты.

С наступлением сумерек вместе с освобождением восприятий многократно расширяется мир ощущений. В остывающем воздухе явственно проступают запахи пустыни, притупленные днем ее горячим дыханием, иссушающим и обжигающим нос изнутри. От него не спасает даже повязка на лице. Окружающий мир кажется совершенно лишенным запахов, и диву даешься, насколько пестр букет ароматов этого, казалось бы, совершенно пустого мира. Пробивающаяся сквозь толщу песка к поверхности влага уже не высыхает сразу и не уносится горячим ветром, а, слегка смачивая пыль и песок, наделяет их собственным, хотя и мало примечательным ароматом, который, однако, хорошо оттеняет другие, позволяя определять окружающее. Пустынная растительность, несмотря на свою скудность и чахлость, пахнет в это время настолько сильно и освежающе, что неудержимо влечет к себе животных и людей. Запахи же пробегающих поблизости животных в этом букете ощущаются особенно резко, напоминая о том, что пустыня все-таки не мертва. Источник воды сразу выделяется среди этого смешения оттенков, так как имеет в пустыне особое значение для всего живого, а недалекий оазис источает истинное великолепие, присущее лишь дыханию самой жизни. И ко всему этому разнообразию неизбежно примешиваются запахи, которые путник принес с собой. Это запахи огня и дыма костра, отзывающиеся в душе теплом и уютом домашнего очага, ароматы согревающейся еды, пробуждающие естество от бесплотных грез. Холсты шатра, кожа и металл, ткани одежды, пропитанной многодневным по́том, разнообразная утварь, упряжь верблюдов и лошадей, разогретые за день, тоже отдают остывающему воздуху свои источения. Они напоминают ищущему о том, что он пришел из мира людей, и мучительно терзают сердце вопросом: суждено ли ему вернуться в него. Дурманящий же дымок опиумной курильницы возвращает в мир грез о великих тайнах, во имя открытия которых он покинул свой мир и пришел в этот гибельный край, обрекши себя на бесконечные скитания и лишения, а может быть, и на смерть.

С исходом знойного дня обостряются также ощущения вкусов. Днем пересохшие рот и язык почти не могут отличить куска лепешки или вяленого мяса от лоскута мешковины. С наступлением же вечерней прохлады еда раскрывает весь удивительный букет своих вкусов и ароматов, и даже глоток застоявшейся в бурдюке воды изумляет разнообразием оттенков. Свежедобытое нежное мясо, кажется, само тает во рту, а терпкий чай и упоительный рахат-лукум будят воспоминания об усладах далекой и привычной городской жизни.

Звуки, не заглушаемые больше пронизывающим слух, словно стрела, звоном раскаленного песка в дрожащем знойном мареве, тоже, как бы просыпаясь, проступают все отчетливее. Ветер уже не завывает в дюнах, а почти беззвучно шепчет свои таинственные заклинания. Иссушенные кустики оживленно переговариваются между собой в его порывах. То здесь, то там слышатся шорохи пробегающих ящериц и мышей или монотонный шелест проползающей змеи. Если прислушаться, можно явственно различить журчание воды в источнике, хотя он находится на расстоянии полета стрелы. Вслушиваясь в эти голоса пустыни, невольно проникаешься благоговением, понимая, насколько велика, безгранична и всесильна жизнь, творящая свое даже в таких бесплодных уголках мира. Тихое же потрескивание костра, всхрапывание верблюдов и позвякивание их колокольчиков, редкий лай собак и приглушенные голоса в лагере вселяют гордость за то, что человек способен в угоду стремлениям своих души и разума покорять самые непокорные дали.

Пустыня – это бесплодный и жестокий мир, в котором есть место лишь тем существам, которые зародились вместе с ним и которым больше ничего не остается, кроме как существовать в нем. Всякого же вторгшегося в него чужака он встречает грозным натиском всего арсенала своего оружия, и лишь очень немногие способны ему противостоять. Солнце, которое во всех других частях света рождает и ласкает жизнь, здесь безжалостно убивает ее, если она не найдет в себе сил или хитрости противостоять его испепеляющим лучам. Солнце раскаляет землю, и она уподобляется углям пожарища. Солнце раскаляет воздух, и он уподобляется невидимому огню, обжигающему дыхание. Солнце иссушает все вокруг на огромных пространствах, обрекая живое на изнурительные скитания в поисках воды, а нередко – и на смерть от жажды и зноя. Воздух же дрожит и волнуется, искажая и размывая очертания, рождая предательские миражи. Мельчайшая пыль, стоящая в нем, при каждом вдохе проникает глубоко внутрь, вызывая мучительный кашель и удушье, застилает мутной пеленой глаза и, вместе со слепящим солнцем и пляшущим воздухом, делает зрение почти бесполезным, сбивая путника с пути и доводя до отчаяния. Здешний воздух днем почти непригоден для дыхания. Горячий и грязный, он с каждым вдохом наполняет грудь смертоносной пылью, а с каждым выдохом уносит из нее живительную влагу, изнуряя тело жаждой и тяжестью. Жажда преследует здесь все живое, даже если есть возможность ее утолять, ибо проглоченная вода сразу же выходит обратно через кожу. Поэтому животные стараются держаться вблизи источников, тем более что здесь встречается больше растительности. И лишь ящерицы, змеи да черепахи не тяготятся этими бедами. Они, кажется, даже не замечают ни палящего зноя, ни тяжелого воздуха, не ведают ни жажды, ни голода.

Но всем этим не исчерпывается жестокость пустыни. Песок – то, что все время под ногами и от чего некуда деться. Поглотивший огненные лучи солнца, он обжигает даже обутые ноги, которые при каждом шаге утопают в нем, разъезжаясь в разные стороны, так как не находят твердой опоры. Хождение по песку – тяжкий труд, отнимающий все силы, не отнятые еще солнцем и жаждой. При каждом шаге и дуновении ветра песок взмывает вверх, попадая и набиваясь всюду. Он, словно грубая ткань, истирает кожу, образуя на ней язвы, калечит глаза, попадая в них, словно точильный камень истачивает зубы, проникая в пищу. А уж гонимый ветром, становится подобен бичу Шайтаны́, беспощадному и нестерпимому, от которого не спасают ни одежда, ни укрытия. Ветер же, властелин и тиран пустыни, вступив в союз со всеми ее злыми силами, являет здесь подлинно неистовую ненависть ко всему живому. Он преследует всех и всюду, не давая ни пощады, ни передышки, оглушая и ослепляя, унося последние силы и надежды. Если же кто-то осмеливается бросить ему вызов, ярость его становится безграничной, и он превращается в самум…

Самум – есть ли в каких-нибудь далях, высях или глубинах что-то более ужасное? Что-то более неудержимое, неотвратимое и смертоносное? Порождение черных небес и опаленной земли, вырываясь, подобно обезумевшему злу, из само́й преисподней, мчится ошалелым вихрем над стонущими песками с неимоверным воем и свистом. Ужасающие непроглядные тучи песка и праха вздымаются к потемневшему небу зловещей колышущейся стеной. Поверхность, на которой можно стоять, исчезает. Вместо нее появляется бездонный провал из песка и пустоты, бесконечный в глубь и в вышину, бесследно поглощающий все, что в него попадает. Никто не ведает, на какой глубине можно быть погребенным, угодив в этот кошмар. Все вокруг, над головой и под ногами приходит в неистовое движение. Воздух не движется одним потоком, он бешено вращается множеством вихрей во всех направлениях сразу. Сила их столь велика, что поднимает человека над землей, как пушинку. В непроглядной тьме и крутящихся вихрях пропадает всякое чувство направления, и люди порой гибнут лишь потому, что сбиваются с пути в этой безумной пляске стихии. Гонимые же вихрями потоки песка превращаются в самые кровожадные из существ. Они, налетая и набрасываясь со всех сторон, сбивают с ног и опрокидывают, вгрызаются в плоть безжалостными клыками, сжимают горло беспощадными лапами, наваливаются на грудь невообразимой тяжестью, обжигают тело, струясь по нему, словно огненные змеи. Упавшего же в мгновение покрывают толстым слоем, и далеко не каждый может найти в себе силы пробиться затем к свету.

Самум налетает неожиданно, заставая врасплох и не давая опомниться. Он, как страж и властелин своих древних чертогов, зорко и ревностно хранит их от вторжений чужаков, стремящихся проникнуть в его сокровищницы и постичь великие тайны его мира. И горе тому, кто не почувствует его приближения и не успеет вовремя найти спасительного укрытия. Жестока его расправа с дерзновенными, а тем, кому посчастливилось вырваться из его смертельных объятий, глубоко в сердце врезается она грозным предостережением. Многих путников, стремившихся покорить пустыню, поглотило это чудовище. Но оно поглощает не только людей. Оно поглощает целые города и государства, могущественные и ослепительно прекрасные, которые многие века цвели в благоденствии и поражали все иноземье своим великолепием, стирая их с лика земли и погребая под вековыми барханами, оставляя лишь предания, передаваемые от отцов детям, и легенды, начертанные на ветхих пергаментах или высеченные на древних монументах.

Сумерки – это время кирки и заступа, плодотворное время для ищущего. Самое время – с трепетом обнажить новый участок благословенных руин, чтобы при дневном свете неторопливо и вдумчиво обозреть его, добавив к череде потрясающих разум открытий еще одно. Жажда открыть таящееся просыпается в это благодатное время вместе с другими побуждениями и желаниями, угнетенными днем палящим зноем и жаждой телесной. Работа, подобная в дневные часы рабскому труду, сейчас доставляет наслаждение своей легкостью и предвкушением отыскания чего-то, что озарит еще хоть один шаг к очередному прозрению.

Алчность познающего не знает границ и вразумления. Прикосновение к неведомому не побуждает лишь ленивых и праздных, видящих предел чаяний в тишине и сытом довольстве, старательно укрывающихся от ветров перемен. Пытливый же благоговеет перед раскрывающимися ему дверьми в его бездны и лабиринты, жадно ловит его отголоски и, затаив вздох, внемлет древним преданиям. И вот, повинуясь безумному порыву, отрекшись от всего удобного и привычного, уже мчится, не ведая себя, по этим призрачным следам в необозримые дали зловещих и сладостных грез о том самом чем-то, что каждый видит по-своему, порой даже не помышляя о награде отыскать его. Он не заботится о том, как он пройдет этот путь, достанет ли у него на это сил и что уготовано ему в конце. Но именно такие, как он, именно в таких безумных порывах всегда первыми раздвигали рубежи познанного, приподнимая завесы неизведанного, и вели за собой тех, кто предпочитал проторенные пути.

Но приходит ночь…

Она опускается на землю плавно и безмолвно, медленно заполняя нежные бесплотные сумерки своей темной густотой. Она окутывает все вокруг, окончательно поглощая цвета и тени, заливая все предметы одной краской, отчего они то становятся совершенно невидимыми, то вдруг с режущей глаз четкостью проступают на фоне песка, который, кажется, испускает призрачное, едва различимое сияние. Испепеляющее солнце уходит совсем, и его место занимают холодные и далекие ночные светила, которые, словно просыпаясь, неторопливо высыпают на потемневшем небе, как крохотные бриллианты, которые вытряхивают из шкатулки на темно-синий бархат. Их слабый свет, мертвый и призрачный, все-таки освещает и небосвод, и землю, и все вокруг настолько, что можно даже обходиться без факела. Причудливы рисунки, выложенные этими крошечными светящимися зернами. Стоит мысленно соединить их линиями, все небо покрывается сказочными картинами. Причем эти линии и их сочетания можно менять бесчисленное множество раз, и никогда следующий рисунок не повторит ни одного из предыдущих. Этими картинами можно любоваться бесконечно. Они подхватывают и уносят в немыслимые миры волшебных грез, увлекая в невообразимые запредельные дали сквозь череду видений, поражающих разум своим многоцветием и многоличием, то – сладостных, то – ужасающих, то – призрачных и размытых, не оставляющих следа в памяти, то – удивительно ярких и четких, глубоко врезающихся в нее. Созерцание этого буйства бесконечности плодотворно для поэтов, ибо в нем их способность творить слово разыгрывается сверх всякой меры, доводя порой до исступления и даже до безумия. Однако поэты не стремятся забираться в такие далекие и гиблые уголки мира, им больше по душе тенистые парки роскошных дворцов или живописные побережья морей. Путники же, которых судьба забрасывает в безводные пустыни или холодные горы, обычно не наделены даром творения, и поэтому небеса хранят от безумия и тех и других.

Кружение небесных видений увлекает и очаровывает, заставляя забыть тяготы дня прошедшего и испытания дня грядущего, которые, быть может, будут во сто крат мучительнее всего, что уже было. Отдаваясь блаженству грез, не хочется думать ни о чем, кроме того, что впереди еще целая ночь. Ночь – время услад и телесного отдыха. Для души же это – время полета к высям желаемого, которое каждому предстает в своем обличье. Ищущий, присоединив плоды прошедшего дня к познанному раньше, грезит открытиями завтрашнего, пытаясь проникнуть в их откровения через осознание уже открывшегося. Где, как не здесь, в этих уединенных и недосягаемых уголках мира, сокрыто то Неведомое, что испокон веков влекло пытливых, стремящихся постичь великие откровения и мудрости, раскрыть тайны преданий, манускриптов и изваяний, однажды случайно извлеченных из-под песков, древних руин или из людской памяти.

Ночь умиротворяет дневные стихии. Она гасит солнце, успокаивает ветер, охлаждает песок и освежает воздух. И хотя жара почти не спадает, исчезает палящий зной, освобождая от своих объятий дыхание. Следуя за сумерками, когда облегченное тело жаждет труда, а разум – познания, ночь убаюкивает их, напоминая о том, что завтрашний день будет не менее тяжким и сейчас необходимо восстановить силы отдыхом.

Но не только люди в этот час отдаются объятиям отдыха. Отдых опускается на все вокруг, окутывая все предметы и явления, которые при свете дня изо всех сил стараются исполнить свое предназначение, терпя на себе предназначения других. Отдыхает земля, держащая на своих натруженных плечах этот убогий мир и, несмотря на жестокое буйство всех стихий, приносящая ему свои скудные плоды. Отдыхает песок. Он больше не струится по поверхности и не поднимается облаками над нею, гонимый ветром, а устало и безмолвно покоится, испуская в воздух накопленное за день тепло солнечных лучей. Это тепло легко почувствовать, поднеся к нему ладонь, и, кажется, даже увидеть, как оно, колышась, поднимается вверх. Отдыхает воздух, который днем, кажется, стоит над землей неподвижной плотной стеной, и, коснувшись его рукой, можно почувствовать, каких усилий сто́ит ему удержаться и не обрушиться, рассыпавшись по ее поверхности, оставив после себя пустоту. Сейчас же дыхание его легко и блаженно. Кажется, он понимает, что ночь коротка, и стремится как можно полнее насладиться отпущенными часами. Отдыхают небеса, принимающие на себя днем бо́льшую часть солнечного огня. Сейчас они дремлют, окутавшись сладостными грезами, которые сказочными картинами проступают на их темном лике. Отдыхает солнце, закатившись за границу мира. Истратив за день все свое пламя, ослабев к закату и, очевидно, досадуя, что так и не смогло испепелить сегодня все и вся, оно стремится отдохнуть от натуги и накопить за эту ночь еще больше жара, чтобы завтра закончить наконец свою работу. Отдыхает ветер, который тоже сегодня явно не справился со своей губительной миссией и не занес песком всего, что еще виднеется над его поверхностью. Сейчас он лишь лениво колышется над землей, развеивая поднимающееся от нее тепло, и едва слышно шелестит ветвями редких кустиков. Кустики тоже отдыхают, но они отдыхают по-своему. Днем они выглядят мертвыми и иссушенными – кажется, они вот-вот осыплются прахом. Жизнь замирает в них, и они погружаются в тяжелый, граничащий со смертью сон. С наступлением же ночи они с наслаждением пробуждаются от этого жуткого сна и начинают жадно пить живительные соки из самых глубин земли, чтобы успеть заживить нанесенные солнцем ожоги и напоить окружающий воздух ароматом жизни, робким и едва уловимым, но полным силы, утверждающей превосходство этой жизни над слепыми стихиями. Животные, успевшие насытиться, также отдыхают, устроившись в укрытиях, недоступных для врагов. Они изнурены дневной борьбой за жизнь и теперь, как и все вокруг, стремятся восстановить силы для дня грядущего, чтобы продолжить эту нескончаемую борьбу. Сон их глубок, но чуток, ибо эта борьба продолжается даже теперь, и их удивительная способность выживать может понадобиться им в любой миг. И только животные, пришедшие с человеком, отдыхают спокойно, так как чувствуют себя под надежной защитой, ибо никакие клыки и когти не могут сравниться со сверкающим клинком и звенящей стрелой, никакая храбрость и хитрость не может противостоять пылающему огню.

Отдыхают люди… Люди пришли сюда по чьим-то стопам, хорошо зная, что́ ожидает их здесь. Они оставили близких, родные дома, привычную жизнь, мирный труд или ратную славу – все, чем жили испокон веков их предки. Они отреклись от всего этого и пришли сюда, как и их предшественники, повинуясь безмолвному, но громогласному зову, который однажды случайно сорвался с уст мудрейшего, вспорхнул с поверхности древнего свитка или возник в ночном видении. Они проникли в бескрайние пески, поднялись на ледяные горы, переплыли необъятные моря в поисках того, что могло оказаться всего лишь вымыслом торговцев или лихорадочным бредом. Но их безумная жажда овладеть тайным всегда была сильнее здравых наставлений мудрых, и они продолжают свой путь в поисках, невзирая на лишения, трудности и опасности, не боясь взглянуть в лицо смерти. Ночь – время отдыха телесного и полета души, время грез о вожделенном неведомом, время, когда в наслаждающемся передышкой разуме крепнет решимость продолжать избранный путь.

Отдых людей глубок и спокоен, ибо здесь у них нет врагов среди живых существ, к тому же недремлющие дозорные и верные псы чутко стерегут его. Тьма и тишина окутывают спящих путников, погружая их, может быть, в тот самый мир, который они стремятся отыскать. Тишина…

Но стоит вслушаться в эту самую тишину и вглядеться в эту самую тьму, вспомнив прошедшие сквозь века легенды, которые рассказывали им провожавшие их в эту дорогу, как ночь предстает совсем в другом обличье. Словно из небесных и земных глубин начинает проступать что-то, поражающее воображение и не поддающееся осмыслению, повергающее в ужас и сковывающее неодолимым оцепенением безнадежности все попытки противостоять ему.

Сгустившаяся темнота поглощает знакомые правильные очертания, и в ней начинает угадываться нечто смутное, колышущееся и извивающееся, безмолвно подкрадывающееся со всех сторон и неуловимо исчезающее при попытке приблизиться к нему. Сияние же, исходящее от песка, становится вдруг совершенно явственным, волнуясь и танцуя, словно языки пламени.

На темном небосводе вместо великолепных сказочных картин появляются страшные обличья и очертания невиданных чудовищ, явившихся, должно быть, из самых глубин бездонного провала ужаса, которые каждый миг меняют свои оскалы и формы, причем бесчисленные новые никогда не повторяют ни одного из предыдущих, поражая буйством уродливой фантазии создающего их Дьявола. Звезды же, словно их многочисленные глаза, холодные и мертвые, взирают сонно и бесстрастно и в то же время безудержно алчно и кровожадно. Месяц предательски играет светом и тенью, ярко освещая открытые пространства, между которыми таятся совершенно темные укрытия, в которых призрачно движутся неясные тени. Жуткие небесные видения сковывают и парализуют, и невозможно оторвать взгляд от этого неистового кружения духов, которое проникает в самые глубины разума, лишая его всякой способности противиться и заставить тело стряхнуть эти удушающие оковы. Разгулявшиеся в небесах демоны подхватывают и уносят в ужасающие бездны пустоты, из которых нет возврата в этот мир, ведущие лишь в мир безумия. Видения, наполняющие его, вгрызаются глубоко в сознание, оставаясь в нем навсегда черными язвами, делая бессонными все ночи оставшейся жизни. Образы, родившиеся из них, переживают века в страшных легендах, глубоко вбитых в древние камни и память народов, обитающих в укромных уголках.

Но демоны не только спускаются с небес. Они выползают из-за дюн, струятся по поверхности вместе с песком, движутся по воздуху вместе с ветром, вытекают вместе с водой из источника, поднимаются по тайным проходам из глубин земли, неистово пляшут в пламени костра и взмывают в черное небо с его дымом. Они несметными полчищами стекаются к стоянке людей, вторгшихся в их владения, чтобы встать непреодолимой стеной на их пути к таящимся в глубоких захоронениях бесценным кладам и великим тайнам, стражами которых они были от самых истоков времен. Они беснующейся толпой окружают человека плотным кольцом и начинают свой головокружительный хоровод, оглушая и вовлекая туда его сознание. Они скачут и скользят вокруг бешеной игрой теней во тьме и слабых отблесках костра, являя свои причудливые, ни на что не похожие очертания, которые невозможно четко разглядеть в их вихревом движении. Они наскакивают и наваливаются всей своей тяжестью так, что едва не валят с ног, приводя в ужас от мысли о том, что же случится, если не устоишь. При их жалящем прикосновении ясно ощущается их леденящее и огненное дыхание, не оставляющее никаких сомнений в их жуткой реальности. Картины темных легенд сплошной чередой всплывают из памяти и теснятся перед ошалелым взором с ослепляющей яркостью и оцепеняющей натуральностью. Реальный мир исчезает, начисто вытесняясь миром мифов и пророчеств, и человек оказывается во власти кровожадных духов и чудовищ, пришедших из земных и небесных глубин, чтобы завладеть его душой и плотью. Молитвы путаются в голове, разум не в состоянии прогнать из себя внедрившиеся в него видения. В последнем безумном порыве он заставляет своего хозяина броситься опрометью во тьму, не разбирая пути, и бежать в никуда, пока не оставят силы, чтобы в конце концов упасть без чувств на остывающий песок. Не каждый затем способен отыскать обратный путь – многие находили свой конец, потеряв направление и заблудившись среди барханов. Не каждый способен в эти кошмарные мгновения противостоять безумию – многие гибли среди песков, потеряв разум. И после падения каждой жертвы пустыня из века в век оглашается беззвучным и оглушающим воем торжествующих демонов, знаменующим их очередную победу и неизменно сопровождающим их кровавую трапезу.

Не каждому под силу одержать победу в этой жестокой схватке. Но сильный способен противостоять кошмару и разогнать окутывающие сознание огненные вихри. Столкнувшись со светлой силой разума, демоны отступают, удаляясь в свои темные обиталища. Вместе с их уходом возвращается реальный мир с его привычными очертаниями, принося смятенной душе тепло и покой, а разуму – гордость очередной победой над злыми силами и сознанием того, что человек способен побеждать даже неведомое. Эта гордость вселяет новые надежды отыскать то, за чем он пришел сюда, за чем приходил туда, где он уже побывал и за чем пойдет дальше и дальше.

Но демоны никогда не уходят совсем. Потерпев поражение в прямой схватке, они не оставляют попыток одолеть человека, используя другие пути. Затаившись в своих темных убежищах, прячась во тьме или просто стоя у него за спиной, они начинают шептать… Они переговариваются друг с другом, советуясь, как лучше разделаться со столь сильным противником, и договариваясь, как затем поделить его душу и плоть. Они рассказывают ему самые страшные из придуманных ими легенд, совершенно немыслимых даже для самой изощренной человеческой фантазии. Они рисуют перед глазами картины, наполненные кровавыми, огненными и пепельными красками. Они произносят заклинания, составленные, наверное, самим первозданным кошмаром, вышедшим из бездны, когда ее осветила первая искра зарождения, и способные вызвать из мрака служителей верховного зла, отмеченных его раскаленной печатью. Они шепчут леденящие душу пророчества, возбуждающие с трудом преодолимое желание выхватить кинжал и вонзить его в сердце, чтобы не дать им сбыться. Они предостерегают о страшных напастях, неописуемых лишениях и коварных западнях, ожидающих ищущего, если он сделает хотя бы еще один шаг к своей цели.

Ни одного из слов, произносимых сотнями голосов, невозможно понять. Однако они складываются в голове в ужасные образы, не оставляя никакого сомнения в том, что они говорят именно об этом. Попытка же разобраться в этом жутком многоголосии не приносит ничего, кроме отчаяния. Голоса звучат едва слышно. Они напоминают пересыпание песка и зерна, вздохи кузнечного горна, свист ветра в приоткрытой двери, осторожные шаги и протяжное завывание. Иногда же пустоту разрывает леденящий душу вопль. Хлопанье крыльев и щелканье зубов, журчанье воды, тонкий визг металла и резанье веревки, пронзительный писк и зловещее уханье… Все это непостижимым образом складывается в почти членораздельные слова. Но самыми невыносимыми остаются звуки, которые невозможно описать, но которые неизменно сопровождают путника в пустыне. Это одновременно и треск, и свист, и скрежет, и насыпание мелких камешков в металлическую посуду, и еще невесть на что похожие. Они изо дня в день, из века в век повторяют одно и то же чудовищное заклинание: «Азифф… Азифф…» Они повторяют его то быстро, то медленно, то совсем глухо, то вдруг пронзают слух дьявольским шипением, то истошно кричат, то заливаются улюлюкающей трелью, заставляя что есть силы зажимать уши, чтобы не лишиться способности слышать. А ужасное «Азифф…» продолжает звучать в голове, проникая, словно жгучий яд, в самые глубины, стекая по позвоночнику и распространяясь по всему телу, вызывая нестерпимые мучения. Хочется в безотчетном порыве выхватить меч и броситься на того, кто произносит эти удушающие звуки. Но сколько ни вглядывайся во тьму, в ней не видно никого и ничего… Привыкшие к темноте глаза прекрасно различают все окружающие предметы, однако среди них нет ничего, что заслуживало бы смертоносного удара. Те, кто издает звуки, словно растворяются в воздухе или впитываются в песок. Но они, несомненно, существуют, ибо стоит угадать направление и приблизиться к ним, они замолкают, затаясь, будто их и не было. В следующее же мгновение вновь появляются уже совсем в другом месте, и так может продолжаться бесконечно, пока не помутится рассудок. И даже точно определив, откуда исходит это ужасное верещание, там невозможно разглядеть ничего, хотя звук раздирает уши, накатываясь плотными упругими волнами, которые, кажется, можно потрогать. Нет никакого сомнения, что существо, испускающее их, стоит рядом на расстоянии протянутой руки, но остается невидимым. Но тогда кто же это, если не демон? А если это он, то чего он хочет? Напугать? Внушить отчаяние, чтобы заставить повернуть назад и покинуть его владения? Довести до безумия, чтобы в конце концов похоронить в песках? А может быть, хочет рассказать что-то, чего не знает еще никто? Поведать о неведомом, восхитясь отвагой и упорством ищущего, и указать к нему путь? А может, он – такой же ищущий, пришедший из иного мира, о существовании которого никто даже не помышляет? Из мира, где все устроено по-другому и где нас самих назовут демонами? Может быть, он сам когда-то услышал на своем ужасном языке те же самые легенды и так же, потеряв покой, отправился на поиски следов того же загадочного? Может быть, он, распознав собрата по общности целей, хочет поделиться тем, что открылось ему в его поисках? Или расспросить о сделанных открытиях? Или хочет предложить объединить усилия в постижении тайн, хранящихся в скрижалях памяти и начертанных на руинах миров?

Но у путника не хватает мудрости подумать об этом. В мыслях человека, которому всю жизнь приходится бороться за нее со стихиями, все неизвестное испокон веков представляется враждебным. «Друг не будет прятаться», – рассуждает он, не допуская даже мысли о том, что таинственное «Азифф…» может звать его не в бездну, а к вершинам. Пустыня же, со всей своей жестокостью и таинственностью, всегда считалась обителью зла. Именно здесь обитают самые многочисленные и самые ужасные демоны, самые причудливые и кровожадные создания из мира призраков, самые неистовые охотники за душами людей. Именно они заманивают сюда путников, стремящихся отыскать сокрытые в пещерах и погребенные под песками драгоценные клады, найти таящиеся среди руин мертвых городов загадочные предметы, обладающие магической силой, увидеть и прочесть замысловатые символы, высеченные на источенных ветром и песком древних плитах. Именно они устами дряхлых старцев шепчут увядающим голосом волшебные легенды, именно они в обличье изнуренных странствиями паломников возглашают о невероятных чудесах благословенных и про́клятых уголков света. Именно они, притворившись прибывшими из диковинных земель словоохотливыми торговцами, поражают воображение дивными рассказами об увиденном и услышанном.

Но красноречивее всех древних легенд и удивительных историй во все времена звучит все то же таинственное и зловещее «Азифф…». Оно околдовывает, завладевая вниманием и мыслями, заставляя читать и обдумывать складывающиеся в глубинах сознания из отдающихся болью звуков слова и обращать их в невероятные образы, затмевающие действительность и долго являющиеся затем в нескончаемой череде кошмарных сновидений.

Услышать его можно не только в пустыне. Оно звучит под сенью пальм в благодатных оазисах и на склонах гор, в тенистых парках и фруктовых садах, напоминая о вездесущности темных сил и их неутомимости в поисках жертв. Однако здесь оно заглушается и подавляется живительным светом созидания и благодати, струящим противоядие от исторгаемого им ужаса. Наслаждающиеся благами и прелестями жизни не внемлют зловещему шепоту, они попросту не замечают его, ибо нет места темным мыслям там, где царит благоденствие. И лишь там, где властвуют смерть и отчаяние, голос зла звучит в полную силу. Путешественники же и торговцы, побывавшие в далеких землях, неизменно повторяют, что, если прислушаться, голоса демонов можно услышать в любом уголке мира. И что все они говорят на одном и том же языке: стоит лишь вслушаться – и во всем многообразии тонов, высот и оттенков можно всегда различить все то же непостижимое и леденящее душу «Азифф…».

Но тому, кто находил в себе силы не поддаться дурманящему и содрогающему шепоту, презирал ужасы угроз и распознавал хитрости, неведомые голоса нередко указывали верный, наиболее прямой и безопасный путь, вознаграждая бесценными сокровищами, ослепительной славой и поражающими разум открытиями, которые порой оказывались совсем не тем, что он искал. И лишь немногие ищущие задавали себе вопрос: приняли ли эти призрачные голоса участие в их судьбе, изменили ли они что-нибудь в их пути, помогли или помешали достичь заветной цели? И соответствовали ли их слова возникающим в голове образам и событиям? И были ли эти слова словами?! Означают ли эти звуки что-либо вообще? И существуют ли они?.. Не являются ли они видениями подобно призрачным миражам? Ночь не дает ответа на эти вопросы, она только рождает все новые и новые… Ответы может найти лишь сам ищущий, пройдя свой путь до конца.

Повесть первая

Прикосновение

Случилось так, что мне пришлось сжать в руках старенькое, видавшее виды копье, едва мне минуло пятнадцать лет. После смерти отца, мелкого торговца из Саны, никогда не видевшего богатства, дела моей семьи пошли совсем плохо. Мать, на руках у которой кроме меня осталось еще трое детей – двое братьев и сестра, – едва сводила концы с концами и никак не могла выбраться из долгов. Я по мере сил помогал ей и промышлял разными мелкими заработками у друзей отца, которые, да хранят их небеса, не оставляли нас своим участием. Но, несмотря на все старания, денег постоянно не хватало, и жить нередко приходилось впроголодь. Самой же большой неприятностью были долги, которые все росли. Матери пришлось продать все, что имело хоть какую-то ценность, и я все чаще стал замечать на ее глазах слезы отчаяния. Я прекрасно понимал, что если так пойдет дальше, мы станем нищими и нас ожидает голод. Нужно было искать какой-то выход.

Именно поэтому, услышав призыв эмира всем желающим вступать в войско, я недолго думая в числе многих бедных юношей явился к военачальнику. В то время халиф Абдул аль-Малик ибн Марван задумал вернуть Халифату былое могущество и блеск, объединив его под своей булавой. А для этого благого деяния ему, конечно, нужны были воины. При этом он не скупился, особенно на обещания жалованья, трофеев и военной славы – всего, что так вожделенно для юных бедняков.

Узнав о моем решении, мать, конечно, залилась горькими слезами, заявив, что ни за что не отпустит меня на верную смерть, что лучше уж голодать всем вместе. Сестра повисла у меня на шее с криком, что не отдаст меня никому. Братья же в один голос объявили, что отправляются со мной. Потребовалось много уговоров и помощь зашедшего вовремя соседа, чтобы убедить их в необходимости этого шага для блага всех нас, как и в том, что гибель на войне – это такая же воля Аллаха, как и гибель в любом другом месте, и ее все равно не избежать. В конце концов все успокоились, примирившись с судьбой. Мать, собрав мне кое-какие пожитки, благословила меня на ратные подвиги, сестра подарила мне амулет с молитвой о спасении, а братья просто по-мужски пожелали мне удачи и просили беречь себя. Я же пообещал навещать их, пока буду находиться в Сане. На том мы и расстались.

С малых лет я отличался быстротой и проворством, а также верным и острым глазом. К тому же отец позаботился о том, чтобы я обучился грамоте. Звездочет, у которого я брал уроки, почтенный и образованный человек, не только учил меня чтению, письму и счету, но и много рассказывал мне о небесных светилах, порядке вещей, растениях и животных, морях и далеких землях, жизни и нравах разных народов и о многом другом. Так что я знал об окружающем меня мире куда больше, чем мои сверстники, и не стеснялся выставлять свои знания напоказ. Все это и послужило причиной тому, что в первые же дни моего пребывания в военном лагере я был поставлен десятником в отряде новобранцев. Только денег на оружие и приличные доспехи у меня не было. Поэтому я получил лишь то, что мог получить бесплатно: потертый шелковый халат, подбитый ватой, поношенный тюрбан, старенькое копье с потрескавшимся древком и тронутый ржавчиной изогнутый кинжал. При этом сотник сказал, что я могу заиметь что-то более приличное в счет жалованья или же придется ожидать трофеев. Однако я даже не помышлял тратить свое жалованье по своему усмотрению. Наоборот, я попросил эмира выдать мне его на полгода вперед, чтобы отдать матери. Эмир, знавший моего отца, согласился и лично передал моей матери деньги, необходимые для уплаты всех долгов, что очень облегчило положение моей семьи. Теперь я был спокоен за них и мог полностью отдаться освоению своего нового ремесла.

Теперь вся моя жизнь состояла из обучения военному искусству, которое включало в себя хождение строем, боевые передвижения по разной местности, преодоление различных препятствий и, главное, владение оружием. Искусству боя нас обучали опытные воины, показывая нам приемы использования того оружия, которое у нас было, против любого другого, а мы закрепляли их в поединках друг с другом. Такое обучение не обходилось, конечно, без царапин и порезов, зато было очень продуктивным и быстрым. Удары, конечно, отрабатывались на связанных охапках хвороста и пучках конского волоса. Кроме этого мы различными упражнениями развивали силу и ловкость, тренировали остроту глаз и слуха, обучались распознаванию следов, сооружению укрытий и укреплений, обработке и врачеванию ран и еще многому, что могло понадобиться в битве или походе. Это обучение занимало все наше время, кроме еды, сна и краткого отдыха. Один раз в неделю нас поочередно отпускали домой, что было очень кстати. После расплаты с долгами дела моей семьи заметно улучшились, скудная торговля стала приносить доход, позволяющий сводить концы с концами. Мать, постигшая искусство торговли ценой горького опыта, теперь вела дела очень осторожно, стараясь глядеть вперед и больше не влезать в долги. Для меня было большим облегчением наблюдать это, так как я понимал, что рано или поздно мне придется покинуть их и, может быть, навсегда. Братьев я напутствовал также постигать торговое дело, чтобы со временем принять его. Пока же формально наши дела согласился вести близкий друг отца, которому я пообещал, в случае военной удачи, долю трофеев.

Так прошли два первых месяца моей службы. За это время я основательно освоил все, чему нас обучали, превзойдя благодаря изначальной ловкости многих своих товарищей. Имея склонность анализировать увиденное, я даже улучшил некоторые приемы и премудрости боевого и походного искусства, за что не раз удостаивался похвалы начальников и наставников и даже получил несколько дополнительных свободных дней. Убогое же свое вооружение я привел в идеальный порядок, тщательно вычистив песком всю ржавчину и наточив до такой степени, что кинжалом можно стало даже бриться.

Тем временем наша военная жизнь постепенно становилась все скучнее. Тренировки стали привычными и надоели, необходимые знания были повторены уже много раз, все истории из жизни рассказаны всем окружающим. Все с нетерпением ждали начала каких-нибудь военных действий, хотя думали о них всегда с содроганием, понимая, что они могут принести гибель. Военачальники начали уже подумывать об использовании новобранцев в качестве рабочей силы на строительстве и благоустройстве города. Как вдруг из Мекки пришел приказ о выступлении полка новобранцев для соединения с войском в две тысячи воинов, выступающих под началом самого халифа Аль-Малика, который решил лично отведать ратной славы умиротворением не в меру разгулявшихся кочевников в пустынных районах центральной части страны. Так что на следующий день, наскоро собравшись и едва успев проститься с родными, мы покинули Сану.

Оживление такими переменами после двух месяцев однообразной жизни в лагере, предвкушение подвигов в битвах и, может быть, какой-никакой добычи и, конечно, жажда увидеть что-то новое придавали нам сил, и передвижение наше проходило довольно быстро. Так что очень скоро стены родного города остались далеко позади, и никто из нас даже не успел толком запечатлеть их в своей памяти. А ведь многим из нас так и не суждено было вернуться назад: кто-то пал в сражениях, кто-то со временем осел на новых местах, кто-то, сменив меч на посох паломника, отправился в долгие странствия по Благословенным землям. Я же лишь пару раз бросил на них взгляд, да и то лишь потому, что никогда не видел их прежде. Может быть, поэтому они показались мне какими-то чужими и не тронули ни одной струны моей души, и я нисколько не сожалел, что покидаю их. Я смутно чувствовал, что мой вожделенный мир лежит где-то впереди, за бескрайними барханами песка и щебня, реками и городами, за пределами понятий простого горожанина или крестьянина. Он являлся мне во снах в причудливых и невнятных очертаниях и неудержимо манил к себе. И поэтому я рьяно шел во главе своего десятка туда, куда вели нас наши эмиры. Мне было совершенно все равно, куда мы идем, ибо я был твердо убежден в том, что любой путь в конце концов приведет меня туда, куда нужно. Единственное, что томило мою душу, – это разлука с матерью, братьями и сестрой и беспокойство за их судьбу. Но я точно знал, что при первой же возможности вернусь к ним, хотя и не навсегда. Мои душа и разум рвались вдаль, и, вспоминая рассказы своего учителя-звездочета и бывавших в нашем доме приезжих торговцев, я мечтал увидеть и узнать столько же и даже больше, чем они.

Через три недели пути мы встретились наконец с основным войском. Халиф Аль-Малик приехал лично поприветствовать, а скорее – оценить нас как бойцов. Он, облаченный в пышные одежды, восседал на великолепном скакуне, окруженный десятком телохранителей. По его виду, а также по его лагерю, который мы видели с почтительного расстояния, можно было подумать, что он выехал на прогулку или на охоту. Очевидно, этот поход он именно так и задумывал, будучи вдохновлен недавними успехами своей армии, низвергшей Абдула ибн Аз-Зубейра и открывшей ему путь в Мекку. Он стремился как можно скорее осуществить переполнявшие его голову грандиозные планы, и рядом с ними эта маленькая задача вовсе не выглядела в его глазах серьезно. Ее решением он занялся лишь потому, что его убедили в необходимости такового. Обладающий большим богатством, окруженный преданными людьми и располагающий могучей армией, он считал себя всесильным, способным преодолеть любые трудности, решить любые задачи, не оглядываясь на мелочи и не считая нужным соблюдать какую-либо осторожность. В его в чем-то юношеском еще уме совсем не укладывалось, что в делах на общее благо, да еще когда все продумано и предусмотрено, могут возникнуть сколь-нибудь серьезные, а тем более – опасные, неожиданности. Однако вскоре произошло событие, которое значительно охладило его пыл. И благодаря ему в дальнейшем он стал действительно достойным повелителем, решительным, но осмотрительным, что позволило ему совершить немало славных и важных дел на благо государства. Для меня же оно также имело большое значение, так как приблизило меня к нему и через длинную череду других событий определило весь мой путь, конца которого я теперь даже не берусь предугадать.

Итак, наш полк, насчитывавший три с лишним сотни молодых, неопытных воинов, разделили на несколько частей, определив для каждой позицию в стороне от основных сил, к которым постоянно подходили все новые отряды из других городов. Сотню, в которой остался я со своим десятком, поставили в трех километрах юго-западнее войска халифа. Другие же группы воинов, численность которых возрастала с удалением от центра, расставили особым порядком, так что получилось что-то вроде сети, охватывающей довольно большое пространство. Район, в котором все мы находились, в последнее время дурно славился лихими проделками «псов пустыни» – небольших отрядов пустынных кочевников из разных племен, не желающих признавать власть повелителя и промышляющих разбоем среди мелких поселений и на караванных путях. По замыслу военачальников это огромное «сооружение», медленно двигаясь с соблюдением установленного порядка, должно было прочесать неспокойный район и выловить возмутителей спокойствия. Расстояние между отрядами было достаточно большим для широкого охвата территории, но в то же время достаточным для устойчивой связи между ними. По тому же замыслу, если бы один из отрядов обнаружил или подвергся нападению «псов», ближайшие, получив условный сигнал, могли без промедления прийти на помощь. Однако того, что произошло в одну из ночей, не мог предвидеть никто.

В эту ночь я стоял в дальнем дозоре на расстоянии полета стрелы от лагеря, устроившись в небольшом углублении на гребне дюны. Такое положение делало меня незаметным по крайней мере с двух сторон, что имело большое значение: уже не один дозорный был сражен стрелой, стоя открыто. Обзор же с моего места был прекрасным во все стороны. К тому же яркая луна очень хорошо освещала все вокруг. Спать не хотелось совсем: мысль о том, что враг может напасть в любой момент, прекрасно разгоняла дремоту и обостряла чувства. Кроме меня в дальнем дозоре стояли еще пять человек, образуя вокруг лагеря шестиугольник. А возле самого лагеря так же по кругу располагался еще ближний дозор, готовый принять и передать тревогу.

Я время от времени оглядывал окружающую местность, внимательно вслушиваясь в ночные звуки, и вдруг услышал далекий топот копыт. Песок сильно глушил его, но за время похода мой слух обострился и научился различать звуки, измененные песком. Топот приближался, и я понял, что всадник движется прямо на меня. То, что всадник был один, я определил сразу. Однако через некоторое время я вновь услышал топот уже целой группы лошадей, приближавшихся ко мне с другого направления, как бы наперерез первому. Я увидел их почти одновременно. Первый всадник приближался, как я правильно угадал, с востока. Он скакал во весь опор, и я с изумлением узнал в нем самого́ халифа Аль-Малика. С севера же стремительно приближались шесть человек в незнакомой одежде. Но в следующее мгновение я понял, кто они: их облик был очень похож на неоднократно повторяемый в рассказах бывалых воинов облик «псов пустыни». Я понял, что они выслеживали халифа, который необъяснимым образом оказался один среди пустыни и теперь представлял для них легкую добычу. К тому же что-то подсказывало мне, что эти шестеро – лишь часть отряда, и что вот-вот появятся остальные.

Времени на раздумья не было: преследователи были уже совсем близко. Я вскочил и, громко призывая на помощь, бросился навстречу всадникам. Как раз в этот миг халиф проскакал мимо меня, я же повернулся к преследователям. Первый немного обогнал остальных, и я очутился с ним лицом к лицу. В руке его я увидел сложенную кольцами веревку, которую он готовился метнуть. Но я опередил его: привычно размахнувшись, я метнул в него копье. Он качнулся в сторону, но уклониться не успел: копье ударило его в плечо. От всего этого он потерял равновесие и, соскользнув с седла, упал на песок. Лошадь же его, резко остановившись, затопталась на месте и дважды наступила на него. Подоспевшие тем временем его спутники от неожиданности осадили коней, что дало возможность халифу развернуться и встретить врага обнаженным мечом. Двое всадников проскочили мимо меня, третий же обрушил на меня огромный и, очевидно, очень тяжелый меч. Но я неожиданно для него резко и низко присел, и меч, просвистев надо мной, с силой ударил в песок. Всадник же, не успев ничего поделать, увлекаемый своим мечом вниз, приник к холке коня, оказавшись на моей высоте. Воспользовавшись этим, я схватил его за одежду и, притягивая к себе, нанес ему колющий удар кинжалом в грудь, стараясь попасть в сердце. Похоже, это мне удалось, ибо противник тут же обмяк и повис в седле, уже не пытаясь распрямиться. Второй всадник, следовавший прямо за ним, схватил его сзади за ворот и потянул на себя, пытаясь помочь. Но тот лишь беспомощно откинулся назад. Поняв свою ошибку, разбойник схватился за торчащий у него за поясом топор, но время было упущено. Я, схватив его коня за гриву, подпрыгнул и что было силы полоснул кинжалом по его шее. Хлынувшая потоком кровь обильно окропила мой халат, хотя я сразу отскочил, едва устояв на ногах, увлекаемый движением скачущей лошади.

Тем временем халиф, мастерски гарцуя на своем великолепном коне, ловко отбивался саблей от наседавших на него с двух сторон врагов, превосходящих его ростом и силой. Видя, что шестой всадник после гибели подряд троих своих товарищей остановился в нерешительности, я подхватил свое копье и метнул его в одного из противников халифа. Оно попало в бедро лошади, которая тут же, осев, повалилась на бок, придавив собой ногу всадника. В тот же момент халиф, воспользовавшись замешательством, достал саблей второго и двумя взмахами расправился с ним, после чего снес голову придавленному лошадью.

Я облегченно перевел дух, но тут вновь послышался топот коней, и с севера показались всадники, по виду похожие на тех, с которыми мы только что разделались, числом не меньше полутора десятков. Дело вновь принимало серьезный, скорее даже – безнадежный, оборот. Я схватил топор убитого мною разбойника, но не смог поймать ни одной из лошадей. Полезным сейчас мог бы оказаться лук, но меня не обучили стрельбе из него, так же, в общем, как и владению топором. Однако я сжал его в руках, полный предсмертной решимости. Халиф подъехал вплотную ко мне, держа в каждой руке по сабле.

– Как твое имя? – спросил он.

– Абдул аль-Хазред, о великий, – ответил я.

– Держись, Абдул аль-Хазред! – решительно сказал он.

Но вдруг из-за ближайшей дюны раздались воинственные крики, и на ее гребне показались десятка два пеших воинов. Это спешила на мой зов подвижная группа моей сотни. Бойцы что было сил бежали наперерез врагу, на ходу раскручивая пращи. Всадники вмиг были осыпаны камнями и копьями. Растерявшись, они осадили коней и не сразу догадались взяться за мечи. Благодаря этому ополченцы успели добежать до них и теперь ловко сновали между ними, уклоняясь от ударов, то и дело пуская в ход свое оружие. Мы с халифом, воодушевившись неожиданной переменой, бросились в схватку. Несмотря на то что несколько моих товарищей все же были сражены, численный перевес был на нашей стороне. Разбойники, поняв это, обратились в бегство. Тем временем из-за восточной дюны, взметая облака пыли, с гиканьем и свистом стремительно вылетел большой конный отряд. По богатым сбруям коней и роскошным доспехам я сразу узнал в воинах телохранителей халифа, во главе же отряда скакал один из его визирей. В воздухе засвистели стрелы. Но оставшиеся в живых «псы пустыни» уже исчезли, словно растворившись во тьме.

После того как всадники спешились и склонились перед повелителем, а мои ополченцы, упав на колени, коснулись лбами песка, халиф неторопливо слез с коня, бросил на песок одну из сабель, а вторую вложил в ножны. Визирь торопливо осведомился, все ли с ним в порядке, не ранен ли он, и призвал небеса вечно хранить его. Халиф снисходительно ответил, что с ним все в порядке, и в свою очередь осведомился, как обстоят дела в его лагере.

– Не беспокойся, о великий, – ответил визирь. – В лагере наведен порядок, все разбойники уничтожены. Только… мы подоспели недостаточно быстро: много людей погибло. Там был большой бой. Хвала Аллаху, что тебе удалось вовремя ускакать оттуда.

– Возможно, я ускакал вовремя, – ответил халиф. – Хотя мне было бы приличнее сражаться рядом с моими воинами. Но в той суматохе я просто растерялся и слепо подчинился призыву слуг спасаться. Однако опасность подстерегала меня не только в лагере. Очевидно, эти разбойники решили устроить на нас охоту. Меня преследовали, и я не спасся бы, если бы не этот достойный юноша и его отряд.

При этом он указал на меня. Поймав на себе удивленные взгляды благородных воинов, я едва не задохнулся от восторга, а мои друзья скромно опустили глаза. Но я чувствовал, что и их переполняет гордость за то, что именно они спасли от смерти или пленения самого халифа.

– Эти почти безоружные юноши сражались, как настоящие воины, – продолжал халиф. – А этот, – он снова указал на меня, – один уложил троих и помог мне справиться еще с двоими. Скажи мне, Абдул аль-Хазред: во многих ли боях ты участвовал?

– Это был мой первый бой, о великий, – ответил я.

Удивлению визиря и телохранителей не было предела. Халиф же медленно прошелся перед выстроившимися в ряд ополченцами, внимательно оглядывая их. На его лице явственно читался недавно пережитый ужас и понимание того, что он остался жив только благодаря нам.

– Кто вы? – спросил меня халиф.

– Мы – из Саны, – ответил я. – Там, за третьей дюной, стоит наша сотня. Я же стоял в дозоре и услышал…

– Ваша храбрость достойна награды, и вы ее получите.

– Позволь нам, о великий… – начал один из моих товарищей и осекся.

– Говори, – милостиво сказал халиф.

– Позволь нам взять оружие убитых разбойников, чтобы впредь доблестно служить тебе, – запинаясь от волнения, выдохнул ополченец.

Халиф жестом подозвал визиря.

– Повелеваю: все трофеи, собранные со дня выступления, раздать воинам этой сотни, – он махнул рукой на запад. – Всем этим молодцам выдать по десять золотых и подготовить фирманы на выделение земельных наделов в Сане с бесконечным наследованием. Остальным воинам сотни выдать по пятьдесят серебряных, и всем назначить жалованье наравне с основным войском. Абдул аль-Хазред, сколько твоих воинов погибло в этом походе?

– Сегодня – шестеро, о великий. И еще четверо застрелены раньше, стоя в дозоре.

– Выдать фирманы на землю их семьям, – продолжал распоряжаться халиф. – Послать им по пятьдесят динаров и в течение десяти лет выплачивать жалованье погибших.

Мои друзья бросились к халифу и, упав перед ним на колени, принялись целовать полы его халата. Он же жестом приказал им вернуться на место и повернулся ко мне. Я в это время нагнулся за брошенной им саблей.

– Не спеши выбирать себе оружие, Абдул аль-Хазред! – сказал он. – Отныне ты будешь служить в моей гвардии. Но прежде ты поедешь со мной в Мекку. Слушайте все! – Он возвысил голос. – Этот юноша спас мне жизнь и проявил истинную доблесть в этом бою: он с одним кинжалом грудью встал против шестерых всадников! Это он призвал своих воинов на помощь и до их подхода бился с несколькими, превосходящими его по силе и опыту. Ты достоин особой награды, Абдул аль-Хазред, и я приглашаю тебя к себе во дворец.

Услышав эти слова, я остолбенел и потерял способность мыслить. Придя же в себя, упал к его ногам и поцеловал его сапог. Халиф же обратился к визирю:

– Завтра я возвращаюсь в Мекку. Командовать походом будет эмир Аль-Алим. Ты останешься с ним. Организуйте охрану так, чтобы то, что случилось сегодня, не смогло повториться. Меня же ждут другие дела. Аль-Хазред пусть получит хорошего коня со сбруей, одежду и доспехи гвардейца, оружие же я вручу ему сам. – Затем он повернулся к ополченцам. – Воины! Отныне вы будете называться именно так. В этом бою состоялось ваше боевое посвящение! Ступайте в свое расположение, обрадуйте всех и передайте благодарность повелителя. Соберите оружие разбойников и ваших погибших товарищей. Разбойников обыщите: все, что найдете, – ваше. Тела товарищей возьмите с собой. Утром я пришлю к вам муллу, чтобы похоронить их достойно. Ступайте!

Мои друзья рванулись к нему, чтобы благодарить, но он властным жестом остановил их, указав на лежащие на песке трупы. Затем проворно вскочил на своего коня.

– Мы едем в лагерь. Коня Аль-Хазреду! – коротко приказал он и поскакал на восток.

И только сев на коня и неумело направив его вслед отряду, я вдруг осознал, что только что участвовал в самом настоящем, хотя и совсем маленьком, бою. Что только что состоялось мое, как сказал халиф, боевое посвящение. Это была уже не тренировка в лагере, это был настоящий бой! Я стоял лицом к лицу не с товарищем по поединку, а с настоящим врагом, опытным и беспощадным, лицом к лицу с самой смертью! В моих руках было оружие не для упражнения, а для уничтожения врага. Я убивал!.. В эти мгновения судьба поставила мне жестокое условие: убивать, иначе убьют меня! И я убивал. Одного за другим. На моем кинжале и на моем халате – кровь врага, убитого мною. Кровь человека, убитого мною!!! Эта ужасная правда настигла меня только сейчас. Когда я вступал в войско, все предстоящее казалось игрой, чем-то само собой разумеющимся, и мне и в голову не могло прийти, что оно может оказаться таким ужасным. В те мгновения недавнего боя я не думал об этом, в те мгновения я не мог думать об этом. Я думал лишь о том, как нанести удар, чтобы он оказался смертельным для врага, и как самому избежать такого удара. Все произошло само собой. И это было хорошо! Очевидно, так и должно быть. И слава Аллаху, что эти мысли пришли в мою голову лишь сейчас, повергая меня в ужас и смятение. Там не должно быть ни ужаса, ни смятения, иначе – смерть. Слава Аллаху! Ведь я мог бы остаться лежать там, на холодном песке. В этом бою мне повезло: я остался жив, более того, я был победителем! И я завоевал свое право гордиться этим.

Ужас и гордость, сменяя друг друга, сопровождали меня на всем пути до лагеря халифа. Все это время я не в силах был думать ни о чем другом. И только когда мне, с медным шлемом на голове несущему под мышкой новенькое платье и доспехи гвардейца, сунули в руки глиняную миску и подтолкнули к котлу с дымящимся пловом, я вдруг вспомнил одинокого всадника, несущегося в ночи через пустыню. Ужасная загадка, вспыхнувшая тогда тут же погасшей искрой, встала теперь передо мной во всей своей непостижимости. Как и зачем мог халиф без всякого сопровождения оказаться в полной опасностей ночной пустыне? Но даже вспомнив отрывочные слова о нападении на лагерь, я, получив свою порцию и присев поодаль на песок, не успел ничего предположить: ко мне подошел гвардейский сотник и осведомился, все ли у меня в порядке. Поблагодарив за заботу, я задал ему терзавший меня вопрос. Сотник, обрадовавшись, что нашел собеседника, с удовольствием, хотя и с большим волнением, рассказал мне о событиях прошедшей ночи. Он со своей сотней как раз находился здесь и был непосредственным их участником.

Он сообщил, что ближе к середине ночи лагерь подвергся нападению большого отряда «псов пустыни», очевидно, объединенного из нескольких, что бывает крайне редко. Причем нападение, судя по всему, было хорошо подготовлено заранее и, видимо, не обошлось без предательства. Похоже, в войске с самого начала похода находился человек, передававший врагу его секреты: количество воинов в отрядах, расположение дозоров, местонахождение шатров, передвижения и планы действий. Так что враг знал все, что ему было нужно для внезапного нападения.

Итак, после того как вернулись наши разведчики, и наверняка оповещенный об этом, враг стянул к лагерю большие силы – вероятно, все, какие смог собрать. Терпеливо выждав, когда все в лагере основательно уснули, разбойники расстреляли отравленными стрелами дозорных и их собак – сначала дальнего, а затем и ближнего дозора, – используя яд, убивающий на месте. Поэтому никто не успел поднять тревоги. Неслышно пробравшись в лагерь, «псы» принялись за часовых, стоявших у шатров, и могли бы, наверное, перерезать всех или, по крайней мере, наделать много плохого. Но, похоже, таких планов у них не было. Видимо, они рассчитывали, незаметно проникнув в лагерь и выполнив там какие-то свои задачи, так же незаметно покинуть его. При этом основные их силы в лагерь не пошли, а расположились несколькими группами вокруг. Для чего они так поступили, так никто и не догадался. Ясно было одно: они должны были вступить в бой, если отряд, проникший в лагерь, будет обнаружен, чтобы помочь ему, что в конце концов и произошло. Но нападавшие почему-то не учли одного: того, что в некоторых шатрах, в том числе и в шатре халифа, тоже находились сторожевые собаки. Именно они, учуяв и услышав приближающегося врага, подняли громкий лай и первыми бросились на него. Это было неожиданностью для обеих сторон. Проснувшиеся воины халифа в первый момент ничего не поняли, что дало возможность противнику опомниться и начать активные действия. Большая группа бросилась в атаку на шатер халифа, который, очевидно, был их главной целью.

Но когда из шатра на них выскочила свора огромных псов, уже они остановились в замешательстве. Псы, обученные схватке с вооруженными людьми, рассеяли отряд, не дав ему с ходу напасть на шатер. Подоспевшие телохранители халифа вступили в бой со вторым отрядом разбойников, слуги же под руки вытащили толком не проснувшегося халифа из шатра и потащили к коновязи. Оставаться в лагере было опасно, ибо никто не знал, каково число нападавших и скоро ли придет подмога. Почти все они были сражены стрелами, но халиф успел вскочить на коня и, вырвавшись из уже охваченного боем лагеря, во весь опор поскакал на северо-запад. Там, на некотором удалении, находился главный и самый многочисленный отряд его войска. Он не знал, смогли ли его телохранители подать сигнал о нападении – две горящие стрелы, – по которому оттуда должна была выступить помощь. Поэтому он мчался, надеясь лишь на своего коня и удачу. Но вдруг он заметил вражеских всадников и, надеясь обойти их, отклонился к западу. Враги тоже заметили его и начали преследование. И в конце концов все они выехали на меня.

В лагере же события разворачивались своим чередом. Поняв, что врасплох воинов халифа застать не удалось, «псы пустыни» со всех сторон бросились в атаку на лагерь, где их встретили копья гвардейцев. По краю лагеря завязалась ожесточенная схватка. Силы были примерно равны, но гвардейцы были зажаты с двух сторон, так как за их спиной, в центре – тоже кипел бой. Но вдруг за спиной у нападавших запрыгали огни факелов, и в общий шум боя ворвалось многоголосое улюлюканье и истошные вопли. Вслед за этим с северо-запада и с юга в тыл «псам» ударила конница. Ошеломленные разбойники заметались в панике, затем обратились в беспорядочное бегство. Однако несколько отрядов, тесно сплотившись, вдруг с удивительным упорством и ожесточением стали пробиваться к центру, где еще продолжал кипеть бой. Ценой больших потерь им удалось пробиться к шатрам, в которых хранились оружие и довольствие. Здесь они, сломив сопротивление немногочисленной охраны, плотным кольцом окружили шатер, в котором были сложены трофеи. Несколько человек проникли в него, остальные же заняли круговую оборону.

Тем временем конница вместе с оставшимися защитниками лагеря завершила разгром основных сил противника. Небольшие разрозненные группы разбойников быстро таяли и исчезали под их неудержимым натиском. Большой отряд всадников во главе с визирем отправился по следам халифа. Остальные устремились на последний, исступленно отбивающийся отряд, сомкнувший плотное кольцо вокруг шатра с трофеями. Но когда из него вышла группа разбойников, кольцо вдруг начало двигаться и, освободив шатер, сомкнулось вокруг них. Сотник, повидавший не одно сражение, был поражен строевым искусством этих дикарей. Но еще больше он был поражен загадкой: что же нужно им было в этом шатре, если они так неудержимо стремились к нему и, захватив, так яростно его обороняли? Это кольцо в несколько рядов воинов, остервенело отбиваясь, медленно продвигалось к краю лагеря. Было совершенно ясно, что целью «псов» теперь было – вырваться, сохранив то, что находилось в центре. Вспоминая сейчас этот бой, в самой гуще которого он находился и видел все воочию, сотник вдруг понял, что истинной целью атаковавших лагерь «псов пустыни» был именно этот шатер, вернее, нечто, находящееся в нем. Атака же на шатер халифа была лишь отвлекающим маневром. И возможно, что, забрав то, что им было нужно, они ушли бы так же тихо, как пришли.

Разбойникам удалось дойти почти до самого края лагеря, где, как оказалось, их ждала, спрятавшись за ближайшей дюной, еще одна группа с оседланными лошадьми. Но силы «псов» были истощены колоссальным напряжением битвы. Ряды оборонявшихся пали один за другим, а горстка воинов в центре была просто смята и растоптана.

Я слушал рассказ сотника с замирающим сердцем и, не в силах сдержать разгоревшегося любопытства, перебил его:

– Так что же они вынесли из шатра?! Ведь если они покинули его, значит, нашли, что искали!

– После того как мы перевели дух, эта мысль пришла в голову и мне, и еще многим, – продолжал свой рассказ сотник. – Мы обыскали всех «псов», захвативших шатер, но не нашли ничего, за что стоило бы так отчаянно сражаться. Все пришли в полное недоумение: что же тогда «псы пустыни» делали в шатре? Или, может быть, они не нашли того, что искали? Раздумья наши прервал прибежавший молодой воин, который сообщил, что в шатре учинен полный разгром: все трофеи, которые были аккуратно рассортированы и уложены, теперь варварски перемешаны и разбросаны так, что некуда ступить. Все выглядит так, словно разбойники в большой спешке что-то усиленно искали. Но что?! Цена, заплаченная ими за это «что-то», говорила о том, что оно имело для них огромное значение и ценность. И тут воин, побывавший в шатре, сетуя на свою забывчивость, с волнением добавил, что в одном из углов шатра обнаружил большие пятна свежей крови. Это показалось ему странным, так как в само́м шатре схватки не было. Тогда один из гвардейцев, обыскивавших мертвых «псов», вдруг вспомнил, что видел на теле одного из них свежую повязку. Гвардеец был удивлен тем, что ему смогли наложить повязку в такой суматохе, когда не было времени даже вытереть пот со лба. Услышав это, я тут же приказал найти тело с повязкой. Когда же его отыскали, я сам снял с него одежду и действительно обнаружил повязку, в одном месте слегка пропитанную кровью. Повязка была наложена столь искусно, что, вероятно, даже позволяла ему сражаться. Я велел позвать лекаря, который подтвердил мою догадку. Я приказал ему снять повязку так же осторожно, как если бы этот человек был жив. То, что мы увидели, когда лекарь исполнил мой приказ, удивило нас до крайности: на теле, слева ниже груди, повторяя изгиб края ребер, имелся, очевидно, глубокий, разрез шириной в ладонь, который был аккуратно зашит. К горлу у меня подступил комок, но я приказал лекарю вскрыть шов и обследовать рану. Он осторожно разрезал нитки своим маленьким ножом, с помощью которого извлекал стрелы, и раздвинул края раны. Воины, собравшиеся вокруг, несмотря на жгучее любопытство, отвели глаза. Даже мне, выпотрошившему не одну сотню врагов, стало не по себе, так как мне вдруг подумалось, что сейчас я увижу что-то совсем необычное. Вглядываясь в недра раны, лекарь не без удивления сообщил, что пузырь с внутренностями не вскрыт, разрез же под самыми ребрами уходит далеко вглубь. И тут я в самом деле увидел такое, что заставило меня вздрогнуть. Лекарь вставил в рану какой-то свой инструмент, немного подвигал его там в разные стороны, затем потянул назад и вынул из раны странный предмет величиной с ладонь. При этом я заметил, как у него самого задрожали руки. Глаза же стоящих вокруг воинов наполнились леденящим ужасом, и было видно, что они с трудом сдержали вопль. Лекарь смыл водой кровь и протянул предмет мне. То была четырехугольная, немного удлиненная блестящая пластина, на первый взгляд – железная частица доспехов, но она не была железной и не была частицей доспехов. Я долго не решался взять ее в руки, так как перед моими глазами вдруг встала картина происшедшего этой ночью в шатре с трофеями, тогда как вокруг него горстка «псов пустыни» старалась во что бы то ни стало сдержать натиск многократно превосходящего их войска халифа. Я словно наяву увидел, как разбойники торопливо разбрасывают и переворачивают все, не обращая внимания даже на изделия из золота с драгоценными камнями, в поисках одной-единственной вещицы. Найдя же ее, они разрезают тело своему товарищу, возлагая на него тем самым великую миссию хранителя. Стараясь не повредить стенку живота, чтобы не вызвать смерть, несмотря на текущую ручьем кровь, проникают клинком глубоко вдоль ребер, делая таким образом тайник, чтобы спрятать в нем свою вожделенную реликвию. Затем они засовывают ее туда… В этом месте у меня закружилась голова и перехватило дыхание. Я почти почувствовал то, что должен был чувствовать тогда этот человек, даже если перед этим он принял большую порцию опиума. Я-то прекрасно знаю, что такое – носить в себе даже маленький наконечник стрелы. Какими должны быть его мужество и благоговение перед этим куском металла, чтобы он мог решиться на такую пытку и выдержать ее!.. Наконец они зашивают рану и перевязывают ее по всем правилам лекарского искусства. И этот несчастный, превозмогая неимоверные страдания, вместе со всеми выходит из шатра, чтобы с оружием в руках пробиваться в свои родные пески, унося в себе эту великую ценность, за которую он, очевидно, готов был отдать нечто гораздо большее, чем просто жизнь.

– Что же это была за пластина? – томимый любопытством, спросил я, едва он замолчал.

– По виду она была похожа на стальную, – ответил сотник. – Но когда взял ее в руки, я был поражен ее легкостью. Она была легче куска кожи таких же размеров. При этом обладала удивительной прочностью: я неизвестно зачем попытался согнуть ее пополам, она же, слегка прогнувшись, как клинок, распрямилась обратно. Я раньше никогда не видел такого металла. Поверхность ее была отполирована настолько, что в нее можно было смотреться, как в зеркало. На одной ее стороне были отчеканены какие-то непонятные изображения и знаки, другая же была сплошь покрыта множеством маленьких значков, настолько замысловатых и разнообразных, что у меня зарябило в глазах. Она была похожа на каменную скрижаль, плиту или глиняную дощечку с непонятными письменами ушедших народов.

– А на что были похожи изображения? – жадно допытывался я.

– Я не стал их разглядывать, – ответил сотник. – Ибо, едва я взглянул на них, на меня вдруг повеяло чем-то нечестивым и страшным, будто я заглянул в преисподнюю. Я сразу отвел от нее взгляд и про себя прочел молитву. Так что эти изображения не запечатлелись в моей памяти.

– А где же она сейчас? – Я почувствовал острое желание взглянуть на нее.

– Я отнес ее обратно, к остальным трофеям. В шатре к этому времени уже навели порядок. Но едва я положил ее в ларец, явился эмир и передал повеление халифа погрузить все трофеи на верблюдов и отправить в расположение твоей сотни, чтобы раздать воинам. Так что сейчас она как раз в пути. Мы отправили с караваном хорошую охрану – думаю, ее больше не похитят.

– А халиф не пожелал бы, узнав ее историю, оставить ее себе? – замирая от волнения, осторожно спросил я.

– Он знает ее: я рассказал ее визирю, а тот – халифу. Слушал халиф с интересом, но сказал лишь одно: «Пусть она станет наградой тому, кому достанется… если он решится прикоснуться к ней». Тело же того несчастного он повелел не сваливать вместе с другими, чтобы сжечь, а предать огню отдельно в знак уважения за столь мученическую смерть и столь самоотверженное исполнение своего долга.

С этими словами сотник поднялся и, потрепав меня по плечу, зашагал прочь. Я растерянно заглянул в свою миску: она была пуста. В голове моей все продолжали звучать слова воина, повествующие о таинственных событиях минувшей ночи, а перед глазами неотступно стояла магическая пластина, безмолвно позвавшая на гибель целое войско: то ослепительно сверкающая в свете факела, то – обагренная кровью человека, претерпевшего ради нее нечеловеческие страдания, прежде чем отдать ей свою жизнь. Странное чувство овладевало мной, постепенно наполняя меня, как густой шербет наполняет кувшин. Я вдруг ощутил неудержимую потребность овладеть этой пластиной. Она была необходима мне, как мой верный старенький кинжал, как фляга с водой, как согревающий душу амулет – подарок сестры, как путеводный талисман в пути к заветному. Едва различимый, но незыблемо твердый и убежденный голос, доносящийся из самых глубин моего сознания, настойчиво шептал мне, что я пришел сюда именно за ней, именно из-за нее я прошел через все то, что теперь лежало на моих плечах ратной доблестью, мудрым опытом и сияющей славой. Что именно она явится тем самым ключом, который откроет мне ворота в мир, являвшийся мне пока лишь в туманных грезах и в котором мне суждено обрести себя. И едва густой шербет наполнил меня до краев, во мне созрела твердая решимость овладеть ею во что бы то ни стало.

Поэтому на следующий же день, поскольку никаких боевых действий не предстояло, а халиф отсрочил свой отъезд на два дня, я обратился к сотнику с просьбой отпустить меня в расположение бывшей своей сотни, чтобы проверить справедливость распределения трофеев, так как я знаю своих товарищей лучше, чем кто-либо из посторонних. Сотник одобрил мое стремление и, заручившись позволением эмира, дал свое согласие, отрядив со мной шестерых гвардейцев.

Этот недолгий путь был полон для меня тяжких мучений. Жгучее нетерпение невыносимо будоражило мою кровь, возбуждая неистовое желание пришпорить коня и пуститься вскачь, чтобы утолить наконец свое желание проникнуть в неожиданно вставшую на моем пути тайну. Но я вынужден был изо всех сил сдерживать свой порыв, чтобы не показать своего волнения остальным и не дать им заподозрить, что истинная цель этой поездки для меня кроется совсем в другом. Для успеха замысла мне необходимо было сохранять все это в тайне.

Наконец мы прибыли на место. Встреча с друзьями была теплой и радостной, хотя я чувствовал, что за щедрыми пожеланиями всяческих благ на новой службе скрывается горькая зависть. Однако они не скрывали своей радости и благодарности мне за то, что благодаря моим успехам и они не остались в обиде, получив весьма ощутимые блага. Они сообщили мне, что кроме вознаграждения халифа, прибавки жалованья и трофеев всем им после этого похода пообещали отпуск.

Трофеи, как оказалось, были разделены в высшей степени справедливо, с учетом желаний каждого, и обиженным не оказался никто. Все воины наконец-то получили хорошее оружие и доспехи, многие – сбрую для лошадей. Также была поделена одежда и всяческая утварь, деньги и украшения. Наиболее же ценные вещи – изделия из золота и серебра – было решено после окончания похода разделить между семьями погибших. Я был восхищен благородством своих соратников, хотя вполне мог его объяснить: познавший на своих плечах бедность и горе всегда справедлив и готов помочь попавшему в беду.

Однако, исполняя возложенные на меня мной же самим обязанности, я ни на миг не забывал об истинной цели моего приезда сюда. Сделав вид, что меня очень заботит, доволен ли каждый своей долей, что, надо сказать, и вправду заботило меня, я стал расспрашивать всех, что же именно они получили из трофеев. Мне пришлось опросить довольно многих, и я уже начал было беспокоиться, прежде чем все-таки нашел то, что искал. Один из ополченцев, с которым я был мало знаком, выглядевший старше меня и, видимо, поэтому смотревший на вещи чисто практически, сказал, что ему досталась довольно интересная, но весьма бесполезная вещица, которая сгодится, пожалуй, лишь на то, чтобы повесить на шею или прикрепить к одежде. Но поскольку она досталась ему как милость самого́ халифа, он уж не отдаст ее никому. На мою небрежную просьбу показать ее он охотно вынул из хурджуна таинственную пластинку и протянул мне. Невероятных усилий стоило мне унять дрожь в руках и сохранить спокойствие на лице, когда я принял ее из его рук. На первый взгляд она не представляла собой ничего особо интересного: непонятные и ничего не говорящие изображения на сероватом металле с одной стороны и множество маленьких, беспорядочно расположенных, хотя и весьма причудливых значков с другой. Поверхность ее действительно была тщательно отполирована. Обратив на это внимание хозяина, я неожиданно для него предложил продать ее мне. Я объяснил свое желание тем, что мне приходится часто бриться, и она очень пригодится мне в качестве зеркала. Хозяин замялся было, бормоча что-то о милости халифа. Но я вынул два небольших рубина, пожалованных мне визирем, чтобы вправить в рукоять кинжала, дабы он выглядел достойно. Увидев их, боец охотно согласился. Не став детально разглядывать свое сокровище, чтобы не возбуждать любопытства окружающих, я спрятал его и продолжил свое дело уже без всякого усердия. Затем было воздание памяти погибшим, долгое прощание и возвращение в лагерь халифа, которые прошли словно в тумане.

И лишь подробно доложив эмиру о том, что все воины остались довольны наградами, и уединившись в укромном месте, я решился как следует рассмотреть свою таинственную находку. Когда я вынул ее из складки пояса, она вновь поразила меня своей непривычной и неестественной для металла легкостью. К тому же, отполированная до зеркального блеска, она была очень приятна на ощупь. Размерами она была чуть крупнее моей ладони, а толщиной – не больше толщины клинка кинжала. Форму она имела правильного вытянутого четырехугольника со слегка сглаженными углами и ребрами. Металл ее, очевидно очень прочный, в общем походил на железо, но отличался от него цветом: если почищенное до блеска железо назвать белым, то этот следовало считать серым, так как он был более темным, несмотря на тщательную полировку.

Изображения же на пластине, показавшиеся мне тогда лишенными какого-либо содержания, сейчас, при спокойном и детальном рассмотрении, стали вдруг наполняться каким-то непонятным для меня, но явно глубоким смыслом. Вместе с этим меня стало наполнять чувство, что я смог бы проникнуть в него, стоит лишь мне узнать нечто, чего я еще не знаю. Однако это нечто находится где-то совсем рядом, и нужно лишь найти к нему путь. Это чувство пробудило воспоминание о словах сотника про то, что он почувствовал, увидев эти изображения. Мои же чувства были совсем другими. Если сотник, по его словам, заглянул в преисподнюю, то передо мной, наоборот, словно бы открылась необъятная звездная даль, в которую я, будучи мальчиком, не одну сотню раз уносился в своих мыслях, глядя в ночное небо.

В верхней части пластины – я почему-то сразу решил, что она должна быть именно верхней – находился странного вида крест с загнутыми под прямым углом концами, причем углы эти были значительно сглажены. Концы же оставляли за собой постепенно сужающиеся шлейфы, которые, продолжая загибаться и закругляться, в конце концов сливались в сплошное туманное кольцо вокруг креста. Создавалось впечатление, что этот крест, загнутые концы которого объяты пламенем, летит в ночном небе, вращаясь вокруг своего центра. Ощущение полета усиливалось тем, что крест был изображен немного наклоненным назад.

Ниже был изображен шар – именно шар, так как он был идеально выпуклым, находясь в углублении. Вокруг него были вычерчены десять вытянутых окружностей, расположенных по-разному, но с одним центром – тем же самым шаром. На эти окружности были словно бы нанизаны маленькие шарики – по одному на каждой. Все они имели разные размеры, но гораздо меньше, чем у центрального. Причем рядом с некоторыми из них находилось по одной или несколько совсем крошечных бусинок. Возле каждого из этих шариков, тоже как бы нанизанный на его окружность, был нанесен ряд очень мелких, но прекрасно различимых благодаря поразительной четкости непонятных значков. Некоторые из этих значков повторялись в разных местах, но последовательность и количество их везде были различны. Из всего этого я заключил, что это – слова. На поверхности центрального шара также имелось «слово». Я понял, что каждый из этих шариков имел свое имя или название. И вдруг мне почудилось, что изображения на пластинке… движутся. Это видение не на шутку испугало меня. Я тщательно ощупал изображения, стараясь припомнить, в каком положении они находились сначала. Сомнений не было: все они остались на своих прежних местах.

Однако стоило мне вновь взглянуть на них, я опять ощутил движение. На этот раз я уже не испугался, а стал с интересом наблюдать. Крест, медленно поворачиваясь вокруг своего центра, двигался прямо на меня, а пламя на его загнутых назад концах полыхало по-настоящему, только очень лениво. Шарики же степенно ползли по окружностям, каждый в своем направлении. Мелкие бусинки вились вокруг них, словно мошкара. При этом все шары, включая и центральный, еще и лениво поворачивались вокруг своих центров… От такого количества одновременных и разнообразных, хотя и очень медленных движений у меня зарябило в глазах и закружилась голова. Я, закрыв глаза, резко потряс ею, чтобы стряхнуть наваждение, пораженный его четкостью и явственностью. Затем вновь ощупал изображения, чтобы убедиться, что они остались на местах. Спрятав пластину, я долго думал об этом видении, удивляясь, как такое вообще может привидеться. Ведь в фантомах является лишь то, что можно увидеть или о чем можно услышать наяву или представить в мыслях. А представить то, что мне сейчас пригрезилось… об этом даже страшно было подумать. Я опять вынул пластину и стал разглядывать другую ее сторону. Россыпь мелких, но тоже удивительно четких символов, бесконечно разнообразных по виду, казалась совершенно сумбурной. Они не располагались строчками или столбиками, вообще в их расположении, казалось, не было никакой системы. Многие, а может быть, и все значки неоднократно повторялись тут и там. Причем иногда они повторялись лежа на боку или стоя «вверх ногами» или «задом наперед», и я не мог понять, один и тот же это знак или уже другой.

И вдруг меня начало наполнять новое чувство. Мне стало казаться, что в этом пестрящем хаосе я начинаю улавливать признаки системы, что я почти понимаю ее. Что она просто очень сильно отличается от всех, привычных для нас, но столь же проста и естественна, стоит лишь уяснить себе ее суть. А для этого необходимо постичь лишь какие-то мелочи, и вся трудность заключается в том, чтобы их отыскать. Меня не покидало чувство, что я могу это сделать, и я должен это сделать, надо лишь нащупать правильный путь. Тогда я смогу прочесть то, что здесь написано, – в том, что это письмо, я нисколько не сомневался, – и смогу в дальнейшем читать подобные манускрипты. Но как этот путь нащупать? Я чувствовал, что он лежит где-то совсем рядом…

Впрочем, поразмыслив, я решил, что не стоит торопить судьбу. То, что произошло со мной, вне всякого сомнения, было прикосновением к какой-то великой тайне. А раз судьба доверила мне это прикосновение, значит, она готовит меня к проникновению в нее, иначе просто не может быть! А значит, нужно запастись терпением и ждать. Судьба не терпит спешки: все вехи, уготованные человеку, она посылает ему строго в назначенное время. Если же пытаться торопить события, можно сбиться с предначертанного пути и либо многократно удлинить его, либо вообще прийти в никуда.

Повесть вторая

Меч и лампа

Итак, этот первый в моей жизни поход неожиданно закончился для меня получением почетного места в личной гвардии халифа и приглашением в его дворец в Мекке. Столь неожиданное боевое посвящение халифа, видимо, так сильно подействовало на него, что он решил устроить себе небольшой отдых в покое и безопасности столицы, поручив продолжение похода опытным военачальникам. Меня же он за все время пути в Мекку не отпускал от себя ни на шаг, переполненный благодарностью за свое спасение настолько, что однажды, витая в облаках опиума, даже назвал кровным братом. Он прекрасно понимал, что я спас его скорее не от смерти, а от пленения и, возможно, от рабства, что было бы гораздо хуже. Кроме того, расточая свои щедрости, он явно старался блеснуть своим великодушием перед окружавшими его вельможами и показать, сколь безгранична его доброта и сколь высоко он ценит преданность и усердие. Однако при этом он не забывал о том, что его положение обязывает его строго придерживаться государственной и кастовой иерархий. Поэтому он не обещал мне никаких высоких титулов, должностей и привилегий, посулив лишь блестящую гвардейскую карьеру.

По прибытии в столицу он на скорую руку устроил маленький, по его выражению, пир по случаю своего возвращения, затем погрузился в срочные государственные дела, назначив день большого пира в честь своего спасения и спасителя. Я не стану описывать величие города и великолепие дворца правителей, скажу лишь, что они потрясли меня до самых глубин моего существа. Такого искусства архитектуры и роскоши убранства мне, скромному горожанину, еще не доводилось видеть. Я благоговел, не веря, что вижу все это наяву и собственными глазами, неустанно благодаря Аллаха за то, что судьба привела меня в эти благословенные места.

Меня поселили в маленьком, но необычайно роскошном и уютном домике в прекрасном дворцовом парке рядом с фонтаном, приставив ко мне, как мне казалось, чересчур много слуг и наложниц, ублажавших меня сверх всякой меры и надобности. До пира оставалось еще много дней, и я, предоставленный самому себе, очень скоро заскучал. Я был волен гулять где угодно, в том числе и по дворцу, кроме особо охраняемых покоев и помещений. Но я быстро обследовал все доступные мне уголки, испробовал все утехи дворцовой жизни и, истомившись бездельем, поведал об этом одному из визирей, встреченному однажды по счастливой случайности. Дело в том, что все визири, эмиры и прочие правители в последнее время были очень заняты накопившимися государственными делами, не говоря уже о самом халифе, и их совершенно невозможно было застать в досуге. Визирь проявил участие и, к моему великому восторгу, предложил мне посетить дворцовую библиотеку, где, по его словам, можно было провести без скуки целую вечность. В качестве проводника по этому хранилищу мудрости для меня был приглашен почтенный Дервиш, живший на самом краю города в маленькой ветхой хижине, заваленной истлевшими свитками, истертыми скрижалями и всяким доисторическим хламом. Этот Дервиш слыл самым мудрым человеком в Мекке. Рассказывали, что он полжизни провел в странствиях по всему свету, в которых неустанно изучал мудрости всех встречаемых им народов в стремлении составить из них картину мира. При этом никто не мог сказать, сколько лет прожил он на этом свете. Все горожане, от мала до велика, всегда помнили его таким, каким он был сейчас. Никто не знал также, откуда он родом и какой путь привел его в Мекку. Многие правители предлагали ему стать придворным наимудрейшим, соблазняя всеми земными благами. Но он продолжал влачить жалкое существование в своей убогой хижине, носить грубое потертое рубище, пить воду из протухшего колодца, питаться злаковой кашей и куриными костями и проводить долгие часы в молитвах. Причем, слушая его невнятный лепет, невозможно было понять, кому он их возносит, ибо язык, на котором он их произносил, не был понятен никому. Но, несмотря на такую убогую жизнь, никто из жителей не мог припомнить случая, чтобы его постиг какой-нибудь недуг. Его иссохшее тело не знало усталости, все зубы были в поразительной сохранности. Поднявшись на башню, он поражал стражников остротой своего зрения, а слухом не уступал собаке. Я с восторгом выслушал рассказ слуги о том, как два года тому назад один вельможа, живущий неподалеку, предложил Дервишу свое покровительство и защиту, если вдруг на него нападут разбойники. Дервиш снисходительно ответил, что от разбойников он способен защитить себя сам, и, заметив усмешку вельможи, предложил сыграть их роль восьмерым гвардейцам-охранникам, бывшим в тот момент рядом. Вельможа согласился и, предвкушая веселое представление, велел телохранителям напасть на Дервиша со всем своим оружием. Представление и в самом деле получилось веселым, ибо Дервиш, вооруженный лишь своим извечным посохом, в мгновение ока самым непостижимым образом обезоружил всех восьмерых, не нанеся им при этом ни одной царапины. Затем с непревзойденной ловкостью связал их всех вместе невесть откуда взявшейся веревкой, так что они не могли пошевелиться.

Дервиш обладал удивительными знаниями в области всех наук, известных кому-либо, а его знания мира и людей были поистине неисчерпаемыми. Он охотно беседовал с каждым, кто обращался к нему с вопросом, не хуже любого лекаря помогал недужным и калекам, не видя при этом различий в достатке, ранге и происхождении, обучал неимущих грамоте или просто согревал нуждающихся добрым словом.

И конечно, совсем не удивительно, что следующие двенадцать дней, проведенные мной в храме мудрости в обществе этого удивительного человека, были для меня днями истинного блаженства, днями, подобных которым в моей жизни еще не было.

Библиотека располагалась в большом роскошном зале, убранство которого, пожалуй, не имело равного во всем дворце. Здесь было собрано огромное количество свитков, свезенных со всего света, каменных и глиняных пластин с письменами, манускриптов, написанных на древесной коре, тканях, вощеных дощечках. Имелось также немало книг – большая редкость и ценность. Это были летописи и легенды разных народов, труды мудрых, творения поэтов, повествования путешественников, толкования вещей и явлений и многое другое. Правда, значительная часть этого собрания была написана на иноземных и древних языках, непонятных ни мне, ни хранителям библиотеки. А ведь именно они в первую очередь разжигали мое любопытство. Но, на мое счастье, со мной рядом был почтенный Дервиш, который удивительным образом мог разбираться почти во всем, что встречалось нам здесь. Он способен был если не прочесть, то, по крайней мере, уловить смысл любого, за редким исключением, текста. За эти дни я с его помощью постиг столько, сколько мой покойный отец или любой из его знакомых не смогли бы узнать за всю жизнь.

За это время я очень привязался к Дервишу. Он, казалось, точно знал все направления моей пытливости и легко и уверенно вел меня тропой мудрости. Он точно угадывал мои стремления и предвосхищал вопросы, очень гармонично добавляя к ним еще многое и многое. Причем делал он это с неподдельной увлеченностью, и я явственно ощущал, что это доставляет ему какое-то особое удовольствие, будто он давно ждал меня, чтобы именно со мной поделиться своими знаниями. Я же жадно ловил каждое его слово, стараясь запомнить и осмыслить все, о чем он говорил. И очень скоро по едва уловимым интонациям и иногда допускаемым им многозначительным недосказанностям я почувствовал, что этот исходящий от него поток знаний – лишь преддверие чего-то еще более глубокого и удивительного. Что он неторопливо и последовательно готовит меня к проникновению во что-то, о чем без его участия невозможно даже догадаться.

Под конец я уже не сомневался, что стою на пороге чего-то необыкновенного. А побывав однажды в его жилище и увидев своими глазами пресловутые древние письмена, был вдруг поражен, словно молнией. Взгляд мой тогда упал на слегка развернутый пергамент, лежавший среди груды прочих. Символы, начертанные на нем, показались мне удивительно знакомыми. Тогда у меня не было времени разглядывать их и задумываться о чем-либо. Но вечером, после плодотворного дня, этот краешек свитка вдруг совершенно явственно встал перед моими глазами, словно я вновь увидел его. И мне уже не нужно было напрягать память, ибо не было никаких сомнений. Я бросился к хурджуну, торопливо вынул из него заветную пластину и поднес ее к лампе. Таинственные знаки, покрывающие ее поверхность, в точности повторяли те, что сейчас стояли перед моими глазами. Причем повторялись не только сами знаки, но в некоторых случаях и их расположение и последовательность.

В ту ночь я смог уснуть, лишь прибегнув к опиуму. Я не мог знать этого наверняка, но почему-то был уверен в том, что та область, к проникновению в которую готовит меня Дервиш, напрямую связана с загадкой моей пластины. И возможно, сам Дервиш с моей помощью хочет проникнуть в какую-то еще не раскрытую им тайну. Последняя мысль, конечно, была лишь моей юношеской фантазией, ибо какую помощь в раскрытии великих тайн мог оказать мудрейшему из мудрых едва грамотный юнец? Как бы то ни было, теперь, когда я понял, что Дервиш имел соприкосновение с тем же, с чем и я, во мне утвердилась уверенность в том, что путь, приведший меня сюда, совсем не был простым совпадением случайностей.

И вот настал день пира. Я был рад этому, так как надеялся, что после него смогу наконец всерьез заняться каким-то делом. Праздничное убранство дворца вновь поразило меня своим великолепием и богатством. Правда, придворные, сетуя на сложное положение в государстве, предстоящие военные действия и в связи со всем этим необходимость соблюдения экономии, то и дело повторяли, что пир будет весьма скромным. Однако приглашенных было столько, что во дворце негде было повернуться, а их слуги и телохранители заняли всю придворцовую территорию. Но очень скоро все приглашенные были аккуратно распределены и размещены по рангам и положению, а их слуги и телохранители расселены по различным помещениям. После того как таким образом был наведен порядок, начался пир. Угощения, сладостная музыка и зажигательные танцы прекрасных невольниц струились нескончаемым потоком, а восхваления и пожелания в адрес халифа сыпались, как капли во время благодатного ливня. Пышные одежды и драгоценные украшения гостей ослепляли своей пестротой, многочисленные голоса беседующих сливались в неумолчный гомон, то и дело взрываемый раскатистым смехом или восторженными восклицаниями.

Мне халиф отвел место среди самых желанных и знатных гостей рядом со своим троном. Для меня это было тяжким испытанием. Я, бедный горожанин из низкого сословия, да к тому же подросток, не знал, куда деваться от устремленных на меня со всех сторон сотен глаз почтенных и именитых людей, отмеченных высокими титулами или обремененных священным саном, правящих государственную службу или овеянных ратной славой. В их взглядах я читал глубокое удивление присутствием здесь безродного простолюдина. Но в то же время в них читалось не менее глубокое уважение к удостоенному особой милости халифа, оказываемой далеко не всем и лишь за исключительные заслуги. При этом я чувствовал себя одиноким и беззащитным, больше всего на свете желая сейчас оказаться где-нибудь среди слуг или телохранителей.

Но вот прозвучал раскатистый удар гонга, халиф поднялся со своего места и обратился к мгновенно затихшим гостям с речью. Он объявил, что пир этот устроен в ознаменование совершенных и совершаемых в настоящее время важных дел, направленных на укрепление и процветание государства, но главное – в честь его спасения и спасителя! Тут он повелел мне подняться и в немногих, но очень жарких словах описал недавние события. Среди собравшихся пробежал удивленный гул, хотя все они наверняка были уже наслышаны о них. После своего рассказа халиф призвал собравшихся воздать мне славу, что было незамедлительно исполнено, отчего я совсем уж смутился и растерялся. Затем он обратился ко мне:

– Абдул аль-Хазред, выслушай же мое решение, и пусть услышат его все. Отныне ты – воин гвардии Халифата. Ты пришел в войско добровольно, и долг велит тебе служить в нем пять лет. Один год с нынешнего дня ты, находясь здесь, будешь обучаться военному искусству. Обучать тебя будут лучшие воины Халифата. Кроме этого, ты будешь обучаться мудрости, ибо сам почтенный Дервиш выразил желание быть твоим учителем. Спустя год ты сам сможешь сделать выбор: продолжать службу в гарнизоне Мекки или принять участие в предстоящих походах и, возможно, сражениях, которые, на мой взгляд, как ничто другое, делают юношу мужчиной. По прошествии же пяти лет ты опять сможешь сделать выбор: продолжать военную службу или оставить ее. Если ты решишь остаться, ты получишь титул эмира и займешь в армии одно из высоких мест, если изберешь другой путь, получишь всякое возможное содействие. А пока я отпускаю тебя на два месяца к твоим родным.

Слушая халифа, я с трудом понимал, что все это происходит наяву. С тем, что я буду служить в гвардии, я уже свыкся, но то, что я продолжу обучение у почтенного Дервиша, повергло меня в истинный восторг. А то, что Дервиш сам пожелал быть моим учителем, вновь убеждало меня в том, что я стою на пороге проникновения в великие тайны, возможно, в те самые, которые грезились мне с раннего детства. За пять лет я смогу много повидать и многому научиться и конечно же определю свой дальнейший выбор. Наверное, никому из воинов еще не давали таких привилегий, как мне. Но больше всего обрадовало меня предстоящее свидание с родными: получалось, что я смогу пробыть с ними целый месяц. Я припал к ногам халифа и с горячими словами благодарности поцеловал рукава его халата.

– Но это еще не все, – продолжал он. – Это – для тебя и твоей семьи.

Он взял с подноса, который держал стоящий рядом казначей, туго завязанный кожаный мешочек и протянул мне. Я принял его, поцеловав руку халифа и выразив восхищение бесконечностью его милостей, на что он ответил, что все они мною вполне заслужены. Следующие же его слова, обращенные к казначею, вновь разбудили во мне то ощущение таинственности, которое наполнило меня тогда, в военном лагере, после рассказа сотника.

– Принесите меч-загадку! – приказал он. – Я обещал сам подобрать для тебя оружие, – вновь обратился он ко мне. – Сейчас ты получишь то оружие, которого достоин.

Казначей с поклоном удалился, гости же вернулись к угощениям и разговорам. Было отчетливо слышно, что они оживленно обсуждают только что происшедшее. Я же, погруженный в мысли о том, что́ предстоит мне в ближайшем будущем, отвлеченно развязал мешочек и тряхнул им над ладонью. Каково же было мое удивление, когда вместо ожидаемых серебряных монет из него посыпались рубины и сапфиры. От неожиданности я даже просыпал их на пол. Воистину щедрость халифа была достойна великих правителей: этих камней, пожалуй, хватило бы на покупку половины моего родного города! Я невольно залюбовался лежащими у меня на ладони камнями. Раньше я видел их лишь на пальцах богатых торговцев да на тюрбанах знатных вельмож, изредка проезжавших по городу. Теперь я держал в руках целую пригоршню, и это была лишь небольшая часть. Солнечные лучи из больших окон падали на эту смесь глубоко синего и кроваво-красного и зажигали ее волшебным искрящимся сиянием, озаряющим, казалось, весь дворец. Это сияние вернуло меня к действительности. Я торопливо собрал просыпанные камни и стал думать о том, что могли означать слова «меч-загадка». Но как я ни старался, так и не смог представить себе ничего большего, чем грубые и, на мой взгляд, очень неудобные мечи «псов пустыни». Вместе с тем предвкушение того, что я сейчас получу оружие из рук самого́ халифа, рождало в моей душе тот знакомый мне детский восторг, который в хорошие времена неизбежно овладевал мною, когда я получал от родителей лакомство или какую-нибудь безделушку.

Тем временем вновь появился казначей. Многоголосый гомон в зале смолк без всякого гонга. Взгляды всех вокруг обратились на уже знакомый поднос в его руках, на котором лежало нечто действительно загадочное. То был длинный темный кожаный чехол, перехваченный несколькими серебряными обручами, с серебряным колпачком на конце, из которого торчало что-то, очень похожее на большую кость с характерной округлой головкой. Казначей почтительно приблизил поднос к халифу. Халиф принял с него странный предмет и, велев мне подойти, торжественно произнес:

– Этот меч многие годы хранился в сокровищнице халифов, куда еще до явления пророка он был перенесен из храма Кааба. В храм же он, по словам предков, попал с одного из языческих алтарей арабских племен. Никто не знает, где, когда и кем он был изготовлен. Летопись гласит лишь, что у объединенных племен был священный меч Мира, помещенный на алтарь, и это позволяет предположить, что перед нами именно тот меч. Наша высокая цель – восстановить мир и величие Халифата. Так пусть этот меч в твоих руках исполнит свое предназначение и послужит достижению этих благих стремлений. Отныне и навеки он – твой, и да не коснется его чужая рука.

С этими словами он извлек из чехла удивительный клинок изящной и изощренной, но в то же время строгой формы и, взяв его за рукоять и ближе к острию, протянул мне. Я, встав на колени и дрожа от восторга, принял меч из рук халифа и, прижав его к груди, коснулся лбом пола. Затем произнес клятву верно и доблестно служить халифу во имя Аллаха и на благо Халифата и поцеловал клинок. Халиф подошел ко мне вплотную и, положив руку мне на плечо, объявил, что именем Аллаха благословляет меня на славные дела и подвиги, и вдруг, наклонившись ниже, прошептал:

– Это – твоя судьба, ибо до тебя никто не решался прикоснуться к нему.

И опять я был поражен до глубины души. Халиф уже вернулся на свое место, а я все продолжал стоять на коленях, держа в руках обнаженный клинок и пытаясь осмыслить последние его слова. Голова у меня шла кругом от густого тумана таинственности, которым все, с кем я говорил в последний месяц, словно сговорившись, усердно окутывали меня… Кто-то потрепал меня по плечу. Очнувшись, я поднялся и, вложив меч в ножны, занял свое место.

Церемония вручения наград и воздания почестей была окончена. Все, в том числе и халиф, вернулись к угощениям и беседам, я же вновь был предоставлен самому себе. Мне, вполне понятно, было не до угощений: я был возбужден сверх всякой меры, как и в тот день, когда в мои руки попала заветная пластина. Мне не терпелось как следует разглядеть очередной доставшийся мне таинственный предмет. Поэтому я, захватив меч и мешочек с камнями, уединился в укромном уголке зала и, набравшись терпения, к которому неоднократно призывал меня Дервиш, принялся внимательно рассматривать свое сокровище. Меч почти полностью скрывался в ножнах, наружу торчала только часть рукояти. Ножны были сделаны из очень плотной темно-коричневой кожи и в трех местах перехвачены слегка выпуклыми серебряными обручами, два из которых имели кольца для подвешивания. Зев был также аккуратно обрамлен обручем с кольцом, а на конец надет изящный колпачок. Все серебряные части были покрыты замысловатыми резными и чеканными узорами. Я долго не решался, испытывая странное, ни с чем не сравнимое чувство, вынуть меч из ножен. Описать его можно было лишь как сомнение: настало ли для этого время? Это чувство напомнило мне последние слова халифа, и мне вдруг показалось, что я понимаю тех, кто хотел бы владеть им, но так и не решился. Но я все же поборол сомнения и высвободил рукоять. Она состояла из двух половинок по обе стороны от хвостовика, схваченных четырьмя железными обручами, также украшенными необычайно тонкой чеканкой. Половинки же были сделаны явно из слоновой кости, однако какого-то странного, более бледного оттенка. Каждая из половинок заканчивалась округлой пластиной, направленной под углом и вывернутой наружу, так что две пластины образовывали удобное ложе для руки. Они плотно охватывали ее, видимо, для того чтобы меч не вырвался из руки при взмахе. Все это, вместе с характерным цветом, и придавало рукояти сходство с костью. Защитной поперечины перед клинком не было совсем, имелось лишь небольшое утолщение, так что рукоять, по сути, плавно переходила в клинок, который в этом месте имел одинаковую с ней ширину.

Превозмогая томящее меня нетерпение, я наконец медленно вынул меч из ножен. Ничего подобного мне до сих пор видеть не приходилось. Клинок был, по сути, прямым, но прямым он не был. Он, словно волна, очень плавно изгибался сначала – вниз, затем – вверх, так что острие его в итоге смотрело прямо вперед. Длина клинка была равна длине моей руки до кончиков пальцев. Часть его, изгибающаяся вниз, начинаясь от рукояти, была значительно более длинной и имела небольшую ширину. Когда же изгиб поворачивал вверх, ширина немного увеличивалась, затем опять очень плавно уменьшалась, сходя на нет к острию. Я вдруг с содроганием представил, насколько легко он войдет в тело врага при колющем ударе, отметив, что сильно изогнутые наши шамширы совсем не годятся для таких ударов. Толщина клинка в обухе составляла всего лишь полпальца, резко сужаясь к лезвию. Острота же его была просто поразительной – казалось, он мог разрезать одним лишь прикосновением. Плоское пространство занимала странная роспись, состоящая из последовательно расположенных загадочных изображений, для письменных символов – слишком сложных, для картинок – слишком непонятных. Рукоять также была расписана совсем уж непонятными рисунками, среди которых, впрочем, имелись совершенно четкие человеческие фигурки, воздевшие руки к небу. Я благоговейно взирал на удивительный клинок и все больше убеждался в том, что имя «загадка» действительно подходит ему больше, чем любое другое.

Так незаметно подошел конец дня. Гости стали расходиться по отведенным им покоям, чтобы предаться отдыху до завтрашнего продолжения пира. Я же отправился к своему домику, где меня ожидало море телесных услад. Но мысль о них вдруг показалась мне столь кощунственной, что я остановился. Странное стремление вдруг обуяло меня: мне захотелось походов и сражений, ослепительной бранной славы и блестящих подвигов, свершение которых граничило бы со смертью. Ведь я – воин! Я покинул родной дом, чтобы служить повелителю на поле битвы, и сегодня я на чудесном клинке поклялся ему в этом. Я вспомнил ту ночь, когда бился бок о бок с халифом. О, если бы тогда со мной был этот меч!.. И совершенно бессознательно я выхватил его из ножен…

Я уже привык к странным чувствам, возникавшим у меня в последнее время, но то, что я почувствовал сейчас, даже испугало меня. Мне почудилось, что рука моя странным образом удлинилась, превратившись в смертоносное жало скорпиона. Удивительно удобно лежащая в ладони рукоять словно срослась с пальцами и стала такой же гибкой, как и они. Пальцы, казалось, проникли внутрь клинка, ибо я чувствовал его до самого кончика. Меч стал как бы частью моего тела. Не помня себя, я стал совершать различные движения, выпады и наносить удары в воздух, сражаясь с воображаемыми врагами. Легкость, стремительность и точность, с которыми я это делал, а также изощренность ударов, с одной стороны, поражали меня, с другой – доставляли невероятное наслаждение, гораздо большее, чем объятия наложницы в опиумном дыму. Мои глаза, рука и меч сейчас были одним целым. Они работали удивительно слаженно, четко выполняя каждый свою работу. При этом мои движения и фигуры были столь замысловаты, что до них едва ли додумались бы самые опытные воины, обучавшие меня, и уж тем более я сам. Не иначе как сам меч в моей руке подсказывал их телу помимо моей воли.

Трудно сказать, сколько времени продолжался этот кровавый танец. Однако в конце концов мое исступление возросло настолько, что не на шутку испугало меня. Собрав всю свою волю, я приказал себе остановиться. Чтобы окончательно охладить свой пыл, я размахнулся и с силой метнул меч, целясь в столбик беседки. К моему неописуемому удивлению, меч, пролетев, словно копье – не кувыркаясь, – с глухим ударом угодил прямо в него. При этом он так сильно заколебался рукоятью из стороны в сторону, что я испугался было, как бы он не сломался. Но он вскоре замер, торча из столбика с самым гордым видом, на какой только был способен. И ему было чем гордиться: столбик толщиной в человеческую руку он пробил насквозь, выйдя с другой стороны на длину ладони, так что мне с трудом удалось вытащить его обратно.

Пир продолжался пять дней, и все это время я, соблюдая установленные правила вежливости, должен был присутствовать на нем и предаваться всем положенным усладам наравне с другими гостями. Меня же снедали скука и нетерпение, ибо здесь не было никого, равного мне, с кем бы я мог побеседовать, да и я никого не интересовал. Кроме того, мне хотелось показать меч Дервишу в надежде, что он, возможно, знает о нем что-то большее, чем то, что сообщил халиф. Мне также очень хотелось показать ему и пластину, но меня почему-то одолевали сомнения. Я не сомневался в том, что он сможет растолковать мне содержание или хотя бы смысл изображенного на ней. Но мне казалось, что при этом мне откроется какая-то ужасная правда, что-то такое, что перевернет все мои привычные представления о мире и жизни, ценности и устои, сложившиеся испокон веков. И что подтверждением этой ужасной догадки служит то самое изображение на ней. Именно оно и является той ужасной правдой, самой неоспоримой и неопровержимой, главенствующей над всеми остальными. Но вместе с тем я чувствовал, что это неотвратимо. Что я каким-то чудесным образом встал на этот путь, и мне суждено его пройти, тем более что я, нужно признаться честно, страстно желал этого. Я был молод и горяч, мои разум и душа жаждали нового и таинственного. В мои руки судьба послала уже два предмета, явно таящих в себе что-то необычное, что должно послужить мне одним из указующих знаков на этом пути. И я все равно уже не смогу спокойно жить, пока не узнаю этой правды. Подумав об этом, я решил побороть свои сомнения и расспросить Дервиша обо всем, к каким бы ужасным открытиям меня это ни привело.

Поэтому на следующий день, едва солнце коснулось минаретов, я с мечом под мышкой появился возле хижины Дервиша. В его радушном приветствии прозвучала искренняя радость моему приходу. По его взгляду на меч я сразу понял, что он уже наперед знает все мои вопросы. Он, как всегда, неторопливо пригласил меня войти, предложил присесть на выцветший тюфяк и стал ожидать их, спокойно глядя на меня. Но, видя мое смущение, все же заговорил первым:

– В твоих руках – меч Мира, освященный двумя клятвами. Халиф пожаловал его тебе?

– О да, – ответил я. – Он вручил его мне в награду за спасение и верную службу.

– Думаю, он рад был избавиться от него…

Услышав эти слова, я не смог сдержать удивления.

– Избавиться от такого оружия?! – воскликнул я.

– И халиф, и его предки, и многие военачальники хотели обладать им. Но, прикоснувшись к нему один раз, на второе прикосновение никто из них так и не решился.

– Халиф что-то сказал мне об этом, но я не понял его, так как думал совсем о другом.

– Скажи, что ты почувствовал, взяв его в руки?

– Я почувствовал, как он слился со мной, стал частью моего тела, что я могу управлять им, как рукой. И еще я почувствовал, что он учит меня владеть собой. Я даже попал им с тридцати шагов в столбик беседки, хотя не умею толком метать даже кинжал. Но он сам направлял мою руку, да и все тело. Мне кажется, я очень быстро научусь им владеть.

– Значит, это не вызвало у тебя страха? – с интересом спросил Дервиш.

– Наоборот! Это доставило мне несказанное удовольствие, как от владения любой изысканной вещью. Меня напугало лишь исступление, охватившее меня, когда я упражнялся. Но я без особого труда овладел собой и сейчас совершенно уверен, что мне это вполне по силам.

– Значит, это – твоя судьба, – с неподдельным облегчением сказал Дервиш.

– Халиф сказал мне то же самое…

– Я же хотел сказать другое. Твоя судьба – не только владеть этим мечом, но, главное, познавать то, что недоступно другим, ибо ты способен принять его, тогда как другие его боятся. Все, что выходит за рамки их пониманий и представлений, порой очень узкие, они считают дьявольщиной. В тебе же оно разжигает стремление к познанию. Я давно ждал тебя. Видишь ли, мудрость – это единственное богатство, обладание которым пробуждает щедрость. Мудрому свойственно стремление поделиться своим богатством с другими, отчего оно только приумножается. Именно поэтому я выразил искреннее желание быть твоим учителем, которое халиф, вероятно, уже передал тебе.

– О да, почтенный! – восторженно выдохнул я.

– Поверь, мне есть чем заинтересовать и удивить тебя. Есть в нашем бытии некие области, которые можно раскрыть далеко не всем. И теперь я вижу, что ты – один из избранных. И я очень рад, что в конце концов встретил тебя. Если бы ты знал, как мучительно жить среди глухих!..

Тут он умолк, и было отчетливо видно, каких усилий стоило ему прервать себя. Я вдруг понял, как тяжело ему было долгие годы жить наедине со своим несметным богатством, не имея возможности одарить им других. Ибо все вокруг либо не были готовы, либо просто боялись принять эти дары.

– Ты, конечно, хочешь узнать историю этого меча? – спросил Дервиш.

– За этим я к тебе и пришел! – обрадовался я. – И еще…

– Давай начнем по порядку, – назидательно прервал меня Дервиш. – Слушай же. В давние времена, когда основавшие город Мекку курайшиты еще не назывались так, когда не было еще больших городов и племена жили в небольших селениях, на берегах Большой земли с арабами соседствовали племена гузов. Вообще-то их государство отделено от Аравии царством Сасанидов и Афганистаном. Они занимают большую территорию, их владения уходят далеко на восток. Эти же племена, очевидно, попали на великое побережье в давние времена – либо приплыв по морю, либо пробравшись по малонаселенным территориям названных мною царств. Заняв небольшой ненаселенный участок побережья на территории Хадрамаута, они обосновались там и, постепенно тесня хозяев, значительно его расширили. Они и сейчас там живут, но их маленькое государство постепенно распадается, что случалось со многими древними народами, потому что это неизбежно. Занимались они, в общем, тем же, чем и арабы: выращивали зерно, разводили скот, строили селения или кочевали. И конечно, на наших скудных землях трудно ужиться в мире. Так что времена мирного соседства и бойкой торговли часто сменялись временами кровопролитных и опустошительных столкновений. И вот после особенно жестокого и продолжительного вторжения гузов многие племена послали своих выборных в поселение, располагавшееся там, где много позднее был построен город Маха. Это поселение, объединившее несколько племен, было одним из самых больших, и его правитель пользовался у арабов большим уважением. Выслушав их жалобы и просьбы о помощи, правитель и совет старейшин решили, что пора дать врагам суровый отпор. Во все союзные племена были отправлены гонцы с призывом прислать воинов для совместного отражения нападения. Племена, страдавшие от набегов, а также те, кто осознавал угрозу, откликнулись, и вскоре правитель, избранный военачальником, во главе восьми тысяч всадников выступил навстречу врагу. Однако никто не осмелился вступить в бой с таким огромным войском, все сюрбаши, промышлявшие набегами, предусмотрительно отступали. Поэтому войско быстро и беспрепятственно добралось до большого поселения гузов на берегу моря, в котором находился дворец ябгу – их правителя.

Но ябгу был вовремя оповещен о приближении арабского войска и успел разослать гонцов ко всем сюрбаши, находившимся неподалеку. Те со всех сторон поспешили к столице, и в итоге у ее стен собралось пять с лишним тысяч воинов. Оба войска встали друг против друга. Арабские военачальники осознавали свой явный численный перевес, который тем не менее был недостаточным для легкой победы. Гузы же понимали, что могут рассчитывать лишь на славную гибель, хотя и сдаваться тоже не собирались.

Прошло несколько томительных дней. Военачальники обеих сторон лихорадочно обдумывали тактику предстоящей битвы, перебирая множество вариантов. Однако ни один из планов не обещал исхода, который бы оправдал ее. В итоге войска продолжали стоять в нерешительности. Наконец, когда арабы уже почти решились, разделив войско на две части, начать наступление, мудрый правитель гузов проявил благоразумие. Он, конечно, знал о произволе своих сюрбаши на границах и прекрасно понимал, почему арабы вторглись на его территорию таким большим войском. Поэтому он повелел снарядить караван из тридцати верблюдов и нагрузить его дорогими подарками. Во вьюки были уложены пышные ковры, великолепная посуда и причудливые изделия из тонкого фарфора и серебра, сосуды с благовониями, чайный лист и пряности, жемчуг и слоновая кость, тонкие ткани, полированные пластины диковинного камня и дерева для изготовления ритуальных фигурок и изображений, морские раковины и много других ценностей. Затем ябгу сам выехал во главе каравана и повел его к арабскому войску. Правитель арабов, поняв их намерения, в сопровождении свиты военачальников последовал навстречу. Ябгу обратился к нему с речью, в которой выразил сожаление по поводу недостойных деяний своих подданных и заявил, что его народ хочет жить в мире и обоюдно выгодных сношениях с соседями. Он призвал арабов принять его предложение о заключении мира и, в знак уважения и подкрепления своих слов, преподносит им эти дары. В довершение сказанного он вынул свой меч и произнес на нем клятву свято соблюдать заключенный сегодня мир и завещать его всем поколениям потомков, после чего присоединил меч к дарам. Правитель арабов, понимая всю важность происходящих событий, взял меч и произнес на нем ответную клятву – соблюдать мир с гузами, пока они будут держать данное сегодня слово.

На следующее утро арабское войско ушло от столицы гузов и вернулось в свои земли. Совет вождей и старейшин объединенных племен одобрил заключение мира с могучим соседом, дары были разделены, а меч был назван мечом Мира и объявлен священным. Он был помещен на алтарь самого представительного и богатого племени, выходец из которого, благородный Фир, стал родоначальником курайшитов. Когда же они спустя годы построили город Мекку и великий храм Каабу, меч, как реликвия, был перенесен в храм, но через продолжительное время незаметно перекочевал во дворец правителей. Произошло это потому, что все они хотели завладеть им, но он благодаря своим чудесным свойствам оказался им не по зубам. Мир же с гузами, заключенный тогда и скрепленный двумя клятвами, в общем, соблюдается до сих пор.

– Халиф упомянул название «меч Мира», сам же назвал его «мечом-загадкой». Интересно, есть ли у него свое название, как, например, «шамшир» или «акинак»?

– Гузы называли его «ятаган», что на их языке означает «укладывающий спать». Он, думаю, повидал множество побед. А скольких людей он уложил спать, знает лишь он сам. Но с тех пор, как на нем были произнесены две клятвы, он не спел ни одной колыбельной.

– Но я получил его как оружие для ратных дел…

– Не тревожься. Меч создан для битвы – именно это его предназначение. А свою мирную миссию он уже исполнил. Так что, когда будет нужно, пускай его в дело не колеблясь. Но будь при этом благороден. Помни, что он сам отмечен печатью благородства, и недостойным поступком ты осквернишь и его, и себя. Он будет твоим талисманом, вы свершите много славных дел и прославите друг друга.

– Он обладает магической силой? – с трепетом задал я давно мучивший меня вопрос.

– Да, он обладает силой. Но это – не та магия, о которой думаешь ты. Магии, как ее понимает большинство людей, вообще не существует. Люди называют магией те явления, которых они не могут понять и объяснить. Но это совсем не значит, что их вообще нельзя понять и объяснить иначе чем магией. Ведь объяснять магией, дьявольщиной и любыми другими неподвластными и непонятными нам силами – значит не объяснять никак. Поэтому прими добрый совет: не верь магам и чародеям, когда они говорят, что владеют силами, неподвластными другим. Знай: силами, которыми владеет хотя бы один человек, может овладеть каждый. И уж тем более сверхъестественной силой не могут обладать мертвые предметы. Хотя они вполне могут обладать свойствами, непонятными нам, но лишь до тех пор, пока мы не проникнем в их сущность. А мы вполне способны это сделать, нужно лишь преодолеть свой страх перед непонятным и понять, что непонятное не есть непостижимое.

– Какой же силой обладает этот… как ты его назвал?.. Ятаган?

Я чувствовал, как голова моя пошла кругом: та правда, которой я поначалу так боялся, начинала раскрываться мне.

– Он обладает силой мудрости. Великой мудрости, сложившейся на протяжении времен, которые мы с тобой не в силах даже представить. Я могу сказать только: очень давних времен. То, что ты почувствовал, является результатом упорного труда искуснейших мастеров, владевших лишь ничтожнейшей частью этой самой мудрости. Чтобы ты лучше понял, скажу так: меч этот изготовлен в кузнице богов мастерами, учившимися у них.

– Значит, все-таки боги… – Упоминание о них принесло мне облегчение, хотя и вызвало некоторое разочарование.

– Я назвал их богами лишь для облегчения твоего понимания, – назидательно заметил Дервиш. – На самом же деле они… – Я впервые увидел, что Дервиш затрудняется в выборе слов. – Я назвал бы их людьми, хотя они так же не похожи на нас, как мы – на деревья. Их всегда называли «те, кто приходит и уходит»… Но вернемся к мечу. Каждая вещь, как ты понимаешь, имеет свое предназначение. И каждый ремесленник всегда старается сделать ее как можно более удобной для исполнения этого предназначения. При этом он использует все искусство, которым он успел овладеть, и всю мудрость, которую он успел постичь, причем из самых разных областей, порой совсем не связанных со своим ремеслом. Например, в сражении с врагом ты ведь полагаешься не только на искусство владения мечом, но и на то, что ты знаешь о человеческом теле. Это знание поможет тебе нанести верный удар, а самому – защититься от него. Так вот, даже вилка, сделанная с искусством и знаниями, тоже подскажет тебе, как есть с ее помощью мясо, а как – фрукты. Но это ведь совсем не значит, что она обладает магической силой. Подсказывает тебе не вещь, подсказываешь себе ты сам, увидев ее и взяв в руки. Ты чувствуешь ее всеми своими чувствами, и эти чувства тем вернее, чем искуснее сделана вещь, ибо тем полнее она даст себя почувствовать. Ну а вещи, изготовленные мастерами, учившимися у самих богов и владевших частицей их мудрости, конечно, способны породить те чувства, что довелось испытать тебе и другим. Но другие испугались их, они испугались прикосновения к мудрости. Ты же выказал способность и готовность к ее постижению. Поэтому я очень рад встрече с тобой. Надо сказать, что я уже забыл это чувство, так как не испытывал его очень давно.

– Но кто же изготовил этот меч? Гузы?

– Нет. Он был изготовлен за многие столетия до того, как гузы расселились по Большой земле. Его сделали мастера древнего народа каинов, людей маленького роста, с маленькими глазами. Они жили на берегах моря, из-за которого встает солнце. Способ его изготовления удивителен. Люди в те времена, да и сейчас, не смогли бы сами додуматься до него. Это был один из секретов, которыми те, кто приходит и уходит, поделились с людьми. Каинам повезло: те, кого они встретили, оказались щедрыми, что случалось крайне редко. С тех пор этот секрет, будучи многократно переиначен, обошел всю землю. Один из его вариантов, который, впрочем, уже очень далек от изначального, используют наши оружейники, делая дамасские клинки. Рукоять же его изготовлена из бивня водяного слона, который обитает в холодном море, таком холодном, что вода в нем становится твердой подобно камню.

– Водяной слон?!

– Он совсем не похож на обычного слона. У него нет ни хобота, ни ушей, ни хвоста. Да они ему и не нужны, они даже мешали бы ему, ведь он живет в воде подобно рыбе. Он вообще похож на рыбу, даже ноги его превратились в рыбьи плавники. По суше он почти не может передвигаться и выходит на нее редко. Сходство же со слоном у него сохранилось лишь в огромном грузном теле и бивнях, торчащих вниз. Ты можешь найти его изображение на рукояти.

– А что за изображения нанесены на клинок?

– Это – форма письменности древних каинов. Ее они также переняли у тех, кто приходит, чтобы сноситься с ними. Однако это было под силу далеко не каждому.

– И это неудивительно: эти символы такие сложные – целые картины! Я ни за что бы не подумал, что это – письмена.

– Те, кто пришел к каинам, общаются на языке образов. Они вызывают их с помощью особых звуков, слышимых и не слышимых ухом, или причудливых изображений. Этим языком очень трудно овладеть, ибо он в сути своей отличается от любого языка людей. Но каины – очень способные ученики, и многие из них научились понимать и использовать его и даже положили их письменность в основу своей.

Я стал пристально вглядываться в изображения на клинке, надеясь, что они вызовут в моей голове какие-нибудь образы. Но в ней не возникло ничего, кроме какой-то невнятной толчеи и нагромождений. Похоже, путь к пониманию письменности каинов не был простым.

– Что же здесь написано?

– Это – своего рода урок боевого искусства каинов. Здесь описаны военные хитрости, примененные ими в четырех крупных сражениях и позволившие им одержать очень важные победы. Но не стоит пытаться применять их у нас, ибо все они опирались на местные условия: густые леса, высокие горы, большие реки, чего у нас нет и в помине.

Все, что рассказал мне Дервиш, так сильно взволновало меня, что мысли в моей голове стали путаться. Мне, конечно, очень захотелось узнать и о каинах, и о великой мудрости, и о заповедных областях бытия, и о холодных морях и их обитателях, и о магии, которой может овладеть каждый, и, самое главное, о тех, кто приходит и уходит. Все это сумасшедшим вихрем вертелось в моей голове, и я с трудом удерживал в ней то, с чем пришел к нему.

– О, почтенный! – воскликнул я наконец. – Я пришел к тебе всего лишь с двумя вопросами. Но теперь их стало столько, что я не знаю, с какого начать!

– Будь терпелив и никогда не сходи с избранного пути, – ответил Дервиш. – Будь упорен и последователен, и тогда ты найдешь ответы на все вопросы. А если будешь метаться от одного к другому, только запутаешься и зря потеряешь время. Думаю, нам стоит делать все по порядку. Итак, достаточно ли ты узнал о своем мече?

– О да, почтенный, вполне!

– Я думаю так же. Путь, пройденный им от кузницы до двух клятв, ты узнаешь со временем, если захочешь. Я лишь добавлю, что его чудесные свойства не исчерпываются теми, о которых ты уже знаешь. Это не просто вещь для своего применения, это – образец, эталон, подаренный людям для стремления к его достижению. Он идеален в пропорциях и распределении веса, он не ржавеет и не ломается. Его не нужно точить, лишь иногда немного править тонким оселком. Я научу тебя это делать. А теперь я готов услышать второй вопрос, с которым ты пришел ко мне. Остальные предлагаю оставить до другого раза.

– Да, я очень хочу задать его тебе, но меня одолевают сомнения… я бы даже сказал, что я боюсь.

– Чего же?

– Правды. Я чувствую, что ответ на него откроет мне что-то, что перевернет в моем сознании многое, если не все. И то, что ты мне сегодня рассказал, уже отчасти подтверждает это.

– Тогда ты должен решить, чего же именно ты хочешь: правды или того, что привычно. Твои чувства не обманывают тебя: мы действительно знаем лишь ничтожные крупицы той правды, о которой ты говоришь. И многое в ней настолько отличается от наших представлений, что страх твой вполне оправдан. Я уже говорил о том, что не всякий разум способен постичь ее, он может просто не выдержать этого. Так что сделай свой выбор.

– Я уже сделал его: я хочу постичь Правду в той мере, в какой смогу.

– Что ж, я постараюсь помочь тебе не потерять при этом рассудка. Итак, я слушаю.

– Ты говорил, что те, кто приходит и уходит, обмениваются образами, которые создают при помощи изображений. Так вот, я принес с собой изображение, которое вызывает у меня четкий, хотя и непонятный образ. Я хотел бы знать: что он означает, что это за изображение и откуда оно взялось, и – об этом я подумал только сейчас – не связано ли оно с теми, кто приходит и уходит. Кроме того, на нем есть символы, похожие на те, что начертаны в одном из твоих свитков, и я подумал…

При этих моих словах глаза Дервиша вдруг блеснули странным, поразившим и даже напугавшим меня блеском. В нем были и давно утраченная надежда, и мой страх перед чем-то, потрясающим основы основ, и горечь не раз испытанного разочарования, и алчность ищущего, и торжество победителя. Кроме того, я заметил, как дрогнули его губы. Больше, однако, он никак не выдал своего волнения, хотя и не скрыл появившегося на его обычно спокойном лице интереса.

– Так вот, я подумал, что это может быть интересно и тебе.

С этими словами я вынул из пояса пластину. Дервиш все с тем же интересом принял ее из моих рук и стал рассматривать. И вдруг глаза его вспыхнули удивлением и детским восторгом, рот судорожно глотнул воздух, а руки задрожали так, что он чуть не выронил пластину. Он впился в нее горящими глазами, затем поднял их на меня и восторженно прошептал:

– Значит, они все-таки существуют!

Затем он бросился к столу, схватил стоящие на нем песочные часы и, перевернув их, положил пластину рядом с ними. Некоторое время он глядел поочередно то на пластину, то на часы, затем поднял глаза на меня. Было видно, что он вновь овладел собой, словно нашел то, что давно искал.

– Все точно, все сходится, – с жаром проговорил он. – Значит, все это – правда! Я увидел его! Наяву! Ты видишь его? – Он ткнул пальцем в пластину.

– Вижу! – убежденно подтвердил я, не совсем, однако, понимая, о чем он говорит.

– Значит, и меня глаза не обманывают. И время совпадает! Скажи, что ты сейчас видишь?

Я взглянул на пластину и в очередной раз содрогнулся: изображенные на ней непонятные предметы монотонно и уверенно двигались, каждый – по своему пути.

– Они движутся, – ответил я.

– А этот? – Дервиш ткнул пальцем в один из шариков.

– Этот – тоже.

– Вглядись в него получше: не видишь ли ты там себя?

– Я вижу себя: я отражаюсь в пластине, как в зеркале.

– Я говорю о другом: ты не видишь себя на шаре? Хотя это, конечно, шутка. Даже если бы ты был там изображен, у тебя не хватило бы остроты зрения разглядеть себя. Да тебя и не могло быть там: эта картина изваяна за многие тысячи веков до твоего рождения.

Я в очередной раз был поражен почти до остолбенения и совсем уж ничего не понимал.

– Целью моей жизни было составить картину мира. Пока мне в руки не попал текст, начертанный на свитке, о котором ты говорил, я считал, что достиг ее. Я составил картину мира, окружающего меня. Но когда мне удалось этот текст прочитать, я понял, что мир, изображенный на моей картине, – лишь песчинка в пустыне. И тогда я встал перед выбором: удовольствоваться достигнутым или идти дальше. В глубине себя я, так же как и ты, сделал его сразу. Но сознательно – только сейчас, ибо до того момента, как ты показал мне свое сокровище – ведь ты обладаешь истинным сокровищем, – у меня просто не было возможности продолжать этот путь. Я не мог отыскать ни одного подлинного свидетельства, хотя доподлинно знал, что они существуют. Ибо древние письмена, хоть и повествуют о них, не содержат ни одного указателя направления поисков. И я сейчас с горечью понимаю, что начал свои поиски совсем не оттуда. К сожалению, человек не способен странствовать по миру так же быстро, как те, что приходят и уходят. У него на эти поиски уходят долгие годы. Но эти годы все же не проходят напрасно, ибо каждый ищущий прокладывает дорогу и облегчает поиски идущим по его стопам. И если ты вдруг захочешь избрать этот путь, я смогу хоть как-то направить тебя и сберечь тебе годы напрасных скитаний.

– Я уже избрал этот путь. И я говорю это не по юношеской горячности. Это решение созрело во мне после долгих раздумий и сомнений. Скажи: эта пластина создана теми, кто приходит и уходит?

– Да. Это что-то вроде посланий одних другим. Таких посланий должно быть много, они разбросаны по всей Земле и могут появляться совершенно неожиданно в самых разных местах. Те, кто приходит и уходит, очевидно, обладают способностью отыскивать их. Они могут сохраняться, ожидая своего часа, бесконечно долго, ибо над материалами, из которых они изготовлены, не властны ни время, ни стихии.

– Из чего же сделано это послание?

– Этот металл упоминается в летописях каинов и других древних народов. Но ни один кузнец, ни один рудокоп, ни один алхимик на земле никогда не встречался с ним. В летописях же сказано, что его получали те, кто приходит и уходит, используя некоторые камни, добытые в недрах гор и рудников, но этот секрет не был раскрыт людям.

– Что же здесь изображено?

– Здесь изображены два мира, царящие над нашим.

– А наш мир – это, вероятно, тот шарик, на котором ты предлагал мне разглядеть себя?

– Ты – избранный! Я больше не сомневаюсь в этом. Твой разум способен находить те пути к истине, о которых другие не способны даже помыслить. И я еще раз убедился в том, что твой путь тебе по силам и дело лишь за твердостью твоего решения. Но об этом у тебя еще будет время подумать. Однако будь осторожен: не переусердствуй, ибо твои сомнения и страхи совсем не напрасны. Познавая неведомое, ты можешь открыть такие тайны, которые в самом деле могут опрокинуть все то, что ты знал, чем жил и во что верил все это время. Столкнувшись с этим, твой разум может не выдержать. Именно поэтому я буду посвящать тебя лишь в то, что заведомо не принесет тебе вреда. Я не хочу, чтобы тебя постигло безумие, да еще и стать его причиной. Я лишь укажу тебе пути, пройти которые тебе предстоит самому.

– Ты прав. Я уже сейчас в смятении. «Миры, царящие над нашим» – это выше моего понимания. Разве это может быть?

– Представь себе хауз в дворцовом парке, в котором плавают разноцветные рыбки. Представь, что две из них – мы с тобой. Хауз – это наш мир, за пределы которого мы не можем не только выбраться, но даже заглянуть. И вполне понятно, что мы даже представить себе не сможем, что за его пределами есть что-то еще. Однако за его пределами есть дворцовый парк, город, Халифат, Большая земля… Можно продолжать и дальше, но я не хочу перетруждать твой разум.

– А дальше – этот шарик на пластине! – подхватил я. – А дальше – эти круги. Но ты сказал: два мира. Где же второй?

– Вот он. – Дервиш коснулся пальцем охваченного пламенем креста. – Эти шары, летающие вокруг центрального, – песчинка в нем. Он же выглядит так из следующего, еще более пространного, который, однако, тоже не является последним.

– Сколько же их всего?!

– Этого, похоже, не знает никто, даже они.

– А ты можешь прочитать, что написано на обороте?

Дервиш перевернул пластину и стал рассматривать нагромождение символов.

– Здесь обозначен путь к нашему миру, – сказал он наконец. – Названо время пути до разных вех, конечно, в их летоисчислении. Они сообщают, что нашли еще один мир, один из многих, но и один из немногих. Многие слова и фразы непонятны мне, так уже бывало. И это неудивительно – ведь послание предназначалось не нам. Их понятия и категории сильно отличаются от наших. И чтобы понять смысл текста, мало знать значение слов. Его нужно глубоко осмыслить, сопоставить со всеми имеющимися знаниями. Кстати, так постигается любое явление, любая истина. Прими совет: если уж ты избрал путь познания, помни это и научись этому. Словом, над этим текстом нужно еще потрудиться. Поэтому я осмелюсь для нашей общей пользы обратиться к тебе с просьбой оставить ее мне хотя бы на время. Мне это тем более важно, что я смогу наконец продолжить путь, ставший целью моей жизни. Я же обещаю посвятить тебя во все, что она в конце концов откроет мне. В благодарность же и взамен я отдам тебе лампу…

– О, почтенный! – воскликнул я. – Мне не нужно ничего взамен! Если эта пластина окажется хоть чем-то тебе полезна, я с радостью отдам ее тебе. Я только хотел бы перерисовать на пергамент изображения и текст.

– Уверяю тебя, эта лампа очень тебе пригодится. Она поможет тебе в твоих поисках. А изображения и текст я сам перерисую для тебя. Поверь, за долгие годы поисков я научился делать это, как никто другой, так как мне приходилось делать это постоянно. Кстати, тот свиток, который ты видел, – тоже копия, сделанная мною в развалинах одного из храмов Вавилона с его стен. К моему огромному сожалению, там уцелели лишь жалкие фрагменты древней летописи. Руки варваров и время не пощадили бесценного сокровища. Тебе неплохо было бы побывать там, но не для того, чтобы увидеть то, что видел я. Очень возможно, ты найдешь там что-нибудь, укрывшееся от моих глаз. Обстоятельства заставили меня тогда спешить, и я не смог обследовать тамошние святыни должным образом. А многие источники говорят, что именно там могут быть раскрыты некоторые из великих тайн, лежащих в основе толкований бытия и связанных с теми, кто приходит и уходит.

– Кто же они такие?

– Этого пока не мог сказать никто из пытавшихся проникнуть в их тайны. Я могу сказать лишь то, что они – не боги и не демоны, ибо они – смертны. Манускрипты повествуют, что жизнь их несравненно длиннее нашей, но ей все же предначертан конец. Кроме того, они могут погибнуть в битвах или при трагических случаях. Еще я знаю то, что на земле, под землей и в глубинах морей в разное время обитало несколько их племен, совсем не похожих одно на другое.

– Откуда же они приходят?

– Этого тоже никто не знает, ибо те строки, которые людям удалось прочесть, содержат много мест, которые любой может понять по-своему, а порой – и вообще непонятных. Я думаю, они могут прийти откуда угодно. В мире есть много мест, ни разу не посещенных человеком: неприступные горы, раскаленные пустыни, по которым гуляет лишь самум, бескрайние моря с торчащими из них островами, холодные земли, покрытые водяным камнем, глубокие провалы и пещеры. Причудливых существ извлекают из пещер, шахт и бездонных пропастей, диковинных тварей и растения поднимают из морских глубин в своих сетях моряки. Я сам, путешествуя на кораблях, видел их множество – и выловленных, и плавающих в волнах. Некоторые из них были столь велики и ужасны, что долго являлись мне потом в кошмарах. Кости огромных и неведомых чудовищ находят под песками пустынь и в размываемых долинах больших рек. А небо? Человек не способен, подобно птице, оторваться от земли и обозреть все его просторы, которые несравнимо больше, чем те, что он может пройти и проплыть. А ночью, когда небосвод становится прозрачным, – какие еще дали он открывает нам? Почему бы им не появиться из одного из этих миров? А мы сами – разве не мир? Ведь лекари нередко извлекают из людей, живых и мертвых, не менее удивительных существ. Почему бы им не обитать в нас? А твоя пластина? Она куда красноречивее говорит о том, что наш мир окружен и объят другими, которым нет конца. Они могут прийти отовсюду, и скорее всего, эта тайна никогда не будет раскрыта полностью. Но главное, манускрипты говорят, что существуют письмена, повествующие о них правду, ибо написаны они ими самими либо посвященными глубоко в их тайны. Они сокрыты в руинах древних затерянных городов и сокровенных уголках Земли, начертанные на плитах и неувядающих свитках. Мне за все мои странствия так и не удалось приблизиться к ним, хотя некоторые указания все же у меня есть. И если ты вознамеришься пуститься на их поиски, я переведу для тебя тексты, которые смогут оказать тебе помощь.

– А ты сам разве не хочешь отыскать их?

– Я уже много лет лелею эту мечту, но благословенный день для меня еще не наступил. Я пока должен находиться там, где нахожусь, и делать то, что делаю.

– Но ведь годы уходят. А мы могли бы отправиться вместе…

– У нас с тобой – разные пути. Все наши встречи, и нынешние, и грядущие – лишь мгновения в них. Ну а время надо мной не властно, оно с некоторых пор очень мало меняет меня.

Тут я вспомнил рассказы горожан о том, что за долгие годы проживания в Мекке Дервиш ничуть не изменился.

– Сколько же тебе лет, почтенный?

– Я уже давно не меряю свою жизнь годами, – ответил Дервиш. – Они слишком коротки для этого, и я бы уже сбился со счета. Скажу тебе так: на моей памяти Пылающая Звезда девять раз пересекала наше небо. Я помню много народов, сменивших друг друга, и мне пришлось сменить множество имен и ремесел. Так что Дервишем я стал, по моим понятиям, совсем недавно. Поэтому ты отправишься в свой путь один, а за меня не тревожься. А сейчас, я думаю, нам стоит закончить беседу. Сегодня ты узнал очень много для одного дня и получил достаточно пищи для раздумий. А когда ты вернешься для продолжения службы, мы ее продолжим.

– Я хочу спросить еще лишь одно: зачем те, кто приходит и уходит, пришли в наш мир, и чего им от нас нужно?

– Увы, ответ на этот вопрос также окутан тайной. От нас им едва ли что-нибудь нужно, ибо они обладают мудростью и могуществом, о которых мы не имеем даже понятия. Но, возможно, я и ошибаюсь: ведь они иногда помогают людям. Они обучают их мудрости и искусству, посвящают в некоторые из своих тайн. Кроме того, в летописях описаны странные и ужасные обряды, которые нередко сопровождались таинственными природными явлениями. С трудом постигаемые повествования позволяют предположить, что все это связано с ними. А помыслы их могут быть самыми разными. Вспомни хауз с рыбками в дворцовом парке. Представь, что мы с тобой подошли к его бордюру и наблюдаем за тем, что в нем происходит. Что могло привести нас к нему? Нам, может быть, просто нечего делать и мы пришли поглазеть, чтобы убить время. Или праздное любопытство: а что там вообще делается, кто там обитает и как он себя ведет? А может, мы решили глубоко изучить жизнь его обитателей и даже их внутреннее устройство. Тогда мы будем долго и вдумчиво, день за днем, наблюдать за всем, что там происходит, ведя подробную запись. А затем извлечем его обитателей, чтобы изучить каждого в отдельности, пусть даже ценой их жизни. А может, мы принесли с собой корм для рыбок и привезли бочку свежей воды, чтобы облегчить их жизнь. А может, мы хотим выловить их, чтобы утолить свой голод. Или просто забавы ради вычерпать весь хауз и разбросать его обитателей по земле, чтобы созерцать их гибель.

– Ты прав, о почтенный, – подавленно проговорил я. – За этот день я узнал даже слишком много, и мне нужно время, чтобы осмыслить все это, не запутавшись в нем. Но я от всей души благодарен тебе за все, что я узнал. Ибо ты пробудил во мне ту страсть к познанию, которой я пылал в детстве, но которая уснула, когда для моей семьи настали тяжелые времена.

– И последнее, – промолвил Дервиш и, покопавшись в старом сундуке, извлек из него медную масляную лампу. – Вот та лампа, о которой я говорил.

Лампа была самой обыкновенной на вид, но довольно изящно сделанной: с тонкой ручкой и крышечками на шарнирах. В лавке моего отца таких перебывало множество. При этом она была, видимо, очень старой: затейливая чеканка на ее позеленевших стенках совсем стерлась и была едва различима, поверхность покрывали многочисленные царапины и небольшие вмятины. Вообще она выглядела очень поношенной и много повидавшей.

– Чем же она поможет мне?

– С ее помощью ты сможешь читать манускрипты, написанные на чуждых тебе языках, и даже… – тут Дервиш сильно замялся, словно сомневаясь, стоит ли говорить. – Даже на их языках. Стоит осветить ее пламенем текст, как причудливые или безликие символы становятся понятны и наполняются смыслом, расположение же их обретает четкость логических последовательностей. Ты сразу увидишь это так же, как увидел движение на своей пластине. Если же ее зажечь в помещении, в котором царят покой и уединение, не имея перед собой текста, она явит твоим глазам образы, также не лишенные смысла. И, как показал мне мой опыт, эти образы тоже, так или иначе, связаны с ними. Я нашел ее в развалинах древнего подземного города, построенного далекими потомками каинов, когда пытался отыскать легендарное Плоскогорье, на котором живут бессмертные. Мне это не удалось, но с ее помощью я настолько преуспел в своих поисках и познании мудрости, что ничуть об этом не жалею. Но я так и не смог понять, как она это делает. Сначала я подумал, что эти образы – всего лишь иллюзии, рождаемые дурманом сгорающего масла. По моему заказу был сделан десяток в точности подобных ей. Я перепробовал все сорта масла, даже земляное, но ни одна из подделок не показала ничего подобного. Я внимательно осмотрел ее внутри с помощью лекарских зеркал, тщательно мыл и до блеска чистил ее внутри и снаружи, чтобы удалить с ее стенок возможные следы какого-нибудь особого порошка, и даже споласкивал жгучей жидкостью. Но она и после этого не утратила своих свойств.

– А внутри ты не нашел ничего необычного?

– Там имеется лишь непонятная выпуклость дна, как раз над подставкой. Она имеет правильную форму очень низкого цилиндра. Но можно предположить, что она сделана для утяжеления, чтобы лампа не опрокидывалась. Одним словом, она – твоя, и пусть она плодотворно послужит тебе.

С этими словами Дервиш протянул мне лампу.

– Благодарю, почтенный, – благоговейно сказал я. – Обещаю хранить ее, как твой подарок. Теперь же позволь мне удалиться, хотя беседа с тобой – бесконечное наслаждение для меня. Мне предстоят сборы в дорогу, и мне дорог каждый день.

– Ступай, сын мой. И да будет благословен твой путь к родному очагу, – ответил Дервиш.

Почтительно поклонившись, я вышел из хижины и направился ко дворцу. В голове у меня царил хаос. Мысли роились, как пчелы вокруг вылетевшей матки. Но я, собрав всю свою волю, успокоил их. Я понимал, что если хвататься за все подряд, я лишь попусту расточу время, не добившись никакого толку. Поэтому я поклялся самому себе не допускать нетерпения и спешки, а тщательно обдумывать каждую из них по отдельности, чтобы потом, записав весь ход, связать их, если удастся, воедино. Теперь же предстояло привести их в порядок и переписать, чтобы ни одна не потерялась.

Но с вновь охватившим меня волнением, подобным тому, что я испытал, впервые прикоснувшись к пластине и мечу, я опять никак не мог совладать. Я благоговел и ужасался, ибо путь, на который я вступил, вел не просто в неведомое, связанное с какими-то сокровенными тайнами нашего мира. Это было неведомое, в котором из непостижимых и ужасающих иных миров на нас с неизвестными помыслами взирали таинственные и невообразимо могущественные «те, кто приходит и уходит».

Повесть третья

Гнездо Шайтаны

Мое появление в родном доме наполнило его всеобщей бурной радостью. Братья и сестра, не отходя от меня ни на шаг, с замиранием слушали мои рассказы, мать же не сводила с меня глаз, словно не видела много лет. В ее голове никак не укладывалось, что ее сын, ушедший четыре месяца назад совсем мальчиком, вернулся прославленным воином, отмеченным наградами самого халифа. Разумеется, я не забыл о щедрых подарках, приведших моих никогда не знавших роскоши родных в истинный восторг. Когда же я высыпал на стол драгоценные камни, они просто онемели, не зная, верить ли своим глазам и моим словам.

Надо сказать, что я заранее аккуратно разделил свою награду на несколько частей, оставив себе лишь совсем немного. Основная часть предназначалась для общих нужд: для ведения домашних и торговых дел. Были доли для братьев и в приданое сестре, которые я вручил на хранение матери. Немалую долю получил и наш управляющий, который, искренне удивившись, обещал продолжать вести наши дела до тех пор, пока мои братья не войдут в возраст и не обучатся торговому делу в полной мере. И наконец, некоторую долю я отнес в благодарность эмиру вместе с фирманом халифа о выделении нашей семье земельного надела. Благодаря их благосклонности мы получили обширный участок плодородной земли, где сразу начали строительство большого дома. Все наши друзья, посильно помогавшие нам в тяжелые времена, также были щедро угощены и одарены мною сразу по приезде. Много дней подряд наш дом был полон людей, просивших меня еще и еще раз рассказать о моих ратных приключениях. Я рассказывал о походе, о боевых действиях, о своей жизни во дворце, о занятиях в библиотеке с почтенным Дервишем. При этом я не особо скупился на прикрасы и выдумки, но вместе с тем ни словом не обмолвился о том, что могло хотя бы намекнуть на открывшиеся мне сакральные тайны. Об этой заветной области я не поведал даже матери.

Месяц с лишним, проведенный мною в родном доме, пролетел как один день. Попировав несколько дней, я всецело занялся делами, ибо не мог покинуть родных, не убедившись в их полном благополучии. Я лично руководил строительством дома, закупкой товара и налаживанием связей с другими торговцами, а также – подготовкой свадьбы сестры. Женихом ей был избран сын одного из наших друзей, с которым она и братья дружили еще с детства. Его семья была такой же бедной, как и наша, и мы не раз выручали друг друга в трудный час. Братья мои, благодаря наставлениям опытного управляющего, удивительно быстро и толково осваивали искусство торговли. Так что я под конец был за них совершенно спокоен. Я лишь заставил их поклясться на Коране жить в дружбе и согласии, почитать мать, не забывать о сестре, помогать друзьям и никогда не ссориться из-за денег и имущества.

А поскольку в заботах время пролетает быстро, вскоре подошел к концу и мой отпуск. И, едва был освящен брак моей сестры, я стал собираться в обратный путь. Прощание мое с близкими было столь же бурным, как и в первый раз. Я вновь обещал возвращаться при каждой возможности, не зная, что эта разлука затянется на несколько лет. Покидая вновь родной город, я опять бросил лишь небрежный взгляд на его стены, ибо все мои мысли были только о том, что ожидало меня впереди. Теперь я уже довольно четко представлял себе свой путь и знал, как выглядит мой вожделенный мир. Я много раз видел его во сне. Он лежал в далеких таинственных землях, окруженных непреодолимыми препятствиями. Меня в нем обступали величественные руины со следами причудливых изображений, оживающих при свете лампы, из-за которых навстречу мне выходили бессмертные с древними свитками в руках. А из невероятных далей и глубин земли и моря, а порой – и из глубин меня самого, призрачно звучали пока еще непонятные мне голоса тех, кто приходит и уходит.

По возвращении в Мекку мне пришлось с головой погрузиться в постижение боевого искусства. Я был поручен опытнейшим воинам гарнизона, участвовавшим во многих битвах. Они обучали меня владению любым известным оружием против любого оружия, противостоянию оружию, будучи безоружным, верховой езде, стрельбе из лука, камнеметанию и другим боевым приемам. Кроме того, они обучали меня тактике и стратегии ведения битвы и длительных военных действий в разных условиях. Все эти умения давались нелегко, но я проявлял большое усердие, и оно в конце концов приносило обильные плоды. Постепенно я становился умелым бойцом, уверенным в своих силах. Особое же удовольствие доставляли мне упражнения с ятаганом. Я очень быстро научился чувствовать его, как любую часть своего тела. Я мог определить силу и направление ветра, стоило его дуновению коснуться клинка. Я мог, не видя, определить, сколько капель воды попало на него и в какое именно место. Прикоснувшись им с закрытыми глазами к предмету, я узнавал, из какого материала он сделан. Протыкая им что-либо, я чувствовал, когда его острие выходило насквозь. Но особенно удивительными были боевые упражнения. Стоило мне раз коснуться клинком «вражеского», я уже знал, что мне нужно с ним делать. Один лишь взгляд на доспехи противника позволял мне размерить силу удара, чтобы их сокрушить. В глазах противника я научился читать его предстоящие действия. Движениями же, которые выписывала моя рука, держа ятаган, восторгались даже мои учителя и жадно перенимали их.

При этом я никак не мог привыкнуть к мысли, что все эти изощренные фигуры и приемы диктует мне мой собственный разум, а не чудесная сила, кроющаяся в мече. Но, заставляя себя верить в это, неизменно поражался искусству его изготовления. Ятаган стал поистине моей любимой вещью: для меня он был, прежде всего, произведением искусства, а уж затем – оружием. Я почти не расставался с ним и, даже засыпая, клал рядом.

Все время, свободное от военного обучения, я проводил в обществе почтенного Дервиша, постигая мудрость. Уроки эти проходили в дворцовой библиотеке, в парке, на улицах города, в его хижине. Мы поднимались на городские башни, уходили в пустыню и посещали близлежащие оазисы. Иногда такие путешествия длились несколько дней, для чего Дервиш всегда аккуратно испрашивал разрешения у визирей.

Я изучал историю и культуру разных народов, их языки и письменность. Знакомился с местоположением земель, морей и стран, их устройством и особенностями. Постигал существование мертвых вещей и живых существ, начала астрологии, алхимии и механики. Осваивал системы математики и логики. Проникал в таинства различных видов искусства, неожиданно обнаружив у себя способности к изображению и поэзии, которые Дервиш посоветовал всячески развивать.

Одним словом, халиф и Дервиш делали меня всесторонне развитым человеком, готовя не только к разрушительной, но и к созидательной деятельности. Халиф, будучи сам весьма образованным человеком, поощрял мое рвение к наукам, даже назначив мне прибавку к жалованью за преуспевание в них.

В общем, жизнь моя стала насыщенной и интересной. Одно лишь немного угнетало меня: у меня не было ни времени, ни возможности испробовать чудесные свойства лампы. Кроме того, копилка моих сведений о тех, кто приходит и уходит, совсем перестала пополняться. На все мои сетования по этому поводу Дервиш неизменно отвечал, что для всего придет свое время. Я же должен прежде овладеть знаниями, подобающими культурному и уважаемому человеку, коль скоро мне предоставлена такая возможность. К тому же они, без сомнения, пригодятся мне в дальнейшем, какой бы путь я ни избрал. На мои опасения, что я могу пасть в битве, он однажды загадочно ответил, что я уже вполне способен избежать этого. Эти его слова я понял лишь спустя время, когда передо мной встала насущная необходимость защиты своей жизни. А пока я лишь принял их на веру, как и все остальные. Я с увлечением продолжал постижение всех преподаваемых мне наук и к концу первого года своей службы мог похвастать завидными успехами.

Год пролетел неуловимо быстро. Думая о предстоящем, я горел страстным желанием приложить приобретенные умения, и когда халиф спросил меня о моем выборе места дальнейшей службы, без колебаний выразил стремление послужить ему на поле битвы. Халиф одобрил мое решение, и с этих дней жизнь моя стала по-настоящему серьезной, полной суровых испытаний.

Очень скоро я с небольшим отрядом выехал из Мекки в расположение доблестного эмира Аль-Хаджаджа ибн Юсуфа ат-Такафи, где встал в ряды его воинов. Эмир вел войска халифа против правителей, не желавших объединяться под знаменем Халифата и стремившихся превратить подвластные им территории в свои государства. Кроме того, нужно было время от времени усмирять воинствующих хариджитов. Так что мне сразу же пришлось погрузиться в настоящую военную жизнь и в первый же месяц отведать настоящего сражения.

Эмир Аль-Хаджадж не дал разгуляться скорбным мыслям, одолевавшим меня после моего первого боя, ибо уже через два дня мы выступили в очередной поход. Этот поход значительно отличался от моего первого организацией и дисциплиной, так как противником нашим на этот раз были не маленькие отряды разнузданных разбойников, а крупные и хорошо организованные силы, состоящие из воинов, обученных не хуже, чем мы. И не успел я оглянуться, как уже стоял лицом к лицу с целым войском.

Я стоял в конном строю, прикрывая с фланга пешие ряды. Вихрем несся, обходя вражеский строй, чтобы нанести удар с фланга или с тыла. Твердой поступью выдвигался вперед, чтобы грудью встретить летящую конницу противника. Дозоры и ночная разведка, круговая оборона и тыловые рейды, рвы и крепостные стены, жаркая уличная резня теперь вихрями неслись друг за другом. Короткие передышки и длительные переходы с места на место, когда меч покоился в ножнах, казались чем-то ненормальным и томили скукой.

Мое боевое посвящение сослужило мне полезную службу. С первого же сражения я уже совершенно спокойно смотрел в глаза врагу и больше не терзался совестью, проливая его кровь. Враг для меня теперь был лишь врагом, стоящим на пути праведных деяний, а его уничтожение – благословленной Аллахом миссией. Но вместе с тем я не питал к врагам ненависти. Я лишь исполнял свой долг, сокрушая поднятое против Халифата оружие, и с легкостью даровал пощаду преклонившим его. Боевой же мой пыл подогревался не ненавистью, а юношеским азартом, предвкушением пополнения копилки поверженных и плененных врагов, добытых трофеев и одержанных побед. Каждое выигранное сражение, каждый взятый город воспламеняли в моем сердце радость за еще один шаг к достижению поставленных халифом благородных целей.

Мастерство мое возрастало с каждым днем. Этому способствовала твердая уверенность в своих силах и умениях, которую я почувствовал, идя в первое же сражение. Ее внушали мне слова почтенного Дервиша и придавала сжатая в ладони рукоять ятагана. Этот волшебный талисман неусыпно стоял на страже моей жизни, обостряя чувства и подсказывая действия на много мгновений вперед. Сближаясь с врагом, я по его глазам угадывал его душевное состояние, а в его движениях моментально прочитывал все его намерения. Глаза и слух давали мне полную картину происходящего вокруг и предупреждали о грозящих опасностях. Рука же, неотступно следуя по указанному ими пути, единственно верными движениями повергала все угрозы в прах, не оставляя противнику никаких шансов на победу и спасение. Я, нередко к своему собственному удивлению, сокрушал его молниеносными и точными приемами, активно используя при этом его же действия и оружие и вводя в замешательство всякими неожиданностями, которые изобретал тут же. При этом успевал отразить все удары, сыплющиеся со всех сторон на меня и моего коня, а нередко и отвести их от находящихся рядом товарищей. По едва уловимому звуку мог вовремя определить полет стрелы, чтобы успеть увернуться или закрыться щитом. Ятаган же благодаря своим чудесным свойствам ни разу не позволил мне ошибиться в движениях. Он необъяснимым образом помогал мне даже в стрельбе из лука. Во время выстрела я держал его висящим вниз за рукоять тремя пальцами, тогда как двумя натягивал тетиву со стрелой. Не могу понять, почему так получалось, но пущенная таким способом стрела никогда не пролетала мимо цели. Кроме того, рука, научившись безупречно чувствовать чудесный ятаган, легко осваивала любое другое оружие, да и вообще любой предмет, настраивая все тело на правильное владение им. Воистину искусство мастеров, создавших этот меч-учитель, было достойно восхищения.

Время в тяжких ратных трудах летело быстро. Для меня оно отмечалось одержанными победами, возвращенными Халифату городами, благодарственными фирманами халифа, чередой военных титулов, звоном золотых динаров и, увы, унциями пролитой крови.

Мой меч низвергал знамена ибн Хазима, Шебиба ибн Язида и Абдурахмана ибн Мухаммеда, обращал в бегство хариджитов и мардаитов, сметал в море орды неверных, сходящих с черных пиратских армад, раздвигал владения халифа на Большой земле. Спустя два года, в титуле эмира-сотника, я отправился в Магриб в составе войска под началом эмира Юсуфа аль-Алима ибн Харуфа. Там мы, успешно отразив все посягательства воинственных соседей, завоевали много новых земель, значительно упрочив власть тамошнего халифа.

К концу своей службы я был обладателем титула эмира-тысячника, большого дома в Дамаске и сдаваемых в аренду земель в Алжире, двух хурджунов золота и двух шкатулок драгоценных камней, а также – четырех глубоких шрамов, два из которых едва не стоили мне жизни.

Когда до конца службы оставалось пять месяцев, халиф спросил меня о моих дальнейших намерениях. Я сообщил ему о давно созревшем своем решении оставить военную службу и посвятить дальнейшую жизнь странствиям в поисках удивительного. Халиф пообещал выдать мне несколько специальных фирманов, которые обеспечат мне всякое необходимое содействие на всей территории Халифата и в союзных государствах. Взамен же он попросил пополнять всем найденным удивительным государственное хранилище мудрости.

Через некоторое время он передал мне мое последнее назначение. Я должен был во главе отряда воинов сопровождать ко двору халифа Магриба группу советников по мелиорации земель. Кроме того, мне предстояло подготовить все для прибытия туда его младшего сына Абу Айуб Сулаймана, который отправлялся в Магриб посланником. Поручение этих дел именно мне он объяснил просьбой самого халифа, доверие и расположение которого я заслужил во время недавних военных действий. Я, как обычно, с готовностью принял назначение и уже через неделю отплыл от берегов Аравии в Африку.

Первый раз в своей жизни я плыл на корабле по морю. Видеть море мне приходилось неоднократно, но я никогда еще не покидал его берегов. Поэтому созерцание бескрайней воды со всех сторон было для меня совсем новым ощущением. Я чувствовал себя попавшим в один из тех иных миров, о которых упоминал почтенный Дервиш. С наступлением же ночи, когда небосвод становился бездонным и в эту бездну высыпа́лись мириады звезд, это чувство многократно усиливалось, рождая причудливые грезы и иллюзии. Мириады звезд, подобных небесным, вспыхивали в морских глубинах, озаряя их призрачным светом и окружая корабль струящимся вдоль его бортов волшебным сиянием. Граница между подводными и небесными просторами исчезала. Они, сливаясь, превращались в одну безбрежную глубину, в которой невесомо скользил охваченный сиянием корабль, стремясь к неведомым мирам. Стоя в это время на палубе и глядя в звездную бездну, я всякий раз вспоминал изображение на пластине. Временами мне даже казалось, что я различаю плывущие сквозь пустоту по начерченным путям блестящие шарики. В такие моменты я ясно представлял себе чувства того, кто после бесконечных странствий вдруг увидел эту картину, осознавая, что наконец нашел тот берег, который так долго искал.

Днем же я неоднократно просил моряков опускать в море сети в надежде увидеть те невероятные существа, о которых рассказывал Дервиш. Но за все плавание в них не попало ничего, кроме рыб. Однако и рыбы эти вполне заслуживали внимания, так как сильно отличались от тех, которых продают на рынках, а некоторые из них вообще имели странный и причудливый, а порой и пугающий вид.

И хотя рыбы интересовали меня мало, я, памятуя о просьбе халифа, тщательно осматривал каждую из них, подробно описывая вид, окраску и все, что казалось мне примечательным. При этом мне оставалось лишь горько сожалеть о том, что Аллах запрещает изображать животных.

Прибыв в столицу Магриба, мы после краткого отдыха с дороги занялись каждый своим делом. Советники разъехались по районам, с которых решено было начать сооружение оросительных систем. Я же приступил к подготовке резиденции посланника и всего необходимого для его работы, чтобы не тратить на это времени царевича, до приезда которого оставалось совсем немного.

Однако дни проходили за днями, уже давно миновал ожидаемый срок, а царевич все не прибывал. Более того, от него не приходило никаких известий, хотя на непредвиденные случаи было условлено посылать известия с голубиной почтой. После трех недель ожидания сверх предполагаемого срока мы всерьез забеспокоились. Халиф разослал послания во все города, где можно было ожидать появления царевича, и выслал несколько поисковых отрядов для обследования побережья на случай кораблекрушения.

Еще некоторое время мы пребывали в неведении, размышляя, какие еще меры нам надлежит принять. Как вдруг пришел стражник и сообщил, что к городским воротам прибыл человек, который говорит, что привез послание от сына халифа Аль-Малика. Халиф с волнением приказал немедленно привести человека во дворец. Им оказался крестьянин из небольшой деревни, находящейся в пустынном районе в пяти днях пути от столицы. Он вручил правителю свиток с печатью халифа, рассказав, что в его деревню со стороны побережья пришли семь человек в изорванной одежде, голодные и совсем измученные. Один из них показал печать, которая стоит на послании, и сказал, что он – царевич Абу Айуб Сулайман, и, пообещав щедрое вознаграждение, попросил послать кого-нибудь известить халифа, а также – приюта на то время, пока за ними не придут. Разумеется, несчастных сразу же накормили, одели, перевязали раны и разместили в самых лучших хижинах. Он же на лучшей лошади, сколь мог быстро, отправился в столицу.

Услышав все это, мы очень обрадовались и вздохнули с облегчением. Халиф развернул свиток и прочел короткое послание. В нем говорилось, что корабль, на котором они плыли, попал в бурю, сбился с курса и возле самого берега разбился о скалы. Спастись удалось лишь царевичу, троим его телохранителям и троим матросам. В результате они, лишившись абсолютно всего, оказались в совсем незнакомом месте. И им ничего не оставалось, кроме как идти наугад, кое-как ориентируясь по звездам. Через двенадцать дней пути они на исходе последних сил набрели на небольшую деревню, жители которой оказали им всяческую помощь. Теперь же они просят прислать им лошадей и сопровождение, так как идти дальше самостоятельно больше нет сил.

Халиф тут же отсыпал посланнику полный тюрбан серебра, а также подарил ему коня со сбруей и свои драгоценные четки. Я же поспешил созвать своих воинов. И к исходу дня в сопровождении пятнадцати всадников с семью лошадьми в поводу, навьюченными дарами для крестьян, выехал за проводником. Путь наш пролегал по неровной каменистой пустыне, утыканной чахлыми кустиками. Солнце при полном безветрии жгло совершенно немилосердно, и все это значительно затрудняло и замедляло наше движение. Поэтому лишь к середине шестого дня пути мы увидели деревню. Однако в первые же мгновения я заметил на лице нашего проводника выражение тревоги. Внимательно вглядываясь в строения, я понял: между ними не было видно никакого движения, не говоря уже о том, что никто не вышел нам навстречу. Деревня казалась вымершей или покинутой, и лишь затем мы заметили бродивших немного в стороне домашних животных. Я вопросительно взглянул на проводника: его лицо выражало крайнее недоумение. В полной растерянности мы въехали в деревню, где нашим глазам предстала ужасная картина. Хотя все дома и постройки были целы, двери их были распахнуты настежь, а местами – даже сорваны с петель. Многие изгороди были опрокинуты, а на земле была беспорядочно разбросана всякая утварь. Но самым страшным было то, что тут и там в лужах высохшей крови лежали уже начавшие разлагаться трупы жестоко изрубленных крестьян. Многие из них сжимали в руках топоры, вилы и другие предметы, которые они, очевидно, использовали в качестве оружия. Вокруг не было ни души. Мы поняли, что нападение произошло несколько дней назад. Разогнав шакалов и стервятников, мы стали осматривать место. Нам сразу бросилось в глаза то, что среди убитых были лишь мужчины и юноши, очевидно, те, кто пытался оказать сопротивление. Среди них проводник опознал двоих из тех, что пришли вместе с царевичем. Однако самого царевича и других его спутников найти не удалось. Бесследно пропали также все остальные жители деревни. Проводник, заглянув во многие из домов, сообщил, что исчезли все съестные припасы и запасы воды. Но при этом не пропало, насколько он мог судить, ни одной монеты или скудной ценности. Домашний скот, бродивший неподалеку, тоже, кажется, весь был налицо. Странным было также то, что среди убитых не было ни одного чужака, хотя оружие сраженных крестьян в большинстве было окровавлено. Стало быть, нападавшие либо отделались ранениями, либо забрали трупы товарищей с собой. Это сильно осложняло предстоящие поиски, так как невозможно было даже предположить, кто же совершил нападение, ибо даже захватчики рабов обычно не брезгуют ни мелкими деньгами, ни скотиной, а тем более лошадьми.

И вдруг проводник, резко повернув голову, громко крикнул:

– Эй, кто там?! Это я – Хамлад!

Спустя мгновение из-за самого дальнего сарая показался мальчик лет двенадцати.

– Мамед! – изумился наш проводник. – А где же все остальные?

Мальчик бросился к нему, уткнулся лицом в его халат и заплакал. Хамлад обнял его, стараясь успокоить, хотя сам был сильно взволнован.

– Что здесь случилось? – спросил он, когда мальчик перестал наконец плакать.

– Черные всадники напали на нас. Их было много. Убивали, забирали с собой… – ответил мальчик и вновь разрыдался.

– Ты спасся один?

– Нет, другие – в норе у водопоя, – проговорил мальчик сквозь слезы. – Меня послали ждать вас.

– Пойдемте, это недалеко, – сказал Хамлад, усаживая мальчика на коня.

Мы двинулись за ним. Ехать действительно пришлось недолго. Скоро мы увидели островок густого кустарника, даже с деревцами. Мальчик соскочил в коня и побежал вперед – предупредить, что идут друзья. Подъехав к холмику с пышной растительностью, мы увидели, что из его подножия вытекает обильный источник и, разливаясь, образует маленькое озерцо, удобное для водопоя животных. Я сразу же приказал напоить лошадей и сменить воду в бурдюках. Тем временем с другой стороны возвышения, словно из-под земли, появился почтенного возраста старик и стал внимательно разглядывать нас. Я подошел к нему.

– Я – эмир Аль-Хазред, – сказал я. – Помощник посланника халифа Аль-Малика. Это – мои воины. Хамлад привез нам послание от царевича Айуб Сулаймана. Мы поспешили сюда, но нашли деревню разоренной, а людей – перебитыми.

Старик поклонился и жестом пригласил идти за ним. Немного поодаль обнаружилось большое отверстие в земле, столь искусно скрытое от глаз, что я не разглядел его даже с пяти шагов. Оно находилось как бы в земляной складке, окруженное высокой травой, кучами песка и камней. Старик встал на четвереньки и исчез в нем. Я последовал за ним. Коридор уходил немного вглубь в недра холма. Стены его состояли из плотно слежавшейся смеси земли, песка и камней, надежно скрепленной корнями растений. Миновав поворот, я очутился в небольшой пещере, едва освещенной двумя тонкими лучами света, пробивавшимися сквозь какие-то отверстия в потолке в разных ее концах. В пещере почти невозможно было повернуться, так как здесь находилось несколько человек. Чтобы кому-то из них можно было хоть как-то перемещаться, остальные должны были плотно прижаться друг к другу. Света было настолько мало, что я даже не смог разглядеть, кто они. Единственным, кого я узнал, был уже знакомый мне Мамед.

– Не бойтесь, – сказал я. – Теперь можете выйти на поверхность. Со мной – воины халифа, они защитят вас. К тому же черные всадники, похоже, уже не вернутся.

С этими словами я кое-как повернулся и полез обратно. Вскоре из норы показались и ее несчастные обитатели. Первым вышел старик, за ним – Мамед, после них две женщины с большим трудом выволокли израненного мужчину высокого роста и могучего сложения.

– Это – все? – спросил я у старика.

– Были еще двое наших мужчин, но они умерли от ран, – ответил он. – Этот тоже сильно изранен, но он поправится. Он – один из тех, за кем вы приехали.

– А где же остальные? – с тревогой спросил я.

– Двое пали в бою, остальных Призраки, обезоружив и связав, забрали с собой, как и всех оставшихся в живых. Этого и двоих наших они не взяли лишь потому, что сочли мертвыми. А нам чудом удалось спрятаться так, что нас не нашли, хотя они вытаскивали людей из самых укромных мест. Те, за кем вы пришли, несмотря на свое плачевное состояние, сражались, как львы, вдохновив на битву наших мужчин, и поэтому отсюда ушло гораздо меньше Призраков, чем пришло.

– Кто же они и что им было нужно?

– Они одеты в темные мешковатые балахоны с островерхими колпаками, покрывающими голову, под которыми скрывается что-то вроде кожаных доспехов. Эти балахоны сильно стесняют их движения, делая их не очень хорошими бойцами. Удивляюсь, почему они их не сняли. Может быть, не рассчитывали встретить сопротивление? Лица же их до глаз скрыты под черными повязками. Кто они, я не знаю. Я никогда не видел их прежде и не слышал о них ни от отца, ни от деда, ни от кого другого. Но из давних времен передается легенда о Черных призраках, появляющихся неведомо откуда и исчезающих неведомо куда. Они забирают с собой людей, чтобы отдать Шайтане их души и все, что он может взять, ибо ему нужно нечто большее, чем души. Черной тенью скользят они по пустыне в поисках людей, не способных дать им отпор. Они подстерегают путников, разоряют селения и нападают на караваны. Однако им не нужно ни богатства, ни роскоши, ни славы, ни власти. Они поклоняются Шайтане, и все, что им нужно, – это служить ему, принося бесчисленные жертвы, ибо он ненасытен. В недосягаемых уголках раскаленных пустынь и непролазных джунглях, ущельях неприступных гор и глубоких пещерах совершают они свои ужасные ритуалы, подвергая жертвы невообразимым истязаниям, чтобы усладить его гнусное естество. Он же, пожирая несчастных, умножает свое могущество, иногда одаривая избранных рабов его крупицей и изрыгая на землю проклятия, воплощенные в невероятных и кошмарных чудовищах, веками тиранящих людей. Так говорит легенда. Но я никогда не слышал о том, что они существуют на самом деле. Черные всадники с закрытыми лицами и в странных одеяниях просто похожи на призраков, хотя, сраженные, они умирали так же, как и простые смертные. Но поведение их во многом было необычно. Прежде всего они старались не убивать людей и, прежде чем отправиться в путь, старательно врачевали нанесенные им раны. Работорговцы не обременяют себя такими заботами, а от раненых, больных и калек просто сразу избавляются. Этим же, похоже, дорога была каждая захваченная жизнь, даже если она едва теплилась. Когда они покинули деревню, Мамед и Халима́ осторожно отправились за ними и видели все собственными глазами. Остановившись за деревней, они тщательно перевязывали всех, обрабатывая раны какими-то снадобьями, заставляли раненых есть какие-то травы и поили их чем-то из небольших сосудов. Затем уложили всех, кому трудно было идти, на большие арбы, запряженные невиданными и омерзительными животными, похожими одновременно и на верблюдов, и на быков.

Кроме того, они, усердно разыскивая людей, не взяли ни одной вещи и ни одной монеты и даже нескольких на всю деревню золотых изделий. Они забрали лишь съестное и воду – очевидно, им предстоял долгий путь по бесплодной местности. Они оставили также скотину и лошадей, за которых можно было выручить неплохие деньги. Словом, дело выглядело так, будто им были нужны только люди, о которых они готовы были заботиться, начисто пренебрегая всем прочим.

– Трупы соплеменников они взяли с собой?

– Да, они сложили их на повозки.

– Когда все это случилось?

– Четыре дня назад. Но забота о раненых отняла у них всю последующую ночь.

– С тяжелым обозом по бездорожью они не могли уйти далеко. Сколько их было?

– Осталось человек тридцать.

Взвесив наши шансы, я решил, что необходимо без лишнего промедления отправляться на поиски. Мы разгрузили лошадей, наскоро зажарили трех баранов, взяли запас воды и, определив направление по хорошо заметным следам, пустились в погоню. Я написал подробное известие халифу, которое на рассвете отправил с голубем.

Двигались мы быстро, почти не останавливаясь, и, судя по возрастающей четкости следов, явно выигрывали расстояние. Разумеется, разбойники, обремененные многочисленными пленными, часть из которых приходилось везти на тяжелых повозках и о которых нужно было заботиться, не могли двигаться быстро. К тому же они, похоже, совсем не старались заметать следы. Очевидно, они были уверены в том, что в ближайшее время пропавших крестьян никто не хватится и преследования можно не опасаться. Так бы, пожалуй, и случилось, если бы судьба не занесла к ним царевича. И если бы мы не поспешили к нему на подмогу, деревня просто канула бы в забвение. Благодаря этой беспечности наших врагов мы на всем своем пути не встретили ни засад, ни ловушек и ни разу не сбились со следа.

После двух дней пути местность резко изменилась: каменистая пустыня стала песчаной, появились дюны, а растительность почти исчезла. Это очень встревожило всех нас, так как песок быстро скрывает следы и мы в любой момент могли их потерять. Пока же глубокие колеи от больших колес и вмятины от множества ног были еще хорошо различимы, и я лишь молился, чтобы не прилетел ветер. Кроме того, меня тревожило также то, что песок не давал понять, давно или недавно оставлен след, и мы больше не могли определить, догоняем мы врага или нет. Так что по мере продвижения в глубь песков напряжение наше возрастало.

Спустя еще два дня мы увидели вдалеке странный предмет. Высоко над поверхностью дюн в небо торчало нечто вроде столба непонятного из-за расстояния темного цвета. Он виднелся у самого горизонта, но, сопоставив его высоту и расстояние, я предположил, что он должен был в пять-шесть раз превышать рост человека. Все с затаенным ужасом уставились на это странное образование среди бескрайних песков, чувствуя исходящую от него смутную угрозу. Но вместе с тем мы сразу ясно почувствовали, что именно оно является нашей целью. Ибо куда же, как не к нему, могли держать путь таинственные Призраки с караваном пленных, о жизни которых они так старательно заботились. И вдруг я вспомнил рассказанную старцем легенду о том, что Призраки захватывают людей для того, чтобы принести в жертву Шайтане, предварительно жестоко истязав их. При этой мысли по всему моему телу пробежал холод: а вдруг царевича ожидает именно такая участь? Я окликнул товарищей и призвал их поторопиться, поделившись с ними мыслью о том, что царевичу может грозить опасность. При этом я, однако, не раскрыл им своих догадок.

До середины дня мы покрыли значительное расстояние, и странный предмет стал виден вполне отчетливо. Это был массивный и очень высокий столб, очевидно вытесанный из камня, хотя камень таких размеров просто невозможно было себе представить. Я настолько увлекся этим зрелищем, что не сразу заметил некое движение среди дюн. Молниеносно повернув голову, я увидел на гребне троих всадников. Их одежда в точности соответствовала описанию старца из деревни, не было лишь островерхих колпаков на головах. Они, похоже, тоже не сразу заметили нас и теперь разглядывали во все глаза. Несмотря на расстояние, было видно, что они крайне удивлены. Поймав мой тревожный взгляд, воины, не дожидаясь приказа, схватились за луки. Догадавшись, очевидно, кто мы такие, черные всадники пришпорили коней, но стрелы уже настигли их, и все трое повалились на песок. Но прежде чем последний из них соскользнул с седла, воздух пронизал жуткий, ни с чем не сравнимый звук, словно кинжалом полоснувший по ушам и покатившийся над песками громовыми раскатами. Трудно было поверить, что его могло издать живое существо. Но раздумывать и пугаться было некогда. Мы все сразу поняли, что враг предупрежден о нашем появлении и действовать нужно молниеносно. Пришпорив коней, мы вихрем помчались в сторону наводящего ужас каменного столба. Пронесшись мимо, я бросил лишь моментальный взгляд на поверженный вражеский дозор. Но даже он позволил мне ощутить в безмолвно лежащих на песке Призраках и стоящих рядом их лошадях нечто дьявольское, отозвавшееся в самых глубинах души холодом забвения.

Миновав несколько дюн и преодолев еще некоторое расстояние до ужасающего монолита, мы выехали на вершину высокого песчаного холма. Оглядев с нее лежащую впереди местность, мы поняли, что торопились не зря. Каменный столб был уже довольно близко. Почти у его подножия были видны несколько кучек копошащихся людей, а также – нагромождение повозок, очевидно тех, о которых говорили крестьяне. От этой стоянки, будучи уже на полпути, навстречу нам во весь опор несся конный отряд числом не меньше тридцати человек. Силы были неравны, но мы, успев подняться на возвышение, имели более выгодную позицию, так как могли обрушиться на врага сверху, взяв хороший разгон. Ему же необходимо было, наоборот, затратить силы на подъем по склону, потеряв скорость. Поэтому мы не стали спускаться навстречу врагу, решив встретить его прямо здесь. Мы сбросили на песок всю поклажу, отпустили лишних лошадей и, чтобы воодушевить противника на подъем, сделали вид, что собираемся отступить.

Тем временем черные всадники достигли подножия холма и, не раздумывая, поскакали вверх по пологому склону, почти не снижая скорости. Однако подъем есть подъем: одолев половину пути после длительной скачки через дюны, их лошади заметно устали. Тогда мы вновь выехали на гребень и, неспешно прицелившись, почти в упор дружно выстрелили из луков. Враги, никак не ожидавшие этого, не смогли толком уклониться. В результате их отряд уменьшился почти наполовину. Мы же, обнажив мечи, устремились вниз на вконец растерявшихся Призраков. Они лишь успели кое-как сомкнуть ряд, но устоять под нашим натиском не смогли. От удара лошадей грудь в грудь мало кто из нас смог удержаться в седле, однако многие успели достать противника мечом. Я нанес падающему вместе с конем всаднику глубокий колющий удар куда-то под ребра и сразу рубанул по затылку проскочившего мимо. Затем, уже кувыркаясь по песку, полоснул клинком по чьей-то ноге и, вскочив, очутился лицом к лицу еще с одним, тоже пешим. Он широким взмахом направил прямо мне в лицо свой массивный меч, расширенный у острия, намереваясь сокрушить мою оборону. Я поставил ятаган поперек его клинка и изобразил напряжение, делая вид, что хочу остановить его удар. Но, едва его клинок коснулся моего, я расслабил кисть. Мой клинок легко отклонился назад, пропуская вражеский и лишь слегка изменив его направление. Сам же я отклонился, чтобы избежать острия, и его меч, скользя по моему, прошел мимо. Это был мой обычный прием против мощного рубящего удара. Тем временем мой меч естественным образом оказался у врага под мышкой. Тогда я всей силой налег на рукоять и рванул ее. Ужасный внутренний изгиб клинка кровожадно врезался в тело противника, достигнув позвоночника. Весь этот поединок длился лишь мгновение. Выдернув клинок из поверженного тела, я тем же движением крутанулся на каблуке, оглядываясь вокруг, готовый к продолжению боя. Но вокруг меня врагов уже не было. Мои товарищи успешно расправлялись с оставшимися, не добивая раненых, бросивших оружие. Это было одно из главных моих правил. Пощады не было лишь тому, кто, получив ее, пытался нанести предательский удар в спину.

В этой короткой схватке мы отделались лишь легкими ранениями. Переведя дух и наскоро перевязав раны, мы вновь оседлали коней. Надо было спешить, ибо царевич продолжал находиться в руках Призраков. Я оставил троих приглядывать за лошадьми и пожитками, приказав им в случае нападения боя не принимать, а пробиваться к нам. Остальных я повел вниз по склону прямо к стоянке этих непонятных существ. Скрываться не было никакого смысла, так как вся наша битва была видна как на ладони. Да и скрыться, чтобы подойти незаметно, было просто негде. Конечно, у меня были серьезные опасения, что Призраки могут убить пленных. Однако что-то внутри подсказывало мне, что они не сделают этого до последнего мгновения. Ведь жизнь пленных была очень важна для них, и они еще располагали силами для обороны. Настоящая опасность для царевича, подумал я, возникнет лишь тогда, когда наша победа станет очевидной. Поэтому я, спускаясь с холма, изо всех сил вглядывался в расположение врага, стараясь придумать план атаки, который позволил бы и сокрушить его, и успеть спасти пленных.

Разглядывать удаленные предметы на скаку, да еще по дюнам, было очень трудно. Но я все же различил, что у повозок, которых было около десятка, сосредоточился большой отряд. Повозки были запряжены и готовы к передвижению, чтобы преграждать нам путь. На вид они были весьма массивны, как и животные, запряженные в них, и могли служить хорошим заслоном. Немного дальше, почти у самого монолита находились пленные: я сразу понял, что это они. Все они сидели на земле среди каких-то тюков и сундуков и, похоже, были связаны. При них находились трое охранников. Все это я разглядел с гребней дюн, когда мы поднимались на них, и у меня в голове созрел план. Когда мы поднялись на очередную дюну, я окликнул воинов и приказал им остановиться.

– Нам необходимо атаковать сразу обе группы, – сказал я. – Вы поскачете на повозки, но немного задержавшись. Я же отделюсь от вас и низинами поеду в обход, стараясь быть незамеченным. Моя цель – пленные. Там всего трое охранников, я справлюсь. Главное – напасть внезапно. Вы же, завязав бой, отвлечете их внимание.

Тем временем от повозок отделилась еще одна группа всадников и направилась нам навстречу.

– Прекрасно! – сказал я. – Во время схватки я и отделюсь от вас. Но мы должны их победить, о другом исходе даже не думайте!

С этими словами я пришпорил коня и помчался навстречу врагу. Повозки были уже на расстоянии полета стрелы. Наши группы стремительно сближались. Я, немного опередив своих воинов, уже видел глаза передового Призрака, сверкавшие решимостью между шемагом и повязкой, закрывающей лицо. Он вдруг отклонился назад и, размахнувшись, метнул в меня огромное копье с кровожадными зазубринами на длинном наконечнике. Оно почти коснулось ушей моего коня. Но я знал, что простого отклонения в таких случаях недостаточно. Поэтому я мгновенно сполз с седла и повис на стремени сбоку от лошади. Я почувствовал всем телом, как в локте надо мной на своих черных крыльях с воем пролетела смерть, обдав меня своим ледяным дыханием. Со знакомым зловещим звуком копье вонзилось в песок позади меня, а мгновение спустя было подхвачено одним из моих воинов. Он тем же движением направил его в грудь проскочившего мимо меня врага, одновременно уклоняясь от его меча. Я видел это лишь краем глаза, возвращаясь в седло и заодно перерезав подпругу оказавшемуся рядом всаднику. Уже занеся меч, он вместе с седлом рухнул на песок. Следующий опустил на меня меч, но я, вытянувшись вперед, насколько смог, нырнул под его руку и вонзил ятаган ему в живот, едва не оставив его там. Спасла гибкость моей кисти. Я с силой вырвал ятаган, почти перерезав тело пополам, и тем же движением встретил клинок следующего врага. Мне удалось захватить его ятаганом, и за то мгновение, которое я его удерживал, я успел оглядеться. Двое моих воинов были сражены, но они успели нарушить вражеский строй, унеся с собой нескольких из них. Теперь все воины бились один на один. Я отбросил назад вражеский клинок и рубанул два раза из стороны в сторону, глубоко рассекая грудь противника. Затем бросился в гущу схватки, рубя направо и налево занятых поединками врагов. Сдвинув таким образом перевес в нашу сторону, я крикнул, что ухожу, и тут же столкнулся еще с одним врагом, ранившим моего товарища. Парировав его удар и схватив за руку, я нанес ему укол под подбородок и, наклонившись так, чтобы меня не было видно за телом лошади, направил ее в ближайшую низину между дюнами.

– Сокрушите повозки! – крикнул я напоследок и поскакал в обход.

Мой обман удался: со стороны выглядело так, будто последний противник поразил меня, а на лошадь, ускакавшую «без всадника», никто не обратил внимания.

Я скакал что было духу и вскоре поравнялся с повозками, которые мне удалось обойти на почтительном расстоянии. То и дело в промежутках между дюнами мне открывалась картина боя. Мои товарищи отбивались от оставшихся Призраков, не нанося им ударов, чтобы затянуть время. Внимание всех было приковано к ним, и мне удалось проскакать незамеченным еще некоторое расстояние. Затем я, спешившись и заняв удобную позицию, вынул лук и, вывесив ятаган, прицелился. Момент был критическим, промахнуться было никак нельзя. Один из охранников пленных был поражен. Я прицелился еще раз. Вторая стрела тоже достигла цели. Но третий охранник, поняв, в чем дело, присел за тюки. Это встревожило меня, но вдруг там началась какая-то отчаянная возня. Приглядевшись, я понял: пленные, очевидно, испугались, что сейчас их могут начать убивать, и, будучи связанными по рукам и ногам, умудрились напасть на охранника. Теперь они как могли боролись с ним, не давая ему пустить в ход оружие.

Поняв, что нужно спешить, я громко и протяжно свистнул, чтобы дать знак товарищам, и вскочил на коня. Скакать оставалось совсем немного, да и скрываться было уже не нужно. Я увидел, как семеро оставшихся моих воинов разделались с последними врагами и, выстроившись в ряд, натянули луки. Наблюдавшие за боем, высунувшись из-за своих повозок, не успели опомниться. Жутко взвизгнув в раскаленном воздухе, безжалостные стрелы градом посыпались на них, навзничь опрокидывая пораженных. А мои товарищи уже мчались вперед, размахивая шамширами. В мгновение ока они перемахнули через повозки, опрокинув и разметав оставшихся разбойников.

Я же продолжал скакать, подгоняемый опасением, что охранник может освободиться и начать убивать пленных. Я уже различал среди них царевича, которого хорошо знал в лицо. И вдруг я увидел, как совсем рядом с ним зашевелились тюки. Из-под них выполз уродливый бесформенный карлик такого омерзительного вида, будто был исторгнут самой преисподней. В коротких кривых руках он держал что-то похожее на толстый тростниковый стебель. Когда же он поднес его конец ко рту, я с ужасом понял, что это такое. Другой конец был направлен прямо на царевича. Я увидел, как округлились его глаза: он понял, что из жерла этой дьявольской трубы сейчас вылетит его смерть. Я находился еще в двадцати лошадиных скачках, и времени не было даже на то, чтобы попросить Аллаха остановить время. Видя, как раздуваются бока этой отвратительной жабы, я привстал на стременах и что было силы метнул ятаган. Сверкнув на солнце, словно молния, ятаган почти по рукоять вошел в бок гнусного карлика, пронзив его насквозь. Уродец вскинулся всем телом и, глубоко выдохнув в свою ужасную трубу, повалился на тюки. Маленькая стрела с перышками на конце взмыла к небу и, описав крутую дугу, упала на песок.

Тем временем последний охранник, освободившись, бросился к стоявшим неподалеку лошадям и, вскочив на одну из них, поскакал к монолиту. Я схватился было за лук, но, разглядев на спине всадника большой щит, опустил оружие. Затем подошел к царевичу и, поклонившись, принялся разрезать его путы. Подъехавшие воины занялись другими пленниками. Я подошел к телу карлика и вынул из него ятаган. Смотреть на это далекое подобие человека было настолько противно, что я, подобрав валявшийся рядом балахон Призрака, с отвращением накрыл его им. Затем старательно обтер клинок и вернулся к освобожденным. Наткнувшись по дороге на труп Призрака, я сдернул с его лица маску. Вопреки моим ожиданиям, оно оказалось совсем не отвратительным, хотя и весьма странным. Оно не походило на лица арабов, негров или гузов. Все его углы и выступы были очерчены очень резко, напоминая геометрические фигуры. Но кожа не обтягивала их, и в целом лицо выглядело весьма гармонично, лишь глаза были чересчур выпучены. Брови и ресницы были густыми, а волосы курчавились плотным войлоком, как у негров. Щеки и подбородок покрывала жесткая выгоревшая щетина. Цвет же лица был еще более странным и ужасающим: он был темно-пепельным, с едва заметной примесью зелени, что даже при жизни придавало ему сходство с мертвецом и вполне оправдывало название «Призрак». Тело же было очень правильно сложенным и хорошо развитым.

Я перевел взгляд на стоящих рядом лошадей. Они также имели странный вид, напоминая удивительных существ из рассказов путешественников. Они, в отличие от своих хозяев, выглядели совсем негармонично. Из-за невероятно четко проступающих под кожей мускулов их формы казались совсем уж геометрическими, словно составленными из фигурок. Туловище между холкой и крупом выглядело ужасно нелепо, словно его взяли совсем от другого животного и грубо вставили между ними, да еще задом наперед. Гривы и хвоста почти не было, а морда чем-то напоминала собачью и выглядела очень хищно. Едва я сделал несколько шагов по направлению к ним, они сорвались с места и, описав большой полукруг, исчезли за дюнами.

Ко мне подошел один из воинов.

– Храбрейший, – обратился он ко мне. – Позволь нам уничтожить тварей, запряженных в повозки. Мы опасаемся, что они могут напасть на нас и растерзать. В их глазах мы прочитали именно такую угрозу.

– Сейчас не время заниматься животными, – ответил я. – Еще не все враги уничтожены. Что с пленными?

– С ними все хорошо, все здоровы.

– А раненые?

– И раненые здоровы.

– Как это?! – Я не поверил своим ушам.

– Повязки сняты, все раны затянулись.

Удивленный сверх всякой меры, я бросился к людям и сам стал осматривать их. То, что я увидел, показалось мне результатом колдовства. Раны, явно глубокие изначально, заросли все до одной. Конечно, они еще причиняли боль и вызывали слабость, но они уже не были ранами. Кто бы ни были на самом деле эти Призраки, но в искусстве врачевания они были просто волшебниками, если добились такого результата за несколько дней. На мои вопросы раненые отвечали, что им каждый день меняли повязки, нанося на них какие-то мази, и промывали раны темной, приятно пахнущей жидкостью. При этом их усиленно кормили и поили какими-то снадобьями. Все это было крайне удивительно, но сейчас нужно было спешить: враги могли скрыться и затем нанести внезапный удар.

– Кто из вас чувствует себя достаточно сильным, чтобы сражаться? – обратился я ко всем.

Вперед выступили двенадцать крепких мужчин, во главе которых встал царевич.

– Светлейший, твоя жизнь нужна здесь для других дел, – назидательно сказал я ему. – И я отвечаю за нее перед двумя халифами. Останься!

– Здесь повелеваешь ты, – ответил он. – Но позволь мне смыть позор с имени Омейядов. А от ответственности за мою жизнь на время этой битвы я перед Аллахом и всеми, кто меня слышит, освобождаю тебя. Пусть Аллах решит: остаться мне здесь или вернуться домой.

– Возьмите оружие, – приказал я. – И следуйте за мной. Враг ждет нас там. – При этом я указал на каменный столб, у подножия которого виднелась кучка людей.

Вооружившись, наше ополчение пешком двинулось за нами. Мы ввосьмером, растянувшись в ряд, двигались неспешно, вглядываясь в противника и стараясь оценить его. Скоро все противостоящие нам стали отчетливо видны, и по цепочке моих воинов пробежал шепот недоумения. Группа состояла из девяти человек. Восемь из них стояли в ряд и являли собой жалкое зрелище. Тела их были невероятно иссохшими, бесцветные лица – осунувшимися, выцветшие глаза глубоко запали. Сильно отросшие волосы и жиденькие бороды непонятной масти торчали беспорядочными клочьями. Одеты они были в ветхие лохмотья, едва прикрывавшие тела. Трое из них опирались на узловатые посохи. Возраст же их, кроме мальчика-подростка, совершенно невозможно было определить. Шагах в десяти впереди них стоял Призрак в характерном облачении – очевидно, последний охранник пленных. Стоял он в твердой позе, развернув широкие плечи и широко расставив ноги, сжимая в руке обнаженный меч.

Я окинул взглядом округу, прикидывая, где может укрыться засада. Но, встретившись глазами с противником, понял, что он остался один. Когда мы приблизились вплотную, он едва заметным движением глаз окинул наш строй и поднял меч нам навстречу, давая понять, что готов к бою. Я знаком остановил своих воинов, сам же спешился и продолжал идти, пока между нами не осталось лишь несколько шагов. В глазах Призрака читалась спокойная решимость. Было ясно, что он готов до последнего вздоха защищать стоящих за его спиной, что эта миссия была для него священной. Я вдруг вспомнил свой первый бой, когда мы с халифом вот так же встали вдвоем против полутора десятков всадников, не думая отступить даже на шаг, несмотря на всю безнадежность положения. И я проникся глубоким уважением к этому человеку, если только его можно было назвать таковым. Ибо, какова бы ни была его вера, он готов был защищать ее, даже осознавая, что защитить не сможет.

– Воин! – сказал я громким голосом, чтобы слышали все. – Мы восхищены твоей самоотверженностью в служении своей вере. И если ты сейчас сразишь меня, мои люди уйдут, не тронув вас.

Затем я повернулся к своим воинам.

– Если я паду, это будет моя последняя воля. Вы не можете не выполнить ее.

Обратившись же отдельно к царевичу, я сказал:

– Светлейший! Видит Аллах, пролитой здесь вражеской крови вполне достаточно, чтобы смыть с имени твоих предков позор твоего пленения. К тому же Омейяды сами должны быть благородными, иначе на них падет другой позор.

Царевич, глаза которого кровожадно горели, глубоко вздохнул и, потупив их, произнес:

– Да будет так.

Я повернулся к Призраку и, обнажив ятаган, шагнул ему навстречу. Он тоже двинулся навстречу мне. Наши мечи скрестились. Поединок получился долгим и жарким, в течение которого Призрак показал завидное искусство владения мечом, все время держа меня в напряжении. Его уловки были весьма умными, и лишь мой опыт и умение угадывать действия противника помогали мне выходить из них. Он же, в свою очередь, не менее виртуозно выворачивался из моих хитростей. И все же я в конце концов заставил его сделать неверное движение и нанес удар, мгновенно оборвавший его жизнь. Я никогда не желал мучений достойному противнику и всегда старался разить наверняка. Но он все же успел прижать меч к груди и рухнул навзничь во весь рост совершенно прямо, устремив лицо к небу. В его глазах застыло спокойствие, ни на мгновение не покидавшее их за все время нашего поединка. Я склонился к нему и прикрыл его веки. Затем поднялся и, держа ятаган в опущенной руке, направился к кучке жалких оборванцев. В тот момент я не знал, как мне поступить: сражаться было больше не с кем, а проливать кровь попусту было не в моих правилах. Но когда я подошел настолько близко, что мог во всех деталях рассмотреть их, на меня вдруг повеяло чем-то невыносимо гнусным и необъяснимо страшным, словно они были отродьем самого Шайтаны. Из этих людей, казалось, была высосана вся их человеческая сущность, все, за что они могли называться людьми. Вместо него же в самые глубины их тел, словно корни в землю, проникли отростки чего-то неведомого и ужасного, таящегося то ли в невообразимых далях, то ли в недрах пустыни прямо под ногами. Не знаю, что в облике этих жалких существ вызвало у меня это чувство. Но у меня возникло страстное желание избавить от этих страшных отростков хотя бы небольшой участок земли, обрубив их. И я, подняв руку с мечом, решительно ускорил шаг. Древний старик, поняв мое намерение, выступил вперед. Передвигался он с большим трудом, при каждом шаге тяжело опираясь на свой посох и то и дело откидывая рукой падающие на иссохшее лицо длинные пепельные волосы. Тяжело дыша, он остановился прямо передо мной и, выпятив вперед обнаженную тощую грудь, закрыл глаза. Было ясно, что он ожидает моего удара. Но во мне вдруг очнулся дух воина. Передо мной больше не было врага с оружием в руках, и я, досадуя и торжествуя одновременно, опустил ятаган: со времен своего освящения благородный клинок ни разу не был обагрен кровью беззащитного. И какой бы кары ни заслуживал этот несчастный, она не могла пасть на него с моего меча.

Я еще раз оглядел его с ног до головы. Теперь он не показался мне столь уж древним, но меня словно громом поразило другое. Он вдруг до боли явственно напомнил мне почтенного Дервиша! От неожиданности я даже провел рукой по глазам: в их облике несомненно было нечто общее. И если бы их можно было поставить рядом, картина получилась бы вполне гармоничной. Отличие было лишь в том, что Дервиш выглядел свежо и жизнерадостно, а этот старик – очень уж изможденно и обреченно. На груди его на тонком ремешке висело изображение странного человеческого лица с большими глазами и огромной, развевающейся по ветру бородой, закрывающей все его черты до самых глаз. Такие же медальоны я разглядел и у других.

Тем временем старик, не дождавшись решения своей участи, открыл глаза и стал с интересом разглядывать меня. Затем перевел взгляд на ятаган и вдруг заговорил. Его глуховатый скрипучий голос был совершенно спокоен, будто он встретил старого знакомого.

– Я помню этот меч, – произнес он. – Этим мечом Йон, седьмой потомок Каина, сразил Тифона, двенадцатого сына Хазаат-Тота, который на протяжении четырех столетий был ужасом Восточных гор и проклятием малорослых народов. Только такому воину и только с таким оружием было под силу сделать это.

Эти слова и вообще то, что он вдруг заговорил, были для меня полной неожиданностью. То, что он упомянул мой меч, Каина и еще какие-то невероятные имена, явно связанные с ними, мгновенно возбудило во мне жгучее любопытство. Кроме того, я понял, что он как-то связан со всей этой историей. И возможно, с ней связано все, что происходило в последние дни и происходит сейчас.

– Кто вы? – с волнением спросил я.

Старик с выражением безнадежного спокойствия на лице окинул взглядом стоящих позади меня.

– Мы – ничтожные служители, – медленно, как бы с трудом, ответил он.

– Кому же вы служите?

– Ему! – Старик указал глазами на вершину каменного столба.

Я, напрягши зрение, разглядел стоящий там непонятный причудливый предмет. Судя по всему, это была статуэтка, изображающая какое-то невероятное существо. Но, поскольку она была совсем маленькой, различить детали было совершенно невозможно.

– Но кто он? – Любопытство настолько разыгралось во мне, что стало трудно дышать.

Однако старик явно не жаждал распространяться о своем божестве.

– Он – всемогущий Властелин Миров, покоящийся в Глубинах в ожидании Заветного Часа.

– Зачем вы захватили этих людей? – чувствуя легкое головокружение, продолжал я допытываться. – Они предназначались в жертву?

Старик вдруг круто изменился в лице: оно вспыхнуло румянцем, глубокие морщины почти исчезли, глаза расширились и сверкнули огнем, выгоревшие брови сдвинулись, почти сойдясь. Он весь как-то воспрянул, выпрямился, даже длинные спутанные волосы, казалось, встали дыбом. Я от неожиданности сделал шаг назад, а мои товарищи схватились за оружие. Однако старик не сделал никакого агрессивного порыва – очевидно, это был лишь прорыв чувств.

– Да! Вы помешали совершить священный ритуал! Вам удалось остановить нас. Но Заветный Час придет! Нас вы можете остановить, но Великого Ктулху вы остановить не сможете! Его не смогут остановить никакие ураганы, молнии и землетрясения. Он придет и сам возьмет свои жертвы. Никого из вас к тому времени уже не будет в живых, о вас и ваших потомках не останется даже памяти, ибо это произойдет спустя многие времена. Когда придет Заветный Час, не знает никто. Но Он знает это и терпеливо ждет, ибо Он сам его назначил. Он придет, и никто не сможет Его остановить, как не смогли остановить в сотнях пройденных Им миров. Он всемогущ, ибо Он – тот, кто приходит и уходит! И Он возьмет всех. Хазаат-Тот берет лишь жертвы, которые ему предлагают. Ктулху же возьмет всех, ибо за этим он и пришел сюда, и именно ради этого Он ждет Заветного Часа.

От всех этих слов мысли в моей голове совсем спутались. Мог ли я, отправляясь за царевичем, вообразить, что этот путь приведет меня на порог еще одной тайны, связанной с теми, кто приходит и уходит? Я жадно ловил каждое слово, ужасаясь мысли о том, что их поток, порожденный безнадежностью, вот-вот иссякнет.

– А кто такой Хазаат-Тот? – этот вопрос вырвался у меня непроизвольно.

Старик, похоже, начал утрачивать свой пыл. Лицо его стало успокаиваться, спина вновь сгорбилась, глаза погасли и втянулись в череп.

– Хазаат-Тот – Это свет. Нестерпимый свет, который струится, словно вода, клубится, словно дым, пляшет, словно огонь, дрожит, словно в ознобе, переливается, словно мыльный пузырь, и делает еще многое, чего никогда не делает обыкновенный свет. Его прикосновение обжигает и если не убивает, то жестоко увечит и насылает проклятия, превращая нормальных существ в невообразимо ужасных и безобразных чудовищ, почти все из которых, к счастью, быстро издыхают, так как их уродства противоречат самим основам жизни. Хазаат-Тот – верное и послушное орудие Ктулху в достижении Его целей. Из него, как из разверстых врат, Ктулху со своим народом ступил на нашу землю в те давние времена, когда на ней не было еще никого. Кроме же всего прочего, он способен принимать жертвы для Великого Ктулху. Но он уже давно не спускался за ними, ибо они стали малочисленны. Были времена, когда в жертву приносились целые армии, племена и народы. Теперь же они столь жалки, что не стоят его внимания. Поэтому теперь эту миссию выполняют Шог-Готты. Ты хочешь спросить, кто они такие? Они – презренные рабы, порождение другого мира. Ктулху всего лишь улучшил их и приспособил к самым ничтожным своим надобностям, как делал много раз со многими существами. Они состоят из низменной плоти лишь с малой примесью света, которой наделил их Ктулху. Они – низшие существа, однако они обладают достаточной мощью, чтобы низвергнуть в прах все ваши города.

– Разве у света могут быть сыновья? – Я понимал, что вопрос этот совершенно нелеп и глуп, но от растерянности не смог придумать более удачного.

– Каким-то таинственным образом Хазаат-Тот способен рождать и зачинать, а также превращать одних существ в другие. Вероятно, его способностям вообще нет предела, ибо он – тот, кто приходит и уходит, – сказал старик, нисколько не удивившись. Очевидно, это было странно ему самому.

– Он – живое существо?

– Он – свет, зримый и незримый. Он – творение Великого Ктулху, способного повелевать светом.

Совершенно сбитый с толку, я задал совсем уж нелепый вопрос:

– А Тифон – знакомое имя, это не из легенды ли народов с Великого Побережья?

– Эта история долго кочевала по миру, прежде чем дошла до них. Но так уж получилось, что именно они поведали ее, ставшую уже легендой, к тому же сильно переиначенной, другим народам. Но облик его слишком уж приукрасили, хотя и сохранили основу.

– А мерзкий карлик там, среди поклажи и пленных, – тоже сын Хазаат-Тота?

– Это – далекий потомок тех, кто соприкасался с ним. Он – отпрыск очень древнего рода, и безобразен он лишь для вас. Отмеченные прикосновением Хазаат-Тота святы в любом облике, ибо в этом нет их вины.

– Старик! – задыхаясь от волнения, проговорил я. – Ты – тот, кого я мечтал встретить. Я хочу о многом поговорить с тобой. Я понимаю, что попрал твою веру, но если ты поведаешь мне о том, что ты знаешь о тех, кто приходит и уходит, я обещаю всем вам жизнь и неприкосновенность.

– Ты благороден и пытлив, – ответил он. – Ни один из тех, кто стоит за твоей спиной, не стал бы так долго со мной говорить, а тем более – что-то обещать. Поэтому я не могу ответить тебе резко. Но я уже сказал все, что позволил мне сказать Великий Ктулху, и больше не добавлю ничего. Я не принадлежу себе и не могу даже чего-то хотеть.

– Тогда я ничего не могу тебе обещать, – с горечью сказал я.

– И не нужно, – спокойно ответил старик. – Я знаю, что нам не пережить грядущей ночи. В ответ же на твое благородство я дам тебе совет, если уж ты так хочешь проникнуть в тайны тех, кто приходит и уходит. Под городом Мемфисом во времена фараонов был сооружен подземный город. Многие фараоны и жрецы служили Великому Ктулху гораздо усерднее, чем своим богам, ибо имели от этого реальную пользу. Но даже в те времена далеко не все свято хранили тайну. Поэтому там сохранились письмена, которые дадут ответы на твои вопросы, если, конечно, ты сможешь прочесть их. И еще. Вам лучше здесь не задерживаться. Мы совершили подготовительные церемонии к ритуалу, и Шог-Готты могут подняться на поверхность в поисках жертв. Наших тел едва ли будет достаточно, чтобы обмануть их. Так что чем скорее вы уйдете подальше отсюда, тем будет лучше. И это – все, что вы услышали от нас.

Сказав это, он повернулся и пошел к монолиту. Остальные служители таинственного божества последовали за ним.

– Постой! – крикнул я ему вслед, осененный вдруг мыслью. – Скажи еще одно: сколько тебе лет?

Старик, обернувшись, с интересом посмотрел на меня, словно догадываясь о причинах этого вопроса, затем сочувственно усмехнулся.

– Тогда скажи, сколько раз на своем веку ты видел Пылающую Звезду?

– На этот вопрос мне ответить легче: я видел ее восемнадцать раз. Я вижу, ты посвящен в тайны Высших, и понимаю стремления твоей пытливости. Ступай в Мемфис, ты найдешь про́клятые письмена на стенах подземного города, и может быть, тебе выпадет встать на путь бессмертных. Прощай, и уходите, если хотите избежать беды.

Я вновь был поражен: этот слуга неведомых ужасных сил говорил, в общем, о том же, что и почтенный Дервиш. Его слова означали, что он был в Восточных горах и своими глазами видел или, по крайней мере, слышал о каинах. Судя по его возрасту, его вполне можно было причислить к бессмертным. К тому же он назвал какие-то ужасные имена, принадлежащие, по его словам, не менее ужасным существам, непонятно даже, живым или неживым. А что означают его слова: «Может быть, тебе выпадет встать на путь бессмертных»? Голова моя пошла кругом. Я легко мог выдержать еще пять сражений, подобных сегодняшнему, но услышанное сейчас повергло меня в полное смятение. Я оглянулся на своих воинов – их лица были полны ужаса. И это было понятно: они ведь не знали того, что успел узнать я. Для них все, услышанное сейчас, было поистине дьявольщиной.

Из строя выступил царевич, который хоть и был напуган, выглядел увереннее других.

– Почему ты не убил их? – со сдержанным пылом спросил он.

– Я не палач, – ответил я устало. – И потом, убив их, мы можем навлечь на себя беду.

– Ты веришь его угрозам и вообще всему, что он говорил?

– Он говорит правду. Мне приходилось видеть такое, что позволяет верить ему.

– Тогда они могут вызвать своих повелителей, кто бы они ни были, чтобы они уничтожили нас. Их нельзя оставлять в живых!

– Напротив. Их повелители ждут жертвы: ритуал уже начат. Если мы убьем этих людей, они могут принять их за жертву и явиться. И тогда уж нам точно несдобровать. Мы должны уходить, и поскорее: у нас много пеших, они сильно замедлят наше движение.

Затем я обратился к остальным:

– Мы уходим сейчас же и будем идти до тех пор, пока не станет совсем темно, лишь тогда остановимся на ночлег. Возьмите с собой лишь еду, воду и оружие.

На лицах перепуганных людей отразилось глубокое облегчение. Все дружно повернулись и пошли в ту сторону, откуда мы пришли. Ослабленные опирались на здоровых, стараясь идти как можно быстрее. Были сделаны лишь краткие остановки в местах стоянки пленных и схваток с Призраками, чтобы подобрать еду и оружие, а также наскоро похоронить павших товарищей.

До наступления темноты мы успели подняться на то самое возвышение, с вершины которого атаковали первый отряд Призраков. Здесь нас ожидали трое наших спутников, стерегших лошадей и пожитки. Они сообщили, что оставшиеся в живых Призраки, обработав свои раны и напившись своих снадобий, ускакали в пески. Один из них указал находившийся неподалеку скудный источник воды. Ни одна из странных лошадей Призраков не далась в руки, но их мясо оказалось вполне съедобным. Таким образом, пищи и воды было теперь вдоволь, имелись также снадобья Призраков для обработки ран.

Мы разбили лагерь за гребнем холма, где нас не могло быть видно от подножия монолита. Разведя несколько небольших костров и расставив дозоры, мы расположились на отдых. Я долго ломал голову, пытаясь представить себе степень грозящей нам опасности. Призраков я не боялся, но возможность появления таинственных Шог-Готтов не давала мне покоя. Ибо я совершенно не мог себе представить, что это за существа, сколь велика их сила и в чем она воплощена. Однако в конце концов усталость взяла свое, и я, положившись на дозорных, крепко уснул.

Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Я поднял голову и увидел царевича, который дико смотрел на меня затуманенными опиумом глазами и что-то взволнованно говорил. Я окинул сонным взглядом округу. Пробуждался рассвет, было прохладно. Измученные крестьяне спали, кутаясь в скудные одежды. Лошади спокойно топтались поодаль. Тут и там виднелись фигурки дозорных. Все как будто было в порядке. Поняв, что я еще не проснулся, царевич умолк, но его истерическое волнение, казалось, еще больше усилилось. Наконец в голове у меня окончательно прояснилось.

– Что произошло, светлейший? – спросил я.

– Храбрейший! – с жаром выдохнул он. – Ты спас жизнь мне и всем остальным дважды! Если бы мы заночевали там, у столба, нас постигла бы их участь, и ужасный… как его?.. получил бы свою жертву сполна.

– Откуда ты знаешь, что там произошло?! – вдруг испугавшись, почти крикнул я.

– Я был там.

Услышав это, я похолодел.

– Какие злые силы занесли тебя туда?!

– Перед сном, чтобы расслабиться, я выкурил опиума… совсем немного… хотя, конечно, мне не следовало этого делать. Но он неожиданно подействовал на меня совсем иначе. Я почувствовал, что не могу уйти отсюда, не увидев тех исчадий преисподней мертвыми. Ибо они, несмотря на свое ничтожество, несут страшную угрозу для всех людей. Ведь я прибыл сюда для служения миру и процветанию наших народов и не мог смириться с тем, что где-то в глубине государства останется тлеющий очаг неведомого зла. Я разбудил своих телохранителей, и мы вчетвером поскакали обратно с намерением уничтожить этих нелюдей. Несмотря на почти полную темноту, мы гнали лошадей и довольно быстро добрались до места, где была оставлена странная поклажа Призраков и где твои меткие стрелы поразили нашу охрану. Повозок там уже не было, так как ужасные животные, запряженные в них, утянули их к самому монолиту. Мы не собирались там останавливаться, но появившийся вдруг там, куда мы стремились, странный голубоватый свет заставил нас это сделать. Мы спешились и, затаив дыхание, застыли как вкопанные. Глубокий необъяснимый ужас пронизал нас смертным холодом, пригвоздив к месту. Мы завороженно смотрели туда, хотя из-за неровностей песка нам почти ничего не было видно. Призрачный свет то угасал, то разгорался сильнее. Вместе с этим до нас долетели звуки лихорадочной возни, будто по песку стали передвигать туда-сюда очень большие предметы. И вдруг округа озарилась яркими вспышками и огласилась истошными воплями людей и ревом животных, среди которых явственно проскакивали странные, совершенно чуждые человеческому уху звуки – что-то вроде раскатистого уханья. Возня резко усилилась, появились ясно слышимый топот людей и животных и грохот повозок. Вопли и рев раздирали воздух, то и дело резко обрываясь, что сопровождалось вспышками холодного голубоватого сияния. Было похоже, что там тяжело и стремительно движется кто-то огромный и беспощадный, преследуя и настигая несчастные жертвы.

Вдруг грохот стал стремительно приближаться к нам. Мы похолодели настолько, что, казалось, застыла даже кровь в жилах. Мы были не в силах даже дышать, и лишь глаза и уши еще продолжали служить разуму. Мы увидели повозку, невероятно быстро влекомую запряженным в нее чудовищем, один взгляд которого способен обратить в бегство льва. Но теперь его жутко выпученные от запредельных усилий глаза были полны предсмертного ужаса. Чудовище двигалось огромными скачками, никак не подходившими его грузному телу. Оно неслось, по пятам преследуемое все тем же пульсирующим сиянием, неуклонно нагонявшим его. В считаные мгновения повозка поравнялась с нами на расстоянии тридцати или сорока шагов, и мы увидели ее преследователя. Что это было, я не знаю. Я даже не знаю, было ли оно живым существом или же это были разгулявшиеся и вырвавшиеся на поверхность неведомые подземные силы. Оно было похоже на гигантского червя высотой с верблюда, а длиной не меньше двадцати шагов. Цилиндрическое тело судорожно пульсировало, постоянно меняя свою толщину в разных участках. Его лоснящаяся поверхность переливалась немыслимыми цветами. На ней, сменяя друг друга, появлялись и исчезали пятна и полосы самых разных форм и размеров. Испускаемое же им дьявольское сияние, казалось, исходило из самых его глубин. Все это рождало иллюзию, что его тело прозрачно, и сквозь кожу виднелись омерзительно движущиеся и пульсирующие внутренности. Вместе с сиянием оно источало отвратительный запах гниющего мяса с чесноком. Но самым удивительным было его передвижение. Оно не ползло, как червь, удлиняясь и укорачиваясь или извиваясь, как змея. Оно катилось, текло по песку, как если бы колесо арбы вдруг стало мягким и расплющилось вдоль поверхности земли, продолжая при этом катиться. При таком способе передвижения совершенно ломались все понятия о переднем и заднем концах. И таким невероятным способом оно двигалось столь быстро, что нагнало едва проскочившую мимо нас повозку. При этом оно, ярко вспыхнув, сделало судорожный рывок, выбросив вперед мгновенно удлинившийся передний в это мгновение конец, и накрыло им повозку, ломая ее, словно соломенную. Вместе с тем оно уперлось всем своим низом в песок и остановило ее. Огромное животное, являвшее собой гору мускулов, с невероятным усилием сделало несколько шагов, таща за собой эту немыслимую массу, увязло в песке и остановилось. При этом оно издало душераздирающий вопль, удивительно похожий на человеческую безнадежно-отчаянную мольбу обреченного, который был оборван жутким хрустом его костей, перейдя в смертный хрип. Передний конец странного чудища, словно рука, охватил его тело и, сдавив, бросил на песок дряблый бесформенный комок мертвой плоти. При этом оно вспыхнуло так ярко, что озарило все вокруг. Внутри у нас вновь похолодело от мысли о том, что будет, если оно увидит нас. Но оно остановилось, сделавшись вовсе шарообразным, и, поиграв разноцветными пятнами, покатилось обратно по своему следу. Тем временем у подножия монолита все стихло, голубое сияние угасло.

Мы долго стояли в наступившей тишине, боясь пошевелиться. Но, понемногу придя в себя, сели на лошадей и сначала медленно, затем – все быстрее поскакали к лагерю. О том, чтобы прокрасться к монолиту и посмотреть, что там, не возникло даже мимолетной мысли.

Все это царевич рассказал чрезвычайно взволнованным, сбивчивым голосом, сопровождая слова яркой жестикуляцией, что, однако, никак не повлияло на его красноречие. Первой моей мыслью после всего услышанного была уверенность в том, что он бредит от переутомления, пережитых волнений и опиума. Я позвал его спутников, которые, впрочем, целиком подтвердили его рассказ. Правда, их глаза также наполнял опиумный дым, но они клялись, что приняли его уже вернувшись, чтобы прийти в себя. Тогда я обратился к дозорным. Они не без волнения ответили, что ночью и вправду слышали со стороны столба странные пугающие звуки и видели тусклое могильное свечение. Но поскольку все это было далеко и к лагерю не приближалось, они не стали поднимать тревоги.

Получалось, что царевичу можно было верить. И тут во мне взыграло детское чувство зависти и досады. Получалось, что царевичу, понятия не имевшему о тех, кто приходит и уходит, посчастливилось воочию увидеть легендарных Шог-Готтов, да еще и остаться при этом в живых. Я же умудрился проспать все то, к чему стремился со времен своего первого похода! Правда, то, о чем он рассказал, можно было увидеть, пожалуй, лишь накурившись опиума. Но что-то он, безусловно, видел, и не он один. Значит, и я должен увидеть хотя бы что-нибудь. Было ясно, что Шог-Готты ушли, и теперь – надолго. Но хоть какие-то следы там должны были остаться! Первым моим порывом было вскочить на неоседланного коня и во весь опор мчаться назад, к монолиту. Но я усмирил свою горячность и решил, как в сражении, поступать в согласии со здравым смыслом. Здравый же смысл был вполне согласен с тем, что я почти ничем не рискую. Находки же могли меня ожидать самые невероятные.

Я подошел к царевичу и попросил его на время моего отсутствия принять командование лагерем, напутствовав его быть мудрым и благоразумным. Едва он услышал о том, что я отправляюсь туда, глаза его округлились от ужаса. Но я твердым «Я должен побывать там!» оборвал его мольбы о спасении жизни. Я попросил следить за мной с возвышения и, если на меня нападут те кошмарные существа, считать меня погибшим и немедленно уходить отсюда. Если же на меня нападут люди, послать помощь. Царевич заверил меня, что все будет в полном порядке, и я, взяв лишь оружие да немного воды, оседлал коня и отправился к месту ночной трагедии.

Ехал я медленно, внимательно оглядывая местность вокруг, в особенности – там, куда направлялся. Ощущения ожидающей меня опасности не было совсем, и осторожность я соблюдал лишь по привычке. Зато чувство, что меня ожидает что-то необыкновенное, переполняло меня сверх всякой меры. И прибыв наконец на место, я уже был в полной, ничем не объяснимой уверенности в том, что совершу здесь очередное открытие.

Еще подъезжая к вчерашней стоянке пленных, я увидел невдалеке темную кучу. У меня перехватило дыхание от мысли о том, что то, о чем рассказал мне царевич, произошло здесь на самом деле. Добравшись же до стоянки, я был поражен тем, что увидел. В тридцати или более шагах лежало подобие огромного кожаного мешка, покрытого бурой шерстью и наполненного чем-то мягким, который небрежно сбросили на песок. В нем лишь смутно угадывались формы того могучего чудовища, еще вчера переполненного неистовой силы и ненависти к нам. Оно было ужасным образом скомкано и обезображено, ноги совершенно неестественно торчали из самых неподходящих мест, а огромная голова была расплющена так, что ее с трудом можно было узнать. Рядом лежала груда деревянных обломков, остатки повозки в которой можно было узнать лишь по лежащим тут же колесам. Песок вокруг был беспорядочно изрыт, а в сторону монолита уходила неглубокая, но широкая колея, похожая на оросительную канаву. По спине у меня пробежал холодок, когда я увидел полное подтверждение, по крайней мере, части слов царевича. Не став задерживаться здесь, я направил коня к монолиту. При этом я хотел воспользоваться совершенно ровной и на вид хорошо утоптанной колеей в качестве дороги, но, к моему большому удивлению, лошадь, несмотря на все мои старания, наотрез отказалась даже приближаться к ней. В конце концов я не стал настаивать, решив положиться на легендарное безошибочное чутье животных.

До монолита я добрался довольно быстро, несмотря на соблюдение всех предосторожностей. Здесь все было спокойно, не было заметно ни малейшего движения, не ощущалось никакого постороннего присутствия. Однако лошадь панически шарахалась от многочисленных гигантских ям и рытвин, избороздивших еще вчера совершенно ровное место. Особенно сильно боялась она четырех поистине огромных воронок, окруживших монолит у самого подножия. При виде их я и сам встревожился, ибо таких странных ям мне еще не приходилось видеть. В конце концов я спешился и, оставив лошадь поодаль, стал осматривать место. Здесь находились все вчерашние повозки и животные, которые были широко разбросаны по округе. Вероятно, они пытались спасаться от преследования, разбегаясь в стороны. Повозки были в разной степени разбиты, а изуродованные животные выглядели еще ужаснее, чем первое. Помимо того что их тела были жестоко изломаны и немыслимо перекручены, из них, похоже, были высосаны все соки. Одеревеневшая кожа с потускневшей шерстью туго обтягивала ставшие невероятно тощими тела, четко выделяя все кости и мышцы. Зрелище было отвратительным, и я старался не смотреть на них. Я вспомнил слова старика жреца о том, что Шог-Готты были порождением другого мира: ни одно существо из нашего мира, пожалуй, не было способно на такие гнусные зверства. Я искал людей. И в конце концов нашел их. В отличие от животных, они, очевидно, и не пытались спастись, осознавая всю неотвратимость происходящего. Они все находились почти рядом друг с другом. Лежали они в самых немыслимых позах, но тела их не выглядели высосанными. Они лишь были неестественного серого цвета, а на лицах с жутко выпученными глазами застыло одно и то же выражение невыносимого страдания. Ремешок на шее одного из них был порван, и странный медальон валялся рядом. Обрадовавшись, я поднял его и сунул в пояс: мне с первого же мгновения, как я их увидел, захотелось пополнить им свою коллекцию, но снять его с одного из этих людей я бы не смог. Вдруг я почувствовал смутное беспокойство: что-то в окружающей обстановке было не так, что-то изменилось здесь со вчерашнего дня. Я почувствовал это сразу, обнаружив трупы, но осознал только сейчас. Я напряг свой разум и неожиданно для самого себя вскрикнул от внезапной догадки: трупов было всего семь! Я вновь оглядел их и понял, что не хватает мальчика. Я вновь и вновь обежал весь участок, но безуспешно. Первой моей мыслью было то, что Шог-Готты забрали его с собой. Но, поразмыслив, я отказался от нее: судя по виду, который имели трупы, Шог-Готтам не нужна была их плоть. Они взяли из них что-то, что было нужно их властелину, оставив тела, как ненужную обертку. Тут в моей голове появилась другая догадка, и я, взглянув на вершину столба, получил ей подтверждение: странная фигурка исчезла. Я понял, что на мальчика была возложена миссия уберечь святыню. Ведь было совершенно ясно, что мы бы все равно вернулись за ней, хотя я вчера совсем не подумал об этом. А он был самым молодым и быстрым и наилучшим образом исполнил эту миссию, унеся идола в укромное обиталище Призраков, чтобы в грядущем принять сан жреца Великого Ктулху и продолжить их черное дело.

Мне вдруг очень захотелось узнать или хотя бы представить, как выглядит Великий Ктулху. Ведь если он не бог, а живое существо, значит, у него должно быть свое подлинное обличье. На какие-то мгновения я горько пожалел о том, что мы сразу не забрали фигурку, – ведь это наверняка было его изображение. Но потом подумал, что тогда Шог-Готты могли ринуться за нами в погоню и уж непременно истребили бы похитителей своей святыни. После всего, что я здесь увидел и услышал от царевича, становилось ясно, что мы едва ли смогли бы им противостоять. Об их мощи и размерах красноречиво говорили одни лишь огромные ямы, расположенные четырехугольником вокруг столба, к которым вели их ужасные следы. Было совершенно ясно, что именно из них они появились и в них же ушли, исполнив свою миссию. Я вынул из пояса медальон жреца и стал его разглядывать. Он был весьма искусно вырезан из кости размером с динар и изображал странное и жутковатое существо. Голый череп, макушку которого с боку на бок пронизывало отверстие для шнурка, большие надбровные дуги и огромные выпученные глаза, прямо из-под которых начиналась пышно развевающаяся во все стороны длинная борода, состоящая из толстых прядей. Ни носа, ни ушей, ни подбородка не имелось даже в намеке. Вообще с человеческим лицом оно имело лишь самое отдаленное сходство. У меня не осталось никаких сомнений, что это было именно изображение Великого Ктулху. Ибо что же еще могли носить на груди его жрецы? Однако то, как выглядит остальное тело, оставалось загадкой.

Затем я обратил взгляд на монолит, который возвышался прямо надо мной. Он состоял из черного гранита, ярко выделяясь среди песка. Высотой он, как я правильно предположил сначала, примерно в пять раз превосходил рост человека. Это заставило меня задуматься над тем, как жрецам удалось водрузить на его вершину, а затем снять оттуда фигурку. Во всяком случае, без особых приспособлений сделать это было невозможно. Поверхность его была гладкой, отполированной за многие столетия песчаными бурями. И было похоже, что он действительно монолитен.

Странно, но я лишь сейчас обратил внимание на то, что он едва, но все же заметно, расширялся кверху. По форме он представлял собой перевернутую и вонзенную в песок четырехгранную пирамиду, основанием которой служила неправильная трапеция, не имеющая одинаковых сторон. Причем, по моей прикидке, если это на самом деле была пирамида, она должна была быть погружена в песок не меньше чем на половину высоты или иметь там массивное основание. Лишь тогда она могла быть устойчива в вертикальном положении. Из-за разности ее сторон казалось, что стоит она немного наклонно, хотя основание ее было параллельно поверхности земли. Вообще для глаза этот предмет был совершенно неестественным и чужеродным. Он грубо противоречил всем нашим представлениям о гармонии, совершенно не вписываясь ни в какие логические системы. Он казался лишним в нашем мире, в который он по какой-то нелепой случайности вторгся оттуда, где царят совсем иные законы изначального устройства. Само нахождение рядом с ним причиняло беспокойство и вызывало необъяснимый страх.

И вместе с тем я чувствовал, что не могу уйти от него. Что-то изнутри говорило мне, что я раскрыл еще не все его тайны. И я продолжал ходить вокруг него, внимательно разглядывая и ощупывая его поверхность. Вдруг пальцы мои ощутили на ней неровность, которую я даже после этого разглядел с трудом. Это было совсем небольшое углубление, в точности повторяющее медальон жреца, будто его вдавили в камень. Совершенно отрешенно я опять вынул его и вложил в отпечаток. К моему большому удивлению, медальон словно прилип к нему, и, пытаясь его оторвать, я вдруг почувствовал исходящее от него тепло. Меня охватил ужас от смутной догадки о том, что должно сейчас произойти. Я вдруг разглядел на поверхности камня едва заметную щель, обозначавшую вертикальный прямоугольник высотой в рост человека. Прилипший медальон находился прямо в его центре. Я с ужасом воззрился на ближайшую яму, ожидая, что в ней вот-вот зашевелится песок. Но ничего подобного не произошло, зато я почувствовал неожиданный мощный толчок в бок со стороны монолита. Я едва устоял на ногах, а повернувшись, был ошеломлен. Огромная плита медленно и бесшумно поворачивалась, словно дверь, на невидимых шарнирах. Встав поперек стены монолита, она остановилась. Я вновь замер в ожидании чего-то ужасного, но из недр монолита тоже никто не появился. Постепенно осмелев, я высунулся из-за плиты и заглянул в открывшийся проем. Но никакого темного спуска в таинственное подземелье, как я ожидал, там не было. Была лишь совсем небольшая ниша с двумя углублениями. Одно из них было круглой формы, глубиной в длину пальца, диаметром с поднос для посуды. В нем располагался каменный вороток, похожий на тот, что приводит в действие натяжной механизм метательной машины, только гораздо меньших размеров и очень изящно сделанный. Ось его уходила в толщу камня. Переполненный любопытством, я, забыв об осторожности, подошел и крутанул его. Он поддался довольно туго и с какими-то рывками, но все же я мог поворачивать его без особых усилий. При этом я вдруг ощутил что-то совершенно неописуемое, будто легкий теплый ветерок дует сквозь меня. Похолодев, я резко обернулся и заглянул в ближайшую яму. Там по-прежнему все было спокойно. Тогда я вновь повернул вороток. Странное ощущение повторилось, но больше ничего не произошло. Я заглянул в другое углубление. Оно было квадратным и уходило не только вглубь, но и вниз. Забыв обо всех опасностях, я запустил в него руку. Пальцы нащупали на дне россыпь каких-то мелких предметов. Я захватил один и вынул. И опять удивлению моему не было предела. То была странная игла из черного металла длиной в полпальца, изогнутая подобно когтю. Широкая и плоская у основания, она плавно утончалась к острию, такому тонкому и острому, что его можно было сравнить лишь с жалом осы. Основание ее как бы вырастало из пластинки сверкающего металла, очень похожего на золото, по форме и размеру напоминающей цветочный лепесток. В углублении таких игл, похоже, было огромное множество. Я залюбовался изящной и непонятной вещицей и вдруг, увидев что-то краем глаза, перевел взгляд на внутреннюю сторону плиты, рядом с которой стоял. Она была покрыта вырезанными на ней рисунками. Первым, что бросалось в глаза, было большое и очень точно исполненное изображение человеческой кисти, держащей в пальцах ту самую иглу, что была сейчас у меня в руках. Пальцы держали ее за золотую пластинку. Ниже был нарисован вороток, который я только что крутил. Под ним располагалась изогнутая по его окружности стрела, которая, очевидно, показывала направление его вращения. Рядом находились два очень искусных изображения человеческого тела в натуральный рост: спереди и сзади. На них в самых разных местах было нанесено множество больших точек, в которые были вставлены бляшки белого камня, делая их хорошо заметными. Все остальное место между этими изображениями было занято невероятно сложными диковинными символами, отдаленно напоминающими письменные формы каинов с клинка ятагана. Я даже вынул его из ножен и попытался сравнить их. Но это ничего мне не дало. Тем более что сходство это было лишь самым поверхностным. При ближайшем же рассмотрении сразу можно было понять, что они совсем не похожи. Я зачарованно смотрел на эту картину, пытаясь понять ее смысл. При этом я все больше уверялся в том, что она не могла быть создана в нашем мире. Что она могла быть принесена только оттуда, из-за этой гранитной толщи, из мира, дверь в который я только что открыл. И вдруг я застонал от мгновенно переполнившей меня жгучей досады: я не мог унести этих изображений с собой, ибо при мне не было ни пера, ни чернил. А о том, чтобы прочитать символы, вообще нечего было и думать, ибо лампу я даже не взял с собой в это путешествие. Горечи моей не было предела, и я долго и внимательно смотрел на них, чтобы хотя бы получше запомнить.

Успокоившись, я вновь повернулся к воротку, стараясь вспомнить, правильно ли я поворачивал его. Я решительно крутанул его по указующей стреле. И вдруг несильная, но очень резкая и совершенно неожиданная боль пронизала мою ладонь, на которой у меня лежала загадочная игла. Я даже, тряхнув рукой, обронил ее на песок. Боль эта очень напоминала укус осы. Я принялся осматривать ладонь, удивляясь и не понимая, как смог уколоться. Но на ней не было даже малейшего следа укола. Я удивился еще больше, совершенно ничего не понимая. Затем поднял этот таинственный коготь, вновь положил его на ладонь и опять повернул вороток. И вновь почувствовал укол, на этот раз перенеся его гораздо легче, так как ожидал укола. Я взял коготь пальцами за золотую пластинку, как на изображении. На этот раз при повороте воротка укола не последовало. Я взял посредине – и опять ничего. И лишь когда я сжал пальцами самый кончик, почувствовал знакомую боль. Казалось, что повороты воротка рождали и передавали когтю какую-то силу, позволявшую ему колоть, не укалывая.

И вдруг, словно молния, меня поразила страшная догадка. Похолодев, я вновь уставился на изображения. Мне показалось, что я понимаю их смысл, а мгновение спустя я был уже уверен в этом. Я вспомнил рассказ старого крестьянина о жестоких истязаниях жертв, приносимых Шайтане. Передо мной сейчас явно находилось орудие для этих истязаний. Белые точки на изображенном теле человека не могли быть не чем иным, как указанием мест, куда следует вонзить эти дьявольские когти, где ужасная непостижимая сила, стекающая с их острия, вызовет самую сильную боль. Я содрогнулся всем телом, представив, что начинает происходить с несчастным, утыканным изогнутыми иглами, когда жрец кровожадного божества начинает крутить эту поражающую воображение машину. А сколько это должно было продолжаться? Неужели до самой смерти?! И каким же бессердечным должен быть Великий Ктулху, чтобы придумать такое! Но зачем ему это нужно? Что он надеется получить от своих жертв после такой смерти? Ведь даже отлетающая душа от таких мучений, пожалуй, рассыплется в прах. Разумеется, такая немыслимая жестокость не могла быть порождением нашего мира. Она могла явиться лишь из невообразимых далей, лежащих далеко за пределами всех тех миров, о которых говорил почтенный Дервиш. Человек же просто не способен даже представить себе такое… Но тут я вспомнил об изощренности пыток, изобретенных разными народами в разные времена. Получалось, что человек бывает не менее жестоким. Но ведь пыткам подвергают врагов, преступников и неверных, чтобы выведать правду, и жестокость здесь служит праведным целям. А если Ктулху тоже считает свои цели праведными? А ведь в них и в самом деле в чьем-то понимании может быть что-то праведное. И если каждый считает свои цели праведными, а чужие – неправедными, то как определить, чьи цели на самом деле праведны, а чьи – нет? И кто может это определить? И что такое праведность вообще? И может ли она быть одной для всех? Да, очевидно, в каждом мире есть своя жестокость и свои понятия о праведности. Праведность одних запросто может казаться жестокостью другим, тут уж кто к чему привык. А если так, то вправе ли мы осуждать других и требовать от них лишь потому, что для них свято не то, что свято для нас… Я вдруг ужаснулся своим мыслям: откуда они такие могли появиться в моей голове? Уж не сам ли Ктулху внушил их мне? А может быть, я уже нахожусь в его власти и вот-вот встану в ряды его жрецов?!

Я решительно отвернулся от изображений и, швырнув коготь в нишу, вышел за плиту. Я хотел было навалиться на нее, чтобы задвинуть на место и скрыть от глаз то, что она за собой таила. Но она вдруг стронулась с места и, влекомая неведомой силой, сама задвинулась в нишу, сделав невидимой даже щель, обозначавшую проем. На гранитной поверхности остался лишь маленький отпечаток лика Ктулху. Тщетно пытался я отыскать в песке упавший с плиты медальон: он исчез бесследно. У меня же не хватило духу снять другой с одного из трупов жрецов. Чувствуя себя совершенно опустошенным, я побрел к стоявшей невдалеке лошади.

В первый раз я почувствовал горечь поражения. Оно было не в том, что я потерял обе реликвии, бывшие у меня в руках. Оно было в том, что меня заставили усомниться, что то, что я всегда считал святым, было единственно правильным. В том, что я допустил оправдание тех, кто мог мыслить иначе. Но я не казнил себя за это поражение, ибо имел веское оправдание: поражение я потерпел не от кого-нибудь, а от самого Великого Ктулху.

Воины, с волнением ожидавшие моего возвращения, встретили меня бурной радостью и жадными расспросами. Особое же любопытство проявлял царевич, который жаждал узнать, чем там все закончилось, и главное – было ли все это на самом деле. Я рассказал обо всем, что увидел, кроме того, что обнаружил в недрах монолита: что-то внутри заставило меня умолчать об этом. Да и едва ли кто-то поверил бы мне: очень уж невероятным было то, что мне открылось.

Мы с царевичем решили поведать халифу обо всем и дать ему совет принять меры по розыску подобных опасных мест, ибо действия таких дьявольских сект могут нанести ущерб государству. Хорошо было бы поставить здесь и в других местах, если таковые удастся обнаружить, надежную охрану, дабы пресекать подобные ужасные деяния. Однако я понимал, что халиф едва ли ему последует. Даже если он поверит нам, едва ли он станет расточать войско на поиски каких-то призрачных угроз в малоизвестных пустынных уголках государства и охрану доисторических изваяний непонятно от кого. Исчезновение же нескольких или даже нескольких десятков бедных деревень едва ли сильно обеспокоит его. Понимал я также и то, что охрана даже одного этого монолита едва ли что-то решит. Ведь неизвестно, сколько Призраков и жрецов еще осталось в надежно укрытых от постороннего взора обиталищах. А их могут быть еще несметные полчища. К тому же стоит жрецам вызвать Шог-Готтов, и самая надежная охрана, даже целое войско, превратится в жертву Великому Ктулху. Я с горечью осознавал, что мы даже всеми своими силами не сможем помешать тому, что происходило здесь в течение многих столетий. И нам остается лишь уповать на Аллаха, волей которого кому-то предначертано быть принесенным в жертву, а кому-то – избежать этого.

Но вместе с тем душа моя ликовала, а разум торжествовал. Во-первых, царевич вкупе с другими захваченными был спасен. Во-вторых, волею судьбы спасителем его был я, как в свое время стал спасителем его отца. В-третьих, судьба вновь преподнесла мне уникальный случай заглянуть в то неведомое, к которому я так стремился. Мог ли я, отправляясь в Африку, куда меня послал халиф просто исполнить свой долг, подумать, что там я буквально столкнусь со следами тех, кто приходит и уходит, да еще с какими следами! Да еще получу бесценное указание направления поисков, да еще из самого достоверного источника! Ведь я своими глазами созерцал то, чего, думаю, не доводилось видеть никому из ищущих неведомое. Такого, пожалуй, не видел даже почтенный Дервиш. Я видел воочию и даже испытал на себе, к счастью – не в полной мере, таинственные силы, которыми повелевают те, кто приходит и уходит. Я знаю теперь, как выглядят некоторые из них: изображение лика одного я видел собственными глазами, а описание другого слышал из первых уст. Я даже знаю их имена! Правда, вместе со всем этим мне открылись и горькие истины. Раньше всесилие неизменно представало мне в имени Аллаха и было созвучно доброте и великодушию. Я не мог даже представить себе, что всесилие может быть жестоким. Одна лишь мысль о таком сочетании на многие ночи лишила меня покоя, наполнив мои сны кошмарами. А то, что род человеческий обречен в жертву Великому Ктулху, – неужели правда? Неужели это неотвратимо? Неужели Аллах не сотрет это предначертание и не отведет от людей удары, слетающие с острия металлических когтей?

Мне удалось воспроизвести по памяти почти все, изображенное на внутренней стороне плиты, включая замысловатые символы, так как они несколько раз впоследствии являлись мне во снах. Конечно, я сожалел об утраченных медальоне и ужасной игле, но достаточно было и того, что я их видел. Когда же я вновь и вновь вызывал из памяти происшедшие события, меня не покидала мысль о том, что цепь случайностей, приведшая меня сюда, как уже бывало в прошлом, сложилась совсем не случайно. Я еще прочнее уверился в том, что этот путь определен мне судьбой и она поведет меня дальше. Что именно мне начертано раскрыть тайны тех, кто приходит и уходит, и слова древнего жреца: «Может быть, тебе выпадет встать на путь бессмертных», – возможно, станут для меня пророчеством.

Повесть четвертая

Перекресток Добра и Зла

Служба царевича Сулаймана закончилась, не начавшись. После благополучного прибытия во дворец халифа он впал в такую скорбь, что потерял интерес ко всему окружающему и почти отказался от пищи. По ночам же его беспрестанно мучили кошмары, являя ему сцены пленения, обрастающие все новыми жуткими подробностями, которых не было на самом деле. Его преследовали виденные им существа, принимая самые немыслимые формы, а клубящийся и пляшущий свет окутывал его со всех сторон и, обжигая, превращал в невесть что. Лекари говорили, что это – результат глубокого душевного потрясения, и лучшим лекарством для него было бы возвращение домой.

Я хорошо понимал его, так как сам потерял покой. Меня также одолевали сны, но они не были кошмарными. В них мне являлись режущие своей четкостью изображения и письмена на плите, а хищно улыбающиеся жрецы с наслаждением демонстрировали мне ужасный ритуал, грациозно вонзая черные когти в тела бьющихся в судорогах жертв. А из черного провала в недрах монолита всплывал гигантский силуэт в грубом балахоне с голым черепом и огромными глазами. Его невидимый под густой бородой рот громовым голосом повторял:

– Иди за мной! Этот путь приведет тебя прямо в подземелья Мемфиса, где настенные письмена укажут тебе дорогу в мир бессмертия! Там ты получишь свою долю незримого света и обретешь могущество, каким не обладал никто в сотнях миров, лежащих на пути к твоему. Оно позволит тебе проникнуть в тайны, о которых ты сейчас лишь смутно догадываешься, но к постижению которых стремишься. Однако взамен тебе придется принести в жертву свой разум.

Передо мной вставали изрытые ущельями Восточные горы, у подножия которых виднелась маленькая фигурка с ятаганом в руке, гордо возвышающаяся над поверженным чудовищем. А среди бескрайних песков вооруженные чем попало люди, затаив ужас, преследовали разбегающихся немыслимо уродливых тварей, стремящихся забиться в какое-нибудь укрытие, чтобы спокойно умереть.

Мне являлись города, населенные Призраками, воздающими почести обезображенным святым. А блистательные фараоны мановением золотого жезла отправляли на жертвенный алтарь побежденные народы.

Я шел неведомыми тропами, через безвестные руины, кропотливо собирая крупицы разгадок тайн тех, кто приходит и уходит. И каждая найденная крупица шаг за шагом расширяла мои представления об их мудрости и могуществе, то ужасая меня, то – восхищая. И я все яснее и яснее понимал, что свернуть с этого пути я уже не смогу, даже если мне и в самом деле придется в конце концов принести в жертву свой разум.

Халиф Аль-Малик, едва узнав о происшедшем с его сыном и о его нынешнем состоянии, немедленно отозвал его домой, отправив на его место одного из вельмож. Мне же, разумеется, было поручено сопровождать царевича, который не мыслил доверить это кому-либо другому. И едва новый посланник прибыл в Магриб, мы отплыли в Аравию на том же корабле, который три месяца назад привез меня.

Царевич взошел на палубу с большой неохотой, вспоминая свое трагическое плавание. Но путешествие по африканской суше пугало его еще больше, так как кораблекрушение, по его словам, не шло ни в какое сравнение с тем, что произошло с ним затем на земле.

На протяжении всей дороги я, чтобы хоть как-то поднять его дух и разогнать скорбь, рассказывал ему различные истории, в основном о своих военных похождениях, и приглашал любоваться чудесными окружающими картинами, особенно ночными. Это возымело благотворное действие. Царевич заметно оживился, стал проявлять любопытство к окружающему и лучше спать по ночам. Особый же интерес вызывали у него, как и у меня, выловленные морские обитатели. Он всегда охотно разглядывал их и увлеченно расспрашивал о них моряков. Я был очень рад, что сумел пробудить его от скорби и отвлечь от тягостных воспоминаний. А однажды матросы преподнесли нам такой сюрприз, от которого я долго не мог опомниться.

Погода, сопутствовавшая нам в этом плавании, была на редкость благоприятной. Ветер постоянно дул мягко и ровно, едва касаясь парусов, отчего корабль плавно скользил по совершенно гладкому морю. Заброшенная в очередной раз сеть была опущена глубже, чем обычно. А поскольку корабль проходил совсем недалеко от берега, она, очевидно, прошла над самым дном. Когда же ее подняли на палубу, нашим глазам среди прочих причудливых предметов и существ предстало странное и жуткое чудовище. При виде его я сразу вспомнил рассказы почтенного Дервиша. Оно состояло лишь из головы, похожей на шарообразный кожаный мешок и, очевидно, совершенно лишенной костей. На ней имелось два огромных глаза, из-под которых торчало восемь длинных змееподобных отростков, толстых у основания и заостренных на конце. Все они по длине значительно превышали длину головы. В основании они были соединены кожаной перепонкой, а нижняя сторона каждого была усеяна небольшими плоскими бугорками, похожими на монетки. Существо было размерами с небольшой хурджун и имело темно-серую окраску. Но, едва очутившись на палубе, оно в считаные мгновения приобрело зеленовато-коричневый цвет ее досок. Удивительно быстро перебирая отростками, оно поползло к борту, безошибочно определив направление. Однако матрос преградил ему путь веслом. На какое-то время оно остановилось, и мы с царевичем завороженно уставились на него одновременно с испугом и жгучим любопытством, приблизившись почти на длину вытянутой руки.

– Будьте осторожны! – произнес подошедший старшина команды. – Его укус ядовит и может быть смертельным. Кроме того, он может брызнуть в лицо чернилами, от которых можно ослепнуть.

– Кто это? – ошарашенно спросил я.

– Это – спрут, – ответил моряк. – Он живет на дне среди камней. С ним частенько встречаются ловцы жемчуга и всяких морских диковинок. Он не нападает на людей, но если сунуться в его логово, может укусить, и тогда человек обычно погибает: просто тонет от боли. Выбравшийся же на сушу имеет шанс выжить.

Сказав это, он крикнул матросу, чтобы тот полил существо водой.

– Чем же он кусает? – спросил царевич. – Я не вижу у него никакого рта.

– Я точно не знаю, так как никогда не видел, – сказал моряк. – Но говорят, что рот у него где-то среди отростков. Можно убить этого и посмотреть.

Но я не мог ничего ответить. Надо мной в очередной раз с ясного неба грянул гром и ударила молния. Разум мой был на грани помутнения: на меня с мокрых досок палубы пристально смотрела голова Великого Ктулху! Голая и округлая, с огромными глазами под сильно выпуклыми надбровными дугами с растопыренным пучком отростков внизу, она, как вторая капля воды, походила на медальоны жрецов и на отпечаток на стене монолита. Я еще тогда мимолетно подумал, что борода Ктулху имела очень уж странный вид, будучи собрана в массивные пряди или жгуты. Я был настолько поражен, что никак не мог оторвать взгляда от этих глаз, в которых явно светилась мысль, и в голове у меня вдруг вновь зазвучал голос из моих снов, призывающий меня следовать за ним в мир бессмертия.

– Нет, нет! – отрешенно произнес я. – Нужно отпустить его обратно.

Старшина вопросительно посмотрел на царевича. Тот удивленно взирал на меня, не понимая, что произошло. Но, поймав взгляд моряка, твердо сказал:

– Эмир знает, что говорит! Бросьте его в воду.

Старшина дал знак матросам, и они, ловко подцепив спрута веслом, выбросили его за борт.

– Что случилось, храбрейший? – спросил меня царевич, когда мы остались одни. – Неужели тебя могло устрашить такое маленькое, пусть даже столь невероятное существо?

– Я бы очень хотел, чтобы это было не так, но, похоже, мы с тобой сейчас видели одного из сыновей Хазаат-Тота, если не самого Ктулху, – ответил я. – Ибо он в точности похож на изображение, которое носили на груди те люди.

Царевич, на удивление, отнесся к моим словам совершенно спокойно:

– Я думаю, что едва ли те рабы Шайтаны стали бы так торжественно поклоняться вот этому самому… как его?.. очень уж мелко и простолюдно он выглядит. К тому же, по словам моряка, это существо вполне обычно для моря, и ничего дьявольского в нем нет. Может быть, этот… Ктулху просто похож на него? А… Азатот, конечно, может, и породил далекого предка этого… Но даже если это и так, я думаю, нам нечего его бояться. Так что успокойся и думай о том, какая награда тебя ждет.

Я остался доволен тем, что царевич не понял истинной причины моего волнения: ведь мне сейчас предстал – уверенность в этом сразу утвердилась во мне – истинный облик Великого Ктулху. Вместе с тем разум настойчиво подсказывал мне, что у Ктулху все же должно быть еще и тело, причем хотя бы отдаленно похожее на человеческое. Ибо я никак не мог себе представить всемогущего властелина миров состоящим из одной лишь головы. Радовало меня также и то, что душевное состояние царевича значительно улучшилось.

Халиф Аль-Малик с нетерпением ожидал нашего прибытия в Дамаске. Встретив нас жаркими объятиями и осыпав меня горячими словами благодарности, он весь вечер с волнением слушал наш рассказ о приключениях в магрибской пустыне, многократно изумляясь их невероятности. При этом чувствовалось, что он ни за что бы ему не поверил, не будь он рассказан его собственным сыном. После того как мы закончили, он осведомился – не желаю ли я поступить на государственную службу. Я подтвердил свое желание остаться свободным, тем более после того как встретил столько удивительного. Он вручил мне множество драгоценных даров, в числе которых был заранее написанный фирман о том, что новый корабль, недавно сошедший с одной из верфей Византии и уже испытанный в продолжительном и трудном плавании, вместе со всей снастью, грузом товара и договором о найме команды, поступает в мою собственность. А на следующий день объявил мне, что отныне я свободен от военной службы и могу всецело располагать собой, всегда рассчитывая на его помощь и содействие, выразив лишь просьбу некоторое время погостить в его дворце.

Погостив и попировав вволю, получив свою долю восхвалений как спаситель уже сына халифа, я отправился в Сану навестить родных. Прибыв в родной город, я был обрадован здоровьем и бодрым духом матери и приятно удивлен процветанием семейного торгового дела. Сестра же преподнесла мне сюрприз в виде двухлетней племянницы. Братья значительно умножили оставленный мной капитал, объединив свое дело с делом нашего бывшего управляющего уже как равные партнеры. В долю также был взят муж сестры, который теперь много времени проводил в порту Аден, занимаясь приемом и отправкой товаров, так что я даже не смог с ним повидаться.

Вновь в течение многих дней многочисленные гости нашего дома за щедрым угощением слушали мои рассказы. На этот раз мне даже не надо было их приукрашивать, ибо мои военные похождения и без того завораживали слушателей, а недавние магрибские приключения вызвали у них настоящее оцепенение. При этом никто не усомнился в правдивости даже рассказа о Шог-Готтах, так как всевозможные невероятные истории, свозимые со всех концов света, давно уже перестали быть редкостью.

Говоря о торговых делах, братья спросили меня, не соглашусь ли я войти в долю или дать взаймы для покупки хоть какого-нибудь корабля. Он мог бы принести большой доход, однако его цена для них сейчас совершенно неподъемна. Пользуясь же услугами судовладельцев, приходится терять немалую часть прибыли.

Тут я, ко всеобщему изумлению и восторгу, вынул дарственную халифа на корабль и объявил, что, поскольку у меня в нем пока нет надобности, готов передать его им во владение за символическую долю прибыли. При этом я, разумеется, поставил условие предоставлять его мне по первому требованию. Кроме того, я обязал их везде, куда они прибудут по торговым делам, искать и покупать старинные свитки и книги, переписывать письмена с древних стен и плит, записывать местные легенды и исторические свидетельства, касающиеся удивительных событий и невероятных существ, древних культов и таинственных племен, а также – людей, живущих на свете несравнимо дольше нас и переживших уже многие поколения. Я просил их также привозить различные изображения: статуэтки, барельефы, геммы, чеканки и тому подобное на те же темы. Таким способом я надеялся расширить поле своих поисков. Братья были безмерно обрадованы такому подарку и сразу приступили к снаряжению каравана в порт Бейрут, где стоял корабль. Я написал послания некоторым друзьям по службе – опытным воинам – с предложением о найме в охрану на случай встречи с пиратами или других неожиданностей. Эту мою предусмотрительность братья впоследствии не раз вспомнили с благодарностью, так как отряд искусных бойцов на борту корабля помог им решить в их пользу многие проблемы.

Проведя месяц с родными, я вновь собрался в дорогу. Поскольку я теперь был совершенно свободен и имел достаточно средств, я решил наконец заняться тем, о чем мечтал: поисками следов тех, кто приходит и уходит. В планах у меня было посещение древних городов Вавилона и Мемфиса, оставалось лишь избрать очередность. Однако прежде я хотел посетить Мекку и повидаться с почтенным Дервишем. Во-первых, мне просто этого хотелось, во-вторых, он обещал дать мне какие-то направления поисков, что могло повлиять на выбор маршрута или даже вообще заставить меня пересмотреть планы. И наконец, мне самому было что ему поведать.

Встреча наша была радостной для нас обоих, так как мы не видели друг друга почти четыре года. Он по-прежнему жил в своей хижине, в которой ничто не изменилось, включая его самого. Поведав о своей жизни, которая ничем не отличалась от многих последних лет, он сообщил мне по секрету, что намерен покинуть Мекку, чтобы возобновить свои поиски.

– Твое появление послужило знаком начала нового поворота моей жизни, – сказал он. – До него я уже начал было отчаиваться, что мне доведется продолжить свой путь, о котором я тебе рассказывал. Ибо у меня не было указателей его дальнейшего направления. Письмена же и изображения на твоей пластине дали его мне. Теперь, следуя ему, я могу подняться на следующую ступень. Для тех, кто изготовил пластину, и для тех, кому она предназначалась, – это лишь послание вроде свитка. Я же смог найти на ней нечто большее – то, что было нужно мне в моих поисках. Сейчас тебе трудно понять, о чем я говорю, ибо твой путь лишь начинается. Но когда-нибудь и ты придешь к этому, и тогда твоя пластина также поможет тебе. А может быть, ты найдешь еще что-нибудь, что откроет тебе другие пути. Сейчас же наши пути разойдутся, ибо цели наших поисков различны. Но в грядущем вполне вероятно, что они и пересекутся, и, возможно, не раз.

С этими словами он вынул откуда-то мою пластину и протянул ее мне. Я даже задохнулся от неожиданности.

– Но у меня ведь есть ее рисунок…

– Рисунок не живой. Ценность для поисков представляет именно сама пластина. Мне она уже послужила, и я могу вернуть ее тебе. К завтрашнему дню я приготовлю обещанные тебе тексты, а затем исчезну из города так же незаметно, как когда-то появился здесь.

– Почтенный, – сказал я. – Ты рассказал мне много интересного и удивительного. Ты разжег во мне стремление к познанию неведомого. И я благодарен тебе за это, хотя, может быть, когда-нибудь пожалею об этом. Но я тоже хочу что-то рассказать тебе и думаю и надеюсь, что это будет тебе интересно и, возможно, даже полезно.

– Неужели твой меч указал тебе еще одну тайну? – с искренним интересом спросил Дервиш. – Что ж, я внимательно слушаю.

– Именно меч! – ответил я и поведал ему о событиях, развернувшихся в магрибской пустыне.

Дервиш слушал с огромным вниманием и жадным интересом, ни разу не перебив меня. Когда же я закончил, он скорбно покачал головой и сказал:

– Как же глубоко я ошибался, думая, что знаю о них достаточно. Ведь единственное имя, которое мне известно из названных тобой, это – Тифон. Но я ни за что не думал, что у этого легендарного чудовища был живой прообраз. Остальные же имена я вообще слышу впервые. Также впервые я слышу об ужасных ритуалах, светящихся бесформенных существах, выходящих из-под земли, и о силах, передающихся через воздух от предмета к предмету. Может быть, это потому, что я никогда не бывал в тех местах? Правда, мне часто приходилось слышать о существах совершенно странных и нелепых, строение которых приносило им лишь неудобства, а то и вред. Причем обычно эти существа встречались лишь в единственном числе, хотя иногда даже плодились. Что ж, ты сообщил мне очень ценные сведения, которые удивили, обрадовали и встревожили меня. Я знаю теперь о существовании еще, по крайней мере, одной их расы. Знаю, что ее деяния и, очевидно, цели, какими бы они ни были, резко отличаются от деяний и целей других рас. И наконец, знаю, что не все те, кто приходит и уходит, дружелюбны или равнодушны к людям. Уверен, что эти знания помогут мне в моих поисках, и благодарю тебя за них, как и за интересный рассказ. Жду тебя завтра.

Простившись с почтенным Дервишем, я отправился во дворец, в котором теперь, после переноса столицы в Дамаск, восседал наместник халифа. Он радушно предоставил мне домик, в котором я жил первый год своей службы, заявив, что не отпустит меня до тех пор, пока я не расскажу ему обо всех своих приключениях, слухи о которых долетели сюда раньше меня.

После роскошного ужина с наместником я расположился в своем уютном домике, отослал всех слуг и погрузился в одиночество. Наконец-то настал час, о котором я уже давно мечтал. Устроившись среди подушек, я поставил на столик лампу и зажег ее. Каково же было мое удивление, когда комната, еще достаточно освещенная светом заката, стала погружаться во мрак. Он наполнил ее, словно дым, окутав меня пустотой. Я перестал ощущать движения воздуха, запахи, звуки, даже опору под собой. Я словно повис в этой пустоте, нисколько однако не опасаясь, что упаду или провалюсь куда-нибудь, ибо эта пустота внушала мне доверие как надежнейшая из опор. При этом появилось совершенно ясное ощущение, что я переместился в другой, совершенно незнакомый мир, в котором, впрочем, я чувствовал себя вполне уверенно и комфортно.

В первые мгновения вокруг, кроме ровного и почти неподвижного пламени лампы, не было видно абсолютно ничего. Затем в окружающей тьме понемногу стали проступать слабо светящиеся точки, которых становилось все больше и больше по мере того, как я в нее вглядывался. Стен и вообще каких-либо границ вокруг больше не было. Я висел в бесконечном просторе, и картина, представшая моему взору, была мучительно знакомой. Все вокруг было усыпано искрящимися и мерцающими зернами, которые складывались в причудливые изображения, переходящие одно в другое. Глядя на одни и те же сочетания, я мог вызывать в своем воображении многочисленные и разнообразные картины. Вместе с этим появилось ощущение, что я медленно двигаюсь сквозь эти скопления искр, причем находясь не среди них, а внутри незыблемо твердой прозрачной оболочки вроде пузыря. При этом я все пытался вспомнить, где же я мог раньше видеть это зрелище. И я вспомнил! То же волшебное видение представало мне, когда я, в первый раз плывя по морю на корабле, выходил ночью на палубу. Звездная бездна! Там было то же ощущение безграничности, полета и благоговения. Но там она была настоящей. Сейчас же этот бесконечный мир пустоты возник в пределах небольшого зала, нисколько не теряя своей естественности. Еще здесь было ощущение оболочки. Но оно совершенно меня не стесняло. Напротив, оно рождало чувство уверенности и теплого домашнего уюта.

Продолжая призрачно, как во сне, скользить мимо бесчисленных звезд, я не переставал удивляться сходству ощущений, вспоминая свои мысли о том, что в том морском видении для завершения картины не хватало фрагмента с пластины. Что-то тогда подсказывало мне, что он вписался бы в нее очень гармонично. Не успел я об этом подумать, как в картине перед моими глазами появилась удивительная перемена, которая, однако, выглядела вполне естественным продолжением событий. Одна из звезд прямо впереди меня начала явственно увеличиваться, постепенно превращаясь в светящийся шар, как бы охваченный пламенем и испускающий сильный свет. Вскоре рядом с ним появилось несколько звездочек, свет которых явно отличался от света бесчисленного множества остальных. Эти звездочки также постепенно увеличивались в размерах, хотя были несравнимо меньше огненного шара, который к этому времени стал очень похож на стоящее в зените солнце, разумеется, меньших размеров. Затем он стал уходить в сторону и вскоре скрылся из виду, но я успел заметить, что он при этом медленно поворачивался, как яблоко, наколотое на спицу. Шарики же, в которые превратились звездочки, также поворачиваясь, летели за ним вдогонку, каждый – со своего направления. Я был ошеломлен, начиная понимать, что за картина предстает передо мной. Поспешно пересчитав шарики, пока они еще не скрылись за пределами взгляда, я рассеял последние сомнения: сейчас я видел то, что было изображено на пластине! Мысли завертелись у меня в голове, и я, вдруг испугавшись их, бросился к лампе и задул пламя. Последним, что запечатлели мои глаза, был поворот моего полета к одному из шариков, который при этом начал быстро увеличиваться в размерах, как при приближении. Мне показалось, это был именно тот шар, на котором когда-то почтенный Дервиш предлагал мне разглядеть себя, то есть наш мир!..

Звезды погасли вместе с пламенем лампы. На мгновение вокруг воцарился полный мрак, который, впрочем, очень быстро рассеяли отблески заката, льющегося в окна. Я растерянно стоял посреди комнаты, уже сожалея о том, что прервал видение. В моей руке была неизвестно как в нее попавшая пластина. Я был поражен. Во-первых, был поражен самим видением: его яркостью и натуральностью ощущений при всей невероятности и непостижимости увиденного. Во-вторых, был поражен сутью увиденного: было похоже, что лампа показала мне то, что увидели те, кто приходит и уходит, приближаясь к нашему миру. Получалось, что они явились в него из звездной бездны! Это было поистине поразительным открытием, ибо даже почтенный Дервиш не смог этого предположить. В-третьих, я был поражен также тем, что в свое время эта мысль мимолетно посещала меня, и значит, я, сам того не осознавая, мыслил правильно. Будто они сами тогда послали эту мысль в мою голову, а теперь дослали ей подтверждение. Правда, у меня все же, как когда-то у почтенного Дервиша, оставались некоторые сомнения в том, что все это не было иллюзией. Ведь такого просто не могло быть! Оно потрясало сознание, опрокидывая все наши представления об устройстве мира, раскрывая совершенно новое и чуждое понятие о таком привычном звездном небе, о котором, кстати, мы толком ничего и не знали. И было бы куда проще и спокойнее видеть все на своих привычных местах. Дервиш был прав: выдержать такое потрясение способен далеко не всякий разум. Мой выдержал его, я думаю, лишь потому, что был уже подготовлен чередой происшедших событий.

Поразмыслив, я решил, что ответ на эти сомнения со временем придет сам собой. Необходимо лишь чаще пользоваться лампой, а затем обдумывать и сопоставлять содержание видений. Я уже успокоился было, как вдруг взгляд мой упал на пластину, которую я все еще держал в руке. Новая мысль зажгла во мне страстное любопытство, и я почувствовал, что не смогу уснуть, несмотря ни на какой опиум, пока не утолю его.

Я вновь зажег лампу и, подсев к столику, поднес пластину к пламени. Я не представлял себе, каков будет путь моего понимания написанного на ней, ожидая чего угодно. Но моему взору предстала совершенно неожиданная и удивительная картина. Беспорядочно рассыпанные по ней значки вдруг запрыгали и задвигались, образовав невероятную толчею. Они перемещались, обгоняя и расталкивая друг друга, перескакивая через кучки себе подобных, и в конце концов выстраивались в последовательности, за которыми словно бы прятались обычные арабские буквы. Конечно же никаких арабских букв там не было, просто я каким-то образом стал совершенно ясно соотносить с ними эти причудливые символы. И, разумеется, сами они не прыгали и никуда не перемещались. Мои глаза по приказу разума выхватывали их совершенно из разных мест и определенным, неуловимым мной образом составляли из них слова и фразы. Они получались настолько четкими и логичными, что у меня, в противоположность видению, не возникало никаких сомнений в их правильности. Каким образом мой разум связывал эти сочетания чужеязычных символов с моими родными буквами, было выше моего понимания, но это происходило так естественно и гармонично, что я и не стал над этим задумываться. Построение слов этим странным способом казалось настолько простым и очевидным, что я полностью доверился ему и скоро почувствовал, что смогу написать на этом языке любую фразу.

Пробежав глазами этот странный текст и убедившись в том, что он вполне разборчив, я предпринял попытку читать его, вникая в смысл. И вот тут-то мне вспомнились слова почтенного Дервиша о том, что понимание слов еще совсем не обещает понимания написанного. Смысл некоторых фраз был настолько странным, что они казались бессвязным набором слов. Другие были в общем понятны, но могли быть истолкованы в стольких значениях, что приходилось просто теряться в догадках. Третьи были вполне понятными, но суть их была столь невероятной и даже пугающей, что я предпочел бы не понять их вовсе. Кроме того, в изобилии встречались слова, вообще неизвестные мне. При этом в некоторых случаях стоило мне напрячь разум – и из его недр всплывало слово, подходящее по смыслу. В результате текст получался разорванным на отдельные фрагменты, порой вовсе не связанные друг с другом, но все же объединенные общим смыслом.

«После двух ошибок, а значит – весьма успешно, мы вновь вышли на путь восхождения сущего, которым шла шестая волна творения… Вместе с тремя предыдущими вехами нами преодолено семь долей великого угла. Это говорит о том, что мы вновь попали на стержень пути восхождения. Здесь почти нет помех, пришедших из пустого или от других волн, и поэтому можно ожидать плодотворных открытий… Мир, в который можно войти и свободно в нем обретаться. В этом взгляде он – один из бесчисленных. Но он лежит прямо на пути, и в этом взгляде он – один из редчайших… Обращаем это послание ко всем, чьи пути совпадут или пересекутся с нашим и чьи цели – познание высшей сути. Размеры и скорости изображенных тел во всем соотносятся с натуральными, позволяя сделать все нужные расчеты.

Мир этот – совсем молодой, лишь недавно остывший до такого момента, когда он приобретает форму, в которой пройдет свой основной путь. Но уже сейчас видно, что здесь все происходит по законам, определенным путем восхождения, ярко раскрывая общую картину текущего от начала вдаль. И все здесь говорит о том, что ему суждено процветать по этим законам. Этот мир удивительно удобен для познания изначальной мудрости явственностью всех своих проявлений. Далеко не все миры, даже озаренные светом разума, отмечены этим качеством чистоты первичной формы. Мы наблюдаем и запечатлеваем все, что можем наблюдать сейчас. И призываем всех, чей путь проляжет через него, приложить все усилия для того, чтобы сохранить его в своем течении, ибо его движение в нем отразит сам путь восхождения. Мы же вновь вернемся сюда, когда здесь проклюнутся ростки жизни…»

Таковы были основные мысли этого манускрипта, раскрытые мне светом лампы. Они щедро перемежались обилием цифр, обозначающих то расстояния, то промежутки времени, лежащие за пределами моего понимания, то вообще непонятно что. Некоторые же части текста были настолько непонятны и наполнены таким пугающим смыслом, что я просто пропускал их. Однако и того, что я хотя бы отчасти понял, было достаточно, чтобы повергнуть в смятение кого угодно. Ведь оно воистину ставило с ног на голову все устройство мира и течение жизни! Вместе с тем оно не содержало решительно никаких указаний на сущность тех, кто приходит и уходит, и направления поиска их следов, найти которые я так рассчитывал. Чувствовалось, что изложенные здесь сведения были более высокого порядка – как раз те, о которых говорил почтенный Дервиш. Но мой разум, похоже, еще не созрел для их понимания.

Рано утром я, возбужденный и совершенно невыспавшийся, явился к почтенному Дервишу. Он уже ожидал меня с обещанными свитками. Я с волнением поведал ему о видении, явленном мне лампой. Он был весьма удивлен услышанным, сказав, что лампа никогда не возносила его к звездам. Она много раз отправляла его в глубокие и мрачные подземелья и опускала на дно моря, уводила в безводные пустыни и забрасывала на холодные вершины высочайших гор, покрытые затвердевшей водой. Он странствовал по лабиринтам глубоких ущелий и непроходимым лесам диковинных растений, бескрайним просторам, покрытым низкой и очень жесткой травой или холодным белым порошком, падающим с неба и превращающимся в воду, если взять его в руки. Бродил по величественным городам среди поражающих воображение построек, сложенных из огромных плит. Видел также много других вещей, которые даже трудно описать словами, но вот окунуться в звездную бездну ему не приходилось ни разу. Вероятно, каждому человеку лампа являет что-то свое. Общим же у нас было лишь то, что в наших видениях одинаково ощущалось присутствие тех, кто приходит и уходит. При этом он, склонившись ко мне и понизив голос до шепота, словно кого-то опасаясь, открыл мне свою догадку о том, что лампа эта является их творением. Назначение же ее, по его догадке, состоит в донесении до нас правды о них. После этого он вручил мне ворох свитков, сказав, что в дополнительных пояснениях они не нуждаются. Затем напутствовал меня быть неколебимым и неутомимым в достижении своих целей и пожелал мне щедрого вознаграждения всех трудов. Я также пожелал ему триумфального завершения всех начинаний, после чего мы, подавив печаль, тепло и сдержанно распрощались.

Простившись с Дервишем, я остался в Мекке ожидать караван братьев, чтобы сопровождать его до Бейрута. Там мне предстояло сделать окончательный выбор, куда отправиться сначала: на запад – в Египет или на восток – к реке Евфрат. Он теперь зависел лишь от того, к кому я там смог бы присоединиться.

И случилось так, что выбор мой решился сам собой. Мой средний брат, прибывший вместе с караваном, сообщил мне, что он намерен везти товар, которым был загружен корабль, в город Ктесифон, недавно присоединенный к Халифату. А Ктесифон, судя по указаниям почтенного Дервиша, находился совсем рядом с тем местом, где когда-то располагался великий город Вавилон. Я очень обрадовался: лучшего нельзя было и вообразить. И конечно, долгая дорога в Бейрут показалась нам гораздо короче. Брат мой был так увлечен моими рассказами, что, если бы не важные и многообещающие торговые дела, готов был последовать за мной.

Перегрузив товары и снарядив тот же караван в новую дорогу, мы отправились в земли, отторгнутые у Сасанидов, по давно уже существующим торговым путям. В Бейруте мне выпала удача встретить человека, направлявшегося в то же место. Это был пожилой паломник весьма почтенного вида, намеревавшийся поклониться благословенным руинам. Ему приходилось бывать там, и он вызвался послужить мне проводником в обмен на общество и, если потребуется, защиту.

– Неужели в тех пустынных местах есть от кого защищаться? – полушутя спросил я.

Я прекрасно понимал, что нужда в защите может возникнуть где угодно. Однако что-то в его поведении показалось мне странным, хотя и не внушало опасений. Скорее он сам почему-то побаивался меня и в то же время не хотел терять из виду. Поэтому я решил попытаться разговорить его.

– Злые люди могут встретиться везде, – многозначительно ответил он.

– Ты думаешь, я в одиночку смогу быть надежной защитой?

– Хорошего меча в хороших руках вполне достаточно, – сказал он, покосившись на ятаган. – Надеюсь, твоя рука хорошо ладит с твоим мечом?

При этом он пристально посмотрел на меня.

– С ним ладит не только рука, но и все тело, глаза и разум. Всем, чего я достиг в жизни, я обязан ему. А достиг я, поверь, немалого. Да и жив я до сих пор в немалой степени благодаря ему же.

Все это, на удивление самому себе, я произнес с такой искренностью, с какой говорил, пожалуй, лишь с почтенным Дервишем. При этих моих словах напряжение на лице проводника сменилось облегчением. И может быть, от этого облегчения, а может быть, чтобы сменить тему, он принялся красноречиво расписывать красоту легендарного города, о которой ему повествовали древние летописи, а также рассказывать его славную историю.

Рассказов этих хватило почти на весь путь, значительно скрасив его. И вот наконец мне пришла пора покинуть караван, так как Ктесифон лежал дальше, на берегу Тигра. Распрощавшись с братом и другими попутчиками, я направил верблюда по указанному проводником пути. Место, куда мы в конце концов прибыли, имело вид холмистой равнины, расположенной по берегу реки, на краю которой виднелось маленькое селение. Проводник, указав на него, сказал, что там можно будет разбить лагерь. На мой вопрос он ответил, что это – временное поселение таких же паломников, съезжающихся сюда из разных, порой очень отдаленных, мест. И только сейчас он деликатно осведомился, что привело меня сюда. При этом я почувствовал, как он вновь насторожился, хотя изо всех сил старался не подавать виду. Я совершенно чистосердечно ответил, что хочу увидеть письмена на стенах древних храмов, ибо меня увлекает история ушедших народов. Проводник мой вновь успокоился и уверенно направился к деревне.

Люди, в ответ на наше приветствие, радушно пригласили нас расположиться рядом, предложив нам различные товары, в которых у нас, впрочем, не было нужды. Разбив походный шатер и разобрав поклажу, я отметил, что мой проводник куда-то исчез. Я оставил верблюдов в общем стойле и, наняв лошадь, отправился обозреть окрестности. Меня удивило то, что кругом были лишь холмы, между которыми изредка попадались останки построек, и то как бы выкопанные из-под земли. Я стал расспрашивать людей и с удивлением узнал, что легендарная столица древнего государства уже много времен как погребена под песками. И лишь некоторые святыни освобождены пришедшими сюда людьми от наносов, чтобы иметь возможность и дать ее другим принести им свой поклон. Я выразил готовность внести свой вклад в освобождение святынь во имя приобщения к ним. Мне ответили, что я могу принять участие в работах в любое время, найдя необходимый инструмент на месте, и любой, даже самый малый мой вклад будет принят с благодарностью.

В течение недели я вместе со многими с утра до сумерек то заступом, то киркой, то веником пробуждал от векового сна разрушенные стены, с горечью думая о том, что от того, что видел здесь почтенный Дервиш, уже, похоже, не осталось и следа. Мой проводник все это время то появлялся, то исчезал, тесно общаясь со многими людьми, и я заметил, что он пользуется среди них немалым уважением. Наконец, пожертвовав на общие нужды сто динаров, я решил, что исполнил свой долг перед святынями и имею полное право обозревать их. Паломники и работники любезно указывали мне плиты, на которых сохранились письмена, и я с наступлением сумерек шел к ним, прихватив с собой лампу. Окружающие сразу заметили, что в ее свете письмена словно бы оживают и становятся понятны, и вскоре за моей спиной стали собираться большие группы, жадно поглощая глазами эти чудеса. Однако в этих письменах не содержалось ничего, намекавшего на какие-либо тайны или откровения, не говоря уже о том, что они были весьма отрывочны из-за повреждений, нанесенных временем. Говорилось в них в основном о том, сколько разных народов со всех концов света были представлены в этом городе, сколько рас, культур и наречий было перемешано здесь. Причем нарочитость и красноречие, с которыми описывалась эта пестрота, усиливались от фрагмента к фрагменту. Письменные формы, которыми они были написаны, также были различными, но лампа справлялась с ними настолько легко, что, вне всякого сомнения, написаны они были людьми, а не какими-то невероятными существами. Все эти описания были весьма интересны, но я-то ожидал найти здесь совсем другое! Постепенно я со скорбью осознал, что с того момента, как здесь побывал почтенный Дервиш, прошло немало времени, за которое многое изменилось, и не в лучшую сторону.

Вдруг в очередной мой приход среди этой пестроты символов глаз мой уловил нечто знакомое. На очередной плите были изображены знаки, очень напоминающие письменность пришедших из звездной бездны! Сами знаки лишь отдаленно напоминали изображенные на пластине, но система их расположения была, несомненно, той же самой. Я жадно впился глазами в надпись, напрягая разум. Символы в моей голове постепенно выстраивались в последовательность, наполняясь смыслом. На замену непонятным словам и фразам довольно быстро приходили известные, подходящие под общий смысл и заполняющие пустоты. Письмена как бы продолжали уже прочитанное мною и говорили примерно следующее:

«Среди всего этого многоличия и разноязычия легко затеряться тому, кто хочет быть незаметным. А людское простодушие и легковерие всяким невероятным историям позволяет легко обращаться среди них, лишь слегка прикрываясь самой простой личиной. Это дает познающему большие возможности, ибо в этом удивительном и бесценном мире все деяния, помыслы и порывы населяющих его существ открыты до самых глубин и удивительно гармоничны общему течению бытия, определенному путем восхождения. Эти существа удивительны тем, что всей своей сутью, словно зеркало, отражают его. Так что даже простое наблюдение за ними приносит обильные плоды. Если же использовать стремление некоторых из них к познанию мудрости, эти плоды можно весомо умножить, сообщаясь с ними и утоляя это стремление. Границы их познания при этом могут расширяться многократно, и, проникая в глубины бытия своего, они неизбежно раскроют направившим их новые глубины и пути бытия всеобщего…»

«Если ты постиг смысл сказанного здесь, войди – и тебе откроются тайны мира вокруг тебя и мира внутри тебя. Проникнув в них, ты сможешь овладеть силами, дающими власть над этими мирами и наделяющими способностью изменять их…»

Я был поражен. Поражен и самим содержанием прочитанного, и тем, что оно полностью подтверждало одну из догадок почтенного Дервиша о целях тех, кто приходит и уходит. А может быть, он, когда был здесь, нашел именно эти письмена. К сожалению, я так и не узнал, что содержал манускрипт, перепись которого я видел когда-то в его хижине. Все это означало, что они изучают наше бытие. Они приходят в наши города и, искусно подражая нам или под личиной чужестранцев, наблюдают за всеми его течениями и вехами, всеми нашими деяниями и стремлениями. Они раскрывают перед нами пути к познанию, чтобы самим познать больше. Причем движет ими не столько стремление изучить нас, сколько то, что через знания о нас они могут получить знания более высокого порядка.

Это было поразительное открытие, не пришедшее в голову даже почтенному Дервишу. Однако куда нужно было войти, чтобы получить обещанные знания?!

– Ты понимаешь то, что здесь написано, без помощи своей чудесной лампы? – раздался вкрадчивый визгливый голос за моей спиной.

Я, очнувшись от раздумий, обернулся и увидел худого и нескладного человека небольшого роста и непонятного возраста. Лицо его было каким-то бесформенным и перекошенным, лишенным всякой растительности. Большие уши широко торчали в стороны, выпученные бегающие глаза были полны хитрости. Голос также был весьма неприятен. Все это отнюдь не вызывало расположения к нему, а в сочетании с вкрадчивой интонацией и пронзительным взглядом даже настораживало.

– Понимаю, – ответил я. – И даже – его смысл.

– Значит, тебе уготована завидная судьба, – загадочно пропищал он и, повернувшись, вприпрыжку и кособоко заковылял прочь.

Недоумевая, я отправился в деревню. Придя к своему шатру, я увидел приколотый у входа клочок папируса, на котором было написано три слова: «Их клинки отравлены». Прочитав эти слова, я скорее почувствовал, чем догадался, что тот, кто написал их, хотел сказать ими гораздо больше. В них было и предупреждение об опасности, и еще что-то, возможно, призыв на помощь. Я огляделся, отметив почти полное отсутствие людей вокруг. Все это удивило и насторожило меня, но я нисколько не испугался, так как на войне я многократно сталкивался не только с храбростью и ловкостью, но и с коварством врага.

Быстро войдя в шатер, я достал из-под тюфяка ятаган и кинжал, в которых до этого момента не было никакой нужды. Также я вынул из хурджуна и сунул в пояс серебряный сосудик с бальзамом, облегчающим действие многих ядов, и, готовый тут же вступить в схватку, вышел наружу. Но врагов поблизости не было, лишь стоящий невдалеке мальчик едва заметно поманил меня рукой. Этого мальчика я видел здесь неоднократно при весьма почтенных людях, и недоверия у меня он не вызывал. Все же я напряг внимание и не спеша, будто ни в чем не бывало, последовал за ним. Он шел быстро, петляя между шатрами и шалашами, и поспеть за ним, скрывая поспешность, было нелегко.

Наконец он вывел меня на площадь сходок, где стояла группа людей во главе со старшим по деревне. Мы приветствовали друг друга, после чего старший взволнованно обратился ко мне:

– Чужеземец! Тебе угрожает опасность. Могильные Черви сегодня забрали семерых почтенных мужей, несущих мудрость, в том числе прибывшего с тобой. Они усыпили их мертвым сном и увезли к реке. Теперь же они хотят прийти за тобой: наши лазутчики подслушали их разговоры. Тебе нужно немедленно уходить. Мы проводим тебя до ближайшего селения и постараемся защитить от них. Возьми лишь самое нужное, лошади уже готовы.

– Зачем я им понадобился? – спросил я, растерявшись от неожиданности.

– Ты читаешь письмена, повествующие о сокровенном. Ты способен разобрать их, твоя чудесная лампа делает их доступными для всех. Ты стремишься к новым познаниям. Они ищут таких, как ты, а также преуспевших в познании мудрости. А найдя, похищают.

– Для чего? – Во мне начали закипать гнев и решимость.

– Не знаю. Мудрые что-то рассказывали об этом, но никто из нас не понял. Однако никто из похищенных больше не возвращался. Все они исчезают бесследно.

– Может быть, их приносят в жертву?! – Я чувствовал, что свирепею.

– Может быть. А может быть, на какую-то службу…

– Службу предлагают добровольно и за вознаграждение, а похищают – в рабство! Как же так могло случиться? Почему вы не уберегли их?

– Это происходит почти каждый год. Это судьба. Мы бессильны. Единственное, что мы можем сделать, это пытаться выслеживать Могильных Червей и предупреждать или прятать мудрых. Но удается это далеко не всегда: они хитры и часто обнаруживают себя, лишь уже осуществив свой замысел.

– Почему вы бессильны? Вы что, немощны или безоружны?

– Мы не умеем сражаться, мы лишь служители мудрости. А они сильны и знают секреты.

У меня лопнуло терпение.

– К Шайтане все секреты! Собирайте всех, вооружайтесь, кто чем лучше владеет, седлайте лошадей! Мы едем в погоню, и я буду не я, если мы не освободим мудрых и не прогоним этих Могильных Червей раз и навсегда!

Старший и его люди были удивлены до крайности, но повторять мне не пришлось. Было похоже, что они только этого и ждали. Получив от старшего короткие распоряжения, все разбежались собирать народ. Сам же он приблизился ко мне и, понизив голос, сказал:

– Будь осторожен. Они могут напасть внезапно, а могут просто подойти с каким-нибудь разговором. У них могут быть иглы, арканы, сети – все что угодно.

Я поблагодарил и как ни в чем не бывало пошел к своему шатру. У входа я остановился, приняв небрежную позу, и незаметно, одними глазами, стал осматриваться. То, что в шатре кто-то есть, я уже понял, так как оставил его полы в другом положении. Невдалеке возник мальчик и указал глазами сначала на шатер, затем – в стороны. Я кивнул ему, и он вновь исчез за шалашами. Я проследил его взгляды и заметил двух людей, стоявших поодаль с двух сторон. Их лица были знакомы мне за последние дни. Тем временем полы шатра зашевелились, и из него высунулся юноша, которого мне также приходилось видеть. Он и те двое ничем в деревне не занимались, лишь шныряли тут и там. Становилось совершенно ясно, что они – лазутчики Могильных Червей. В его руке я заметил лоскут мокрой ткани, одновременно почувствовав резкий запах. Увидев меня, он растерялся.

– Прости, о мудрый… – запинаясь, проговорил он. – Я думал, что ты – там… и позволил себе войти…

– Ты один? – спросил я, сразу поняв по глазам, что нет.

– Конечно, о мудрый… Я хотел спросить…

– Что это у тебя? – спросил я, указав глазами на руку с лоскутом.

– Где? – Он, вконец растерявшись, бросил лоскут на землю и принялся украдкой обтирать руку об одежду.

Бросив взгляд туда-сюда, я увидел, как те двое направились было к шатру, но неожиданно были схвачены множеством рук и повалены на землю.

– Что это за запах?! – громовым голосом крикнул я и, схватив своего «гостя» за халат, подсечкой ног опрокинул его на землю, высвобождая из рукава руку с кинжалом.

Полы шатра вновь колыхнулись.

– Ни с места, или он умрет! – вновь крикнул я и вонзил острие кинжала лежащему между ребер, давая понять, что говорю вполне серьезно.

Тот пронзительно завизжал, выходящий же из шатра застыл на месте с окаменевшим лицом, а в следующее мгновение был схвачен подоспевшими хранителями мудрости. Опустившись на одно колено, я наклонился к лежащему, глаза которого были жутко выпучены от ужаса.

– Куда увезли мудрых? – спросил я, слегка повернув кинжал в ране, отчего тот громко взвизгнул.

– Их повезли к реке, – со стоном проговорил он.

– Сколько сопровождающих?!

– Двенадцать. И шестеро ожидают на берегу.

– А потом?

– Завтра на закате приплывет большая лодка, чтобы везти их вниз, к большому морю. Больше я ничего не знаю.

– Что должен был сделать ты?

– Мы должны были усыпить тебя дурманом и везти следом.

– Очень хорошо, – сказал я. – Так и сделаем. Только я поеду сам, а вместо вас поедут другие.

Я приказал перевязать его, затем связать всех и стеречь до нашего возвращения. Со мной вызвались ехать двадцать два человека. Моя решимость сильно подействовала на них, значительно подняв их боевой дух. Они были полны ненависти к Могильным Червям и готовы были наконец завоевать себе спокойствие и безопасность. Вооружены они были топорами, лопатами, вилами и дубинами. Я понимал, что толку от них будет немного и рассчитывать придется в основном на себя. Они были нужны мне больше для духовного подавления противника превосходящим числом и решительным настроем. Оседлав коней, мы пустились в погоню. Уже совсем стемнело, но следы были четкими, и мы шли по ним уверенно и достаточно быстро. Это позволило нам уже к середине ночи догнать похитителей, так как они к тому же, не ожидая погони, остановились на ночлег.

Я выбрал троих самых, на мой взгляд, боеспособных. Остальным же приказал следовать поодаль, чтобы их не сразу заметили, а в случае нужды во весь опор мчаться на подмогу. Как я и рассчитывал, нас приняли за своих. К тому же нам четверым удалось отвлечь внимание дозорных и дать возможность основной группе подойти довольно близко. Свою ошибку они поняли лишь тогда, когда мы очутились почти среди них. Шестеро самых проворных вскочили на коней и поскакали на нас, стараясь окружить.

– Возьмите на себя по одному! – крикнул я и устремился вперед, оставив других немного позади.

Двое противников с двух сторон одновременно метнули арканы. Но я резко повернул и осадил коня, и они промахнулись. Один аркан я срубил на лету, другой, уже упавший, подхватил и, обмотав конец вокруг луки седла, с силой натянул, затем отпустил и пришпорил коня. Противник, державший веревку, откинулся назад, затем его рвануло вперед, и он уже не смог удержаться в седле. Я обрезал веревку и, сложив ее вчетверо, изо всей силы хлестнул ею по лицу подскакавшего второго арканщика. Он, схватившись руками за голову, потерял равновесие и тоже свалился с коня. Я же уже мчался на подмогу к товарищам. Догнав одного за другим двоих противников, я отточенным движением перерезал подпруги их седел, нисколько не поранив при этом лошадей.

Двое оставшихся наскочили было на моих товарищей, но, увидев, что остались в меньшинстве, растерялись. Один из них тут же получил удар дубиной по голове, второй же очутился прямо передо мной. Точно рассчитав движение, я взмахнул ятаганом. Острие со свистом пронеслось в полпальца перед его глазами. Он откинулся навзничь и, закрыв лицо руками, рухнул на землю, не смея шелохнуться. Словом, схватка получилась похожей на комическое представление и показала, что Могильные Черви не блещут искусством ни в бою, ни в верховой езде. Подоспевшей основной группе осталось лишь собрать поверженных и связать их. Я же поскакал к маленькому обозу, где, обнажив мечи, нас ожидали оставшиеся Могильные Черви.

Их предводитель, стоявший впереди, был, судя по виду, весьма почтенного возраста. Однако тело его было крепко сложено, пышные волосы и густая борода не были седыми. Он уверенно держал в руке меч очень странного и вычурного вида. Меч был недлинным, зато довольно широким, с двумя ответвляющимися шипами. Конец же его был раздвоен: одно острие смотрело прямо, другое загибалось крюком почти назад. Я сразу отметил, что такой клинок не может быть прочным, ибо зазубрины – это всегда слабые места, нужно лишь правильно нанести удар.

– Освободите нам дорогу! – произнес обладатель странного оружия. – Вы же не хотите, чтобы мудрые погибли. Стоит мне подать знак, и они умрут.

По его виду я понял, что он не шутит. Конечно, убивать похищенных ему не было никакого резона. Для этого их не надо было ни похищать, ни защищать. И сказал он это скорее для того, чтобы вынудить нас пропустить их. Но в крайнем случае он мог и исполнить свою угрозу. Чтобы освободить пленников, нужна была хитрость.

– Вы не можете их убить, – спокойно сказал я.

– Откуда такая убежденность? – с усмешкой спросил он.

– Кого же вы тогда принесете в жертву? Или вы хотите, чтобы Шог-Готты высосали вас самих?

Я сказал это совершенно наугад, надеясь хоть на какое-то действие моих слов. Но того эффекта, что они оказали, я никак не ожидал. Невозмутимое лицо почтенного воина вдруг исказилось ужасом, он затрясся всем телом, сгорбился и отступил на несколько шагов назад. Стоящие позади него словно окаменели, ничего не понимая.

– Они все-таки выследили нас! – вдруг потерянно забормотал он. – Это невозможно, этого не могло случиться! Как это произошло, почему?.. О, великий Ми-Го! Это моя вина. Я был недостаточно осторожен и позволил этим вездесущим шакалам взять наш след. Теперь же от них не будет спасения. Но я кровью искуплю свою вину…

Слушая его, я вдруг понял, что после того, как я упомянул о Шог-Готтах, он принял нас за служителей Ктулху. Понял я и то, что Ктулху, очевидно, был могущественнее Ми-Го, и решил сыграть на всем этом.

– Великому Ми-Го на этот раз придется поделиться жертвой с Великим Ктулху.

Глаза почтенного воина совсем ошалели, когда он услышал это. В полном смятении упавшим, но укоризненным голосом он проговорил:

– Ми-Го не нуждается в жертвах, он нуждается в помощниках. Это ненасытное чудовище Ктулху, пожиратель сущности, высосал разум сотен погашенных им миров. Ми-Го же бережно хранит каждую крупицу разума, множа тем самым его мощь. И разум этих людей, став бессмертным, в руках Ми-Го вечно служил бы великой цели постижения сущего.

– Разум этих людей? А все остальное?

– Для постижения сущего Ми-Го нужен лишь разум, все остальное – излишне.

– Выходит, он заберет разум, а все остальное выбросит?! Так, что ли?

– Он заберет их мозг – носитель разума, дав ему вечную жизнь.

– Значит, все остальное он убьет! – не унимался я. – Ибо изъятие одной внутренности, а тем более такой важной, влечет гибель всех остальных. Чем же тогда Ми-Го лучше Ктулху?

– Тем, что он гуманен. Разум продолжает жить, познавать, творить и помнить.

– Как же он может познавать и творить, когда у него нет ни глаз, ни ушей, ни рук? И для чего ему эти познания и творения, если у него нет больше ничего и их некуда применить?

– Его познания и творения необходимы Ми-Го, он применяет их для дальнейшего познания.

– Ах вот как?! Значит, их разум – раб Ми-Го, который присваивает плоды его труда, не давая ему ничего, потому что ему, видите ли, ничего не нужно! А он спросил согласия этих людей, прежде чем давать им такое бессмертие?!

– Ктулху уж точно никого ни о чем не спрашивает.

– И никого не обрекает на вечное рабство. Он, по крайней мере, прям и никого не дурачит вечным познанием, от которого, после того как вынут мозг, нет никакого толку.

– Лучше уж познавать без толку, чем отдавать всю накопленную мудрость вместе с жизнью. Я, по крайней мере, не отдам ни свою, ни их.

С этими словами он ринулся на меня. Похоже, он, несмотря на свой почтенный вид, не отличался выдержкой. Я совсем не хотел убивать ни его, ни других, тем более после того, как совершенно неожиданно услышал столько интересного. Размахнувшись из-за спины, я ударил ятаганом в зазубрину его клинка, что была ближе к рукояти. Однако, вопреки моему расчету, его меч не сломался, а произошло нечто совершенно удивительное. Клинок ятагана глубоко вошел в него, как топор – в развилку ветвей дерева, расщепив по зазубрине. Дойдя почти до рукояти, он крепко застрял в нем. Мы оба ошеломленно воззрились на это чудо, затем принялись отчаянно дергать свои мечи на себя, пытаясь их освободить. Наконец мне удалось выдернуть ятаган, оставшийся целехоньким. Его же меч был расщеплен надвое, и часть его держалась кое-как у самой рукояти.

– Не может быть, – изумленно проговорил он, глядя на то, что получилось.

– Отчего же, – с ухмылкой сказал я. – Ведь это – знаменитый меч Йона, низвергающий отродий Хазаат-Тота, перед которым отступили даже Шог-Готты у подножия Черного столба, хранящего железные когти. Если не верите, можете спросить у ваших зеленокожих собратьев, обитающих в африканской пустыне.

Эти мои слова после всего уже сказанного окончательно заморочили и подавили Могильных Червей. Они, похоже, даже не заметили, как мои товарищи увели у них из-под носа две арбы, на которых, завернутые с саваны, неподвижно лежали мудрые. Я же продолжал:

– Мы не служим ни Ктулху, ни Ми-Го, ни кому-либо из неведомых. Мы служим жизни и не позволим использовать свободных людей как пищу или как мертвый инструмент. И если вы поклянетесь, что больше не придете сюда с подобными целями, уйдете отсюда невредимыми. Итак…

– Я не желаю клясться больше никому и ни в чем! – вдруг взревел мой противник. – Есть только одна клятва, и она будет исполнена!

С этими словами он в исступлении вновь бросился на меня со своим сломанным мечом. Я наотмашь ударил по нему ятаганом, и он наконец отломился. Тогда обезумевший фанатик нацелил мне в грудь его обломок. Я отклонил его удар и нанес укол ему в плечо. Он выронил обломок меча, но тут же подобрал его другой рукой.

– Я вижу, ты не хочешь моей смерти, – произнес он. – Я дам клятву, которую ты просишь, и сдержу ее, но лишь в обмен на твою клятву. Ты поклянешься, что не будешь выпытывать у меня ничего, связанного с моей верой. Ты поклянешься, что ни ты, ни кто другой не проследит моего пути, чтобы раскрыть тайны, связанные с Ми-Го. В противном случае мне останется лишь прикоснуться своим мечом к ране. Этого будет вполне достаточно, чтобы обезопасить мою веру от чужих посягательств, так как никто из пришедших со мной просто ничего не знает.

Во мне вновь разыгралось жгучее любопытство. Мне, конечно, очень захотелось проникнуть в эти тайны. Но теперь выбор мой стоял между любопытством и благородством. И я с чувством горькой досады, но совершенно твердо произнес:

– Да будет так! Я даю эту клятву от имени всех пришедших со мной, хотя я пришел сюда именно за этими тайнами.

– Я также даю клятву, – сказал он и бросил на землю обломок своего меча.

– Скажи лишь одно, – не удержался я. – Кто такой Ми-Го: языческое божество или тот, кто приходит и уходит?

– Твое упорство принесет свои плоды, – ответил он. – Аравийская пустыня – один из многих уголков земли, хранящих свидетельства, потрясающие разум. А Ми-Го – это имя одной из великих рас, когда-либо посещавших наш мир.

Я вновь обратился к остальным Могильным Червям. Вконец перепуганные, они поочередно произнесли клятву. Затем я повернулся к связанным. Вдруг сзади раздался истошный вопль. Я молниеносно обернулся и встретил ятаганом летящий в меня кинжал. Кувыркаясь, он взлетел вверх. Я же поймал его за рукоять и метнул обратно в того, от кого он прилетел. Я успел заметить это краем глаза, и теперь клятвопреступнику не было пощады. Кинжал вонзился ему в живот, рассеча главную жилу. Пораженный с воплем покатился по земле. Если даже его кинжал и был отравлен, яд не успел подействовать: жизнь быстро покинула его тело вместе с обильным потоком крови. Подойдя, я узнал в нем того лысого нескладного человечка, что недавно предрекал мне завидную судьбу. Очевидно, она заключалась в вечном служении моего мозга великому Ми-Го.

– Вы свободны! – обратился я к Могильным Червям. – Отправляйтесь куда хотите и помните о клятве. Следовать за вами никто не будет. Но запомните крепко и передайте другим: пришедший сюда с плохими намерениями будет встречен здесь многочисленными искусными воинами. А теперь приведите в чувство мудрых.

– Это нельзя сделать быстро, – сказал почтенный воин. – Если даже убрать источник, снадобье будет действовать еще многие дни.

– А если не убрать источник? – спросил я.

– Они не должны были проснуться… – потупив взор, ответил он.

– Тогда убери источник.

Почтенный воин подошел к мудрым и обнажил плечо одного из них. На него была наложена повязка. Когда почтенный воин убрал ее, я увидел прямо над ключицей небольшой зашитый разрез. Попросив острый нож, почтенный воин вскрыл шов, вынул из раны какой-то мягкий комочек и бросил его на землю.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Это – хлопковый шарик, пропитанный снадобьем.

– У тебя есть противоядие?

– Нет. И я не знаю, существует ли оно. Мне оно никогда не было нужно, ибо их миссия не предполагает пробуждения.

– Когда же теперь наступит пробуждение?

– Возможно, через несколько недель. Это зависит от его жизненной силы.

Тут я вспомнил о своем бальзаме. Он как раз увеличивал внутренние силы в борьбе с ядами.

– У тебя найдутся хлопковые шарики? – спросил я, вынув сосудик.

– Найдутся, – ответил он.

– Тогда пропитай их этой жидкостью и вложи туда же, но только по всем правилам.

– Я сделаю все, как нужно, – ответил он. – Лишь бы эта жидкость была способна помочь.

– На все – воля Аллаха, – сказал я. – Будем надеяться.

Он вложил шарик, пропитанный бальзамом, в разрез и ловко зашил его шелковой ниткой, вдетой в изогнутую иглу, которые вынул из сосуда с жидкостью. Смочив этой же жидкостью лоскуток ткани, он накрыл им рану и наложил повязку. Все это он с завидной тщательностью поочередно проделал со всеми мудрыми.

– Следите за ранами, меняйте повязки, обрабатывайте бальзамами, – напутствовал он. – Если загноятся, лучше все уберите, вычистите раны и лечите как обычно. Сделайте это также, если увидите, что ваше средство не действует.

– Благодарю тебя, – сказал я. – Ты искупил свои недостойные деяния. А теперь – ступайте с миром.

С этими словами я дал знак своему отряду трогаться в обратный путь. Могильные Черви забрали с повозок свои пожитки и также отправились своей дорогой.

Когда мы под утро вернулись в деревню, оказалось, что там никто не сомкнул глаз. Все с волнением ожидали нашего возвращения. Нас встретили бурным ликованием и долгими расспросами. Когда же все услышали наш рассказ, увидели невредимых мудрых и узнали, что Могильные Черви ушли, и, видимо, надолго, их радости не было предела. Ведь они избавились от проклятия, висевшего над ними долгие годы, а может быть, и века. Меня же они объявили героем и избавителем и в течение многих дней осыпали нескончаемыми потоками благодарностей. Я напутствовал их призвать всю свою мудрость на поднятие духа и обретение решимости для защиты себя и своих святынь, ибо Могильные Черви, как и другие коварные посягатели, могут вернуться. Также я пообещал прислать к ним своих друзей-воинов, которые обучат их боевому искусству, чтобы, если понадобится, дать достойный отпор кому угодно.

Когда же меня спросили, что они могут сделать для меня, я ответил, что прибыл сюда по совету одного из мудрых, бывавшего здесь в поисках следов тех, кто приходит и уходит. Будучи увлечен этими тайнами, я решил пройти тем же путем в надежде отыскать хоть что-нибудь, проливающее на них свет. И еще: в одном из здешних текстов сказано, что для познания окружающего и внутреннего миров нужно куда-то войти. И я был бы глубоко благодарен за указание пути к этим таинственным вратам. Услышав это, служители мудрости заколебались: уж очень сокровенной была область, в которую я стремился проникнуть, и очень уж много могла она дать проникшему в нее.

Наша беседа неожиданно была прервана известием о том, что мудрые начали пробуждаться. К моменту нашего прихода все они уже были на ногах, хотя держались на них еще неуверенно. Однако мысли и память у них были весьма ясными, и это позволяло заключить, что действие снадобья прошло. Я велел лекарям извлечь хлопковые шарики и должным образом обработать раны, а также приготовить для мудрых питье с бальзамом, чтобы окончательно избавить их от дурмана. Услышав рассказ о своем освобождении, мудрые были удивлены до крайности: ведь они были первыми, кому удалось вырваться из лап Могильных Червей.

В деревне по этому случаю был устроен настоящий праздник всеобщего ликования. И я опять же оказался в его центре, в третий раз будучи назван спасителем. Один из мудрых, которого все почтительно называли Мудрейшим, от имени всех выразил мне горячую благодарность, хотя каждый к тому времени персонально уже выразил ее мне. После этого он осведомился, какую награду я хотел бы получить за их спасение и избавление от коварных преследователей. Я повторил свое желание приобщиться к мудрости, которую постигают здесь, и получить ответы на свои вопросы. При этом никто больше не стал высказывать никаких сомнений, так как больше не питал ко мне недоверия, негласно приняв меня в свою общину. Мудрейший ответил мне, что даст ответы на все мои вопросы, после чего я буду посвящен в тайны, постичь которые до самых глубин суждено лишь немногим. И лишь от меня зависит, смогу ли я постичь их в полной мере.

– Прежде я хотел бы узнать, – начал я свои расспросы. – Кого же и от чего я спас.

– Мы собрались здесь со всех концов света, – начал говорить Мудрейший. – Сюда приходят жаждущие познания, а уходят несущие мудрость. Во времена, о которых не повествует ни одна летопись, здесь появился храм, вокруг которого спустя многие века был построен город Вавилон. Кем были и как выглядели те, кто воздвиг храм, не знает никто, так как они ушли. Однако письмена, которые видел и ты, говорят о том, что иногда они возвращаются и живут среди нас. Их цели одинаковы с нашими, но ступень постижения мудрости несравненно и недосягаемо выше. Мы находимся лишь в самом начале этой лестницы, которая не имеет конца. Но мы, идя от начала, каким-то далеко опосредованным образом помогаем им в восхождении на те высоты, у которых стоят они. Но познание мудрости в нашей жизни, несмотря на развитие наук, весьма ограничено. И чтобы помочь нам преодолеть эти границы, они оставили на стенах храма бесценные письмена, о которых ты уже получил намек. Они учат тому, как обрести способности к глубокому познанию. Однако это под силу далеко не всем, точнее сказать, очень немногим, избранным, способным выработать у себя умения более высокого порядка, нежели те, которыми владеют самые одаренные из обычных людей. Этого можно добиться лишь длительным, упорным и вожделенным трудом над собой, преодолевая путь, указанный ими. Овладевших такими способностями немного, лишь единицы, и лишь они удостаиваются высокого имени наимудрейших. Тех же, кто принимает мудрость от них, именуют мудрыми и мудрейшими, эти имена им дают уже простые люди, которым они и несут свою мудрость. Это великая миссия, но, к нашему великому прискорбию, она часто неблагодарна, и многие мудрые уже поплатились за это. Они либо взошли на костер, либо были объявлены безумными. Происходит это потому, что по разным причинам далеко не вся мудрость может быть осмыслена и принята людьми. Если тебе посчастливится углубиться в нее, эти причины откроются тебе. И такая расплата предстоит еще многим. Но мы не страшимся ее! Мудрость – это великое богатство и великое благо, и когда-нибудь люди поймут это и перестанут сжигать нас, а сами станут пополнять наши ряды.

Но не все те, кто приходит и уходит, используя нас для овладения высотами познания, извлекают пользу для себя через пользу для нас. Помогать в постижении мудрости, испытывая трудности в донесении своих мыслей, понимании и преодолении нашего страха перед неведомыми существами, – тяжкий труд. И идут на него лишь истинно гуманные. Другие же ищут пути попроще. Ближайший тому пример – те, от кого ты спас нас. Они обитают в далеких краях за большим морем, и никто из нас никогда не видел их. К тому же они даже там скрываются от людей. Мы лишь читали о них в древних свитках, да и то – неоднократно переписанных, в разные времена привезенных случайно попавшими туда и случайно вернувшимися оттуда путешественниками. Описания их внешности столь причудливы, что никто из нас так и не смог их себе представить. Об образе их жизни вообще ничего не известно, кроме того, что вся их жизнь связана с очень сложными машинами. Главная же их цель, как и всех остальных, – познание мудрости. Они успешно идут по этому пути и без нашего участия, уничтожая тех, кто пытается проникнуть в их тайны. Однако не брезгуют и нашей помощью, причем помощь эта выражена самым неожиданным образом. Они далеко преуспели в науках, которые мы, в сравнении с ними, лишь начинаем постигать. И с их помощью они способны извлекать наш мозг – носитель разума – и посредством своих немыслимых машин сохранять его живым, сколько им потребуется, не заботясь обо всем остальном. При этом мы никак не можем понять и решить, можно ли обвинять их в убийстве, совершается ли оно. Мозг в их руках не только остается живым – он сохраняет способность мыслить и познавать, то есть сохраняет свое человеческое «Я». Однако при этом он становится полностью зависимым от них, получающих над ним полную власть. Он не может самостоятельно сделать ничего, даже умереть, и вынужден подчиняться своим хозяевам, выполняя все их повеления. А повеление для мозга может быть лишь одно: думать. Думать и производить с мыслями все действия, необходимые для познания, которое становится достоянием хозяев. Иными словами, мозг человека становится их рабом. И рабство это по своей безнадежности не может сравниться ни с каким другим за всю историю. Далеко не каждый мозг пригоден для этих целей. С такой работой может справляться лишь мозг, одаренный стремлением к познанию и способностью к его осмыслению. И они неустанно разыскивают людей, обладающих именно такими качествами. Для этого они повсюду рассылают нанятых лазутчиков, наделяя их необходимыми знаниями и способностями, главные из которых – быть неприметными среди других, неожиданно появляться и незаметно исчезать, за что они и получили прозвище Могильные Черви. Лазутчики выслеживают тех, кто подходит их хозяевам, и с помощью изощренных приемов похищают их. Что происходит дальше, не знает никто, даже сами лазутчики, так как их миссия заключается лишь в похищении и передаче жертв, в дальнейшее же они просто не посвящены. Они иногда попадают в руки тех, кто разыскивает похищенных, от них-то мы и узнали обо всем этом. Дальнейшие же звенья этой зловещей цепи даже ни разу не были обнаружены, и следы похищенных теряются навсегда. Все поиски до сих пор не приносили никаких плодов. Мы – первые, кому за долгие времена удалось спастись после похищения, и лишь благодаря тебе. Ты, очевидно, великий воин. И похоже, судьба в этот раз была благосклонна к нам, послав нам тебя.

– Я, конечно, воин, – ответил я. – Но справиться с Могильными Червями было совсем нетрудно. Нужно лишь, как в любом сражении, проявлять решительность и быть уверенными в победе. Я не сомневался в ней – и вот результат.

– Нам очень не хватает таких, как ты, а самим – боевого духа.

– Я уже пообещал прислать сюда людей, которые помогут вам, а может быть, и останутся здесь насовсем. А как зовут тех, кто помогает нам постигать мудрость?

– Имя этой великой расы не упоминается в письменах. Те, кто приходит и уходит, очень редко называют себя. И похоже, что таких рас в разные времена было несколько. Кроме того, существовали, а может быть, и поныне существуют, и такие, которые никак не сносятся с людьми или используют их как скот или рабов. Нам в руки иногда попадают свитки или другие свидетельства, повествующие об этом.

– А приходилось ли вам слышать имя Ктулху?

Мудрейший задумался, затем покачал головой.

– Такого имени я не слышал, – ответил он. – Не встречал его и в манускриптах.

– Тогда моя история будет тебе интересна, – сказал я и поведал ему о своем недавнем приключении. – Кстати, Могильным Червям это имя известно.

Лицо Мудрейшего наполнилось скорбью.

– Что же за несчастный народ – люди, и чем он прогневил судьбу, что она посылает на него столько охотников, да еще и обрекает его на полное истребление?! – взмолился он. – Ты сообщил мне печальную весть. Ведь тот, о ком ты рассказал, является не иначе как воплощением самого Зла, грозящего не только людям, но и всему созданному. Сколько миров пало и еще падет от его прикосновения. Я хочу предостеречь тебя. То, что его имя неизвестно нам, говорит о том, что его служители свято хранят его страшную тайну. Такие, как они, всегда стремились уничтожить неожиданно прикоснувшихся к их святыням. А в том, что его имя известно Могильным Червям, нет ничего удивительного. Похоже, Ктулху и Ми-Го охотятся за одной и той же добычей и поэтому являются врагами. Ктулху не боится Ми-Го, Ми-Го же боится Ктулху, поэтому и предостерегает своих подручных от встречи с его воинством.

Я поблагодарил Мудрейшего, так как он неожиданно быстро утолил мое любопытство. Он же пригласил меня следовать за собой. К нам подвели оседланных лошадей, и мы отправились в глубь равнины. Проехав многочисленные раскопки, мы направились в нетронутые холмы. Сюда, очевидно, паломники еще не добрались. Вдруг с вершины очередного холма я увидел бугор, вершина которого была срезана наполовину. Срез был удивительно ровным и представлял собой обширную площадку. Когда мы подъехали ближе, я с удивлением обнаружил, что эта площадка состояла из больших каменных плит. Я понял, что это – еще одна раскопка, и поразился, как далеко она находилась от всех остальных. По размерам площадки, которая, очевидно, служила крышей сооружения, можно было судить о его грандиозности. Было похоже, что под ней помещался целых дворец со всей системой вспомогательных построек. Мы подъехали к высокому арочному входу, также откопанному. Вокруг не было ни души.

– Храм мудрости, возведенный ими, перед тобой, – торжественно произнес Мудрейший. – Он открыт для всех, жаждущих войти в него. Если ты тверд в своем намерении, входи!

– Он совсем не охраняется? – изумился я.

– Его незачем охранять. Разрушить его невозможно, Могильных Червей он не интересует. От тех, кто приходит и уходит, охранять бесполезно, но им он никак не мешает. Конечно, вход в него открыт не для праздных любопытных и не для фанатиков святой веры, которые называют мудрость ересью. Чтобы оградить его от них, существуют хитрости, которые служат надежнее всякой охраны.

– Как же вы понимаете, кого можно туда впустить, а кого – нет?

– Мы хорошо различаем людей. По крайней мере, до сих пор не ошиблись ни разу. И потом, это так понятно: тот, кто может и хочет читать письмена, имеет право их читать, будь он хоть служителем Ктулху. От него следует беречь мудрых, а мудрости он не сумеет сделать ничего плохого, наоборот, сам может стать лучше, и такие случаи – не редкость.

С этими словами он сделал радушный жест в сторону арки. Войдя под ее свод, я увидел коридор, в стенах которого виднелось несколько проемов, уводящих в разные стороны. Стены были сложены из больших плит, превышающих рост человека. Они были так плотно подогнаны одна к другой, что между ними не вошло бы и острие кинжала. На их поверхностях был вытесан замысловатый рельеф, повторяющийся от плиты к плите. Входы в боковые коридоры были обрамлены одинаковыми арками. Однообразие элементов рельефа было каким-то давящим, наводящим тоску и утомляющим глаза. После того как мы прошли четыре боковых арки, Мудрейший сказал:

– Вот тебе – первая хитрость. Главный коридор имеет небольшую длину и является входом в запутанный лабиринт, простирающийся на огромной площади. Попасть в него можно по любому из боковых входов. По нему можно блуждать много дней, временами выходя в главный коридор. В глубине его имеется один-единственный большой зал, в котором собраны различные античные останки, не представляющие никакого познавательного интереса. Так что нашедшего этот зал ожидает лишь разочарование. Остальная же часть лабиринта состоит из совершенно одинаковых по облику коридоров, которые очень быстро утомляют и отбивают всякую охоту что-либо искать. В итоге блуждание здесь оборачивается глубокой и напрасной тратой сил.

С этими словами он свернул в пятый отворот. Здесь было значительно темнее, чем в центральном коридоре, так как тот худо-бедно освещался дневным светом, почти не проникающим за повороты. Мудрейший вынул небольшой факел, едва заметно источавший странный, но совсем не противный запах, и с силой подул на него. К моему неописуемому удивлению, факел вдруг начал светиться: сначала – слабо, затем – все ярче и ярче. Через несколько мгновений он уже «разгорелся» настолько, что стал похож на раздутый кузнечный уголь, довольно ярко осветив окружающее пространство. Мудрейший повел им вдоль стен и сказал:

– А вот и вторая хитрость. Длительное однообразие притупляет зрение и ослабляет внимание. Глаз привыкает к однообразию и не замечает незначительных особенностей там, где это необходимо. Посмотри повнимательнее вот сюда.

Я пристально вгляделся в обычный элемент рельефа стены, расположенный на самом повороте. Он имел вид как бы окна в раме – вдавленной прямоугольной площадки с выступающей окантовкой. После продолжительных стараний я разглядел между ними едва заметную щель и понял, что они не были вытесаны заодно. Площадка представляла собой отдельную плиту, вставленную в рамку. Разумеется, заметить это без подсказки было совершенно невозможно.

– Третья хитрость, – продолжал Мудрейший. – Кому придет в голову искать дверь не посреди стены, а на самом углу? Проследить же из главного коридора, в какое именно место вошел человек, невозможно, ибо арки боковых проходов устроены так, что свернувший сразу пропадает из виду, даже если следовать за ним по пятам. Свою роль здесь играет также освещение. Так что при достаточной сноровке можно исчезнуть без следа почти мгновенно. И наконец, четвертая хитрость: нужно знать, как открывается замок.

Он прижал ладони к плите с двух сторон и с силой налег на нее. Плита вдруг, словно повинуясь его усилию, подалась вглубь на длину кисти, затем поехала в сторону и исчезла в стене, открыв темный проем. Двигалась она совершенно бесшумно, словно плыла по воде. Я содрогнулся, вспомнив африканский монолит Ктулху, и с опаской огляделся вокруг. Мудрейший же, слегка улыбнувшись, шагнул в проем, жестом пригласив меня. После того как мы переступили порог, Мудрейший изнутри толкнул плиту ладонью, и она так же легко и бесшумно задвинулась на место.

– Мудрейший, – с трудом сдерживая волнение, сказал я, – неужели ты настолько доверяешь мне, что считаешь возможным посвятить меня в столь важные тайны?

– У нас нет тайн от наших собратьев по стремлениям. Ты же вполне доказал, что принадлежишь к ним. Своими деяниями здесь ты доказал чистоту твоих помыслов и заслужил наше доверие. Принятием же того, что многим кажется невероятным, непостижимым и страшным, ты доказал свою способность и готовность к познанию мудрости. У нас нет причин для отказа тебе в этом.

– Но ведь я могу оказаться всего лишь искусным хитрецом.

– Можешь, но не сейчас. Все дело в свете. Важной чертой мудрейших является умение ощущать свет, излучаемый людьми. Свет – это основа всех основ. Именно он – основа того познания мудрости, которому обучаются здесь. Когда ты углубишься в здешние письмена, ты поймешь, о чем я говорю. Так вот, свет, излучаемый людьми, является зеркалом их сущности. Если ты владеешь способностью распознавать его, тебя никто не обманет.

С этими словами он поднял свой чудесный факел выше и направился в темноту, которая покорно расступалась перед ним. Коридор, довольно узкий вначале, заметно расширялся по мере спуска по каменной лестнице, начинавшейся почти от самой двери. Спускаясь, Мудрейший подносил факел к металлическим чашам, прикрепленным к стене через определенные промежутки, из которых при этом вспыхивал такой же свет без пламени, озаряя участок лестницы. Свод терялся в темноте, стены же состояли все из тех же огромных плит с редкими, едва заметными стыками, а ступени – из цельных блоков. Спускались мы по очень пологому и плавно закругляющемуся спуску довольно долго, углубясь, по моей прикидке, не менее чем на четыре человеческих роста. Наконец спуск кончился, стены вдруг широко расступились, и мы очутились в огромном зале, которому, казалось, не было конца. Мудрейший принялся своим таинственным способом зажигать многочисленные светильники, стоящие повсюду. Вскоре их светом был озарен обширный участок подземелья. Странно, но название «подземелье» для этого места совершенно не подходило, так как у меня совсем не было ощущения, что мы находимся под землей. Воздух здесь был удивительно мягким, теплым и довольно сухим. Дышать им было так же легко, как в тенистом парке или на берегу моря. Мне вообще казалось, что я нахожусь в каком-то дворце или храме с плотно закрытыми ставнями на окнах. Тишина же, окружающая нас, совсем не давила на волю, а, наоборот, уносила в бескрайний мир благостно-мелодичного безмолвия. Кругом царило благоговение, разжигающее стремление прикоснуться к чему-то высокому, таящемуся под этими сводами. Оно напомнило мне чувство, которое я испытывал, посещая дворцовую библиотеку в Мекке.

Своды, скрытые темнотой, опирались на многочисленные шестигранные колонны, расположенные рядами, уходящими вдаль. Тут и там, явно повинуясь какой-то системе, между ними были укреплены совсем тонкие плиты-скрижали из черного камня, с обеих сторон покрытые письменами и изображениями. Скрижалей этих было так много, что просто разбегались глаза. Часть из них была исписана знакомыми мне символами, на других же они явно отличались. Так, на плите, прямо рядом с которой я находился, были нанесены изображения, похожие на иероглифы каинов, но с каким-то более глубоким оттенком. Их на плите было гораздо меньше, чем на других, и я решил разглядеть их повнимательнее. Но, стоило мне вглядеться в них, мой взгляд совершенно против воли заскользил по их линиям, штрихам и завиткам, и я почувствовал, что не могу его остановить. Они словно схватили его, как клинок хватает липучее железо, и взгляд двигался по ним, как лодка по бурной реке. При этом он, пройдя один, перескакивал на другой, но не на соседний, а, казалось, совершенно беспорядочно в разных местах. Но это только казалось. Я чувствовал, что мой разум направляет взгляд совершенно правильно, следуя какой-то неведомой, но совершенно определенной системе. И в конце концов, по мере его движения по изображениям, в моей голове начало формироваться нечто с определенными очертаниями, хотя и весьма расплывчатое. Что-то упорно мешало ему обрести достаточную для понимания четкость. Вновь и вновь повторяя свой путь по изображениям, я изо всех сил пытался оформить пойманный образ, но так и не смог. Мне явно чего-то не хватало, я остро чувствовал это.

– Не поддается? – участливо спросил Мудрейший. – Этот текст сложен даже для мудрых. Здесь необходима либо долгая работа над собой, либо какой-то внешний толчок. Я посоветовал бы тебе воспользоваться своей лампой. Не могу обещать, что она поможет тебе полностью, но, по крайней мере, значительно облегчит твой труд. Кстати, что ты о ней знаешь? Ее необычные свойства наводят на мысль, что она принадлежит к пресловутым таинственным предметам, способным направлять потоки света.

– Очень мудрый человек, который и подарил ее мне, высказал догадку, что она изготовлена теми, кто приходит и уходит, чтобы сообщить нам о себе.

– Что же, похоже, он был прав. Тогда эта лампа и вправду – один из великих артефактов, существование которых упоминается в здешних письменах. И если это так, она без всяких сомнений поможет тебе. Советую брать ее с собой сюда и не спеша, основательно изучать письмена. Если твоя лампа – действительно тот самый предмет, тебе достаточно будет один раз прочесть их, чтобы накрепко запомнить и в дальнейшем для осмысления обращаться лишь к своей памяти. Таким образом, ты уже не будешь связан с этим местом и сможешь постигать мудрость, находясь где угодно. Отныне этот храм открыт для тебя. Приходи сюда, когда и на сколько захочешь, твое время – в твоих руках. Не пожалей его, и ты не пожалеешь об этом. Здесь можно находиться сколько угодно. Благодаря особому обустройству, которого мы, кстати, толком не знаем, воздух здесь всегда свеж и благоприятен, свет не утомляет глаз. Однако жить здесь, не выходя на поверхность, все же не стоит. Не пренебрегай отдыхом, чтобы сохранять ясную голову. Если же ты позволишь и другим вместе с собой изучать письмена при помощи лампы, благодарность наша будет безмерной. А теперь мы вернемся, и я научу тебя открывать и закрывать дверь. Кстати, в этот храм имеется несколько входов с разных концов наземной постройки, и пользоваться можно любым, какой окажется удобнее.

На следующее утро я, запасшись провизией и водой, в сопровождении толпы жаждущих познания отправился в храм. Меня подгоняло нетерпение, не давшее мне даже как следует выспаться. От волнения я даже не сразу нашел ту скрижаль, за которую взялся вчера. Поставив перед ней зажженную лампу, я впился в строчки глазами, опять же совершенно не представляя, что произойдет. Взгляд мой, как и вчера, заскользил по элементам изображений, аккуратно проходя каждый из них, так же беспорядочно перескакивая с одного на другой, но ни одного не забывая. При этом он стал погружаться, углубляться в них, теряясь среди их причудливых элементов. Они же превращались в лабиринт, по которому шел уже не мой взгляд, а я сам. Но я не блуждал в нем, а твердо шел по пути, который указывал мне мой взгляд, скользящий по изображениям. Почти тотчас же перед моими глазами, плавно выплыв из тумана, возникло нечто, очень похожее на голову богомола с огромными глазами и подобием рта на заостренном книзу подбородке. Глаза были словно затянуты мелкой сеткой и радужно переливались. Эта голова заняла почти все поле моего зрения, однако совершенно не мешая мне поглощать взглядом замысловатые символы. Многочисленные составные части рта едва заметно двигались, словно что-то говоря. «Азифф… Азифф…» – вдруг пронеслось в моей голове, многократно повторившись, словно эхо. Мне часто и в разных местах приходилось слышать эти звуки. Они были очень привычны и часто просто не замечались, но бывали моменты, когда от них просто не было спасения. И тогда я не мог представить, что маленькое насекомое способно издать их само по себе, и готов был верить, что это демоны, подстраиваясь под его голос, шепчут свои ужасные заклинания, чтобы лишить людей покоя и самообладания, а затем – и рассудка.

И вдруг я, продолжая двигаться по изображениям, увидел себя… Увидел себя не со стороны, как в зеркале, а просто увидел, глядя перед собой, будто глаза мои повернулись в своих вместилищах назад! А звуки, несущиеся из глубин разума, вдруг сложились в едва различимые, но твердые и властные слова: «Взгляни в себя!» И, повинуясь им, мой взгляд, продолжая двигаться по символам, обратился в меня! Это чувство невозможно было ни описать словами, ни осмыслить, ни хотя бы с чем-то сравнить. Глаза мои, сорвавшись внутрь, покатились по каким-то лабиринтам и закоулкам, то и дело проваливаясь куда-то вниз или взбираясь вверх. Они то подскакивали на каких-то ухабах, то в чем-то увязали, то плыли по бурным потокам с порогами и водоворотами. Разнообразию этому не было конца. На этом безумном пути перед ними представали невероятные картины, содержание которых было совершенно непонятным, лишь иногда и очень быстро в них проскакивало нечто знакомое. Это были очертания внутренностей, которые мне частенько приходилось видеть по долгу своей службы. При этом я почти ясно ощущал, в каком месте моих недр сейчас находятся мои глаза, чувствовал их передвижение. Я как бы отслеживал их путешествие изнутри и снаружи. Двигались они настолько быстро, что мой разум скоро перестал поспевать за ними. Тогда я, неожиданно для самого себя, приказал им замедлить свой бег. И когда они повиновались, я с удивлением понял, что могу управлять их движением. Я мог задавать им скорость движения и даже вовсе останавливать их, чтобы обозреть какой-то участок пути. Мог изменять направление движения, «осматриваться» во все стороны, проникать сквозь окружающие стены, оказываясь в совершенно других проходах, иногда заполненных чем-то сплошным, через которое приходилось продираться с большим трудом. Мог уменьшать их в размерах, и тогда мне представали совсем уж невероятные картины того, из чего состояло все, увиденное мной. «Прислушайся к себе, – вновь зазвучал голос. – Услышь свои желания и мольбы, приди на помощь и принеси просимое. Утоли их, и ты познаешь истинную благодать. Утоляй их, и ты усилишь себя и продлишь свою жизнь. Научись слышать свои голоса, и они никогда не обманут тебя. Они укажут тебе истинно правильный путь к процветанию твоего естества в неизмеренном грядущем».

Я попытался прислушаться и хотя бы различить что-то, похожее на «свои голоса», но не услышал ничего, кроме слабой боли там, где у меня был один из шрамов. Я попытался пробраться туда, и после долгих и мучительных усилий мне это удалось. Когда туда добрался, я увидел или, скорее, почувствовал, что здесь многое выглядит по-другому, не так, как должно быть, и где-то в глубинах сознания нащупал следы пути, следуя которому, я мог бы все это исправить. И вдруг я стал различать голоса. Оказалось, они не были голосами в обычном понимании, голосами, которые слышит ухо. Они выражались самыми разными ощущениями, но только не звуком. Они неслись со всех сторон. Они были едва ощутимы, но их было так много, что я растерялся и ужаснулся, подумав, как много жалоб таится в моем теле, и как безжалостен я, не прислушиваясь к этим истошным мольбам.

Но мой взгляд, мчащийся по лабиринту символов, уже влек меня дальше и дальше в глубины моего естества. И все, увиденное мною, глубоко отпечатывалось в моей памяти. Казалось, что в одном из укромных ее уголков открылась для всего этого особая копилка. Не знаю, сколько продолжалось это немыслимое путешествие, но вдруг оно прекратилось, и я пришел в себя. Взгляд мой застыл на одном из символов в самой середине скрижали, очевидно на том, до которого он успел дойти. Передо мной стоял Мудрейший, держа в руках погашенную лампу. Все пришедшие со мной также выглядели едва вышедшими из транса.

– Твое усердие заслуживает всяческой похвалы, – сказал Мудрейший. – Но увлекаться так сильно все же не стоит. Необходимо делать перерывы для еды и отдыха, и позавчера я говорил тебе об этом. Так что сейчас советую вам выйти наверх и отдохнуть до завтра, а впредь – соблюдать распорядок. Это послужит лишь плодотворности ваших трудов и сократит их продолжительность.

– Почему ты сказал, что говорил это позавчера? – недоуменно спросил я. – Сколько же времени мы провели здесь?

– Вы спустились сюда вчера в это же время, – ответил он.

Я был поражен. Видя это, Мудрейший поставил рядом со скрижалью большие песочные часы и сказал:

– Познание увлекает стремящихся к нему, и этому не стоит удивляться. Но во имя его не следует забывать и о насущном. Управлять собой совсем не сложно, надо лишь не забывать об этом. Эти часы помогут вам распределить свое время.

На прочтение этой скрижали у нас ушло семь последующих дней. Мы аккуратно соблюдали распорядок занятий и отдыха, что, несомненно, пошло нам на пользу. Кроме того, мы делились друг с другом увиденным и все вместе обсуждали его. Это очень помогало нам, ибо, хотя содержание увиденного было в целом сходно, образы, возникшие у каждого, содержали что-то свое. И мы, складывая все это в общий котел, взаимно обогащали познание каждого из нас. Все эти дни мне не было отбоя от вопросов: каким образом происходит это познание, что за явления происходят при этом и не является ли все это всего лишь иллюзией? Я же сам был глубоко озадачен, ибо происходящее по своей невероятности превосходило все, что мне приходилось видеть раньше. И я, конечно, не мог ответить на эти вопросы даже себе, пока мы не перешли к изучению других скрижалей. Лишь многократное сопоставление, обобщение, осмысление, сравнение и взаимная проверка открываемого нами из разных, безмерно далеких друг от друга источников, а затем и подтверждение его на практике, в конце концов уверяло нас в его истинности. Эта скрижаль была единственной в своем роде среди всех остальных по способу восприятия написанного на ней. Именно то, что мы никак не могли его понять, и рождало всяческие сомнения и недоверие. И однажды я вдруг вспомнил рассказ почтенного Дервиша о каинах. Он говорил, что те, кто пришел к ним, общались между собой и с ними, обмениваясь образами, создаваемыми с помощью причудливых изображений. Едва я это вспомнил, все встало на свои места и сделалось понятным. Я сравнил символы на скрижали с символами на клинке ятагана и еще раз убедился в их глубоком сходстве. Сопоставление их элементов однозначно говорило о том, что они были построены по одной системе.

От этого открытия у меня даже закружилась голова. Это означало, что те, кто пришел к каинам, побывали и здесь, и их порывы, обращенные к людям, и здесь, и там были самыми добрыми. Я поведал об этом своим новым друзьям и высказал свою догадку о том, как происходит понимание написанного здесь. Взгляд скользит по изображению, пытаясь найти ключ к его разгадке. Причем разум где-то в своих глубинах в конце концов улавливает верный путь, так как изображения, несмотря на свою изощренность и нагроможденность, все же построены по некой логической системе. А раз есть система, разум способен ее уловить, что я и почувствовал еще в первую свою попытку. Конечно, эта система, созданная неведомыми существами, чрезвычайно сложна для нашего понимания. И вот тут-то на помощь нашему разуму приходит моя лампа, которая каким-то образом настраивает его и направляет по правильному пути, ускоряя и облегчая появление образов, для которого без ее помощи понадобилось бы гораздо большее время. Образы же, возникая, складываются в видения, которые и предстают нашему сознанию. Догадка, на мой взгляд, получилась весьма стройной и логичной. Конечно, она вызвала множество споров, но в целом все, не имея ничего лучшего, согласились с ней.

Изучив эту скрижаль, мы принялись за другие, решив придерживаться какой-нибудь системы в их выборе. Прежде всего мы решили прочитывать все письмена, написанные одинаковыми символами. Это было нетрудно сделать, так как письменных форм здесь было совсем немного – лишь несколько. Кроме того, почти все скрижали были исписаны одним и тем же языком, и лишь несколько – другими. Они, как выяснилось позже, были составными частями общего повествования и, как и уже изученная нами скрижаль, имели в нем свои места согласно имевшимся там указаниям. Мы же остановили свой выбор на плите, расположенной прямо у входа, и, как оказалось, сделали его совершенно правильно. Текст, написанный на ней и на большинстве плит, был более легок в понимании. Способ его восприятия был уже знаком мне, да и другим. Лампа же не только делала этот язык совершенно понятным для прочтения, но и помогала проникать глубоко в смысл написанного, постоянно заставляя нас проникаться уважением к его неведомым авторам.

«Ты одержим желанием познать великие истины мироздания и нести их другим через земли и времена. Ты одержим стремлением служить процветанию и лишь во имя его обретать могущество, даруемое мудростью. Твои помыслы чисты и гуманны, ибо лишь чистота и гуманность вселяют смысл в величие и вечность. Только обладая такими качествами души и разума, ты сможешь достичь того, за чем пришел сюда. Ибо, достигнув его, ты вместе со всеми подобными тебе примешь на себя тяжкое бремя ответственности за судьбы мироздания. Несмотря на всю свою безмерность и незыблемость, мироздание хрупко и беззащитно. И лишь ты волен править его судьбы, лишь на тебя оно уповает в своих надеждах. Так будь же достоин того великого, что именуется сущим, ибо ты – частица в его созидании. Не поддайся соблазну даже самого малого разрушения во имя ускорения или облегчения созидания, ибо это – величайшее из заблуждений: сколь бы ни было ничтожно разрушение, оно не способно служить созиданию, а лишь отравляет его плоды, что неизменно проявляется с течением времени. Помни: тот, кто разрушает во имя великой цели, разрушает саму великую цель и себя самого. Разрушающий не способен к творению, а лишь оно способно дать подлинное могущество. Истинное могущество – лишь в созидании, в котором нет места разрушению. Очисти же свои помыслы, освободи их от всего, что может нести хотя бы тень разрушения, лишь тогда ты сможешь прикоснуться к мудрости в полной мере.

Открывая перед тобой путь к секретам познания, мы не скрываем от тебя своих намерений. Мы – такие же познающие, как и ты. Мы можем помочь тебе во имя твоих и своих целей. Но наши цели несравнимо более высоки, и ты пока не способен даже задаться ими. Но ты, прокладывая свой путь, сумеешь осветить тропы, которые могут сделать короче и наши пути. Твои познания, оставшись при тебе, лягут в копилку и наших знаний. И если ты благодаря открывшимся тебе высотам и глубинам мудрости сможешь вырваться за пределы себя самого, если сможешь вырваться из оков, наложенных на тебя твоим миром, если ты сможешь продлить свой жизненный путь за пределы смерти, сохранив при этом себя, мы радушно примем тебя в свои ряды, приобщив к великим трудам на благо всего сущего в грядущем. Ибо нет грани между мирами в этой великой миссии».

Эти строки потрясли всех нас, ибо такой заботой о других не славился ни один из известных нам народов. По этим своим достоинствам они больше всех нас заслуживали право называться святыми. Дальнейшее же было столь невероятным и загадочным, что вызывало у нас ужас и смятение, а часто – просто непонимание. Некоторые из нас, не выдерживая, уходили, но всякий раз возвращались, ибо благородное стремление неизменно одерживало верх над отчаянием. Это были именно те потрясения, способные помутить разум, о которых говорил мне почтенный Дервиш. Все же происшедшие со мной раньше казались мне теперь жалкими и ничтожными, заслуживающими только улыбки. Сравниться же с нынешними из них могли лишь когти Ктулху.

«…Как тучи, столкнувшись, высекают молнию, так бездонные пустоты разных порядков, столкнувшись в бесконечном просторе пустого, высекли искру великого зарождения, ставшую вратами Творения. Тьма бесконечного пустого, пройдя сквозь эти врата, превратилась в свет. Это продолжается и будет продолжаться всегда, ибо тьма пустого бесконечна, и бесконечен свет, текущий из врат Творения. Бурными и широкими потоками растекается он по просторам безбрежья и беспределья, наполняя их смыслом сущего. Бурля и пенясь, вздымаясь и обрушиваясь, преодолевая пики и пропасти, равнины и складки того, что называлось Ничто, он неизбежно, словно пережженное стекло от удара, рассыпается на бесчисленное множество ликов, сияющих каждый по-своему. И они продолжают сиять и течь, заполняя все, и нет в беспределье ни одной бесконечно малой частицы, не заполненной ими.

Свет – основа основ сущего. Свет – первое, что зародилось из искры, ибо сама искра была светом. Свет, превращаясь во многих своих ликах, рождает все прочее. Лики его столь разнообразны, что могут быть даже противоположны друг другу. Это различие рождает борьбу, разрушение и уничтожение. Но ничто не исчезает бесследно. Уничтожение и исчезновение влекут новое рождение, рождение нового, чего не было прежде. И нет конца многоличию форм сущего.

Три главных имени есть у всего сущего: материал, предмет и существо. Формой обладают они и сущностью. Форма – это видимое и осязаемое их построение снаружи и в глубине, – то, что предстает посторонним, то, что одевает и наполняет. Сущность же – это их проявления в мирах, безбрежье и течении вечности. Ни один предмет не является вечным. Но он, сам являясь продолжением чего-то, кладет начало последующим. Изначальной же сущностью всего является свет во многих ликах – именно он обусловливает все многообразие проявлений и очертаний форм, обеспечивает единство сущности и формы и определяет их место в общем устройстве. Свет объединяет первородные материалы, строя из них последующие, и, обретясь в них, обусловливает лики их деяний. Лик деяния предмета есть то, что исходит от предмета и предстает окружающим. Лик деяния есть проявление сущности предмета, присущей лишь ему, ибо даже зеркально подобные предметы не бывают одинаковы совершенно.

Беспрестанно двигаясь внутри формы, свет сохраняет ее целостность, ибо существование возможно лишь в движении, остановка же ведет к разрушению и исчезновению. Многообразные движения и превращения света позволяют предмету сообщаться со всем его окружающим, возводят мосты между всем сущим и ставят все на свои места во всеобщей системе бытия. Движения и превращения света служат основой и дают силу всем другим движениям и превращениям в беспределье, и в том числе – самой жизни. Жизнь – это течение света в существах и между ними. Но лики деяний существ обусловлены уже не только светом, как у неживых предметов. Они обусловлены уже флюидами и стремлениями, а у существ, обладающих разумом, – и мыслью. Ведь существа – создания более высокого порядка, и проявления их несоизмеримо выше простых превращений света, хотя и основаны также на них.

Свет – основа всех чувств и восприятий. Для живущих на Земле все лики света разделены на зримые и незримые. Зримые – есть те, что распознаются глазами, и это лишь малая доля всего света. Остальные распознаются другими чувствами или же не распознаются вовсе. Способный распознавать разные лики света способен познавать построение и суть вещей, в кои проникает и в коих участвует этот свет, способен понять превращения, которые творит этот свет, а через это – и природу его. А понявший природу света способен направлять и изменять этот свет. Это – великое искусство, дающее великое могущество, ибо свет – великая сила, сила самого Творения. Познание его – тяжкий и долгий труд, посильный лишь самым усердным и одаренным. Но вознаграждение ему – те всегда и для всех вожделенные блага, которые способен дать подвластный свет: познание высших истин, всесилие и бессмертие во имя дальнейшего познания, которому нет конца в беспределье и течении вечности».

Мы обосновались временным лагерем у входа в храм, куда нам на протяжении всего нашего пребывания здесь доставляли все необходимое из деревни. Дважды в день мы спускались в подземелье, где песочные часы отмеряли нам время для познания. Читать начертанные на плитах письмена могли лишь наимудрейшие, которых среди нас не было вообще, и мудрейшие. Но лампа позволяла нам обходиться без их помощи. Благодаря этому они могли направить свои труды на занятия с теми, кто уже сделал первые шаги, ознакомившись с письменами. Все это значительно ускоряло и повышало продуктивность познания для всех. Так что я, даже не будучи мудрым, неожиданно смог быть полезен им и в этой области.

Надо сказать, что понятие «познание», употребляемое здесь, означало не познание собственно истин и мудрости. Оно означало познание путей и обретение способностей к познанию мудрости. Люди, приходившие сюда, лишь готовились к этому познанию, постигая его способы и инструменты. И важнейшим из них, оказывается, было познание самого себя, своих собственных способностей и возможностей. Неведомые учителя, в незапамятные времена создавшие эту библиотеку, изображали невероятные картины, увлекая нас в наш внутренний мир и раскрывая перед нами такие его глубины, что нас охватывал ужас. Человеческое естество представало нам необъятной бездной, полной поражающих сознание сооружений, сил и инструментов для овладения секретами окружающего мира и использования их для своего блага. Для их распознавания развертывалась целая головокружительная система тренировки и обогащения своих чувств. Она включала развитие уже имеющихся чувств для повышения их остроты и, самое главное, придания им способности распознавать несвойственные для них признаки, расширяя границы их восприятия. Кроме того, она указывала пути развития чувствительности к таинственным явлениям, о существовании которых никто из нас, да и вообще никто, даже не помышлял. Научившись распознавать все эти признаки и явления, человек получал способность проникать в самые глубины и даже в сущность материалов и предметов, познавая их устройство и существование, их обращение со всем окружающим.

Важнейшими инструментами познания, таким образом, являлись тело человека, его разум и чувства. Проникая с помощью своих улучшенных и обогащенных новыми восприятиями чувств в неведомые доселе глубины окружающего мира, человек мог не только постичь найденное там новое, но и прозреть пути предстоящих его превращений в течении. Эти знания он мог использовать опять же для совершенствования своих способностей восприятия окружающего. И так, круг за кругом, познание могло длиться бесконечно. Ибо нет предела глубинам познаваемого и возможностям познающего.

Дальнейшие описываемые здесь ступени познания граничили для нас с безумием. Познавший сущность предметов и материалов и распознающий потоки света в них мог обрести способность направлять их, изменять их пути и силу, запускать и останавливать их. Но при этом он обязан был сначала обрести умения оценивать степень благотворности и разрушительности всех предполагаемых изменений, чтобы избранный путь был безопасен для всех и всего. Это можно было предугадать, тщательно изучив заранее все признаки и особенности используемых предметов и явлений и пути их обращения между собой. Все это открывало перед познающим великие и ужасные пути к власти над предметами, материалами и явлениями, а через нее – и к власти над самим окружающим миром. Но это были уже следующие, более высокие ступени познания, для которых здесь, в храме, закладывались лишь основы.

Но для того чтобы подняться даже на первую ступень познания, для развития в себе необходимых способностей человеку предстоял долгий и упорный труд. Ведь сначала нужно было так натренировать свою волю, чтобы она приобрела способность передавать любой части тела приказы разума и заставить ее исполнять их. А на это, кроме упорства и усердия, требовалось немалое время. Еще большее время требовалось для улучшения чувств и развития новых способностей. В целом времени требовалось гораздо больше, чем было отпущено человеку на жизнь. И поэтому значительное место в этой удивительной библиотеке было отведено постижению секретов продления жизни. В основе всех этих секретов лежало опять же умение чувствовать. Но на этот раз необходимо было уметь чувствовать себя. Именно об этом умении и повествовала скрижаль, на которую я обратил внимание в самом начале и с которой мы начали свой путь познания. Проникнуть же в эту тайну без долгих упражнений и упорного труда, по моей догадке, нам помогла лампа, каким-то непостижимым образом значительно усилив наше восприятие.

Следовательно, первой ступенью познания до́лжно было считать познание самого себя для того, чтобы увеличить время своей жизни. Суть его сводилась к тому, чтобы с помощью чувств точно распознавать нужды, чаяния и недуги всех частей и частиц своего тела, вплоть до самых ничтожно малых, ибо лишь в полном благополучии всей их совокупности и заключался секрет долголетия. Второй секрет заключался в исправлении неизбежных изменений, износа и одряхления, связанных со старением, и поддержание тела и духа в состоянии, предшествующем ему. Скрижали повествовали, что это возможно, и указывали пути, которыми можно было достичь определенной степени омоложения. Это состояние надлежащими стараниями можно было поддерживать, видимо, бесконечно, так как о каких-то ограничениях не было сказано ни слова.

Таким образом, здешние скрижали давали полное руководство по подготовке к самому глубокому познанию, наделяя человека всем для него необходимым. Все многочисленные упражнения по овладению своим телом и чувствами, а также по самым началам последующего проникновения в окружающее, были описаны подробнейшим образом. При этом особо подчеркивалось строжайшее соблюдение очередности этапов, отступление от которой или поспешность якобы сводили все старания на нет и вообще были пагубны. Я попытался прикинуть, сколько же времени может потребоваться на прохождение всех этапов, и отметил про себя, что я, пожалуй, еще не готов встать на этот путь. Ведь меня сейчас увлекали другие тайны. Однако возможность продлить свою жизнь была весьма заманчивой и достойной приложения стараний. Тем более что первые же упражнения с помощью лампы неожиданно дали хорошие результаты. Мне удалось унять некоторые жалобы своего естества, отчего мое самочувствие в самом деле улучшилось, а также наполовину рассосать один из шрамов. Эти результаты были просто поразительны и не укладывались в голове, но они ясно доказывали то, что все, что я здесь увидел и о чем узнал, не было ни сном, ни обманом.

Три месяца, проведенные в храме за изучением текстов и в упражнениях, пролетели как три дня. Запечатлев в памяти все письмена и овладев, на мой взгляд, началами познания, я решил покинуть мудрых и благословенные руины Вавилона и отправиться домой. Ибо у меня были свои планы, а к познанию, по словам Мудрейшего, можно было вернуться позднее.

Проезжая мимо раскопок, посещаемых мною раньше, я заметил в одном месте большое оживление. Стоило мне подъехать ближе, мне тут же сообщили, что с одной из стен, на которой не было никаких изображений, неожиданно осыпался слой песчаника. Вся открывшаяся поверхность была испещрена странными знаками, которых раньше не видели даже мудрые. Я подъехал к стене и, увидев изображенное на ней, понял, что мне придется здесь задержаться. Знаки представляли собой двойные ряды точек, расположенных последовательными группами разного количества: от одной до семи. Чередование этих групп было самым беспорядочным, не содержа на первый взгляд никакой системы повторений. Но я, как и глядя на любые письмена, почувствовал, что эти последовательности точек отнюдь не беспорядочны. И конечно же, посетив свой давно пустовавший шатер, с наступлением сумерек вернулся сюда с лампой.

И лампа вновь не подвела меня. Едва отблеск ее пламени упал на поверхность плиты, я сразу увидел закономерность. Она касалась не количества точек в группах, а взаимного расположения этих групп в рядах, причем не по горизонтали, а по вертикали. И брать нужно было не один двойной ряд, а сразу три сверху вниз. Закономерность была совершенно четкой и очевидной: здесь явно были написаны слова. Но вот соотнести эти комбинации точек с буквами мне даже с помощью лампы удалось далеко не сразу. Мне приходилось по несколько раз просматривать каждый отрезок, чтобы они обрели в моей голове осмысляемые очертания. Однако после того как я уяснил себе их систему, дело пошло значительно легче. Сначала я очень обрадовался, так как передо мной явно предстали следы еще одной расы тех, кто приходит и уходит. О таком обильном пополнении моей копилки я и не мечтал. Но по мере того как я вчитывался в этот текст, во мне начали закипать те самые чувства, которые я ощутил три с лишним месяца назад, слушая рассказ о похищении мудрых. И в течение трех дней, потребовавшихся мне для прочтения всего здесь написанного, я едва держал себя в руках – столь чудовищным показалось мне отношение к людям тех, кто оставил здесь эти надписи.

«Мозг, как и сам разум, этих существ значительно и очень выгодно отличается от таковых у всех, встреченных нами ранее. Он весь помещается в одном месте, даже все чувства, за малым исключением, помещаются рядом. Несмотря на общую слитность, в нем хорошо определяются участки, имеющие каждый свое назначение. И хотя удалить какой-либо из них без причинения общего вреда невозможно, ненужные легко усыпить, а работу нужных – усилить без всякого общего вреда. Он обладает здоровой первобытной памятью, связанной не только с прямым восприятием, но и с чувствами, которые ярко и разнообразно раскрашивают его, удивительно обогащая общую картину. Эта память, с одной стороны, уже достаточно приспособлена к работе совместно с разумом, с другой – еще вполне сохранила свои естественные способности, ибо ее обладатели еще не придумали ничего для ее дополнения и замены. Благодаря этому их восприятие и передача воспринятых образов уникальны, ибо память сохраняет их живыми. Лишь их мозг, в отличие от других существ, может сохранять воспринятое в таком виде и представлять затем в своем безупречном качестве. Кроме того, он являет великолепную систему логического домысливания. Он способен удивительно точно достраивать недовоспринятые картины почти любой сложности. И наконец, эти мо́зги легко соединяются между собой в постройки любого порядка и объема и способны работать как одно целое. Благодаря всем этим достоинствам сооружения, построенные из множества мо́згов этих существ, являются идеальным накопителем знаний со своим восприятием, которое легко поддается многократному улучшению. Для этого им необходимы лишь хорошие условия содержания, создание которых не представляет особых трудностей. И поэтому добыча этого материала вполне оправдана и желательна. Производить ее следует по изложенному далее описанию».

Дальше следовал подробнейший, леденящий душу трактат о том, как следует добывать этот «материал». Он включал в себя, прежде всего, внушительный список требований, которым этот «материал» должен соответствовать, и обучение умению добывать его. В нем излагались приемы выслеживания людей, вхождения к ним в доверие, успокоения их настороженности. Приводились различные способы проверки способностей разума собеседника незаметно для него во время обычных разговоров. Все эти уловки были столь дьявольски изощренными, что, казалось, на использующего их должна была немедленно обрушиться кара небесная. Дальше описывались многочисленные и не менее изощренные приемы самого похищения для использования в различных обстановках и условиях, и, казалось, здесь было предусмотрено абсолютно все. Имелись рецептуры снадобий и составов, необходимых при этом, а также – диковинные инструменты и приспособления. Одно из главных мест занимало указание об обязательном уничтожении свидетелей и тех, кто попытается воспрепятствовать похищению. Однако о таинстве самого изъятия мозга не было сказано ни слова. Очевидно, это было уже делом самих заказчиков «материала», да и кому другому это было бы под силу? Кем были эти таинственные заказчики и авторы написанного здесь, сомневаться не приходилось. Меня до самых глубин потрясло ледяное презрение этих существ ко всему живому, ибо в письменах ни словом не упоминалось об обладателях «материала» как о людях, заслуживающих хоть какого-то уважения. А ведь они были лучшими из людей, они были людьми в самом высоком смысле. Для Ми-Го же они были лишь безликим источником «материала», ничего не значащими остатками, подлежащими после изъятия мозга выбросу на свалку. Я был переполнен справедливым негодованием и с неистовым рвением тщательно записал перевод манускрипта от начала до конца, чтобы сделать его достоянием находящихся здесь людей, которые, в свою очередь, понесут по свету предостережение для других.

Исполнив эту миссию, я твердо взялся за сборы в дорогу, так как еще имел надежду перехватить возвращавшийся из Ктесифона караван брата. Но мне вновь пришлось отложить свой отъезд на несколько дней. Причиной тому вновь стала неожиданная очередная находка раскопщиков.

На этот раз я получил известие, что в одном из участков раскопок найдена странная плита, поверхность которой очень необычна, но на выветренную не похожа. Скорее всего, она именно вытесана в таком виде. Мне не очень хотелось отвлекаться от сборов, но я все же решил посмотреть. Когда же я прибыл на место, плита уже была в значительной степени откопана и представляла собой даже не плиту, а, скорее, столб, очень большой в ширину и совсем невысокий – всего лишь в рост человека. Едва увидев его, я содрогнулся: он имел форму неправильного четырехгранника, с кособокой трапецией в основании. Все углы его поверхности находились на разной высоте и вызывали странную зрительную иллюзию плавающей плоскости. Казалось, что эта поверхность находится в постоянном движении, наклоняясь в разные стороны и всячески искажаясь, отчего очень быстро уставали глаза и появлялось мучительное волнение. Я явственно вспомнил монолит Ктулху: в облике двух этих изваяний было несомненное сходство. Когда же наконец обратил внимание на его стенки, я не поверил своим глазам: они были покрыты до боли знакомыми мне иероглифами. Поверхность была сильно выветрена, изображения просматривались плохо, местами же были почти совсем стерты. Линии их не были четкими, и зачастую невозможно было разобрать детали. Формы их были далеко не безупречны, выдавая неопытность вырезавшей их руки. Но в целом они были поразительно похожи на символы, изображенные на внутренней поверхности двери монолита! Логика их изображения, вне всяких сомнений, была одной и той же. Я, как завороженный, долго смотрел на них, и душа моя наполнялась ужасом. Я даже пару раз опасливо оглянулся вокруг, вспоминая рассказ царевича о Шог-Готтах. Затем, мало-помалу успокоившись, стал разглядывать их осмысленно. Они располагались стройными рядами, не переходящими на соседнюю грань, то поодиночке, то группами. Вид у них был ужасно замысловатым, превосходя по изощренности даже иероглифы тех, кто пришел к каинам. Они, в противоположность последним, не захватывали взгляда. Наоборот, он отказывался следовать по их линиям и очень быстро утомлялся, призывая настойчивую дремоту. Я, конечно, и не надеялся понять этот текст без помощи лампы, поэтому отправился к своему шатру и продолжил сборы. С наступлением же сумерек, снедаемый любопытством, вернулся к камню вместе с ней. Но на этот раз произошло нечто странное. Едва я поднес горящую лампу к поверхности камня, вокруг меня опустился непроглядный ночной мрак. Оглянувшись вокруг и бессознательно озаряя лампой окружающее пространство, я не увидел ничего, кроме тьмы. Хотя, как оказалось, на самом деле никакой тьмы не было, в нее погрузился лишь мой разум. Единственным, что я видел, была каменная скрижаль с письменами, озаренная пламенем лампы. Но, вопреки моим ожиданиям, смысл их не спешил открываться мне. Сколько я ни вглядывался в иероглифы, сколько ни разбирал каждый из них по их затейливым фрагментам, в моей голове не возникало ни образов, ни слов, ни каких-либо других признаков понимания написанного. Зато когда я прошел глазами все их до последнего, я явственно почувствовал, что запомнил их накрепко, что они отложились где-то позади меня. При этом я ощутил острую потребность проделать то же самое с другими сторонами камня. Я последовательно обошел их все, тщательно пройдя глазами все строки и так ничего и не поняв. Но при этом я не испытывал никакой досады и разочарования, напротив, у меня появилось совершенно ясное чувство, что я сделал все, что нужно. Рука без всякого участия воли погасила лампу, и окутывавший меня мрак моментально рассеялся. Все происшедшее было в высшей степени странно, но еще более странным было то, что у меня не возникло даже тени мысли о том, что лампа на этот раз подвела меня. Вместо этого вдруг навалилась непосильная утомленность, и голос изнутри настоятельно посоветовал мне вернуться в шатер и как следует отдохнуть.

Едва я опустился на тюфяк, мое тело окутало сладостное чувство дремоты. Но это продолжалось лишь несколько мгновений. Из мрака, очень похожего на тот, что окутал меня у камня, вдруг выплыла скрижаль с иероглифами, запечатленная мною в точности. Она встала прямо передо мной, как совсем недавно, и я вновь впился в нее глазами. Письмена были совершенно понятны, и я читал их, будто знал эти символы с раннего детства. При этом я даже на мгновение не вспомнил о том, что только что не мог этого сделать, несмотря на все усилия. Я поглощал строки глазами, переходя от скрижали к скрижали, и то, что они открывали мне, вновь обжигало и холодило мою душу.

«Если ты силен духом и способен вести за собой, если твой разум ненасытен в познании истин, если ты стремишься вознестись во власти и величии, если ты хочешь пройти со всем этим сквозь века, обретя все блага этой жизни, если сострадание к низшим не способно встать на твоем пути, обратись к этому посланию. Ты обретешь то, чем обладают лишь избранные, прошедшие путь обогащения сущности. Если ты пройдешь хотя бы малую часть этого пути, ты станешь новым собой. Ты очистишь себя от скверны и заживешь полнокровной жизнью, забыв о старости. Ты сможешь помогать очищаться другим и обретешь богатство, ибо за такое благо каждый отдаст все, что сможет. Ты познаешь великие истины бытия и себя самого. Ты получишь власть над предметами и явлениями, ибо сможешь управлять ими и изменять их, а также – управлять собой и изменять себя. Через власть над окружающим миром ты обретешь власть в этом мире. Ты сможешь даже увидеть другие миры, вырвавшись из своего. Тебя ожидает новая жизнь, которая не зависит от течения бесконечности… Для этого тебе нужно лишь научиться отбирать сущность у других, у многих… Лишь глубокое разрушение формы и материала, из которого они построены, освобождает сущность… Страдание, глубокое страдание естества у всех разное. У твоих собратьев оно проявляется в боли. Запредельная боль, разрушающая то, из чего построено твое естество, и влекущая смерть, отпустит сущность, которая выйдет вспышкой незримого света. Ты получишь лишь ту ее часть, которую может без вреда принять твое естество, остальное получит направивший тебя. Но с каждым разом твоя доля будет увеличиваться. Обретай жертвы хитростью и силой, властью и порабощением. Любые средства будут оправданы тем, чего ты достигнешь. Чем больше жертв ты принесешь, тем больше и быстрее получишь… Но не вызывай Его, если тебе нечего Ему дать, ибо тогда Он возьмет тебя самого… Слова, которые нужно произнести, и имя, которое назвать, подскажет тебе твой разум голосом из глубин…»

Говорилось здесь также, что увеличить силу призыва Его могут особые предметы, хранящиеся в укромных местах Земли, и их лишь необходимо найти. Очевидно, они были перечислены здесь, но участок плиты был поврежден. На уцелевших фрагментах были описаны несколько отвратительных пыток, жестокость которых заставляла содрогнуться. Вероятно, их здесь было гораздо больше, но время позаботилось о том, чтобы эта гнусность бесследно исчезла. Остальной текст состоял из восхвалений и прославлений великих паломников истины, встречающих одну за другой волны Творения, непостижимые времена назад ради познания мудрости покинувших свою изначальную родину. Превозносились их самоотреченность и самопожертвование ради познания истин, их неутомимость и целеустремленность на этом пути. Расписывалось величие воздвигнутых ими в пройденных мирах и с болью покинутых городов, изобилующих грандиозными памятниками культуры и зодчества. Кроме того, расточались щедрые обещания бесконечных благ, которых достигнут последовавшие за ними…

Я проснулся свежим и отдохнувшим, несмотря на то что была глубокая ночь. Я вышел из шатра на прохладный ветерок под звездное небо. Мне не терпелось как следует обдумать все, что произошло. Меня вновь переполняли самые разнообразные чувства. В первую очередь я опять ужаснулся. Передо мной предстала еще одна неведомая раса, использующая людей как «материал» для достижения своих целей. Причем использование это осуществлялось уж совершенно ужасным образом. Я толком не понял, что же именно было нужно этим существам от жертв, но способ, которым они этого добивались, был совершенно ясен. Я вспомнил магрибскую легенду о Призраках, вспомнил жалящие когти, изуродованных животных и маску невыносимого страдания на лицах мертвых людей. Меня пронизало жаром и холодом, когда я подумал, но так и не смог представить, какова должна быть боль, чтобы не только убить, но и разрушить тело и естество. И насколько бездушными должны быть те, кто согласится на такие зверства, польстившись даже на столь заманчивые обещания. Неужели кто-то из людей способен на такое?! Но ведь те, кто этими щедрыми посулами заманивал людей себе в подручные, на что-то рассчитывали! Значит, их поиски и старания не были напрасными. Эта мысль томила глухой и тоскливой болью где-то в самой глубине.

Я почти не сомневался в догадке о том, кем были написаны или продиктованы эти письмена. Всемогущий властелин, изваявший себе памятники во множестве испепеленных миров, пришел к нам, чтобы огненными когтями вырывать у людей нечто, необходимое ему, и заставлять одних столь бесчеловечно убивать других.

Я был поражен тем, сколько путей пришедших и ушедших пересекалось здесь, и сколь разными были эти пути. Насколько разным, оказывается, могло быть достижение одних и тех же целей, и каким разным было отношение их к людям. Я вспомнил рассуждения почтенного Дервиша об их помыслах на примере хауза с рыбками. Самым ужасным было то, что они, обладая своим могуществом, могли позволить себе все что угодно. Удивительным было также то, что их пути пересеклись именно здесь. И почтенный Дервиш не зря забрел сюда. Вероятно, он имел указание на этот путь и направил по нему меня совершенно сознательно. Да и сам город возник здесь, похоже, совсем не случайно. Это место воистину было перекрестком Добра и Зла, местом, где сошлись и оставили свои следы древнейшие и величайшие силы неведомого.

В моем разуме с трудом уложилось открытие того, что человек наделен способностями обрести могущество, пусть несравненно меньшее, чем у них, но позволяющее ему улучшить себя и продлить свой век. И благодаря этому получить возможность идти дальше по бесконечному пути познания… Хотя и не мог понять, зачем это нужно. Стремление к познанию ради дальнейшего познания было выше моего понимания. Но способности проникать внутрь естества, познавать его устройство и направлять потоки света, способные его изменить, были для меня воплощением сказочного волшебства. И я, без сомнения, принял бы их за волшебство, а обучение им – за обучение магии, если бы почтенный Дервиш в свое время не раскрыл мне их суть и суть всего того, что люди называли магией.

Я был глубоко впечатлен тем, сколь разнообразными и удивительными могут быть способы выражения и передачи своих мыслей. Казалось бы, все они являлись письменными формами, начертанными на камнях. И вполне естественно было предположить, что каждый символ должен передавать определенное сочетание звуков, которые складываются в слова, и нужно лишь знать, что они означают на нашем языке. Но кто бы мог подумать, что само восприятие каждого из них совершенно отличается от обычного, одинакового у всех известных мне народов. И что их просто невозможно прочесть обычным способом. И сколь разнообразными могут быть варианты этого восприятия. Мне вдруг пришла в голову напугавшая меня мысль о том, что таких вариантов может быть еще великое множество, и мне также предстоит встретиться с ними. Из увиденных же мною сейчас меня особенно поразил последний, для которого нужно было обязательно погрузиться в сон. И конечно же не было границ моему благоговению перед лампой. Это удивительное творение, кто бы ни был его творцом, являло настоящие, ничем, даже движением незримого света, не объяснимые чудеса. Она справилась со всеми расшифровками, во всех случаях совершенно правильно подобрав нужный путь восприятия, и с помощью какой-то неведомой силы направила по нему наш разум. Было совершенно ясно, что без ее помощи, даже после многолетних трудов нам удалось бы понять далеко не все эти письменные формы. Вне всякого сомнения, почтенный Дервиш был прав: лампа могла быть лишь творением тех, кто приходит и уходит, и, судя по совершенно привычному для нас виду, была предназначена именно для нас. О том же, какие таинственные силы заключены в ее недрах и какие удивительные превращения происходят в ней, когда она вершит свои чудеса, приходилось лишь бесполезно гадать.

Осмыслив свои новые открытия, я, разумеется, сделал их достоянием всех собравшихся здесь, дабы укрепить в них гуманное начало и предостеречь от попадания в снабженные щедрой приманкой сети Зла. Служители мудрости выразили мне горячую благодарность и объявили, что я, очевидно, был послан им свыше, чтобы раскрыть им эту ужасную правду. Я же заметил, что лампа уж точно была послана нам свыше, ибо узнать эту правду мы смогли лишь благодаря ей.

Покидая этот удивительный перекресток путей тех, кто приходит и уходит, я был переполнен ликованием, ужасом и тревогой. Ликовал я оттого, что плоды моих поисков здесь превзошли не только все ожидания и надежды, но и самые туманные грезы, и самые безумные фантазии. Ни я, ни почтенный Дервиш, указавший мне это место, даже представить себе не могли, сколь щедрым на бесценные находки оно окажется.

Ужас переполнял меня оттого, что могущество тех, кто приходит и уходит, о котором я узнал здесь, многократно превосходило то, о котором я догадывался прежде. При этом помыслы их в отношении людей были, как и предполагал почтенный Дервиш, самыми различными. А побуждения, могущие возникнуть, не поддавались никаким прорицаниям. Им ничего не стоило в любой момент стереть род людской с лика Земли или обречь его на медленное и мучительное вымирание, равно как и возвеличить, наделив всеми благами. Это зависело лишь от их прихоти и выгоды.

Тревога же снедала меня потому, что мне предстояли дальнейшие поиски. Меня ожидали другие легендарные и безвестные места, хранящие свои невообразимые тайны. И после всего представшего мне здесь я не решался даже грезить о том, какие открытия предстоит мне совершить там. Сколь невероятными и потрясающими окажутся они, и сможет ли мой разум, с трудом охвативший встреченное здесь, воспринять их, не помутившись. Душа же моя, наоборот, неудержимо стремилась туда, горя страстным желанием сделать эти открытия. Она жаждала именно самого невероятного и потрясающего и, увлекая за собой разум, призывала его отбросить все страхи и сомнения и достойно встретить любые неожиданности, чтобы вновь испытать упоение победы над непостижимым.

Повесть пятая

История каинов

1

Мне удалось догнать караван брата, возвращавшийся из Ктесифона. Мы оба были чрезвычайно обрадованы тем, что по крайней мере часть пути проделаем вместе. А поскольку брат жаждал услышать рассказ о том, что же мне повезло найти в этот раз, мне стоило большого труда решить, что я могу сообщить ему, а о чем мне следует умолчать. Я рассказал ему о руинах великого города и о том, как паломники пробуждают их к жизни. Рассказал о захватывающем приключении с похищением и освобождением мудрых. При этом я не раскрыл ему истинных намерений похитителей, сказав, что это была всего лишь очередная дьявольская секта, собирающая таким образом жертвы для своих ритуалов. Я рассказал о древнем храме, хранящем удивительные письмена, повествующие о том, как улучшить себя и продлить свой век. При этом я, разумеется, ни словом не обмолвился о лампе, сказав, что мудрые, много лет изучавшие эти письмена, нашли ключи к их прочтению. На вопрос же, кто их оставил, ответил, что это был, очевидно, один из давно ушедших народов, преуспевший в познании себя. Брат был в восторге от услышанного, выразив желание, когда появится время, посетить благословенный город, чтобы увидеть все своими глазами. А пока он обратился ко мне с настоятельной просьбой отправиться с ним в Сану и погостить в родном доме.

Я не мог позволить себе этого, ибо меня ожидал путь в Мемфис. Дорога же в Сану и обратно отняла бы у меня слишком много времени. Тем более что я не так давно посещал родной дом. Однако Аллаху на этот раз было угодно, чтобы я все же посетил его. В Дамаске меня ожидало известие, что в порту Аден для меня был куплен сундук, полный древних свитков. Этот сундук сложными и витиеватыми путями попал туда с самого дальнего Востока, пропутешествовав много лет. Он был перекуплен у одного любителя древностей, который, взглянув на свитки, почему-то испугался их и, спеша избавиться от этой покупки, был безумно счастлив, когда ему предложили ту же цену. Свитки были и правда странными: во-первых, никто здесь раньше не видел такой письменности, а во-вторых, пергаменты, на которых они были написаны, выглядели очень древними при удивительно хорошей сохранности. Все это сразу привлекло внимание моего младшего брата, помнившего о моем поручении. И теперь сундук, отправленный в Сану, дожидался меня дома.

Что же мне было делать? Разумеется, я, разбираемый крайним любопытством и в предчувствии новых открытий, вынужден был отложить путешествие в Мемфис и вместе с караваном отправиться в Сану.

По дороге я наконец-то решил прочесть свитки, которые дал мне почтенный Дервиш. Их было совсем немного – всего несколько. Читая их, я понял, что Дервиш обобщил в них для меня то, что почерпнул из многих попадавшихся ему в разные времена свидетельств.

Самым обширным из них было описание Восточного караванного пути почти через всю Большую землю. Это описание содержало множество упоминаний о странных явлениях и таинственных находках, совершенно не связанных между собой для непосвященного. Но при глубоком проникновении в их суть связь эта проступала вполне явственно. Однако этот путь, весьма четкий изначально, в определенный момент раздвоившись, терялся, во-первых, на обширном побережье Восточного моря, во-вторых, на подступах к Восточным горам. Второе описание касалось моего родного Аравийского полуострова. Оно повествовало о древних городах, затерянных в его центральной части, особенно – в великой пустыне Руб аль-Хали. Эти города были воздвигнуты в незапамятные времена неизвестно кем. По имевшимся свидетельствам, они «существовали всегда» и лишь в последние тысячелетия были уничтожены стихией, ибо в них не осталось никого, способного ей противостоять. Однако в недрах их руин продолжается своя, никем не постижимая жизнь, движимая ожиданием тех, кто их воздвиг и покинул. Ибо их неисповедимые пути, пролегающие сквозь вечность, в результате своих бесконечных поворотов могут когда-нибудь вновь привести их туда.

Были также описания древних мертвых городов на нескольких больших островах среди бескрайнего Теплого моря с весьма точными указаниями звездного пути к ним. Однако эти острова отделены от Большой земли огромными расстояниями, и путь до них занял бы многие недели, а то и месяцы. Описания говорили, что архитектура этих городов совершенно не укладывалась в человеческие представления о строительстве, вызывая у попавшего в них смятение и страх. Изображения же на элементах строений и скульптурные композиции, будучи совершенно непонятными, вызывали самые невероятные образы, надолго врезавшиеся в память и терзавшие разум, доводя до безумия. Эти города полны загадочных повествований, воплощенных в письменах и изображениях, да и в самой архитектуре построек и их расположении. Легко почувствовать, что каждый элемент, каждая черта, каждый штрих в них несет в себе Слово, однако еще никто из побывавших там не смог разгадать их смысла.

И наконец, были указания путей, уводивших через невообразимые морские просторы к другой Большой земле, которую видели лишь немногие. Выглядит она, судя по описаниям, совсем не так, как наша. Ее сплошь покрывает невиданная растительность, и населяют люди, носящие на своих головах головы животных. Там также воздвигнуты великие города, состоящие из невероятных построек, никак не напоминающих жилища людей ни формой, ни грандиозностью. Тамошние люди считают их жилищами богов, которых изображают самыми невероятными и ужасными образами, говоря, что они то уходят неизвестно куда, то вновь возвращаются в их земли, представая все в новых, еще более невероятных обличьях. Поклонение же этим божествам неизменно выражается в неописуемых по своей жестокости ритуалах, требующих массовых человеческих жертвоприношений, поражающих воображение своей изощренностью и кровожадностью. Однако вместе с этим тамошние языческие государства весьма многочисленны по населению и пребывают в процветании, обладая высокоразвитыми, хотя и очень самобытными культурами. Причем многое в этих культурах никак не вяжется с нормальными человеческими представлениями.

Кроме того, один из свитков содержал отрывочные и полученные явно через десятые руки сведения о существовании еще одной Большой земли, лежащей у самого Края Света. Эта земля, цветущая изначально, в результате каких-то ужасных перемен подверглась жестокому похолоданию, превратившему всю воду в камень и уничтожившему на ней все живое. Так вот, в незапамятные времена, когда на этой земле еще можно было жить, на ней существовали, а может быть, существуют и по сей день ни с чем не сравнимые архитектурные сооружения. Они, несомненно, являются следами очень богатой культуры, совершенно, однако, не похожей на человеческую.

Прочитав эти манускрипты, я, разумеется, воспылал вожделением сверх всякой меры. Я готов был устремиться во все указанные в них концы сразу. Но затем, поостыв, решил установить очередность поисков и начать с того, что было ближе, разумеется, побывав сначала в Мемфисе. Конечно, я понимал, что искать какие-то неведомые земли среди бескрайнего моря едва ли мне по силам, и все же готов был, не колеблясь, отправиться на их поиски. Цель их я теперь мог определить достаточно точно. Я хотел получить ответы на вопросы: кто же такие те, кто приходит и уходит, и откуда они являются; узнать, как они выглядят и как живут. А если посчастливится, то и встретиться с ними!

Дома все шло своим чередом. Торговые дела процветали, и накопленных средств было уже вполне достаточно для безбедного существования и наследства будущим детям. Я тем не менее оставил братьям и сестре все, что было у меня с собой, и получил ожидавший меня сундук, оказавшийся весьма объемным. Погостив немного, я с попутным караваном отправился в Дамаск, где мне предстояло подготовиться к следующему путешествию.

Открыв сундук и, разумеется, с помощью лампы углубившись в изучение свитков, я был приятно удивлен аккуратностью писавшего их. Все они были размечены по порядку, и последовательность изложения событий, порой разделенных веками, была поразительно четкой и тщательной. Было видно, что их автор отнесся к своему делу совершенно серьезно. Но не это поразило меня в первую очередь, едва я пробежал глазами несколько из них. Мною овладели благоговейный восторг и алчность ищущего, едва я понял, о чем они повествуют: передо мной была летопись древнего народа каинов.

2

Во времена, канувшие в бездну веков, когда люди лишь расселялись по свету и едва сменили камень на металл, на равнины у подножия Восточных гор стеклось множество племен. Все эти племена покинули свои земли, гонимые стихией, голодом или воинственными соседями. Одни из них пришли с холодного Севера, из краев Белой Пустыни и Великих Топей. Другие – с морского побережья. Третьи спустились с бесплодных гор. Немало пришло из степей, спасаясь от набегов агрессивных кочевников, а также – с берегов Южного моря, изгнанные оттуда могущественными народами, преуспевшими в своем развитии. Все эти многочисленные племена, ищущие мирной и спокойной жизни, постепенно объединились и перемешались настолько, что приобрели единый облик, сформировали из многих языков единое наречие, став в конце концов одним народом. Построив нехитрые поселения, они стали заниматься всем тем, чем в те времена могли заниматься люди. Они возделывали поля и сады, разводили скот, ловили рыбу, развивали ремесла, вели торговлю. В горах искали металл и драгоценные камни, в реках добывали золото. Однако особого богатства они не имели, и жизнь их в основном была весьма скудной. Но они жили мирно и спокойно и не желали чего-то лучшего. Так продолжалось в течение многих поколений.

Но пришло время, когда над мирным народом сгустились тучи. Из южных земель пришли полчища темных воинов, одетых в доспехи из удивительно прочной кожи и вооруженных оружием из невиданно твердой бронзы. Ходили легенды, что они вышли из пещер в высоких горах, где были порождены тьмой глубин и пришедшим с небес огнем.

Тяжкой поступью прошли они по землям малорослого народа, несколько веков не знавшего нашествий и неспособного к сопротивлению. Многие селения были разорены, а люди угнаны захватчиками в их земли. Тяжело было оставшимся возрождать уничтоженное, но они постепенно справились с этим, восстановив былое население.

Но по прошествии времени, за которое сменились два поколения, нашествие повторилось, будучи еще более разрушительным. На этот раз захватчики прошли в нескольких направлениях, охватив гораздо бо́льшую территорию, чем в прошлый раз. Урон, нанесенный ими, был ужасен, ибо опустела половина земель, населенных мирным народом. Жизнь в предгорьях и на Великой равнине замерла. Чтобы восполнить утраченное, необходимо было не одно поколение. И впервые за многие столетия люди задумались о защите своих владений. Целыми селениями и племенами они срывались с насиженных мест, переселяясь к их южным границам. Здесь они стали возводить укрепления, которые, соединяясь между собой, вскоре образовали почти сплошную стену, перегородившую легко проходимые участки территории. Племена, жившие в горах, старались добывать больше металла, из которого теперь изготавливалось в основном оружие. Люди, никогда прежде не державшие его в руках, вынуждены были обучаться владению им. К счастью, среди них нашлись и такие, кто понимал необходимость не только владения оружием, но и умения вести боевые действия. Так у малорослого народа появилось новое ремесло – военное. И появилось оно вовремя!

По прошествии примерно такого же времени, как и в прошлый раз, захватчики вновь обрушились на них. Однако на этот раз они натолкнулись на надежные укрепления и встретили ожесточенное сопротивление. Защитники своих земель сражались хотя и не очень умело, но храбро и самозабвенно. Захватчики, в былые времена беспрепятственно ходившие по этим территориям, никак не ожидали такой встречи и были ошеломлены настолько, что потерпели сокрушительное поражение. Защитникам удалось отбросить неприятеля от своих границ, и он, понеся огромные потери, отступил. Но все сражения были тяжелыми и кровопролитными. Многие тысячи храбрых защитников пали от рук искусного врага под ударами более совершенного оружия. В некоторых местах врагу все же удалось прорвать оборону и углубиться в защищаемые земли, население которых он, как и во времена прошлых нашествий, угнал с собой. Но, несмотря на все потери, радость победы, одержанной впервые за всю историю, была безмерной.

Когда же настало время восстановления причиненных разрушений, народ впервые обратил внимание на то, что целью захватчиков были именно люди. Неприятель не стремился без особой нужды разрушать поселения, не уничтожал садов и посевов. Его не интересовал ни скот, ни продукты труда крестьян и ремесленников, ни накопленные богатства: все это оставалось практически нетронутым. Но люди, не успевшие вовремя уйти с захваченных земель, исчезали полностью и бесследно. Причем те немногие, кому удалось бежать из плена, рассказывали, что отношение к ним там было совсем неплохим. Их достаточно кормили, не изнуряли длительными переходами, лечили больных и раненых. Но охрана пленных всегда была самой тщательной, и бежать им во всех случаях удавалось лишь благодаря счастливой случайности.

Труды и жертвы малорослого народа во имя своей защиты не были напрасными: потерпевший поражение неприятель надолго оставил его в покое. Жизнь его постепенно восстановилась и вошла в привычное русло, поредевшее население восполнилось. Поселения, число которых все увеличивалось, разрастались вширь, сообщение между ними становилось все более оживленным. Усердный труд приносил обильные плоды, и жизнь год от года становилась лучше.

3

Однажды рудокопы, приведшие большой караван с металлом, рассказали о том, что на вершине одной из высоких и мрачных гор неожиданно появился неведомый и очень странный свет. Он не был похож ни на огонь, ни на молнию, ни на раскаленный металл. Он походил на блеск золота в лучах очень яркого солнца, не затухая ни днем ни ночью. Такое странное явление люди увидели впервые. Жители деревни, расположенной недалеко от подножия этой горы, сообщили, что, по рассказам их предков, недалеко от ее вершины имеется довольно обширное плато, а в скалах – множество пещер. Не иначе как боги, найдя это место удобным для своего пристанища, зажгли там свои неугасающие костры. Примерно в то же время, когда свет вспыхнул на горе, добытчикам стали чаще и в изобилии попадаться драгоценные камни: они приобрели особый, более яркий блеск, став гораздо заметнее среди горной породы. Люди нисколько не сомневались в том, что боги таким образом явили им свою милость, а гора, избранная ими своим домом, была объявлена священной. Попытки же некоторых отчаянных подняться на нее все закончились неудачей, ибо после некоторого подъема они неизменно наталкивались на незримое непреодолимое препятствие, будто сам воздух отталкивал дерзких назад. Вне всякого сомнения, боги деликатно указывали человеку на то, что ему не пристало пытаться посягать на их величие. Весть о том, что боги снизошли до людей настолько, что избрали себе земное, хотя и несоизмеримо более возвышенное жилище, быстро распространилась по Великой равнине. Благоговению народному не было предела. Ведь люди, безусловно, верили в то, что боги приблизились к ним и одарили их своей милостью, оценив их усердие в труде и доблесть в защите своих земель. И они поспешили воздать им свою благодарность еще бо́льшими стараниями, ибо труд, кроме источника средств и благ, считался еще и богоугодным делом. Происшедшее событие всколыхнуло весь народ и приковало к себе его внимание. И поэтому никто не придал значения появлению в поселениях странных людей, скрывавших лица под глубокими колпаками, во всем же остальном мало чем отличавшихся от других. Они вели себя тихо и смирно, ничем не привлекая к себе внимания и никому не мешая, ничем не занимаясь и не вступая в разговоры. Они просто неторопливо ходили среди других людей, избегая больших скоплений и шумных сборищ. Если кто-то обращался к ним с вопросом, отвечали коротко и чаще всего невпопад. Очень скоро к ним привыкли и перестали обращать на них какое-либо внимание. Никто не знал и никогда не видел, где они ночуют, где укрываются от непогоды, когда и что едят, и вообще едят ли что-нибудь. И они продолжали беспрепятственно обращаться среди населения, не выказывая никаких намерений.

Так продолжалось два или три десятилетия. И вот в какой-то момент люди вдруг начали замечать, что чужаки в колпаках стали проявлять интерес к работе ремесленников и крестьян. Они подходили к работающему мастеру и подолгу неподвижно стояли, как бы наблюдая за его работой. В точности, однако, этого сказать было невозможно, ибо из-за колпака, скрывающего лицо, нельзя было понять направления их взгляда. Они могли долго идти вслед за пахарем по полю или стоять на берегу реки, на которой рыбаки вели свой промысел. На предложение им еды или войти в дом неизменно отвечали коротким мягким отказом. Поначалу это вызывало любопытство и даже смущало людей, но затем они привыкли и к этому.

Однако этим дело не кончилось. Спустя еще несколько лет произошли события, вновь всколыхнувшие жителей Великой равнины. Начались они с того, что однажды в одном из центральных поселений известный на всю округу оружейник взволнованно рассказал собравшимся у него друзьям об удивительном происшествии с ним накануне. Он, как обычно, занимался изготовлением очередного бронзового топора, когда в его мастерскую заглянул чужак. Мастер не обратил на него особого внимания, так как это явление было обычным. Чужак, как всегда, стоял позади, никак себя не проявляя. Но когда мастер уже хотел вылить в форму для топора приготовленную бронзу, неожиданно тронул его за руку. Мастер был удивлен настолько, что едва не уронил тигель с расплавленным металлом, но все же удержал его в щипцах, осторожно поставив обратно в печь. Затем он изумленно воззрился на чужака: ведь никогда прежде они не обращали к людям никаких жестов. Чужак же вдруг указал рукой, которой, впрочем, даже не было видно из длинного рукава, сначала – на тигель, затем – на щипцы. Мастер понял, что тот призывает его вынуть тигель из печи. Когда ошеломленный мастер повиновался, чужак указал на поверхность печи. Мастер не понял, чего от него хотят, и наугад поставил на нее тигель. Чужак кивнул и указал на лежащий на столе кусочек олова, затем – на тигель. Мастер хотел было возразить: ведь он уже отмерил нужное количество меди и олова и смешал их. Однако удивление его было настолько сильным, что он не посмел перечить и послушно опустил кусок металла в тигель. Чужак вновь кивнул и, не дав мастеру ни перемешать расплав, ни подогреть его, взял из его рук щипцы и, подхватив тигель, ловко и очень быстро вылил расплав в форму. При этом руки его ни на мгновение не показались из рукавов. Мастер был сверх меры изумлен и раздосадован: литье наверняка получилось некачественным. Ему ли было не знать, что остывший, да еще и не перемешанный после добавления металла расплав, к тому же быстро вылитый в форму, не мог заполнить ее равномерно. Но чужак не дал ему опомниться. Указав на кувшин с водой, а затем – на заполненную форму, он сделал руками выразительный жест, словно объясняя, что нужно полить форму тонкой струей. Мастер, окончательно сбитый с толку, безвольно сделал все так, как ему велели. Чужак удовлетворенно кивнул и вышел из мастерской. У мастера едва хватило терпения дождаться, когда отливка остынет настолько, чтобы можно было вскрыть форму. К его неописуемому удивлению, качество литья оказалось превосходным: на поверхности новенького топора не было ни единого пузырька. Когда же он насадил остывший топор на древко и принялся точить, его удивление еще более возросло. Наметанный глаз и умудренные богатым опытом пальцы сразу определили, что качество металла получилось совсем другим. Когда-то давно ему довелось один раз прикоснуться к лезвию трофейного меча темных воинов. Этого прикосновения было достаточно, чтобы запомнить его навсегда. И вот теперь то ощущение повторилось почти в точности. Его новое изделие было столь же твердым, как тот меч.

Этот рассказ в считаные дни разлетелся по всей округе и пополз дальше по Великой равнине. Однако навстречу ему уже ползли подобные рассказы, которых день ото дня становилось все больше. Чужаки, как по команде, стали вступать в общение с людьми. Выражалось это неизменно в безмолвных подсказках, советах и указаниях на ошибки и неточности при выполнении работ. Будучи совершенно неожиданными, они всегда оказывались очень полезными и ценными, часто заставляя опытных и потомственных мастеров своего дела глубоко задумываться, а затем менять и пересматривать многие свои приемы и навыки. Мастера быстро поняли всю пользу и выгоду таких сношений и в конце концов сами стали приглашать чужаков к участию в своем труде, осваивая разные способы безмолвного обращения с ними. Для них оставалось страшной загадкой, как чужаки, ни разу не замеченные за каким-либо трудом и, стало быть, не имеющие в нем никакого опыта, могут проявлять в нем такую смекалку. Также они были безмерно удивлены щедростью чужаков, которые делились с ними своими знаниями, ничего не требуя взамен. И они тщательно и торопливо пополняли этими дарами копилки своего опыта, тщетно пытаясь как-либо благодарить за них этих странных созданий, равнодушных к любым проявлениям.

Некоторое время спустя стали происходить вещи еще более удивительные. Все тот же оружейник рассказал новую историю о том, как чужак научил его определять наилучшие соотношения меди и олова при приготовлении бронзы для разных изделий, а также – то, как ее при этом правильно нагревать, готовить и охлаждать. При этом он не смог объяснить, как он это сделал, так как, по его словам, сам ничего не понял. Чужак остановил его на дороге, безмолвно предложил ему сесть на землю, сам же сел напротив, и так они просидели весь день и полночи. За это время чужак не произнес ни слова. Он лишь издавал едва ощутимые, ни с чем не сравнимые звуки, которые мастер то слышал ушами, то воспринимал каким-то непостижимым образом. Кроме звуков чужак то и дело рисовал на дорожной пыли палочкой причудливые и непонятные изображения. Сначала мастер был совершенно сбит с толку: ведь все эти формы обращения были ему совершенно чужды, и он поначалу вообще не понимал, чего же тот от него хочет. Но постепенно в его голове под влиянием всех этих звуков и картинок стали формироваться образы: сначала – очень туманные, затем – все более ясные. И через некоторое время ему показалось, что он понимает своего учителя. Однако это понимание было совсем не таким, как от нормальных слов и изображений. По его словам, его поразила и ужаснула догадка о том, что это было понимание чужаков друг друга, которое тот каким-то образом передал ему, чтобы донести до него свои обращения. Придя домой, мастер обнаружил у себя совершенно необъяснимую способность чувствовать взятый в руки металл, словно проникая в его глубины и познавая его свойства. Перебирая куски меди и олова, он совершенно точно представлял себе, от каких именно и сколько нужно взять, чтобы изготовить то или иное изделие.

Обучение повторялось изо дня в день. Сколько их было, мастер точно не помнил: десять, а может, и двадцать. За это время мастер почувствовал, что в голове его произошли необъяснимые перемены. Он стал мастером в каком-то другом, более высоком смысле. Его знания и умения были уже не теми, что приходят при ежедневном выполнении работы и подсказках более умелых мастеров. Они шли из каких-то глубин, которых он сам не в состоянии был понять, давая ему совершенно новые возможности в развитии своего мастерства. Источником этих возможностей теперь была его мысль, бегущая впереди его рук и предвосхищающая опыт, открывая его взгляду грядущее. Основой же их была та самая, неожиданно открывшаяся у него удивительная способность чувствовать свои материалы и выстраивать единственно верные пути их воплощения в готовые изделия.

Не успели люди как следует перемолоть эту новость, она перестала быть новостью. Истории о подобных обучениях стали слышаться отовсюду в большом числе. Самые разные мастера и их помощники поодиночке или целыми группами посвящались чужаками в такие тайны своего ремесла и получали такие умения, которые затем изумляли не одно поколение потомков. Но главное, все они приобретали совершенно новые, неизвестные им раньше и трудно осмысливаемые способности к повышению своего мастерства. Это повышение не замедлило самым благотворным образом сказаться на качестве и количестве продуктов и облегчении самого труда.

Но чужаки не остановились и на этом. Они открыли людям удивительные секреты, еще более обогатившие их знания и мастерство. Некоторые из них были настолько невероятными, что напоминали волшебство, чем люди и сочли их сначала. Крестьяне, например, узнали, как можно использовать в своих целях некоторые горные породы. С помощью одних можно было повысить урожаи, придать почве нужную структуру и свойства, вылечить растения от болезней. Другие угнетали сорные растения или отпугивали вредителей. Третьи берегли от гниения хранящиеся семена или делали их несъедобными для червей и грызунов, повышали их всхожесть. Обработанные особыми способами, растворенные в воде, растертые в тонкую пыль или, наоборот, спеченные или спрессованные в крупинки разного размера, они рассыпались или разбрызгивались по земле, закладывались в оросительные канавы. Ими поливали и опыляли растения или, нагревая, превращали в дым, который разносился ветром. Ими пересыпали или обкуривали семена, хранящиеся для посева. Некоторые же годились для приготовления рассолов, употребляемых для сохранения пищевых запасов.

Гончары научились подмешиванием к глине разнообразных добавок и использованием разных способов обжига придавать своим изделиям нужные и желаемые свойства, нередко превращая их в произведения искусства. Они стали настоящими виртуозами своего дела, составляя бесчисленные комбинации из огромного количества составных частей, кропотливо пробуя каждую из них и отбирая удачные для продолжения поисков. Это позволяло им кроме обычной посуды получать изделия самого разного назначения, вплоть до невиданно жаропрочного кирпича и инструмента для оружейников. Посуда же в их руках приобретала самые разные, порой немыслимые свойства: начиная от удивительной легкости или, наоборот, тяжести, стойкости к огню и ударам – и заканчивая способностью долго сохранять различные продукты питания от порчи. А необычные пластические свойства некоторых смесей позволяли выделывать из них поистине чудесные художественные диковины.

Рудокопы получили возможность разрушать горную породу с помощью огня и грохота, в которые превращались смеси порошков, добытых из камней и растений. Это приобретение поначалу стоило им многих жертв, ибо недюжинная разрушительная сила не щадила неосторожных и неумелых. Однако со временем эти жертвы были вполне оправданы богатой добычей, многократным облегчением труда и многими сбереженными жизнями. Получив возможность проникать таким образом глубже в недра гор, рудокопы смогли добывать более богатую руду и много других полезных пород, а некоторые из них интересовали даже чужаков. Сгорающие ярким и сильным пламенем порошки, да еще и дающие при этом густой дым, стали также использоваться для подачи различных сигналов на большие расстояния, что способствовало созданию целой системы быстрой передачи сообщений. Кроме того, породы, дающие при горении сильный жар, стали использовать как топливо для плавильных печей, намного облегчая труд мастеров по литью из металла.

Ткачи были несказанно удивлены, узнав, что можно получить прекрасную нить, осторожно размотав кокон червя, питающегося листьями одного из плодовых деревьев, перед этим обварив его. Нить была легкой и прочной, ее очень трудно было разорвать и почти невозможно разрубить. Полотно, сотканное из нее, получалось удивительно тонким – сквозь него даже можно было смотреть – и легким, а также – неописуемо красивым, блестящим и переливающимся на солнце. Удивительной прочностью обладали также шнуры и веревки, сплетенные из нее. Тоненькие же шнурки для ношения украшений выглядели поразительно изящно. Кроме того, ткачи узнали, как готовить краски для этого удивительного полотна, хорошо державшиеся на нем и придававшие ему поистине неописуемую красоту. Крестьянам же, собиравшим урожаи ягод с тутового дерева, было открыто искусство выращивания червей, дающих бесценную нить, явив, таким образом, еще одно ремесло. Благодаря этому нить стали получать в больших количествах, и прекрасное полотно и прочные веревки быстро перестали быть редкостью и стали главным товаром для торговли.

Мастера по обработке драгоценных камней стали делать это по-новому. Они теперь не просто шлифовали осколки, лишь слегка обточив их. Они вытачивали на них ровные грани, располагая их в определенном порядке, который для каждого сорта камней был строго своим. Они говорили, что каждый камень по-своему ловит солнце и заставляет его по-своему играть в нем. Строгое же для каждого из них расположение граней, если точно его угадать, могло значительно улучшить эту игру. Каким образом они могли понять это расположение, осталось загадкой, ибо даже они сами не могли толком этого объяснить. По их словам, они видели, как солнечный свет там внутри бегает по мельчайшим лабиринтам, и грани стоит делать там, где он близко подходит к поверхности. Правда, кроме них, разглядеть эти лабиринты больше не мог никто. Но камни, обработанные таким образом, приобретали поистине волшебную красоту, и любоваться ими, играющими солнцем, можно было бесконечно.

Лодочники, раньше лишь долбившие челны из стволов деревьев, проникли в секреты постройки из множества отдельных частей больших посудин, которые могли выходить даже в море и противостоять сильным ветрам и большим волнам, при этом способные перевозить большое количество людей и грузов. Люди, никогда не видевшие моря, научились удивительным образом предполагать и учитывать при их постройке все особенности и опасности больших водных просторов, снабжая свои челны невиданной раньше оснасткой. Они же предвосхитили трудности, которые могли возникнуть при прокладывании пути, когда берега исчезнут из виду. Выход был подсказан тем из них, кто любил наблюдать за звездами. Они предложили использовать в качестве вех дневные и ночные светила, пути которых по небу всегда были неизменными.

Еще более дорогой подарок получили оружейники. Из тяжелого черного камня, однажды принесенного им рудокопами, в очень сильно разогретых печах нового устройства они выплавили белый металл, настолько тугоплавкий, что делать из него отливки, как из бронзы, было почти невозможно. И мастера, наученные чужаками, стали обрабатывать его, предварительно размягченный нагревом, нанося по нему в нужных местах удары молотом, придавая ему тем самым желаемую форму. Таким образом, изготавливаемым из него изделиям можно было придать любой вид, что далеко не всегда удавалось литьем. А с помощью особых приемов нагрева и охлаждения им можно было придавать самую различную твердость, чего почти невозможно было добиться от бронзы. Так, оружие после замысловатой закалки становилось чрезвычайно прочным и, будучи отточенным, очень долго не тупилось и было способно резать даже волос или шелковую нить. Этот металл благодаря своим достоинствам быстро вошел в обиход гораздо шире бронзы, так как его можно было применять там, куда бронза совсем не годилась. К тому же он был ощутимо легче.

При изготовлении инструмента и оружия стали происходить настоящие чудеса. Под безмолвными наставлениями чужаков мастера теперь выделывали их удивительно замысловато, со множеством каких-то премудростей, так что они приобретали новый, непривычный вид. Но в деле они неизменно показывали себя несравнимо лучше прежних. В итоге легче и плодотворнее становился труд тех, для кого они были сделаны. А однажды несколько кузнецов, объединившись для совместной работы, после многодневного кропотливого труда показали соплеменникам удивительный клинок. Он был настолько острым, что перерезал просто скользившую по его лезвию шелковую ленту. Зажав его острие в деревянный расщеп, мастер согнул его почти в обруч. При этом клинок не только не сломался, но даже нисколько не погнулся и, распрямившись, принял прежнюю форму. Способ его изготовления, по словам мастеров, был настолько странным, что они долго вообще не могли понять, что они делают. Бо́льшую часть времени им пришлось потратить на заготовку для него. Изготовление самого клинка также было долгой и нелегкой работой, включавшей очень тонкую ковку и многократную закалку при разной силе нагрева. При этом мастера даже не заметили, как остались одни, и всю работу сделали сами без чьих-либо подсказок, будто она была им совершенно привычна. А она включала в себя множество хитростей и мелочей, и мастера твердо заявляли, что пропуск хотя бы одной из них повлек бы потерю качества. Эти странные знания, которых раньше у них не было и в помине, по их неуверенным словам, чужаки своими непонятными способами вложили в их головы во время своих странных и даже пугающих безмолвных наставлений. Однако плоды этих наставлений, вне всяких сомнений, того стоили.

Бесценные умения получили и врачеватели. Они приобрели необыкновенные, неведомые доселе чувства и открыли в себе способности с их помощью определять недуги. Они, находясь рядом с больным и прикасаясь к его телу, как бы проникали этими необъяснимыми чувствами в его глубины, ощущая, что в них не так. При этом некоторые недуги они лечили тут же простым наложением рук или же совершая различные движения: поглаживания, надавливания, разминания и многие другие, вплоть до ударов. При наложении рук они как-то странно напрягались, однако сами не могли объяснить, что при этом происходит. При многократном повторении этих действий недуг обычно отступал. Если же этого было недостаточно, они, кроме уже известных способов лечения, стали прибегать к новым, прежде никому не известным и совершенно необычным. Одним из них, например, было проникновение внутрь тела больного и удаление из него безнадежно больной части, когда всякое другое лечение было бесполезным. Людьми поначалу овладевал страх, и они отказывались от такого лечения. Но неизменные успехи с применением этих способов в конце концов развеяли все страхи и укрепили доверие к ним. Врачеватели же, используя те или иные способы лечения, делали все совершенно спокойно и уверенно, словно видели то, что происходило внутри больного.

Были и такие области, в которые чужаки посвящали всех, независимо от ремесла. Главной из них было познание возможностей собственного тела и способностей управлять им. Оно позволяло укреплять его силу и здоровье, развивать умения двигаться и покоиться, сохранять и улучшать душевное равновесие, обострять чувства, усиливать и изощрять мысль. Большое место здесь занимало умение слушать себя, свои внутренние голоса, которые лишь одни могли наиболее правдиво и точно передать нужды, страдания и радости собственного тела. Умение двигаться было выделено особо, так как движение являлось основой для всех проявлений жизни, обусловливало и обеспечивало их правильное течение. И знание необходимых движений давало возможность управлять ими и рачительно использовать жизненные силы. Кроме того, умение двигаться, в высоком смысле этих слов, необходимо было везде, даже в самом простом обиходе. Да и вообще умелое, гармоничное и изощренное движение просто доставляло удовольствие. И в народе постепенно начал складываться культ движения и сопутствующих ему проявлений.

Но, пожалуй, самое большое значение умение двигаться имело для воинов. В их ремесле оно было особенно необходимым, ибо нигде больше от него так не зависела жизнь их самих и жизни многих, стоящих за их спиной. А поскольку у мирного малорослого народа не было постоянного войска и воином должен был быть готов стать каждый мужчина, искусству движения, связанному с владением оружием и ведением боя, стали вожделенно обучаться все, едва лишь твердо встав на ноги. Причем люди даже не заметили того, что чужаки уже давно предоставили их в этом деле самим себе, дав им для этого, как и в любом другом деле, лишь самое необходимое.

4

Многими секретами, большими и малыми, овладели люди тогда, многое познали и многому научились. Они получили знания, намного опередившие их время. Самые искусные из мастеров были призваны чужаками проявить полученные умения и создать шедевры – непревзойденные образцы своего мастерства, в которых воплотится их творческая мысль, заключившая в себе все постигнутое ими. Шедевры эти должны были стать образцами совершенства и вершинами стремления к его достижению многих поколений их последователей. Попробовать себя в создании шедевров было предложено всем, кто сам чувствовал себя способным на это. Мастера собрались со всех земель, населенных малорослым народом, поселившись в поселке, обустроенном чужаками в пещерах в подножии одной из гор. Он состоял из мастерских и помещений для отдыха с самым скудным обиходом.

Два года мастера не показывались на равнине, два года трудились они, создавая образцы своего наследия. И все это время их соплеменники заботливо приносили к подножию горы еду и все необходимое. Они терпеливо ждали их возвращения в предвкушении каких-то невиданных чудес, совершенно не представляя, что же они создадут и какое значение оно будет иметь для всего народа. По правде говоря, они вообще плохо понимали смысл этой затеи. Создание каких-то возвышенных образцов, которые едва ли кто-то будет использовать в жизни, казалось им пустой тратой времени. И лишь один из мудрейших старцев однажды высказал мысль, долго потом шепотом передававшуюся из уст в уста: «Наверное, это нужно чужакам…» Люди, услышав ее, были крайне удивлены тем, что она не пришла в голову больше никому. А ведь она была так проста и естественна: почему чужаки вдруг стали им помогать, да еще как?! И что они хотели получить взамен? Ведь им, по всем многолетним наблюдениям, вообще ничего не было нужно. Ведь не делали же они это просто так? И теперь люди получили ответ: взамен они хотели получить эти самые шедевры. Разумеется, им для их непостижимых нужд необходимы были не простые предметы, а предметы, сделанные с особым, непревзойденным искусством.

Наконец мастера начали возвращаться. Они неторопливо, один за другим, спускались на равнину, и возвращение всех затянулось на несколько месяцев. Ко всеобщему удивлению, все свои изделия они принесли с собой, зачеркнув тем самым ответ на мучивший всех вопрос. Да еще и стали рассказывать удивительные вещи. Войдя в пещеры, они оказались в мастерских, обустройство которых было совершенно невероятным, просто сказочным, так что они, вплоть до самого конца, не верили своим глазам. Внутри пещеры выглядели совсем не пещерами. Все они были весьма обширными, правильной четырехугольной формы, с ровными полом и стенами и довольно высокими сводчатыми потолками. Мастера, никогда не видевшие ничего подобного, благоговейно озирали их изумленными взглядами. Всем им тогда пришла одна и та же мысль – что эти удивительные помещения не могут быть ничем иным, кроме как обиталищем богов или храмом для их восхваления. И конечно же плоды их труда, которым предстояло родиться здесь, не могли быть ничем иным, кроме как данью благодарности богам за все, чем они одарили людей.

Там совершенно не было огня. Вместо него они неизменно видели странный, невиданный свет, который нагревал и освещал там, где это было нужно. Его не надо было питать, как огонь: он просто светил сам по себе сколько угодно. Он возгорался и гас, когда это было нужно, становился сильнее или слабее, повинуясь особым движениям, которым обучили мастеров чужаки. Вода также была в достатке, так как в каждой пещере был родник. Воздух там все время был чистым и свежим: копоть, пыль и запахи, неизбежно образующиеся при работах, непонятным образом исчезали быстро и бесследно. Мусор же и всевозможные остатки они сбрасывали в особые ямы, в глубине которых горел все тот же свет.

Но главным, что поразило мастеров, было изобилие инструмента и приспособлений, столь разнообразных и удивительных, что мастера сразу даже не поняли, что все это приготовлено для них. Любуясь этими невиданными предметами, они поначалу даже не могли понять, для чего они все здесь находятся, и уж тем более связать их с предстоящей работой. Но едва эта работа началась, они перестали над этим задумываться, ибо работа потекла сама собой. Руки выполняли ее, казалось, сами по себе, используя весь этот невиданный инструмент, как самый привычный. Его здесь было столько, что для каждого даже самого мелкого штриха работы можно было найти самый подходящий, наиболее удобный. Приспособления же значительно облегчали и ускоряли труд мастера или вовсе заменяли его, освобождая для других работ. Еда для мастеров всегда была готова в достатке, причем они не имели никакого представления о том, кто об этом заботится. Отдых их также был, на удивление, глубоким и полноценным, несмотря на самое скудное убранство помещений.

В итоге не нужно было задумываться ни о каких трудностях и мелочах. Все мысли мастеров были заняты лишь тем, как сделать свой шедевр еще лучше, чем он был задуман. Они вертели его в голове так и сяк, обдумывая все тонкости его будущего использования, прикидывая, где и что еще можно и нужно улучшить и добавить, как лучше выполнить те или иные штрихи. Они проделывали это бесчисленное множество раз, и то, что постепенно рождалось у них в голове, изумляло их самих. Никогда раньше они так глубоко не задумывались над своими творениями, так тщательно и любовно не подходили к их созданию. Ведь в своих убогих мастерских им было просто не до этого. Теперь же чужаки дали им возможность взглянуть на свой труд совершенно по-другому и понять, что значит быть настоящим мастером и как создаются истинные шедевры. Удивлению мастеров не было предела. Ведь результатом этой их работы стало не только то, что они создали и принесли с собой, но и в гораздо большей степени то, что они теперь знали, какой же на самом деле смысл должен заключаться в слове «мастер». И они были переполнены гордостью за то, что стали именно такими мастерами!

Но вместе с тем им не давал покоя тот же вопрос, которым задавались все вокруг. Ведь то, что сделали для них чужаки, не было сопоставимо ни с каким богатством и никак не могло быть спроста. Так что же двигало ими в этих недюжинных порывах и, бесспорно, далеко не малых затратах? Какие цели они этим преследовали? Неужели они ничего не хотели получить взамен? Этот вопрос долго ходил среди людей, рождая множество гаданий, споров и пересудов. Конец им положил почтенный престарелый мудрец, когда-то пришедший сюда откуда-то издалека, по облику совершенно не похожий на здешние народы. Услышав рассказы мастеров и суждения по поводу намерений чужаков, он сказал:

– Посмотрите, чем все завершилось. Они, хотя и всего на несколько мгновений, превратили ваш труд в стремление вашей души, освободив его из неволи насущных потребностей. И таким образом они отпустили вашу мысль, и она, свободная от оков нужды, взлетев над всем низменным, стала творить чудеса, на которые способны лишь истинно свободные. Они стали помогать вам в вашем труде потому, что мысль ваша лучше и чаще всего проявляется именно в нем. Им нужна ваша мысль, но свободная и первозданная, не обремененная заботами о насущном, невзгодами и неудачами. Им нужна ваша мысль, несущая в себе ваши изначальные естество и суть, то, чем вы были, едва появившись на свет. Зачем она им нужна, как и для чего они собирались ее употребить, я не знаю. Но если они готовы были заплатить за нее ту цену, которую заплатили, значит, для них она того стоила.

Услышав это, люди были поражены. Услышанное ими просто не могло уложиться в их головах. Заплатить за мысль?! Как вообще чужую мысль можно получить или хотя бы прочесть, если она не озвучена словами? И какую ценность она может иметь для чужаков, если они сами открыли людям столько удивительных вещей? Все это было выше их понимания. Еще некоторое время они продолжали обсуждать эти загадочные события, но в конце концов перестали, приняв их как милость свыше. Ибо чем еще мог быть этот дар пробуждения способности к плодотворной мысли? А чужаки, донесшие до них этот дар, наверняка были посланцами богов. Сами же чужаки по-прежнему продолжали тихо обретаться среди людей, время от времени подавая им свои безмолвные советы. Некоторые из людей, самые смышленые, наконец научились понимать их загадочные знаки, пытаясь даже объяснять их другим. Нельзя сказать, что им это удалось, но такой способ передачи мыслей совершенно неожиданно показался людям удобным. К тому же им очень хотелось хоть в чем-то подражать посланцам богов. И они стали перенимать его, придумывая, конечно, свои, более простые и понятные символы, стремясь, однако, к сходству. Письменность эта прижилась и, постоянно совершенствуясь, со временем распространилась очень широко, вытеснив прежние примитивные формы.

5

Прошли долгие годы. И вдруг с южных границ, как гром с ясного неба, пришли леденящие вести о новом нашествии врага. К счастью, за бесконечно большой промежуток мирной жизни малорослый народ не потерял настороженности и приближение захватчиков было замечено вовремя. Этого времени оказалось достаточно, чтобы разослать весть во все территории, хоть немного обновить и усилить укрепления и стянуть к ним хоть какие-то силы для обороны. Во всех землях жители спешно приступили к сбору ополчения и подготовке всего необходимого для отражения нашествия. Войско было готово в самые короткие сроки. Во главе его был поставлен молодой правитель Каин, выходец из горских племен, непревзойденный мастер в искусстве движения.

Тем временем огромное полчище темных воинов, заполнившее, казалось, все видимое пространство, обрушилось на оборонительный рубеж. Оказалось, что все это время враг не сидел без дела. Доспехи темных воинов были теперь гораздо крепче, оружие стало более приспособлено для смертоносного поражения. Кроме того, они, имея горький опыт прошлой войны, принесли с собой целый арсенал штурмовых орудий. Они разрушали стены мощными механическими таранами, делали под них подкопы, подкатывали к ним подвижные башни, которые были выше укреплений. С их верхушек они расстреливали защитников, а с площадок, расположенных ниже, по перекидным мостикам перебегали на стены. С помощью хитроумных машин метали через стены огромные камни и пучки зажженного хвороста, облитого сильно дымящей смолой. Стрелы их несли на себе яд, не убивавший, но лишавший способности двигаться. Шли они сплошным потоком, не давая защитникам никакой передышки. При этом они беспрестанно дули в огромные трубы, издающие совершенно нестерпимые звуки, раздирающие слух и доводящие до отчаяния.

Однако защитники встретили их изощренным боевым искусством и обилием военных хитростей. Опомнившись после первого удара, они повели успешную оборону, уравновешивая численный перевес врага умелыми действиями. Они заманивали врагов в многочисленные ловушки, уничтожали их осадные орудия грохочущими ядрами. Это были шарообразные сосуды из толстого перекаленного железа, заполненные огненным порошком, который, загораясь, разрывал их на мелкие осколки. С помощью особых приспособлений эти ядра посылались на большие расстояния и поражали цели с высокой точностью. Подкопы защитники заполняли тяжелым удушливым дымом, который долго оставался там, не выветриваясь. Выходя по ночам из тайных проходов в стенах, они наносили противнику большой урон. Удары их оружия были точны и вредоносны, ибо они знали, куда и как их наносить. А в схватке с могучими противниками им помогали ловкость и смекалка. Врачеватели очень быстро научились возвращать в строй раненных отравленными стрелами. Кроме того, они подобрали затычки для ушей, смягчавшие дьявольский вой вражеских труб, не мешая при этом слышать другие звуки. Конечно, при всем при этом защитники несли большие потери, но сражались они упорно и самоотверженно, твердо стоя на своем рубеже. И лишь многократное численное превосходство позволяло противнику сохранять натиск и постепенно изматывать их.

Враг опять же был изумлен и ошеломлен всем тем, что он встретил здесь на этот раз. Темные воины были уверены, что предусмотрели все и подготовились к походу наилучшим образом. Но того, с чем они столкнулись, они никак не ожидали от мирного, почти беззащитного народа. Такого боевого искусства, военного мастерства и изобретательности, и в особенности такого удивительного оружия, они еще нигде не встречали. Лишившись большей части штурмовых башен и таранов, они поняли, что сокрушить укрепления по всей линии им не удастся. Поэтому они сосредоточили свой натиск на нескольких участках, уже порядком ослабленных. Они бросили туда все оставшиеся штурмовые орудия и навалились на них всей своей мощью. У защитников тем временем почти закончилось огневое оружие, стрелы и продовольствие. Усилить же свои ряды за счет других участков они не решались, боясь их ослабить. И темным воинам ценой огромных усилий в конце концов удалось в нескольких местах разрушить укрепления. Потоки захватчиков хлынули в бреши, быстро расширяя их.

Но как раз в этот момент на помощь защитникам подоспело войско Каина. Следом за ним спешили ополчения из других земель. Они обрушились на прорвавшиеся отряды, обложив их со всех сторон. Но хотя у темных воинов оставались пути к отступлению, они и не подумали этого сделать. Они предприняли совершенно непонятные для защитников и, на их взгляд, совершенно бессмысленные действия. Силы их, несмотря на огромные потери, были еще достаточно велики. Воины продолжали плотными потоками вливаться сквозь проломы стен, проникая в земли, в которые они так стремились. Здесь они выстраивались странным порядком, совершенно непонятным стратегически. Их строй выглядел огромными правильными четырехугольниками, каждая сторона которых состояла из многих рядов воинов. Эти странные легионы пополнялись до тех пор, пока защитники не отрезали остатки их войска и не отбросили их от своих рубежей. Спереди эти четырехугольники были открыты, и оттуда в них можно было проникнуть. Но все, кто пытался это сделать или попадал туда случайно, тут же поражались маленькими, почти незаметными отравленными иглами. Частично теряя способность двигаться, они становились легкой добычей и попадали в плен. Закончив построение, легионы двинулись вперед. Двигались они достаточно быстро, при этом удивительно четко держа строй. Внешние ряды ожесточенно оборонялись, место каждого павшего тут же занимал свежий боец. Воины-освободители, которых народ, отправлявший их на битву, назвал воинами Каина, а затем – просто каинами, плотно окружили каждый из них, предпринимая отчаянные попытки нарушить их строй. Но сделать это было совсем непросто. Темные воины, одетые в прочные доспехи и обладавшие завидным боевым искусством, держали его стойко и упорно. При этом они столь же упорно продолжали с боем двигаться вперед, углубляясь в вожделенную территорию. По дороге они продолжали захватывать пленных, число которых внутри построений все росло. Эти их действия были уж совсем странными, ибо было непонятно, на что они рассчитывали. И, напротив, было совершенно ясно, что все они в конце концов падут. Пока же каины лишь сопровождали их, сковывая все их движения и не давая совершать никаких активных действий.

Тем временем по всем селениям разлетелись известия о том, что захватчики вторглись в их земли. Люди от мала до велика стали готовиться к обороне, недоумевая, что же стало с отправленными войсками. Но гадать было некогда. Люди возводили укрепления вокруг селений, прятали в укромные места самые большие ценности – созданные мастерами шедевры. Священные же мастерские они тщательно замуровали и замаскировали так аккуратно, что даже самый наметанный глаз не смог бы их обнаружить. Они пытались предупредить об опасности чужаков, но тех нашествие врага, похоже, совершенно не интересовало. Попытки обратиться к ним за помощью также ни к чему не привели: казалось, они даже не поняли, о чем идет речь. Они по-прежнему не спеша ходили взад-вперед, не проявляя никаких признаков беспокойства. Люди поняли, что они уже сделали для них все, что могли и хотели. И тут стали приходить другие известия. Жители, к огромной своей радости, услышали, что враг движется по их земле совершенно бесцельно, очевидно, сраженный отчаянием, крепко обложенный войсками каинов, постепенно теряя силы.

Все это было правдой, кроме бесцельности движения. Темные воины двигались в совершенно четком направлении, стремясь достичь гор. Предводитель Каин давно понял это, но цели их понять никак не мог: ведь в суровых бесплодных горах их не могло ждать ничего, кроме смерти. Куда лучше было бы выбрать путь к морю или к одной из больших рек, по которым вполне возможно было спастись. И уж подавно можно было повернуть назад в самом начале, едва пройдя укрепления. Однако то, что темные воины, уже сильно ослабев, продолжали захватывать пленных, наводило на мысль, что они имеют какой-то замысел и идут далеко не наугад. Самым большим желанием Каина и его воинов было освободить пленных, но все их попытки неизменно разбивались обо все еще прочный строй темных воинов. В конце концов Каин решил продолжать вести их, чтобы окончательно измотать.

Движение это продолжалось много дней, пока наконец войска не достигли гор. Они остановились у входа в глубокое ущелье между почти отвесными скалами, уходящее вдаль насколько хватало глаз. Местность вокруг, а тем более впереди, была совершенно гиблой, а на горах, стиснувших ущелье, даже не было поселений горцев. Каин решил, что настало время передышки. Его войска продолжали держать в плотном кольце легионы врага. Лишь спереди, у открытой стороны построений, оно было слабее. Воины держались от нее поодаль, чтобы не попасть в плен. И здесь между войсками противников имелось некоторое свободное пространство, с которого, однако, каины не спускали глаз. Одним словом, деваться врагу было некуда. Неудивительно, что с наступлением ночи уставшие воины немного расслабились и поэтому не сразу заметили движение во вражеском стане. В середине ночи порядки темных воинов вдруг начали перестраиваться. Двигаясь четко и быстро, они образовали один большой четырехугольник, значительно усилив его стены. В то же время передняя сторона, обращенная к ущелью, оставалась открытой. Темные воины с остервенением бросились на каинов, преграждавших им путь в ущелье. Они разорвали их кольцо и сомкнули свой строй со скалами, служившими воротами в него. Таким образом, они заперли каинам вход в ущелье, открыв его для себя. Горстка каинов, втиснутых при этом в ущелье, в считаные мгновения была частью перебита, частью взята в плен. Войско каинов, несмотря на глубокую ночь и смертельную усталость, изготовилось к битве почти мгновенно. Но темные воины, неизвестно откуда обретшие силы, встретили их ожесточенным сопротивлением. При этом строй их начал постепенно всасываться в ущелье, пока не вошел в него целиком. Наглухо закупорив своими рядами узкий проход, они стали двигаться вглубь, делая преследование почти бесполезным, так как обойти их было совершенно невозможно, а прямые атаки разбивались о мощную оборону. Однако Каин не ослаблял преследования, отправив гонцов к рудокопам с просьбой прислать им огневое оружие. В течение трех дней каины шли за врагом по пятам, то и дело атакуя его. Но все эти атаки заканчивались лишь малыми потерями с обеих сторон. Ущелье, по которому они шли, казалось, было полностью на стороне темных воинов. Ширина его между почти отвесными, необычайно твердыми скалами была такой, что ее полностью перекрывал плотный ряд всего лишь из двадцати бойцов. Дно его было усеяно каменным крошевом, валунами и обломками с острыми краями. Все это давало большие преимущества держащим оборону и сильно затрудняло действия атакующих. Поэтому каины в конце концов прекратили бесполезные атаки и лишь продолжали идти вплотную за противником, ожидая благоприятного момента. Каин возлагал большие надежды на огневое оружие, но понимал, что прибудет оно нескоро. А обстановка требовала принятия решения уже сейчас, так как было непонятно, сколько еще продлится и к чему приведет эта медленная погоня.

И решение было принято, но приняли его темные воины. Внезапно несколько последних их рядов остановились и, тесно сомкнувшись, изготовились к обороне. Остальное же воинство, вместе с большим караваном пленных, ускорило шаг и быстро скрылось из виду. Каины поняли их замысел и отчаянно бросились на врага. Но справиться с ним им удалось далеко не сразу. Их многократное численное превосходство не давало им почти ничего в таком узком проходе, лишая возможности даже в полной мере применить оружие. А темные воины, в довершение всего, пустили в ход отравленные иглы, вынудив каинов отойти на почтительное расстояние. Так противники простояли друг против друга три дня. К началу четвертого из ближайшего селения рудокопов было доставлено немного грохочущих ядер и два приспособления для их метания. Но до них дело не дошло. Поняв, что им не выстоять, темные воины сами бросились в атаку и в долгой жестокой схватке полегли все до одного.

Освободив себе дорогу, каины устремились в погоню. Однако вскоре впереди показался высокий завал из огромных глыб, за которым виднелись вражеские воины. Разведчики попытались приблизиться к укреплению, но были обстреляны отравленными иглами. Чтобы помочь пораженным и не дать им оказаться в плену, нужно было действовать быстро. Каин приказал разрушить завал с помощью грохочущих ядер. Однако это оказалось не так просто. Несколько ядер, ударившись о камни, отскочили и выпустили свою мощь впустую. Те же, которые попали удачно, разрушили часть завала, открыв проход для атаки. Но за первым завалом располагался второй. С большой осторожностью воины подобрались к нему и заложили оставшиеся ядра. Грохочущий огонь разрушил преграду, но за ней стояла зловещая тишина. Когда же разведчики отважились заглянуть за укрепление, оказалось, что там не было ни души! Там торчало лишь несколько шестов, на которые были надеты доспехи. Располагались они так, чтобы их было видно атакующим. Глубокая досада обуяла каинов, когда они поняли уловку врага. Заставив их надолго задержаться, он смог далеко уйти от преследования. Переполненные яростью, каины возобновили погоню. Однако после дня пути они вновь увидели завал, еще более высокий и мощный, чем первые. Передовые воины безрассудно бросились к нему, но были встречены меткими стрелами. За этим завалом, вне сомнения, находились люди, готовые сражаться.

У каинов больше не было огненных ядер, и разрушить завал было нечем. Попытки метать простые камни не дали никакого результата. Положение, казалось, было безвыходным. Противник был еще силен и, похоже, собирался стоять за своим укреплением сколько угодно. При этом каины никак не могли понять, чем темные воины все это время питались и кормили пленных. Ведь никакого обоза с запасами при них не было, а на своих плечах много не унесешь. Однако было непохоже, что они были сколько-нибудь истощены, и схватка обещала быть жаркой. Тем более что до них еще нужно было добраться. Неизвестно, сколько у них еще оставалось стрел и игл, и прямая атака могла обернуться большими потерями. И поэтому остановка вновь получилась долгой. Наконец один из воинов предложил сплести из ветвей кустарников, изредка торчащих тут и там, большие щиты, которые бы закрывали человека полностью. Эта мысль оказалась лучшей из всех, и ее решили воплотить. Кустов в ущелье росло совсем мало, и собирать их пришлось на большом пространстве. Поэтому на изготовление необходимого количества щитов ушло два дня и две ночи. Наконец сотня каинов под надежной защитой сомкнутым строем двинулась на штурм. На этот раз темные воины даже не пытались их обстреливать, но стоило каинам подойти вплотную, обрушили на них град увесистых камней. Это было совершенно неожиданно, ведь каины опасались совсем другого. Строй их нарушился, чем темные воины не замедлили воспользоваться. Почти половина каинов была поражена, остальные со всех ног бросились к укреплению и стали взбираться на него. В то же время основные силы также ринулись вперед, стремясь воспользоваться началом схватки, чтобы преодолеть опасный путь.

Темные воины плодотворно использовали несколько дней передышки. Укрепление было возведено основательно, со множеством хитростей и ловушек, а также – удобных и хорошо защищенных оборонительных позиций. Им удалось остановить и сбросить с завала первый отряд. Но войско каинов уже успело пройти почти весь путь, и остановить их иглами было уже невозможно. Каины сплошным потоком достигли укрепления и стали карабкаться по камням, по пути пытаясь расшатать их. Завязалась ожесточенная схватка. Темные воины, умело используя свои надежные укрытия, уверенно и успешно работали оружием, не давая атакующим даже добраться до вершины. Павших и раненых тут же сменяли другие. Одна за другой волны атакующих скатывались обратно, унося раненых и оставляя на стенах тела убитых. Но пока одни продолжали атаковать, другие сооружали у скал с обеих сторон возвышения из камней. Шло это дело быстро, так как число воинов было огромным. В конце концов сооружения эти значительно возвысились над завалом, и каины получили возможность обстреливать противника из луков и забрасывать дротиками. При поддержке стрелков атаки стали успешнее, и силы оборонявшихся начали таять. Вскоре часть темных воинов покинула укрепление и ушла в глубь ущелья, оставшаяся же горстка сдерживала каинов еще некоторое время, пока не была полностью перебита. Каины быстро освободили проход и устремились дальше.

Еще дважды они встречали на пути завалы, охраняемые малочисленными отрядами. И каждый раз темные воины дорого продавали свою жизнь, стараясь как можно дольше задержать их. Внезапно, после очередного поворота, ущелье закончилось, и глазам воинов предстала удивительная картина. Горы расступились в обе стороны так широко, что дальние были едва видны. Уже привыкшие к тесноте ущелья воины были поражены обширностью открывшегося перед ними пространства. Однако вместо чувства радости от свободы и размаха их охватило холодящее ощущение полной беззащитности перед таящимися в этих незнакомых им до этого дня просторах опасностями. Казалось, горы здесь были просто сметены неведомыми, ни с чем не сравнимыми силами, которые явно были союзниками темных воинов. Ведь те стремились сюда с самого начала, едва ступив на землю каинов. Такие мысли рождали явственное ощущение, что эти таинственные силы, затаившись в необозримых просторах, вот-вот обрушатся на них и обратят в прах. И этот зловещий образ венчало занимающее всю среднюю часть призрачной долины высокое и обширное плоскогорье, похожее на огромную гору, больше чем наполовину срубленную немыслимым мечом. Оно покоилось среди гор так уверенно и незыблемо, с видом полного хозяина всей территории, словно стояло здесь с тех времен, когда вокруг не было еще ничего. Но при этом оно совершенно не гармонировало с окружающей местностью. Казалось, оно пришло или было принесено сюда кем-то откуда-то издалека и водружено на специально очищенное от гор место, выбранное крайне неудачно. И было похоже, что оно вот-вот стронется с этого места и отправится на поиски более подходящего. Эта странная двойственность впечатления рождала стойкое сомнение в его реальности, представляя его чудовищным призраком из далеких времен и краев, случайно залетевшим сюда и слишком долго здесь задержавшимся. Оно было далеко, но его невероятные контуры совершенно четко просматривались сквозь кристально-чистый горный воздух. Его обрывистые склоны были словно отесаны гигантским топором. Они были то ребристые с резко очерченными гранями, то скругленные в виде огромных колонн, то абсолютно гладкие, то ощетинившиеся множеством уступов. И все это вздымалось на головокружительную высоту совершенно вертикально или даже отвесно, не давая ни малейшей надежды подняться на него, и тяжело давило своей громадностью даже на таком большом расстоянии. И ужас охватывал при одной мысли о том, каково же там, у его подножия. Казалось, дойти до него просто невозможно, ибо эта неимоверная тяжесть остановит и придавит к земле задолго до окончания пути.

Но именно к нему через простор долины стремились остатки войска темных воинов, подгоняя едва ковылявших из-за яда пленных. Каин жадно вглядывался в эти едва различимые фигурки, с горечью понимая, что догнать их уже невозможно. Темные воины ловкими приемами на нужное время задержали их в ущелье, дав возможность своим товарищам выиграть расстояние и беспрепятственно добраться до цели. Но сердце Каина рвалось дальше. Он просто не мог опустить рук, осознавая, что его соплеменники остались в руках врага. И он уже хотел было отдать приказ продолжить погоню, как вдруг из-за валунов появились… чужаки! Их было четверо, в своей обычной мешковатой одежде, совершенно скрывающей их черты, и глубоких колпаках. Они, как обычно, не спеша приблизились к изумленным воинам. Каин вышел вперед и приветствовал их почтительным поклоном. Однако они, как всегда, остались равнодушны к приветствию и почтительности. Один из них приблизился к Каину вплотную, и все находившиеся поблизости вдруг ощутили череду тех невообразимых звуков, которые чужаки обычно обращали к людям. Но сейчас эти звуки были, на удивление, понятны, хотя по-прежнему не имели ничего общего с человеческими словами:

«Мы никогда не давали вам бесполезных советов, и вы ни разу не пожалели, последовав им. Так примите же еще один и последуйте ему: оставьте это бесплодное преследование и как можно скорее вернитесь назад. Враг побежден, но угроза не миновала. Вам не догнать тех, кого вы преследуете, ибо они скоро станут недосягаемы для вас. Но все они – и плененные, и пленившие их – обречены, как и все те, кто вовремя не покинет это место. Ибо то, что произойдет здесь, будет настолько ужасным, что невозможно даже вообразить, и еще долгие времена будет содрогать ужасом окружающие земли…»

Едва чужак произнес свою безмолвную речь, все они повернулись и исчезли за нагромождением каменных глыб. Изумленный Каин был глубоко растерян. Чужаки за все времена проявили себя столь мудрыми, что он ни на мгновение не усомнился в их словах. Но сердце его рвалось на выручку пленных, за которых, как и за весь свой народ, он без колебаний готов был отдать жизнь. В смятении он обратился к стоящим перед ним воинам:

– Вы все слышали и поняли так же, как и я. Чужаки мудры и желают нам добра. Они ни разу не обманули нас, не обманывают и теперь. Но там – наши братья! Можем ли мы оставить их в беде? Так что же нам делать? Если я прикажу вам, вы, конечно, повинуетесь мне. Но если я прикажу идти вперед – поведу вас на смерть, если назад – на беспощадный суд совести. Нас никто не обвинит в трусости, кроме нас самих.

Воины стояли в напряженном молчании. Наконец один из них выступил из толпы и произнес:

– Мы много раз смотрели в лицо смерти, можем взглянуть и еще раз. А чужаки не в ответе за нас, если мы по глупости ослушаемся их. Мы пойдем за тобой туда, куда ты поведешь нас, и любой из этих путей будет правильным.

Услышав это, Каин вздохнул с облегчением: воины с готовностью вверяли ему свою судьбу, и стремления их были едины. И он, властно взмахнув копьем, устремился в долину по следам темных воинов. Войско воодушевленно двинулось за ним следом. Оно вылилось в долину и бурным потоком потекло навстречу зловещему плоскогорью. Воины двигались с посильной быстротой и, не успело солнце отмерить половину дня, остановились у самого его подножия. И только здесь они в полной мере почувствовали, что чужаки предостерегали их не зря. Очутившись лицом к лицу с древним исполином, они ощутили его истинную непревосходимую мощь. Грозные стены, при взгляде на которые кругом шла голова, вздымались в невообразимую высь, нависая гигантским всесокрушающим молотом. Они не имели ничего общего с привычными добрыми горами, широкими у основания и сходящими на нет к вершине. Эти стены, казалось, наоборот, многократно расширялись кверху, стремясь скрыть от глаз небо. Их сверкающая, совершенно гладкая поверхность, уходящая под облака, выглядела как совсем свежий разлом, образовавшийся под ударом молота о камень. Она почему-то до ужаса явственно напоминала разрубленную живую плоть, сочащуюся кровью, и при этом гигантских размеров! Кручи походили на исполинское чудовище, остановленное сокрушительным ударом, но все еще полное грозной силы и неистовой решимости уничтожить все на своем пути. И эти необъятные разумом стены, готовые вот-вот обрушиться и погрести под своей немыслимой массой, тянулись в обе стороны, казалось, на бесконечное расстояние. Создавалось совершенно реальное впечатление, что за этой каменной толщей просто ничего больше нет, что она служит концом земного пространства. Все подступы к ней, начиная издалека, были сплошь усыпаны каменными обломками, вплоть до огромных глыб. От этого место выглядело абсолютно безжизненным, будто силы Творения от самого начала времен ни разу не посетили его. Воздух наполняла неимоверная тяжесть, которая ложилась на души людей едва выносимым бременем, сковывая движения и мысли.

Каин видел и чувствовал это. Он понимал, что лишь активное действие сможет пробудить людей от навеянного жуткими картинами оцепенения. Он внимательно осматривал неприступные стены и вскоре обнаружил на них следы недавних подъемов. Это были очень крутые тропинки, продолбленные в камне, уходящие, причудливо извиваясь, вертикально вверх. Начинались они очень высоко над землей, не имея с ней никакой связи. Возможно, на них имелись ступени, которых, конечно, не могло быть видно с подножия. Местами рядом с ними на камнях были укреплены непонятные сооружения из ветвей и тонких стволов деревьев, а также свисали обрывки веревок. Было ясно, что совсем недавно здесь были хорошо оснащенные тропы для восхождения, затем предусмотрительно разрушенные. И было также совершенно ясно, что без необходимых приспособлений, веревок, лестниц и подъемных устройств покорить эти стены невозможно. Глядя на недосягаемый край плоскогорья, выглядевший опаленным и безжизненным, Каин пытался понять, на что надеялись беглецы, стремясь в это царство могильного безмолвия, где их не могло ожидать ничего, кроме верной смерти. Однако то, как неудержимо они стремились сюда, жертвуя многими жизнями, с каким упорством поднимались на эти скалы, наводило на мысль, что их путь совсем не был бегством отчаяния. К тому же они наверняка знали места, где можно было подняться наверх. Все это говорило о том, что у них была ясная цель, лежащая где-то на вершине этого плоскогорья, и они, возможно, шли этим путем не в первый раз.

Положение казалось безвыходным. Изготовление приспособлений для восхождения требовало много времени. Воины были измотаны дорогой и битвами, а теперь еще и испытывали ужасное давление этого гибельного места. Но Каин приказал готовиться к восхождению. В его войске было много горцев, искусных в этом деле, и рассчитывал он в первую очередь на них. Самые опытные отправились вдоль подножия скал на поиски наиболее подходящего места, другие – к ближайшей роще на заготовку материала. Но едва работы начались, люди вдруг почувствовали тревожные признаки зловещей перемены, еще далекой и неясной, но надвигавшейся грозно и неотвратимо. Они, как по команде, прекратили работы и застыли, напрягая свои чувства, стараясь распознать угрозу. Воздух вдруг стал таким плотным, что сжал грудь, затрудняя дыхание. Он давил на уши, сильно глуша и искажая звуки. При этом он стал совершенно неподвижным, лишь временами начиная как-то странно дрожать, сам издавая что-то похожее на звук. Это неясное ощущение, очень неприятно отдававшееся в позвоночнике, пробирало все тело, пересчитывая каждую косточку. Но самым ужасным было то, что очень медленно, но бесспорно заметно стало меркнуть солнце. Оно стояло высоко в небе, но стало четко очерченным и красноватым, как на раннем закате, и светило словно сквозь полог из тонкого шелкового полотна. Каин вспомнил слова чужаков, и его охватило недоброе предчувствие. Он приказал трубачам подать сигнал сбора, сам же стал размышлять, что предпринять дальше. Однако мысли путались в голове и никак не могли собраться во что-нибудь стройное.

Тем временем воины, услышав призыв, оставили свои дела и поспешили к месту стоянки. И, едва все разошедшиеся подтянулись к лагерю, ко всеобщему изумлению, неизвестно откуда вновь появились чужаки. Их по-прежнему было четверо, но на этот раз в их движениях явно угадывалась спешка. Они прошли сквозь расступающуюся толпу воинов в середину лагеря, где находился Каин. Один из них, как и в прошлый раз, приблизился к нему и, к неописуемому удивлению всех, совершенно четко, на чистом языке каинов заговорил:

– Вы поступили благородно в стремлении спасти своих братьев. И никто не осудит вас за это безрассудство. Но вы уже не сможете спасти их, ибо они обречены и в скором времени обратятся в прах. То, о чем мы предупреждали вас, уже близко. Но у вас еще есть время для того, чтобы укрыться в каменном коридоре, по которому вы пришли. Мы призываем вас сделать это, именно из-за этого мы, вопреки смертельной опасности, пришли сюда. Эта опасность столь же велика для нас, как и для вас. Вы нужны вашему народу, а ваш народ нужен нам. Поэтому мы еще раз призываем вас уходить. Вы можете наблюдать за происходящим оттуда, столь большое расстояние ослабит опасность. Но твердо запомните одно: ни за что, даже мысленно, не произносите того, что вам очень захочется произнести. Это будет стоить вам огромных усилий, ибо это желание будет мучить вас болью до самых глубин, оно будет искушать вас неистовым вожделением, оно на это время станет самым заветным вашим желанием. Оно будет лишать вас разума, доводить до исступления и неистовства. Мы сами даже не знаем, что еще оно может сделать с вами. Но помните: если вы не устоите и произнесете это, вы навлечете на себя и всех остальных столь ужасную беду, что невозможно даже вообразить. Вы обречете себя и других либо на страшную смерть, либо на неописуемые страдания до конца дней. Если же вы выдержите, постарайтесь как следует запомнить то, что увидите здесь. А теперь – спешите, ибо дорого каждое мгновение! Помните о нас и знайте, что мы глубоко благодарны вам за те неоценимые услуги, которые вы нам оказали. Когда-нибудь мы вернемся, но сейчас мы должны покинуть вас, ибо нам больше нельзя оставаться здесь.

С этими словами чужаки сбросили с себя свою одежду. То, что предстало глазам каинов, было столь неожиданным, невероятным и ужасающим, что лишило их дара речи и сковало их движения. Два больших выпуклых глаза без зрачков располагались в верхних углах треугольной головы, нижний же заканчивался острыми, причудливо зазубренными сомкнутыми щипцами, слегка прикрытыми небольшой пластиной. Округлые и вытянутые глаза покрывала мелкая сетка, каждая ячейка которой имела свой цвет, отчего глаза радужно переливались даже в слабом свете меркнущего солнца. Два длинных уса, чуть выше глаз, торчали сначала вверх, затем, переломившись, загибались за голову. Шеи не было вовсе, однако голова была очень подвижной, легко поворачиваясь во все стороны. Длинное и узкое, сильно уплощенное тело соединялось с головой суставом где-то в затылке. Оно состояло из трех частей: длинные первая и третья соединялись через совсем короткую среднюю тоже очень подвижно. Заканчивалось все это подобием хвоста, значительно более толстым, чем само тело, но довольно коротким и заостренным на конце. Оно также состояло из нескольких частей, но соединенных почти неподвижно. Тонкие суставчатые ноги свободно сгибались в коленях как вперед, так и назад. Ступни состояли из цепочки мелких частей и с двумя сильно изогнутыми когтями на конце. Роль пятки же исполняли два острых шипа, упирающиеся в землю. Ноги выходили из тела на самой границе с хвостом. Руки были устроены так же, но выглядели очень причудливо, с сильно утолщенными предплечьями, и могли складываться так, что вообще переставали быть заметны. Кисти представляли собой также несколько подвижно соединенных частей, заканчиваясь двумя длинными, сильно изогнутыми и очень острыми когтями. Ноги и руки были снабжены большим количеством твердых шипов разной длины и формы, которые могли складываться и оттопыриваться. В середине тела имелась еще одна пара ног такого же устройства, но гораздо меньше. Они были прижаты к телу и, очевидно, не имели назначения ни рук, ни ног. Голени их были покрыты несколькими рядами выростов, напоминающих перья птицы, – состоящими из центрального стержня с густыми рядами жестких расплющенных волосков. Все тело покрывал твердый блестящий панцирь серовато-зеленого цвета с большими пятнами, отливающий металлом. Одним словом, перед оторопевшими каинами предстали гигантские насекомые, очень похожие на тех, что обитают среди степных трав, и в то же время сильно отличавшиеся от них. В их облике было что-то иное, необъяснимое, которое резко отличало их от всего живого, что люди видели до сих пор. Казалось, они пришли из земель, где все было каким-то другим: и солнце, и воздух, и все течение жизни. Будто неведомые творцы, пришедшие из тех мест, решив создать то же, что увидели здесь, сделали все это по-своему, как ремесленники, перенимающие опыт друг у друга, но не желающие сходства. Кроме того, в этих загадочных существах угадывалось кроющееся где-то в глубине, но несомненное сходство с людьми, несмотря на совершенное несходство в облике.

Их маленькие средние ноги вдруг пришли в движение. Ряды перистых шипов неуловимо быстро заколебались, издавая резкие, пронизывающие пространство звуки, мгновенно приведшие каинов в чувство. Затем на их спинах поднялись узкие продолговатые створки, из-под которых развернулись блестящие и прозрачные, разрисованные замысловатым сетчатым рисунком крылья. В одно мгновение они пришли в такое быстрое движение, что превратились в едва заметные облачка. Неведомые существа, сложив руки и ноги и запрокинув головы, стали прямыми, как стрела. Они отделились от земли и, громко шелестя крыльями, стремительно полетели прочь, быстро слившись с окружающей горной пестротой.

Тем временем дневной свет продолжал меркнуть. Несмотря на стоящее еще высоко солнце, он постепенно превращался в сумеречный. Обдумывать происшедшее, сколь бы невообразимым оно ни оказалось, было некогда. Окончательно стряхнув с себя оцепенение, Каин отдал приказ о возвращении к ущелью обратным порядком. Воины спешно подобрали свои скудные пожитки и, наскоро построившись, двинулись в путь. Среди них спешным шагом двигались вестники, несущие предостережение чужаков. Но оказалось, что оно, несмотря на расстояние, было ясно услышано всеми, будто чужаки находились рядом с каждым. Очевидно, их удивительный голос был неподвластен ослабляющему свойству пространства.

Войско текло по равнине быстрым потоком, спеша к спасительному ущелью. Каин с отрядом самых опытных воинов замыкал строй. Солнце уже превратилось в просто блестящий диск, а свет его ослабел настолько, что уже плохо освещал усеянный обломками путь, вынуждая людей то и дело спотыкаться и оступаться. И когда войско наконец начало вливаться в ущелье, темнота уже почти сгустилась. Вдруг из-за далеких гор полился яркий свет, совсем погасивший склонявшееся к закату солнце. Сначала он пробивался между вершинами прямыми плотными лучами, затем стал перебираться через них, окутывая ослепительным сиянием. Воины, то и дело оборачиваясь, с удивлением смотрели на этот загадочный свет, победивший солнечный, и души их наполнялись смятением. Свет тем временем миновал вершины гор и медленно поплыл по озаренному им небу, проливая на землю свои лучи. Он походил на большое облако, форма которого постоянно менялась. Лучи же, падавшие на землю, создавали на ней невероятную пестроту и толчею пляшущих теней, словно там вспыхивало пламя. Когда же лучи упали на грозные стены плоскогорья, те засияли расплавленным золотом, и это дьявольское сияние наполнило смятенные души каинов еще и раскаленным ужасом. Эта вспышка была вспышкой предсмертного огня в глазах раненого чудовища, предвещавшей его последний, отчаянный и сокрушительный бросок на врага. Люди, подавленные этим необъяснимым зрелищем, стремились поскорее войти в спасительный коридор между незыблемыми скалами, который, по словам чужаков, должен был защитить их от кошмара, заполнявшего сейчас долину.

И именно в этот момент они начали ощущать звуки, доносившиеся, казалось, из самых глубин их сознания. Однако эти звуки никак не могли быть порождением их собственного естества или разума, так как были им совершенно чужды. Они могли прийти лишь извне, но не через слух, а через какие-то неведомые, молчавшие до этого момента чувства. Сначала они были очень тихими и совершенно неясными, словно шелест листвы или невнятный шепот, который мягко и робко закрадывался в душу. Но постепенно они становились все громче и явственнее, заглушая мысли и разделяясь на высокие и низкие. Скоро они стали настолько четкими, что можно было уже уловить их сочетания, будто кто-то многократно повторял несколько слов на чужом языке. Голос этот становился все громче и настойчивее, постепенно завладевая разумом и проникая во все уголки тела и сознания. Слова были совершенно непонятны, скорее даже это были лишь бессмысленные сочетания звуков вроде тех, что сопровождают какое-нибудь повторяющееся действие. Но они звучали проникновенно и властно, как повеление и призыв, подавляя волю и лишая душевной стойкости. Они походили на заклинание, повторяемое духами вечной ночи, стремившимися обессилить и завлечь в свою темную бездну. Они стремительно разрастались вширь и вглубь, заполняя все пространство, и одно лишь их невыразимое сочетание порождало леденящий ужас. И в то же время оно вызывало сладостное и вожделенное стремление броситься навстречу, распахнув душу, самозабвенно последовать за ними и, захлебываясь от благоговения, многократно повторять их. «Йог-Сот-Тот!.. Йог-Сот-Тот!..» – выкрикивал голос из глубин сознания. Исступление достигло такой силы, что страшное заклинание уже готово было вырваться из задыхающихся ртов, но силы Добра в этот раз все же одержали верх над силами Зла. Вековое обаяние чужаков сделало каинов восприимчивыми к их внушению. И в самый напряженный момент их предостережение прорвалось сквозь пелену, окутавшую разум, и блеснуло пробуждающим лучом. Те, кто опомнился раньше, нещадно шлепали по щекам и трясли за плечи более слабых, стремясь привести их в чувство и не дать им совершить непоправимое. «Йог-Сот-Тот!!!» – грохотало в их головах уже громовыми раскатами, отдаваясь нестерпимой болью в ушах и висках. Но все бо́льшим противовесом ему уже отвечал из пробуждающейся памяти незаглушимый голос чужаков. Люди стискивали зубы и зажимали себе рты, чтобы не выпустить неведомое проклятие, и сдавливали головы, чтобы не слышать его. Но это не помогало, ибо голос проникал в сознание не через уши, а через все тело, отыскивая в нем удобные для себя тайные пути. Однако воля каинов уже побеждала его, ибо он заметно ослабевал, покидая их, как влага покидает ком земли. Ужасное и сладостное чувство боли и облегчения оставалось при этом в голове: будто из нее вынули что-то чужеродное, попавшее в нее уже давно, успев прирасти там.

Тем временем самые стойкие, несмотря на все мучения, помня совет чужаков, не переставали наблюдать за странным светом, пришедшим из-за гор и затмившим солнце. Он не разлился по всему небу, а держался посреди него в виде большого причудливо клубящегося облака дыма. Только клубы его состояли из света. Это невозможно было не только описать словами, но даже представить – настолько необычным было это зрелище. Но свет именно клубился, постоянно меняя формы и играя тенями. При этом из недр немыслимого облака, прорываясь сквозь клубы, во все стороны то и дело ударяли ослепительные прямые лучи, сопровождаясь вспышками мерцающего и переливающегося сияния. Они то уходили в небо, быстро исчезая в нем, то ударяли в землю, создавая в этом месте иллюзию вспыхнувшего пламени. Те же, что направлялись вдоль поверхности земли, огненными стрелами устремлялись в невообразимые дали, долго не теряя своей яркости. Световые клубы время от времени лопались, высвобождая снопы разлетающихся во все стороны искр, или выпускали из себя крутящиеся смерчи, которые либо улетали в пространство, либо втягивались обратно. Кроме того, они постоянно озарялись проскакивающими внутри них или между ними молниями, гораздо более яркими, чем они сами. Иногда вся эта удивительно подвижная масса света в разных местах начинала вдруг судорожно сжиматься и дергаться либо непомерно раздуваться, а затем сдуваться до полного сморщивания. И при этом все облако постоянно переливалось невероятной радугой огромного множества неописуемых цветов и оттенков. Вся эта удивительная игра приводила в изумление своей невиданностью и необъяснимостью, ибо ничего даже отдаленно подобного ей никто никогда не видел и ни о чем подобном не слышал за всю историю, хранящуюся в людской памяти. Это было нечто, выходящее за всякие пределы человеческого понимания. Оно висело высоко над долиной примерно на полпути между ущельем и плоскогорьем. И явственно чувствовалось, что эта невероятная огненная пляска тесно связана с тем кошмаром, который происходил сейчас с людьми, что она гармонирует с ним и что он порожден именно ею.

Сверкающее чудовище висело над долиной, словно ожидая, что люди позовут его. Но его ожидания были обмануты: люди приходили в себя, с ужасом осознавая, что с ними произошло и что могло бы произойти. Очевидно поняв, что его ожидания напрасны, оно вдруг снялось с места и поплыло в сторону плоскогорья. Люди завороженно наблюдали, как оно, продолжая клубиться, сыпать искрами и выпускать огненные стрелы, повисло над ним, озарив его своими лучами, отчего края плоскогорья вспыхнули расплавленным золотом. И в это мгновение люди вновь содрогнулись, ибо до них опять долетели ужасающие звуки. Но на этот раз они доносились не из их сознания, а из совершенно определенного места – со стороны плоскогорья и даже, как им казалось, откуда-то с его вершины. Они услышали нечто, очень похожее на многие сотни, а может быть, и тысячи отчаянных и исступленных человеческих криков, наполненных ужасом и невыносимыми страданиями, мольбой о смерти, как об избавлении от них. Эти крики то сливались в общий хор, то начинали звучать отчетливым многоголосьем, и казалось, что их даже можно пересчитать. Они неслись над долиной, разливаясь до самых ее границ, отзываясь дьявольским эхом в вершинах гор. Люди не могли поверить в то, что это были голоса тех, кто находился сейчас там, и легко верили тому, что это – новое наваждение: уж очень большим было расстояние. Но отчетливость голосов, их выразительность и ужасающие интонации потрясали сознание до самых глубин.

Постояв некоторое время, словно задумавшись, над плоскогорьем, сияющий кошмар стал плавно опускаться вниз, пока не коснулся его. При этом все его проявления слились в одно нестерпимое сияние, больно ударившее по глазам и, казалось, добела раскалившее гигантские каменные стены до самого подножия. А жуткие звуки, несущиеся оттуда, стали заметно глуше и через некоторое время смолкли совсем. Сияние же, на которое теперь совсем невозможно было смотреть, продолжало восседать на вершине плоскогорья, словно торжествуя победу, одержанную над всем миром.

Сколько времени продолжалось это невообразимое зрелище, определить было невозможно, так как невозможно было понять, день сейчас или ночь, сменили ли они друг друга и сколько раз. Однако в какой-то момент сияние начало меркнуть. Затем в нем стали проступать все его прежние проявления, и наконец клубящееся облако немыслимого света поднялось к небу и не спеша поплыло обратно – туда, откуда появилось. Оно больше не стреляло лучами и не сыпало искрами и выглядело вполне удовлетворенным исполненной миссией. Провожая его глазами, воины вздохнули с облегчением. Но оно вдруг остановилось, и в их ушах явственно зазвучал вкрадчивый шепот, пронизав смертным холодом их души: «Йог-Сот-Тот!..» Ужас вновь обуял людей, и они опять зажали уши, сильно сдавив руками головы. Но больше ничего не произошло, а зловещее облако продолжило свой неспешный путь по небу. Шепот же прозвучал, словно грозное напоминание о себе и обещание когда-нибудь вернуться.

Когда воины пришли в себя, ужасное облако уже скрылось за южными вершинами гор, а из-за восточных опасливо выглянуло словно прятавшееся за ними и выжидавшее безопасного момента рассветное солнце. Люди были глубоко потрясены увиденным и услышанным, а также тем, что, по их догадкам, могло произойти с теми, кто поднялся на плоскогорье. Им было совершенно ясно, что этот летающий кошмар вызвали темные воины, что именно за этим они и шли сюда. Очевидно, они почитали это невероятное явление как божество, а пленных захватывали для того, чтобы принести ему в жертву. Но неужели они сами при этом могли остаться в живых? И чем вообще был этот сгусток огня? Ведь он никак не мог быть живым существом. Однако он вел себя именно как живое существо! Лишь немногих из каинов посещали эти мысли. Большинство из них были смятенны и подавлены: ведь то, что они увидели, не могло быть ничем, кроме кошмарного сна, этого просто не могло быть на самом деле. И понадобилось еще длительное время, чтобы они пришли в себя. Все происшедшее было столь невозможным, непостижимым и чудовищным, что люди скоро перестали о нем задумываться, чтобы не ранить себя изнутри.

Весь день и всю ночь каины простояли лагерем у входа в ущелье. Вокруг воцарилась удивительная тишина, и было похоже, что она с начала времен не нарушалась здесь ни топотом тысяч ног, ни холодящими кровь воплями тысяч голосов, ни громовыми раскатами демонических заклинаний. Ничто больше не нарушало первозданного покоя этого таинственного места. И Каин решил, что пора возвращаться. Но чутье опытного воина подсказывало ему, что такое странное место нельзя было оставлять без присмотра. Поэтому он, объявив об отправлении в обратный путь, бросил среди воинов клич, призывая добровольцев остаться здесь на один месяц во имя спокойствия всего народа. По истечении же месяца он обещал прислать им смену, чтобы впредь здесь всегда находился дозорный отряд. На его призыв откликнулись многие, он же отобрал пятьдесят человек из наиболее боеспособных, сочтя первое дежурство самым опасным и ответственным. В течение двух недель все войско строило укрепленную заставу для удобного и сколь возможно безопасного дежурства. Закончив работы, измученные длительным и трудным походом воины наконец отправились домой.

Вернувшихся встречали как истинных героев. И как бы ни была велика скорбь по погибшим, радость победы лилась широкими и бурными потоками по всем землям. Жители хотели удивить вернувшихся тем, что покинувшие их повсеместно чужаки открыли им перед этим свой истинный облик. Однако сами, услышав рассказы о приключениях в загадочной долине, были безмерно удивлены и не на шутку встревожены тем, какие невиданные ужасы происходят совсем рядом. Но то, что на протяжении нескольких веков среди них жили столь невероятные существа, да еще сделали для них столько доброго и полезного, было не менее удивительным. И никто больше не сомневался в том, что эти существа были богами. Ибо кто же еще мог иметь такой необычный и непохожий на людской облик. И при этом быть такими добрыми и простыми при всех своих мудрости и могуществе, что даже не пренебрегли жизнью среди людей. К тому же они были еще и удивительно скромными, ибо до последнего момента не представали перед людьми в своем истинном облике. Без сомнения, они не хотели вызвать у людей стремление поклоняться им. И люди по совету старейшин решили, в знак уважения к этой их скромности, не строить в их честь алтарей и храмов, а также – не изображать их каким-либо образом, чтобы сохранить память о них лишь в своих душах. Каин же, единодушно признанный лучшим из лучших, был всенародно избран верховным правителем. И люди, вспомнив, как назвали войско, победившее под его началом могучего врага, с гордостью стали называть себя народом Каина, а немного позже – и просто каинами. Это имя очень понравилось всем и быстро распространилось по их обширным владениям.

Воины, несшие службу на заставе в долине Йог-Сот-Тота, как они сами ее назвали, зорко и неусыпно наблюдали за всем происходящим вокруг, особенно – в окрестностях плоскогорья. Каждое новолуние свежий отряд добровольцев приходил на смену половины гарнизона. Стоять в дозоре на этой заставе считалось почетной миссией, и многие из отстоявших здесь свое дежурство приходили сюда вновь. Однако ничто больше не нарушало многовекового покоя этого мрачного места. Никакие происшествия не разнообразили спокойной жизни обитателей заставы. Даже немногочисленные животные, обитавшие здесь, попадались на глаза столь редко, что были истинным развлечением. Горцы иногда навещали дозорных, но из-за большой отдаленности их поселений случалось это очень редко. Мало-помалу служба эта стала привычной и приобрела характер скорее традиции, чем необходимости. Однако воины ни на мгновение не забывали о своем долге перед народом и несли службу с большим усердием, будучи все время начеку и готовые к любым неожиданностям.

6

Так прошло два года. И вдруг совершенно неожиданно для всех с заставы прибыли вестники. Они взволнованно сообщили крайне удивленным жителям во главе с Каином, что застава подверглась нападению странных, невероятно уродливых, ни на кого не похожих существ, появившихся неизвестно откуда. Никто никогда не видел таких раньше. Причем, хотя они были весьма многочисленными, среди них не было хотя бы двух похожих друг на друга. Они, в общем, походили на животных, а некоторые – даже на людей, но сходство это было лишь самым общим. Состояли они, как и все животные, из туловища, конечностей и головы. Однако все это имело такой причудливый и жуткий вид, что почти не поддавалось описанию словами. К тому же создавалось впечатление, что они не только необычны сами по себе, но еще и чудовищно обезображены. Поэтому воины сначала даже растерялись, но когда твари бросились на приступ укреплений, опомнились и заняли оборону. Однако существа, несмотря на свой невероятный и устрашающий вид, не выказали ни малейшего умения сражаться. В схватке они проявляли повадки животных, и воины без труда отражали их бесхитростные атаки. Несколько воинов погибли и получили ранения, по неосторожности попав в их лапы, так как те обладали недюжинной силой. Но на этом потери и закончились. И хотя воинам пришлось повозиться, так как тварей была внушительная толпа, победа в конце концов была полной и сравнительно легкой. Когда же дозорные со сторожевых вышек заметили, что подобные твари во множестве рыщут по долине, было решено отправить вестников в поселок правителя, чтобы сообщить ему обо всем и на всякий случай попросить подкрепления.

Известие это встревожило Каина, хотя и не испугало его, но в большей степени заинтересовало. Он много раз задумывался о событиях, происшедших тогда в долине Йог-Сот-Тота, и всякий раз испытывал жгучее стремление проникнуть в тайны тех загадочных явлений. И поэтому сейчас он, не колеблясь ни мгновения, собрал большой отряд добровольцев и сам повел его к легендарной заставе в надежде увидеть там нечто, еще более необычное, чем тогда. Воины также сгорали от любопытства, поэтому путь до заставы занял самое короткое время.

Когда они прибыли на место, им сообщили, что нападений больше не было, однако многочисленные чудовища подбираются все ближе к укреплениям. Каин, снедаемый любопытством, попросил показать ему убитых во время нападения чудовищ. Однако выяснилось, что за прошедшее время все они были сожжены, а остатки закопаны в землю. Ведь трупы вообще не принято было оставлять на виду, а на этих было страшно даже смотреть. К тому же никто и не подумал, что кому-то захочется взглянуть на них. Тогда Каин заявил, что хочет посмотреть на живых. При этом он отверг предложение воинов поймать несколько из них и привести на заставу, сказав, что желает видеть их на свободе, чтобы не нарушать натуральности вида. И, вооружившись и отказавшись от охраны, он вышел за частокол и отправился в долину. На некотором удалении от него следовал отряд воинов, готовый прийти на помощь, а на стенах и ближайших скалах разместились лучники.

Едва Каин вышел из ущелья, он увидел пресловутых чудовищ. Они несколькими группами бродили у входа в ущелье, видимо, не решаясь войти в него. Чудовища тоже заметили Каина и двинулись навстречу, однако, разглядев в его руках оружие, остановились на некотором расстоянии. В одной руке Каин держал меч, в другой – стальной трос длиной в полторы руки, к концам которого были подвешены два шара величиной с кулак. Лицо его было совершенно спокойно: он превосходно владел этим оружием, к тому же, пробежав взглядом по обступавшим его врагам, моментально оценил боевые качества каждого из них. Теперь он с жадным интересом разглядывал их – расстояние вполне позволяло сделать это – и желал лишь того, чтобы пауза продлилась подольше. То, что он увидел, поразило его воображение. Эти твари были столь разнообразны по облику, что зарябило в глазах. Иначе чем тварями, назвать их было нельзя, ибо название «животные» им никак не подходило. Ведь любое животное, даже вызывающее у многих отвращение, все же обладало какой-то своей красотой и гармонией. Эти же существа, как их ни поверни, выглядели абсолютными уродами, совершенно нелепыми и бессмысленными. Казалось, кто-то бездарно либо вслепую вылепил их из глины, совсем не понимая, что же он делает, а затем – оживил и, сам испугавшись своего творения, бросил их на произвол судьбы. Среди них действительно не было в точности похожих друг на друга, поэтому о принадлежности их к одной породе нечего было и говорить. Туловища их были самых разных размеров и форм: неимоверно толстые, совсем круглые или непомерно вытянутые, с сильно выдающейся грудной клеткой и полностью втянутым животом. У других, наоборот, животы были сильно раздуты или висели дряблым, наполовину наполненным мешком. Тела других были ужасно перекошенными, горбатыми или выглядели переломанными, имели в разных местах странные наросты – либо мягкие, свисающие или колышущиеся, либо твердые, образованные, очевидно, отростками костей. Головы в основном отдаленно напоминали головы людей, но были также самых разных форм. Они, казалось, были жестоким образом разбиты, а затем срослись каждая по-своему, но только не так, как надо. Их мозговые коробки были то сильно вытянуты вверх, то, наоборот, сплющены, неровные, почти угловатые или правильно шарообразные огромных размеров. Далекие подобия лиц представляли собой бесконечное разнообразие невообразимо ужасных масок, настолько омерзительных, что к горлу подступала удушливая дурнота. Некоторые из них были просто бесформенными нагромождениями воспаленных кожных наростов, скрывавших все черты, если они вообще там были. Неестественно искривленные конечности, заканчивающиеся то пальцами, то какими-то непонятными отростками, а то и вовсе ничем, торчали из самых разных мест, порой совсем неподходящих. Их длина, толщина и форма также поражали своим разнообразием. Причем нередко они не были одинаковыми даже попарно, а иногда и все были совершенно разными. Число их также было различным. Часто в дополнение к основным четырем имелись еще одна или несколько либо недоразвитых, либо достаточно полноценных. Попадались и такие, у которых было лишь три конечности. То же можно было сказать и о числе пальцев. Некоторые существа из-за своего невероятного строения едва передвигались, и казалось, оно вообще не дает им жизни. Другие, напротив, несмотря на все уродства, были весьма подвижны и, видимо, боеспособны. Каин жадно разглядывал их, впиваясь пристальным взглядом в каждого поочередно. Он был изумлен до крайности, хотя за последнее время успел повидать множество удивительных вещей. Но, при полной непохожести строения, он уловил в их облике одно, незаметное при первом беглом взгляде, сходство, которое мощным противовесом всем различиям сразу объединило их в одну общность. Это была их кожа. Она то висела дряблыми складками, то туго, до блеска, обтягивала тело. Она либо лежала довольно ровно, либо громоздилась бесформенными буграми. Но везде и всегда она имела рыхлый воспаленный вид, ее тут и там покрывали многочисленные рубцы – следы затянувшихся трещин. Не менее многочисленными были свежие трещины и язвы, сочащиеся мутной слизью. Цвет же ее был непонятно темным – было похоже, что ее покрывали хлопья засохшей болотной грязи.

Наконец чудовища, словно опомнившись, зашевелились. Те, кому трудно было двигаться, остались на месте, другие же, что были попроворнее, осторожно двинулись ему навстречу. Каин с досадой понял, что время, отпущенное ему на разглядывание, закончилось и теперь предстоит схватка. Твари приближались, заходя с боков. Их было больше десятка, остальные продолжали топтаться на месте. Каин ждал. Он уже изучил каждый камешек на поле предстоящего боя и представлял себе любое возможное развитие событий. В воздухе свистнули стрелы. Несколько крайних чудовищ, судорожно извиваясь, повалились на землю. Однако воины опасались брать прицел близко к своему правителю, зная, насколько он подвижен, и боясь случайно его задеть. Остальные чудовища разом бросились на Каина. Он же моментально сорвался с места, враз оказавшись за их спинами. Меч засверкал неуловимой молнией, глубоко рассекая уродливые тела и далеко разбрасывая брызги бурой вязкой крови. Существа проворно поворачивались из стороны в сторону, пытаясь уследить за ним, но Каин был быстр и гибок, как горный поток. Он сновал между ними с удивительной ловкостью, выписывая мечом головокружительные фигуры, нанося едва заметные, но смертоносные удары. При этом он то и дело обрушивал на врагов железные шары, которые в его руках были легкими и послушными, но все, получившие такой удар, валились замертво. Через несколько мгновений схватки вокруг Каина лежали лишь мертвые тела. Однако толпа чудовищ, успевшая собраться у входа в ущелье, бросилась в атаку вслед за первыми. Стрелы дождем посыпались на них, валя на землю целыми кучами. Телохранители Каина ринулись на врага, в то время как он сам, раскручивая над головой гудящие шары, врезался в передовую группу чудовищ. Ужасные удары буквально разметали их в стороны, другие же, заколотые и разрубленные, падали на месте. Воины разили наседающих тварей копьями и мечами, тесня их обратно к выходу из ущелья. Это удавалось им лишь благодаря тому, что многократно превосходящие их числом существа были безоружны. Будь они вооружены хотя бы чем-нибудь, дело могло бы принять весьма серьезный оборот. К тому времени как воины добрались до своего полководца, он успел вновь расчистить вокруг себя площадку, усеяв ее трупами. Подступившие чудовища уже не решались приблизиться к нему и держались поодаль. Каин, обрадовавшись передышке, вновь принялся алчно разглядывать их. Телохранители встали позади него, готовые в любое мгновение вновь пустить в дело свое густо окровавленное оружие.

Вдруг из толпы выступил настоящий гигант. Ростом он был на две головы выше любого из воинов и был непомерно широк в плечах. Держался он, по сравнению с остальными существами, на удивление прямо, гораздо больше всех остальных походя на человека. На его огромных руках и ногах громоздились бесформенные, наводящие страх своей величиной мускулы. Чудовище приблизилось к Каину на расстояние менее десяти шагов и, воздев руки к небу, зарычало громовым голосом. Всем стало понятно, что оно вызывает его на поединок. Вместе с тем все были крайне удивлены, услышав это рычание, так как до этого ни одно из чудовищ, несмотря ни на что, даже на самые жестокие ранения, не издало ни звука. Голова гиганта была слегка приплюснутой, хотя имела широкий лоб, который сильно выдавался вперед, как бы опережая все остальное. Глаза сидели где-то в глубине под нависающими надбровными дугами. Нижняя челюсть была заметно сдвинута влево, и казалось, что верхняя – тоже. Скулы мощными желваками выпирали в стороны. То, что надо было назвать лицом, покрывала вздутая буграми кожа, скрывая и уродуя его черты. Шея имела одинаковую с головой толщину, и все это походило на торчащую из плеч каменную глыбу. Огромные руки с непривычно удлиненными предплечьями имели по пять пальцев, два из которых были ненормально длинными и толстыми, заканчиваясь грозными, похожими на наконечники стрел ногтями. Два последних, напротив, были гораздо меньше и, казалось, имели всего один сустав. Палец же, противостоящий ладони, был совсем уж непомерной толщины, но довольно коротким. Все это придавало рукам сходство с клешнями краба и говорило о недюжинной силе их хватки. Ноги были немного изогнуты колесом и коротковаты для общего роста, но, в общем, походили на человеческие. Однако ступни выглядели совершенно необычно: они были очень длинными – примерно в половину голени – и сильно расширялись к пальцам, которые едва торчали из них, заканчиваясь не то мощными ногтями, не то маленькими копытцами. Причем крайние были значительно больше средних. Вместо пятки же назад торчал большой и толстый шип, изогнутый подобно когтю. Вообще строение конечностей было таким, что казалось, будто существо больше передвигалось на всех четырех, чем на двух, в основном лазая по скалам. Огромное туловище выглядело довольно странно среди всей массы уродливых тел, никак не гармонируя с ними. От подмышек до пояса оно было ровным и гладким, словно туго обмотанным тканью, сильно сдавившей его и охватывавшей также плечи. Остальные же части выглядели обычно: вздутая больная кожа грязного цвета, покрытая рубцами и буграми, болталась тяжелыми складками на границе с перетянутой частью. Каин с большим интересом разглядывал своего противника. Он совсем не ощущал страха, он испытывал жгучее любопытство. Он пытался понять, что за существо стоит сейчас перед ним. Какое-то необъяснимое чувство где-то в его глубине властно настаивало на том, что он должен это сделать, если хочет называться человеком. Он скорее чувствовал, чем понимал, что появление здесь этих существ не было случайным, что оно является звеном цепи каких-то таинственных событий, происходящих в их землях. И что эти убогие создания, скорее, несчастные жертвы, чем кровожадные враги. И он вдруг почувствовал, что ему совсем не хочется убивать это чудовище. Что если ему все-таки придется это сделать, он будет горько сожалеть об этом.

Неожиданно глаза его уловили в облике противника нечто знакомое, всплывшее из уже далекой памяти. Она подсказывала ему, что подобное существо уже когда-то вот так же стояло перед ним, но выглядело как-то по-другому. Каин, усиленно напрягая ее, изо всех сил впился в существо глазами. И вдруг из памяти блеснул луч, заставивший его остолбенеть: тело чудовища стягивал панцирь темного воина! Он словно врос в тело, или разбухшая кожа наросла на него так, что он, казалось, был с нею одним целым. И судя по тому, как он врезался в тело, он не мог быть надет на него недавно и уж никак не подходил ему по размеру. Догадки мгновенно переполнили голову Каина, одна из которых, встав в полный рост рядом с чудовищем, заслонила собой все остальные: он понял, что то, что стояло сейчас перед ним, когда-то было человеком. Когда-то оно, возможно это же самое существо, вот так же стояло против него. Но тогда в его руках было оружие, в глазах сверкали разум и железная решимость, великолепно сложенное могучее тело дышало жизнью и волей к победе. Сейчас же оно было необъяснимым образом изуродовано, словно поражено неведомой ужасной болезнью, каждая складка воспаленной кожи словно бы источала смертное тление. Даже огромный рост и устрашающие мускулы, казалось, причиняли их обладателю лишь страдания, обременяя его непосильной тяжестью. А в громовом рычании вместо воли и решимости звучали тупая животная злоба и тоска обреченности. Казалось, оно вовсе не хотело победить в этом поединке, а желало только достойным образом избавиться от страданий, выносить которые у него уже не было сил.

Каин был потрясен, не в силах поднять меч на это убогое и несчастное, да к тому же безоружное существо. Выпустив из рук оружие, он подошел вплотную к гиганту и, рассчитывая на проблеск разума, спросил:

– Ты – человек?

При этом он даже не задумался о том, что существо может не понимать его языка. Однако разум существа либо был совершенно затуманен злобой, либо полностью угас. Чудовище, прорычав невнятную угрозу, бросилось на Каина и схватило его за руку своей громадной клешней, сдавив, словно расщеп дерева. Но Каин ни на мгновение не растерялся. Он молниеносно сообразил, что разум покинул несчастное существо и взывать к нему бесполезно, а нужно защищать свою жизнь. Опередив вторую железную лапу, он оперся другой рукой об ужасную конечность, державшую его, и, подпрыгнув, нанес удар обоими коленями в нависший над ним гигантский подбородок. Ошеломленное чудовище разжало свою мертвую хватку, выпустив руку Каина, который очень обрадовался, почувствовав, что она не сломана. Голова гиганта от удара откинулась далеко назад, но он благодаря своей неимоверной мощи устоял на ногах. Каин же, изгибаясь в неуловимых и немыслимых движениях, в одно мгновение обежал вокруг него, нанося ему молниеносные, почти неуследимые глазом и вместе с тем сокрушительные по силе удары руками и ногами. Гигант, ни разу при этом не колыхнувшись, замер будто в недоумении, затем, словно подкошенный, замертво рухнул на землю. Его не спас даже терзавший его все эти годы, но когда-то верно служивший ему панцирь. Стоявшая за его спиной толпа уродов замерла, едва заметно переминаясь и не решаясь на нападение.

Каин чувствовал себя опустошенным. Он задумчиво смотрел на поверженного гиганта, пытаясь понять, как здоровые и полные свежих сил молодые и статные мужчины, искусные и храбрые воины, жаждущие простора, славы, полнокровной жизни и бездонной любви, могли превратиться в этих ужасных и жалких, отвратительных и несчастных, обреченных на мучительную и уже недалекую смерть тварей. Какие немыслимые и жестокие силы могли вызвать это превращение? Какое кошмарное волшебство несло в себе облако света, опустившееся тогда на плоскогорье? Кем и за что на них было наслано ужасное проклятие по имени Йог-Сот-Тот? Каин окинул взглядом жуткое воинство, всем сердцем желая, чтобы в них не осталось ни капли разума и памяти. Чтобы они сейчас не могли осмыслить себя и свое существование, чтобы не могли помнить себя и свою жизнь в прошлом. Иначе всю безмерность их страданий просто невозможно себе представить, и лучше уж перебить их всех до одного. Каин содрогнулся, представив себя одним из них. Сколь невыносимыми должны быть воспоминания о великолепии самой обычной жизни в обычном облике с нормальным телом, руками, лицом, кожей, среди обычных нормальных людей, в окружении друзей и семьи. Сколь мучительным должно быть осознание того, что все это безвозвратно потеряно, что вместо всего этого тебе остается лишь убогое, полное страданий уродливое существование, облегчением которого может быть лишь смерть. И горьким было сознание того, что он ничем не может помочь этим несчастным, да они и не в состоянии принять какую-либо помощь. Единственное, что он мог для них сделать, – это оставить их, предоставив своей судьбе. Безнадежно вздохнув, Каин подобрал свое оружие и хотел было идти назад, как вдруг, подумав, вернулся к трупу своего противника. Желая облегчить его страдания хотя бы после смерти, он приставил острие меча к краю панциря и, с силой налегая на него, сделал глубокий надрез сверху донизу. Он проделал это несколько раз, затем вставил в надрез клинок и резко повернул его. Панцирь разорвался по всей длине, но от тела не отделился, будто прирос к нему. Каин попытался оторвать его, но то, что он увидел, заставило его зажмуриться и прекратить свои попытки. Кожа белесого трупного цвета тонкими, похожими на волосы выростами намертво вросшая в твердую кожу панциря, легко разорвалась и повисла клочками. Она была очень тонкой, словно пленка от внутренностей животных, и совсем непрочной, как пленка внутри яйца. Из разрыва вяло потекла мутная темная жидкость, совсем не похожая на кровь.

Каин отвернулся и отправился к ожидавшим его воинам. С сознанием того, что он сделал все, что смог, он призвал своих телохранителей вернуться на заставу. Рассказав об увиденном, он приказал не уничтожать эти странные существа без особой нужды. Чудовища больше не предпринимали попыток нападать на заставу. Воины же в течение многих последующих дней наблюдали ужасную картину, как они растаскивали мертвые тела своих сородичей, а затем, разрывая на куски, жадно пожирали их, не оставляя даже костей. Зрелище было настолько диким и омерзительным, что люди не выдерживали его, впадая либо в панику, либо в глубокую скорбь. Они никогда не видели ничего подобного и представить себе не могли, что такое возможно. У них не укладывалось в голове, что до такого можно дойти, даже изголодавшись после многих дней в бесплодной каменной пустыне. И хотя у животных они наблюдали такое довольно часто, были убеждены в том, что человек, какие бы изменения и превращения он ни претерпел, не мог позволить себе такого кощунства даже ради спасения своей жизни. Лишь постепенно убедив себя в том, что эти существа совершенно лишились разума и превратились даже не в животных, а во что-то низшее, воины примирились с происходящим. Но они не могли смотреть в ту сторону до тех пор, пока пространство перед стенами заставы не опустело. Многие чудовища на их глазах в ужасных мучениях умирали сами по себе без видимых причин, и их постигала та же жуткая участь. Было ясно, что все они поражены какой-то неведомой болезнью, которую, вне всяких сомнений, принес им тот непостижимый свет, от которого там, на плоскогорье, очевидно, невозможно было укрыться. И теперь они были обречены на скорое и полное вымирание.

Воины расширили и значительно укрепили заставу, и Каин, оставив на ней дополнительные силы, вернулся домой. Его рассказы поражали слушателей и быстро расползались по землям, обрастая бесконечными небылицами и возвращаясь к нему же в виде совсем уж невероятных сказок. И ему в конце концов пришлось рассылать во все стороны вестников, несущих правду, для успокоения вусмерть перепуганного народа. После того как страсти улеглись, жизнь каинов постепенно успокоилась на много лет, а страшные истории стали местными легендами, неизменно изумлявшими чужестранцев наряду с другими чудесами этой страны.

7

Годы текли плавно и незаметно. В стране каинов воцарился покой. Вслед за ростом населения расширялись поселки, нередко соединяясь друг с другом. Одному правителю было уже трудно следить за всей страной, и в каждой земле стали избираться свои, местные, облегчавшие правление верховного. Сыновья Каина стали военачальниками, его же самого, в конце концов ушедшего на покой, сменил достойный преемник. Новые поколения своим чередом шли на смену прежним. Люди радовались спокойной жизни и, натерпевшись от череды потрясений, были счастливы их окончанию. Однако это были еще не все потрясения, уготованные каинам судьбой. Было похоже, что благодатная земля, населенная ими, притягивала к себе все самые непостижимые силы, которые только существуют в мире. А народу, населявшему ее, предначертано было заслужить блага ценой тяжких испытаний.

Спустя многие годы после смерти Каина, когда дети его, пройдя свои славные пути, отправились на покой, а страна пребывала в умиротворенности и процветании, неожиданное событие вновь, словно вихрь, всколыхнуло ее, заставив затрепетать успокоившийся было народ. Однажды в город верховного правителя вошли двое юношей в доспехах воинов. Они едва держались на ногах, так как были измождены и изранены, а у одного из них к тому же были чудовищно обожжены обе ноги. Таких ожогов не видел еще ни один врачеватель, да и вообще никто, и причинены они были явно не огнем. Юноши сказали, что пришли с заставы, охранявшей вход в долину Йог-Сот-Тота, которой больше не существует, как и ее гарнизона. Что уцелели лишь они одни, и только потому, что находились на дозорной площадке высоко на скале. Рассказывать что-либо из-за крайней усталости, ран и глубокого потрясения они были не в силах. Их, разумеется, сразу окружили всяческой заботой, а верховный правитель приставил к ним лучших врачевателей. Однако даже они не смогли спасти обожженных ног и были вынуждены во имя спасения жизни юноши отнять их до колен. Правитель был очень встревожен этим событием и с нетерпением ждал, когда они оправятся настолько, что смогут поведать о случившемся, чтобы определить предстоящие действия. Пока же он лишь отправил в ущелье многочисленный отряд воинов, приказав им без крайней нужды не предпринимать активных действий. Когда же один из юношей, менее пострадавший, достаточно пришел в себя, правитель вместе со всеми своими помощниками явился к нему и услышал страшную историю. Оказалось, что наводящее неземной ужас, будто воздвигнутое неведомыми злыми силами плоскогорье посреди мертвой долины Йог-Сот-Тота послало людям еще одно жестокое проклятие.

Холодным и сырым ранним утром дозорные увидели движущееся к заставе со стороны долины странное существо. Небо покрывали густые тучи, было еще совсем темно, и поэтому его заметили, лишь когда оно было уже у самого входа в ущелье. Дозорные сразу подняли тревогу, и вскоре все стены были усеяны людьми, с изумлением взиравшими на невиданное чудовище, вспоминая рассказы предков. Существо походило на гигантскую змею с длинной массивной головой без шеи, переходящей в одинаковое с ней по толщине тело. Оно было невообразимо длинным, не меньше сорока шагов, и передвигалось, по-змеиному извиваясь. Однако когда существо приблизилось, все увидели, что оно имело четыре ноги, хорошо развитые, но очень короткие для такого большого тела. Передние находились почти сразу за головой, а задние – ближе к хвосту. И хотя средняя часть тела скользила по земле, ноги активно помогали ему в передвижении. Оно остановилось перед самой стеной и подняло голову, разглядывая высунувшихся над частоколом людей. В общем оно напоминало не змею, а очень длинную ящерицу, задние ноги которой были удалены к самому хвосту. Тело грязно-коричневого цвета не имело чешуи, а было покрыто грубой кожей, на вид очень твердой. По хребту тянулся похожий на пилу гребень из коротких и толстых, загнутых назад шипов. Хвост был широким и плоским, словно у тритона. Совсем короткие, но хорошо развитые ноги имели по четыре пальца с острыми, сильно изогнутыми когтями. Огромная вытянутая голова была увенчана несколькими большими шипами на темени, мощные челюсти были сомкнуты. Большие выпученные глаза с круглыми зрачками смотрели холодно и бесстрастно. Но самыми удивительными были два странных нароста, торчавшие сразу позади головы. Они походили на диковинные необычайно ветвистые деревья с удивительными перистыми листьями, настолько густые, что почти сплетались ветвями, образуя пышную гриву. Эти наросты, в отличие от всего тела, имели темно-красный цвет. Чудовище медленно поводило головой из стороны в сторону, словно пересчитывая торчащие над частоколом головы воинов.

Воины сразу поняли, что от этого страшилища не стоит ждать ничего хорошего, и стали осторожно готовить оружие. Существо же выглядело совершенно спокойным, даже глаза его, казалось, потускнели. И вдруг бока его раздулись, челюсти разомкнулись, обнажив ряды ужасных зубов, и из кроваво-красной пасти с шипением вырвалась плотная струя белого дыма, которая упругим потоком обдала верхушки частокола почти по всей его длине. Двое молодых воинов, сидевших на скалах по обе стороны от заставы, с ужасом наблюдали, как этот зловещий туман окутал стоявших на перекладине людей, а через мгновение они с отчаянными воплями посыпались вниз. Одни падали на землю, вскакивали и, закрыв лицо руками, с криками бежали не разбирая дороги. Другие махали руками, словно пытаясь стряхнуть с себя что-то, третьи просто с воплями катались по земле, обхватив руками голову. Они бегали взад и вперед, натыкаясь друг на друга и на все, что попадалось на пути. Похоже было, что все они разом ослепли. Другие же воины, не бывшие на стене, спешили к ним, пытаясь помочь, но не могли понять, что с ними случилось. В считаные мгновения на заставе поднялась невообразимая толчея и паника. Вдруг чудовище, необъяснимым образом перемахнув через стену, очутилось среди воинов. И тут началось ужасное. Гигантское тело вскидывалось высоко вверх и обрушивалось с невероятной силой, оставляя на земле раздавленные трупы. Страшные челюсти лязгали так громко, что эхо разносилось, казалось, по всему ущелью. Растерзанные тела валились направо и налево. Острые, словно ножи, когти вспарывали доспехи, разбрасывая в стороны выхваченные из тел окровавленные куски. Воины пытались поразить чудовище, но, к их огромному изумлению и ужасу, ни мечи, ни копья не могли пробить его грубой и толстой кожи, оставляя на ней лишь легкие царапины. Взамен же они получали молниеносные сокрушительные удары. Огромное тело чудовища было удивительно подвижным, а движения – необычайно ловкими и точными. Оно то и дело, странно изогнувшись, делало невероятные прыжки, преодолевая почти всю ширину ущелья. Кроме того, время от времени выдыхало вокруг себя струи ужасного дыма, окутывавшего все предметы, с которыми он соприкасался, словно прилипая к ним. Люди, попавшие в него, спустя несколько мгновений падали замертво. Тварь тем временем продолжала свою кровавую работу. Она настигала обезумевших и ослепленных, одним смыканием челюстей, словно орехи, разгрызая головы или вырывая внутренности. От ударов огромного плоского хвоста люди пролетали большие расстояния, ударяясь и разбиваясь о камни и стены построек. Обвивая своим длинным телом зачастую целые группы людей, чудовище буквально распиливало и перемалывало их спинными шипами. Других же, словно на рога, поднимало на шипы, торчащие изо лба и темени. Одновременно оно хватало приблизившихся цепкими лапами, глубоко вонзая в тело длинные, с пильчатыми краями, когти, наносящие ужасные рваные раны. Расплющенные, изломанные, растерзанные и истекающие ручьями крови тела и их оторванные части кучами лежали уже повсюду среди скользкой и липкой кровавой грязи. Кошмарное зрелище превосходило картины самых жестоких сражений всех времен. Охваченные паникой воины, поскальзываясь на разбросанных внутренностях, пытались укрываться в прочных бревенчатых постройках. Однако вместо укрытий они оказывались в ловушках, ибо чудовище сквозь отверстия или щели вдувало внутрь свой смертоносный дым, заполнявший все пространство. Некоторое время оттуда доносились отчаянные вопли, переходящие в неистовый захлебывающийся кашель, затем все стихало. Лучники пытались поразить глаза чудовища, но оно с удивительной ловкостью уворачивалось от стрел, а затем устремлялось за стрелка́ми вдогонку и в конце концов настигало.

Вскоре весь гарнизон заставы был уничтожен. Двое юных дозорных, сидя на скалах, с ужасом наблюдали это кровавое зрелище. И когда чудовище, окруженное лишь изуродованными трупами да лужами крови, зловеще огляделось вокруг, высматривая, не остался ли кто-то еще, один из них не выдержал и громко вскрикнул. Существо моментально ринулось к скале и стало стремительно взбираться на нее. В несколько мгновений оно достигло площадки, но юноша успел юркнуть в расселину, на его счастье, оказавшуюся рядом. Эта расселина, настолько узкая, что он едва мог в ней передвигаться, вывела его на вершину скалы. Чудовище же оказалось слишком толстым, чтобы протиснуться в нее. После многих упорных попыток и отчаянных кружений по площадке оно просунуло в расселину морду и выпустило в нее струю дыма. Дозорный к тому времени уже почти выбрался наверх, но настигавшее его ядовитое облако успело коснуться его ног. Уже откатываясь от края расселины, он почувствовал, что его ноги словно бы опалило огнем, и увидел, как ткань одежды на них осыпается прахом. От нестерпимой боли он громко закричал. Но, на его счастье, у чудовища не хватило ума понять, откуда раздается этот крик, и вскарабкаться на вершину, что не составило бы для него большого труда. Второй дозорный, услышав этот крик, безотчетно бросился на помощь другу, но, оступившись, сорвался вниз. Однако пролетел он лишь до ближайшего уступа, благодаря чему не разбился насмерть, а лишь, сильно ударившись о камни, потерял сознание. Чудовище же, продолжая досадливо рыскать по площадке, к его счастью, не заметило этого.

Через некоторое время оно с победным видом спустилось вниз и на глазах у пришедших в себя воинов принялось с непостижимой быстротой пожирать мертвых. Причем выбирало оно лишь убитых, обходя умерших от его ядовитых изрыганий. Юноши, несмотря на невыносимые страдания, не решались сдвинуться с места, чтобы не обнаружить себя.

Чудовище насыщалось весь день и всю ночь. И лишь на рассвете, сожрав все останки, не тронутые его смертоносным дыханием, и заметно растолстев, лениво поползло в сторону долины. Дойдя до частокола, оно навалилось на него своим огромным телом, и половина стены, к огромному удивлению воинов, тяжело рухнула, обломившись понизу. Существо переползло через нее и продолжило свой путь к выходу из ущелья, то и дело отмечая его кучами зловонных испражнений. И лишь спустя некоторое время после того, как оно скрылось за скалами, юноши решились спуститься в ущелье. Оба они сильно пострадали: один получил многочисленные раны и ушибы при падении, ноги другого до колен были непостижимо изуродованы. Они выглядели обваренными и высохшими. Кожа стала твердой, местами отделившись от мяса, и имела темный, совершенно неописуемый цвет, но совсем не выглядела поджаренной, как от огня. Юноша с трудом держался на них, испытывая сильную жгучую боль. Его товарищ, несмотря на свои раны, наложил на его ноги повязки, использовав все лекарства от ожогов, которые только смог найти на опустевшей заставе. Для облегчения боли пришлось употребить траву, дым от которой следовало глубоко вдыхать через особую трубку. После взаимного врачевания юноша, ноги которого не пострадали, поднялся на дозорную вышку, чтобы осмотреться. Однако она вдруг затрещала и закачалась и, едва он успел сбежать по лестнице обратно, рухнула. Изумлению юноши не было предела, когда он увидел, что столбы, на которых она держалась, в нижней части словно сгорели: они были глубоко обуглены и поэтому не выдержали его тяжести. Тут он вспомнил об упавшем частоколе и, подойдя к нему, увидел ту же картину. Сомнений не было, бревна не могли быть сожжены ничем другим, кроме ужасного дыма, выдыхаемого чудовищем. Тогда он взобрался на скалу и, напрягая зрение, стал всматриваться в даль, пока не разглядел двигавшуюся по ее дну ящерицу, казавшуюся теперь совсем маленькой. Помня о своем долге, юноша хотел проследить ее путь, поэтому цепко держал ее своими зоркими глазами. Она же, вне всяких сомнений, направлялась прямо к плоскогорью, и следить за ней благодаря кристальной чистоте воздуха было совсем нетрудно.

Юноша просидел на вершине весь день. От долгого напряжения глаза его сильно устали и могли под конец обмануть его. Но он готов был поклясться, что видел, как существо, дойдя до плоскогорья, стало взбираться по его немыслимой круче и, достигнув края, исчезло за ним. Спустившись со скалы, он достал из погреба еду, а затем стал готовиться к ночлегу. Его несчастный товарищ проявлял признаки болезни: его колотил озноб, лицо было бледным, на лбу постоянно выступал пот. Надышавшись успокаивающего дыма, он почти ни на что не реагировал. Юноша хотел устроиться на ночь в одной из построек. Но везде, куда бы он ни входил, слышался зловещий скрип и еще какие-то леденящие душу звуки, будто лежавшие друг на друге бревна двигались и расползались. Осветив факелом стены одной из построек, он понял, в чем дело: все они, как и основание частокола, были обуглены. Нижние же, испытывая на себе тяжесть верхних, разрушались на глазах, грозя в любое мгновение осыпаться прахом, обрушив все остальное. К тому же постройки были полны изуродованных трупов. Пришлось, разведя несколько костров, ночевать под открытым небом.

Утро после холодной и тревожной ночи выдалось таким же хмурым и промозглым, как и несколько прежних. Оставаться на разгромленной заставе не было никакого смысла. Более того, нужно было как можно скорее оповестить народ об ужасном происшествии и получить помощь. Юноша наскоро смастерил костыли для своего товарища, который был очень плох, но полон решимости отправиться в путь. Затем напоил его различными лекарствами, и они, взяв с собой лишь небольшой запас еды, покинули заставу. Шли они много дней, избрав путь прямиком в город правителя. Обожженные ноги вскоре совсем потеряли чувствительность и почти отказывались слушаться, постоянно донимая мучительной болью. Другие раны, голод и усталость также все сильнее давали о себе знать. Но воины из последних сил мужественно продолжали путь. И неудивительно, что, дойдя наконец до своей цели, они смогли произнести лишь несколько слов.

История эта с быстротой птицы разлетелась по стране. Привыкшие за много лет к миру и спокойствию люди вновь были ошеломлены и перепуганы. Целое войско с огневым оружием было послано на заставу, где были найдены лишь кучи праха да обугленные головешки. Оружие и утварь беспорядочно валялись повсюду, а останки воинов лишь смутно угадывались в кучках коричневого пепла, рассыпающихся при прикосновении. Заставы больше не существовало. На ее месте остались лишь погреба для запасов. Много дней простояло войско у выхода из ущелья, пока от правителя не пришел приказ перекрыть его, насколько это возможно. Опытные воины рассудили, что простой завал даже до самого верха едва ли остановит чудовище, легко карабкающееся по крутым скалам. И поэтому в ущелье на большом его протяжении было сооружено множество хитроумных ловушек, каждая из которых грозила попавшему в нее смертью, каким бы огромным и могучим он ни был. На вершинах скал на протяжении всего ущелья через достаточные промежутки были расставлены наблюдательные посты, готовые в случае опасности подать и передать сигнал. Этими мерами до каких-либо событий было решено ограничиться. Люди, вновь почувствовав себя в безопасности, очень скоро успокоились. Ведь страшное место находилось далеко от поселений. А чудовище, которого почти никто не видел, было, судя по описанию, столь невероятным, что в его существование верилось с большим трудом. И к тому же оно было всего одно, а не полчища, как во времена Каина. Поэтому вся эта история выглядела либо как древняя легенда, либо как вновь придуманная сказка.

Однако не прошло и трех лет, как неведомая жестокая смерть обрушилась на поселок, расположенный невдалеке от гор, но довольно далеко от долины Йог-Сот-Тота, где такой напасти уж никак не ожидали. Несколько спасшихся жителей рассказывали о гигантской змее, беспощадно убивавшей и пожиравшей людей и животных, а затем скрывшейся в ночной тьме. Нападение произошло так внезапно и было таким стремительным, что людей охватил ужас, и они даже не подумали о какой-либо обороне. Они даже не успели опомниться, и все, на что были способны – это попытаться спастись бегством, что в большинстве оказалось безуспешным. Большой отряд воинов, посланный местным правителем в пострадавший поселок, обнаружил там картину, очень похожую на ту, что нарисовали в своем рассказе уцелевшие юноши со злополучной заставы. Там царил полный разгром, многие дома были разрушены, а на земле тут и там лежали обезображенные трупы, не успевшие еще обратиться в пепел. Воины долго шли по странным следам, оставленным, по словам спасшихся, загадочным существом, но в конце концов потеряли их. Было ясно, что чудовище ушло далеко и преследовать его нет смысла.

После этого происшествия каины поняли, что история о погибшей заставе – вовсе не легенда, а страшная правда, грозное предупреждение о грядущих бедах. Началом же их было даже не появление в небе ужасного Йог-Сот-Тота, а самое первое, ставшее уже преданием, нашествие неведомых захватчиков. Теперь стало совершенно ясно, что все эти кошмарные события были звеньями одной черной цепи, волею злой судьбы протянувшейся через их земли. А возможно, начались они и гораздо раньше, с появлением на Земле зловещего, выглядевшего язвой на ее теле плоскогорья. И, с содроганием вспоминая рассказы видевших его и испытавших на себе его таинственную гнетущую силу, каины неожиданно для себя дали ему имя. Оно пришло из уже забытого языка одного из племен, из которых в давние времена сложился их народ. Плоскогорье было названо «Льен-Го», что на том древнем языке означало «Посылающий проклятия».

8

И беды не заставили себя ждать. Через каждые два-три года, а то и через год, небольшие селения стали подвергаться жестоким нападениям ужасного чудовища. Происходили они в разных частях страны, зачастую на значительном удалении от гор. В конце концов весь народ перестал чувствовать себя в безопасности, ибо невозможно было предсказать, где и когда оно появится в следующий раз. Чудовище нападало внезапно, обычно – ночью или на рассвете, появляясь словно ниоткуда. Для всех оставалось страшной загадкой, как ему при его размерах удавалось подбираться к селениям столь незаметно. Оно обрушивалось стремительно, словно ураган, проявляя необъяснимые способности в считаные мгновения учинять полное опустошение. Казалось, целью его было убить всех и сразу, и достигало оно ее с непостижимым успехом. Людей при этом охватывали ужас и паника, начисто лишая воли и здравомыслия. Даже самые мужественные из них с трудом могли сохранять самообладание. Однако противостоять чудовищу было невозможно, ибо оно было практически неуязвимо для любого оружия, не говоря уже об огромной его силе и ловкости. Спастись же от него можно было, только убегая и прячась, и удавалось это лишь тем, кого оно теряло из виду. Оно было настоящим мастером убийства, необычайно виртуозно используя для этого весь свой жуткий арсенал. Те, кому довелось наблюдать это ужасное зрелище, рассказывали, что все его тело, все его части были словно специально созданы для этого. Все это работало настолько четко и слаженно, настолько точны, изощренны и уместны были движения, что чинимое им убийство выглядело настоящим искусством. Само же чудовище казалось сложным приспособлением, придуманным и сделанным искуснейшими мастерами для уничтожения всего живого. Оно молниеносно настигало свои жертвы, необъяснимым образом вовлекая в эту кровавую пляску целые группы людей. Его челюсти и когти, рога и хвост, спинной гребень и кольца тела действовали совершенно отдельно во все стороны, захватывая и калеча жертвы каждую на свой лад. Даже складки грубой кожи способны были захватывать и удерживать жертву, пока на ней не сомкнутся могучие кольца или не настигнет сокрушительный удар хвоста. Гигантские прыжки помогали ему настигать самых быстрых, а невероятная цепкость позволяла взбираться куда угодно. Оно стремилось убить как можно больше, всех, кто хоть мимолетно попался ему на глаза, чтобы затем сожрать без остатка. Количество же съеденного им могло быть поистине огромным, многократно превосходящим его размеры. При этом все очевидцы неизменно указывали на то, что оно очень редко пускало в ход свое испепеляющее дыхание и с отвращением обходило то, чего оно коснулось. Переведя дух после насыщения, оно неспешным шагом уходило, причем далеко не всегда в сторону гор. Поэтому люди начали было предполагать, что оно не одно, что эти твари, расплодившись, расползлись уже по всей стране. И страх распространился среди людей, сковывая души и холодя сердца.

Однако последующие события показали, что существо было все же лишь одно. Во-первых, не было ни одного случая хотя бы двух одновременных нападений в разных местах. Во-вторых, очень уж много времени проходило от одного до другого. Было совершенно ясно, что, если бы существ было больше, нападения происходили бы чаще. И наконец, это подтверждал один яркий факт. Конечно, люди, стремясь обезопасить себя, неустанно ломали головы над способами противостояния чудовищу, придумывая огромное количество хитростей, ловушек, приспособлений и оружия исходя из его внешнего облика, повадок и способностей. Многие из них оказывались весьма действенными, и порой существо, израненное, уходило прочь. Однако всякий раз спустя некоторое время оно возвращалось и, словно обученное, мастерски обходило все уловки, на которые попадалось раньше. Словом, оно никогда дважды не попадало в одну и ту же западню. Такой опыт, разумеется, могло накопить лишь одно и то же существо. Поразить же насмерть его никак не удавалось. Невиданные ловкость и выносливость неизменно позволяли ему избежать гибели. И даже совсем обессилевшему, ему всегда удавалось отбиться от преследователей, метко поражая их своим жгучим ядом, сколько бы их ни было, и скрыться.

Но даже будучи одно, оно стало настоящим тираном народа каинов. Оно повисло над ним, как настоящее проклятие, неотвратимое и несокрушимое, подобно череде пожаров или землетрясений. Ибо никакое боевое искусство и оружие не давало людям перевеса в схватке с ним. Бросить же против него большие силы не представлялось возможным, так как невозможно было предсказать место его следующего появления или хотя бы выследить его. А само оно избегало крупных поселений и больших скоплений людей.

И так продолжалось из года в год, из поколения в поколение, из века в век. Какое-то время люди надеялись, что чудовище в конце концов издохнет само по себе. Но проходили десятилетия, а оно продолжало свои кровавые нашествия с неиссякающими силами. И постепенно они смирились с этим как с роком, как с неизбежностью, посланной откуда-то свыше, как с расплатой за многие годы спокойной жизни. Надежда осталась лишь на то, что все как-то образуется само собой. Но случилось так, что свое счастье они вновь смогли завоевать сами.

Однажды маленький отряд, шедший с границы, где он нес службу, случайно наткнулся на насытившееся в очередной раз чудовище, отдыхавшее среди непроходимого бурелома. Отряд состоял из опытных, бывалых воинов, много лет охранявших рубежи страны. Им удалось, не обнаружив себя ни звуком, ни запахом, обложить чудовище сплошным костровым кольцом и поджечь его со всех сторон. Сухой бурелом запылал жестоким пламенем, уцелеть в котором было совершенно немыслимо. Однако поразительная способность выживать позволила твари и на этот раз обмануть смерть. Ей удалось зарыться глубоко в землю и просидеть там без дыхания до тех пор, пока пламя не уничтожило все, что могло гореть, и не погасло. Воины, желая выяснить, уничтожено чудовище или нет, пробрались в самый центр пепелища. И тут, к их безмерному изумлению и ужасу, оно вдруг предстало перед ними, совершенно невредимое. Схватка была жестокой, но совсем короткой. Как ни храбры и искусны были воины, они, как и никто до них, не смогли одолеть чудовища и полегли все, кроме одного. Он был тяжело ранен в самом начале и оказался за пределами взгляда кровожадного существа. Это позволило ему выжить, и единственное, что он мог, – это бессильно наблюдать за происходящим, чтобы затем поведать об этом, положив тем самым начало пути к избавлению.

В числе воинов отряда были трое родных братьев, умелых и бесстрашных военачальников. Они первыми встали против чудовища, стараясь заслонить собой молодых воинов. Вместе с отрядом двигался небольшой обоз, в котором ехали их семьи. Расправившись с воинами, чудовище напало на обоз. И все, кто там находился, включая маленьких детей, были съедены заживо.

Тяжкая скорбь в очередной раз овладела людьми, узнавшими об очередной трагедии. Но был один человек, которого охватила не скорбь, а жгучая ненависть, громовой протест против бессильной покорности и непреодолимое желание избавить свой народ от кровавой тирании и вечного страха. Трагедия потрясла его до глубины души, ибо съеденные дети появились на свет на его глазах, а погибшие братья выросли бок о бок с ним. Это был четвертый, самый старший брат в некогда большой семье, первенец седьмого поколения прямых потомков доблестного Каина. Звали его Йон. В прошлом знаменитый военачальник, участник многих боевых действий на границах своей родины, он в конце концов оставил военное ремесло во имя достижения внутренней гармонии и единения с окружающим миром. Такое решение он принял после долгих бесед с престарелыми мудрецами, пришедшими издалека и попросившими приюта в земле каинов. По их словам, они подвергались гонениям на своей родине и были вынуждены ее покинуть. Много лет Йон провел в пустынных уголках вдали от населенных мест, бродил по лесам и степям, поднимался на высокие горы и спускался в темные пещеры. Все это время он пытался слиться с окружавшей его природой, чтобы обрести то состояние, в котором он пребывал, едва появившись на свет. По словам чужеземных мудрецов, в этом состоянии человек способен внять ее откровениям и прозреть пути к полной телесной и духовной гармонии с ней, являющей источник истинного счастья. По его словам, сказанным впоследствии, ему это не удалось. Но ему открылось множество тайн этого мира, которые открываются лишь тому, кто кропотливо и самозабвенно наблюдает его, не насилуя грубыми вторжениями. И именно это в конечном счете помогло ему исполнить великую миссию защитника своего народа.

9

Печальная весть о гибели близких и горячо любимых людей долетела до него, когда он предавался созерцанию гармонии прекрасного уголка природы, где кроме него не бывал еще никто, и поэтому здесь она была первозданной, не тронутой разрушающим прикосновением. Уже который день он почти неподвижно сидел на берегу живописного маленького озера, питаемого водопадом, среди буйной растительности, ничем не нарушая этого дикого покоя. Он внимал волшебным голосам этого мира и вглядывался в его чудесные картины, стараясь слиться с ним в одно целое. Услышав будто откуда-то издалека незнакомый голос, поведавший ему о случившемся, он сначала не поверил своим ушам. Свет померк в его глазах, и пустота отчаяния окутала его. Горе утраты было безмерным. Вместе с ним из памяти всплыли рассказы о бесчисленных кровавых вылазках жуткой твари, происходивших на протяжении уже четырех веков. Боль его народа была его болью, и смерть родных стала лишь еще одной каплей в эту чашу горьких слез. Бессмертное чудовище казалось порождением каких-то высших сил, но в сердце Йона ни на мгновение не промелькнуло смирение с неизбежным. Напротив, оно наполнилось жаждой встать на его пути и заставить его вернуться туда, откуда оно пришло в этот мир.

Первым стремлением Йона было собрать большое войско и силой железа и огня уничтожить кровожадную тварь. Однако разум и опыт военачальника быстро охладили его. Они в один голос напомнили мудрое правило, что, прежде чем атаковать врага, нужно как можно больше узнать о нем. Из рассказов о невиданных боевых способностях чудовища было совершенно ясно, что простой натиск неминуемо обернется большими потерями, что чудовище продаст свою жизнь очень дорого. Борьба с таким необычным врагом требовала особой тактики, способной обеспечить наименьшие потери и безусловно победный исход. И Йон погрузился в раздумья. Он, сколь мог, подробно вспоминал все описания существа, его облика, движений, приемов схватки, повадок, пытаясь на основе всего этого составить какое-то представление о его возможных слабых местах. Но хотя таких описаний было довольно много, все они были весьма однообразны и явно недостаточны. В них не содержалось каких-то небольших, но главных деталей, без которых невозможно было достроить нужную часть картины.

После многих бесплодных попыток Йон вдруг вспомнил о мудрецах, которые в свое время явили ему глубокие знания мира и удивительные способы мышления, не свойственные простым людям. И он решил обратиться к ним в надежде, что они хотя бы укажут ему верное направление поисков. Недолго думая он отправился в путь. Мудрецов он нашел на том самом месте, что было выбрано ими самими для проживания, в добром здравии и, к немалому его удивлению, за прошедшие годы совершенно не изменившимися в облике. Йон поведал им о случившемся, о своем стремлении избавить народ от очередной напасти и обратился к ним со страстной мольбой о помощи в поисках путей его осуществления. Мудрецы не были удивлены новым кровавым деянием твари, ибо эти истории стали совершенно обычными. Они восхитились стремлением Йона спасти народ от этого многовекового проклятия, если понадобится, ценой самопожертвования. Они одобрили его мудрость и осмотрительность и выразили готовность оказать посильную помощь. Однако они сами ни разу не видели этого чудовища и представляли его себе также лишь по рассказам других людей, которые зачастую сами пересказывали не из первых уст. Выходом, по их словам, могло быть призвание на помощь умения мыслить. Один из них обратился к Йону:

– Едва ли это существо было сотворено без образа и подобия. Времена Творения, породившего все многоличие природы, давно прошли. В последние времена новое появляется лишь из старого, нося в той или иной мере его черты. Мне приходилось слышать о превращениях одних существ в другие, но новые всегда неизбежно наследовали черты породивших их. Это существо появилось неожиданно, но оно не могло возникнуть из ничего. К тому же его появлению предшествовали известные тебе события. Не связаны ли все они между собой? Ты много и внимательно наблюдал окружающий мир. Постарайся припомнить, не попадалось ли тебе что-либо похожее. Я предчувствую, что именно твоя память и твой разум укажут тебе правильный путь.

Эта мысль, при всей своей неожиданности, была такой простой и естественной, что Йон удивился тому, как она не пришла в голову ему самому. Она блеснула столь ярко, что сразу озарила его память, так что ему даже не пришлось напрягать ее. Он вспомнил случай, происшедший несколько лет назад. Тогда он по бесконечному извилистому коридору проник в глубокую пещеру, где царил вечный непроглядный мрак. Свет факела озарял низкие каменные своды, нависавшие над головой тяжким гнетом. Ноги скользили по влажному, холодному и очень неровному полу. Воздух там был сырым и тяжелым, рождая неприятные, как при болезни, ощущения. Звуки шагов и падающих капель отдавались во тьме резким неестественным эхом. Дыхание же было болезненно свистящим. Мрак и холод создавали иллюзию мертвой бесконечности. Казалось, выйти обратно к солнечному свету уже невозможно, что незыблемые врата между двумя мирами закрылись навсегда и вся оставшаяся жизнь пройдет в безнадежных скитаниях во мраке среди холодных камней. И невозможно было себе представить, что в этом потустороннем мире может существовать какая-то жизнь. Однако Йон, к своему удивлению, обнаружил, что она здесь существует: своя, странная и удивительная, порожденная этим удивительным миром.

Свет факела озарил поверхность подземного озера. Самой поверхности, правда, не было видно из-за кристальной прозрачности воды, но ее выдавали круги от падающих сверху капель. В него вливался ручей, текший вдоль стены пещеры, образуя в этом месте небольшую мелкую заводь. По ее поверхности вдруг побежала рябь, и показалось что-то движущееся. Йон, затаив дыхание, осторожно подошел к краю лужи. Изумлению его не было предела: в ней, извиваясь, словно змея, неторопливо плавало странное существо. Он сначала и принял его за змею, ибо тело его было тонким, длинным и необычайно гибким и грациозным. Находка была столь неожиданной, что Йон задрожал от любопытства и, забыв об осторожности, протянул руку и схватил неведомое существо. Оно вяло извивалось в его руке, не проявляя никакой агрессивности. Воткнув факел между камнями, Йон принялся жадно рассматривать удивительное животное. Длиной оно было в полруки, а толщиной – не больше двух пальцев. Цвет его тела был непонятно бледным, и казалось, что оно пропускает сквозь себя свет. У него совсем не было глаз, на их месте имелись лишь едва заметные бугорки, а позади них торчали странные наросты, похожие на маленькие, но необычайно перистые листики. Окрашены они были немного ярче остального тела. Тут же Йон обнаружил, что это вовсе не змея. Во-первых, оно не имело чешуи, а было покрыто мягкой блестящей кожей. Но самое главное – оно имело четыре совсем небольшие ноги, на которых едва ли могло передвигаться по суше. Передние располагались почти сразу за головой, а задние – у самого хвоста, который был сильно сплющен с боков. Существо продолжало извиваться и неуклюже двигать лапками, стараясь освободиться. Вспомнив, что водяные животные могут высохнуть и погибнуть на воздухе, Йон бережно опустил его в воду. Очутившись в родной стихии, существо ловко и изящно задвигалось и, помогая себе своими короткими ногами, быстро исчезло среди камней.

Йон много раз спускался к подземному озеру, наблюдая жизнь его обитателей, к которым проникся необъяснимой симпатией. Он пытался постичь эту странную жизнь в мире вечного мрака и холода. Но чем дольше он ее наблюдал, тем больше убеждался в том, что она почти ничем не отличается от жизни там, в мире света и красок. Конец его наблюдениям положила драматическая картина ожесточенной схватки нескольких существ. Было это крайне удивительно, так как все их повадки говорили о полной безобидности. Теперь же они словно взбесились, и в результате одно из них получило серьезное ранение: у него оказались почти полностью оборваны головные листики. Причем оторваны они были не зубами, которых у этих животных, возможно, и вовсе не было. Они были просто счесаны о камни. После этого несчастное существо стало вести себя очень необычно: оно отчаянно пыталось выбраться из воды, судорожно раскрывая при этом рот. Было похоже, что ему стало трудно дышать. Йон поймал его и заботливо перенес в другую, мелкую лужу, заметив при этом, что из ранок обильно выступает кровь. Он долго оставался рядом, стараясь всячески помочь раненому животному, истратив почти весь запас факелов. Но в конце концов оно погибло, замерев на выступавшем из воды камне, на который в очередной раз пыталось выбраться. Очевидно, эти причудливые листики являлись какой-то очень важной для жизни частью тела. Это происшествие сильно опечалило Йона. Он взял мертвое животное и вынес его наверх, в этот теплый и ласковый, хотя и совсем чуждый для него, мир и бережно закопал в землю…

Это воспоминание поразило Йона. Он не видел кровожадного чудовища, но все его описания точь-в-точь повторяли общий облик тех маленьких существ. Но какие ужасные силы могли превратить одно из них в такое страшилище?! А может быть, все же оно было лишь похоже на них, как большая змея на маленьких? И насколько можно быть уверенным в том, что ветвистые деревья у него на шее являются его слабым местом? И если это так, то как до них добраться? На эти вопросы он не смог дать себе ответа и решил вновь обратиться к мудрецу.

– Их сходство несомненно, – сказал мудрец. – Но если бы чудовище было создано силами Творения помимо тех маленьких тварей, то, во-первых, оно было бы далеко не одно. Во-вторых, они существовали бы уже давно, и мы знали бы о них, ибо при таких огромных размерах невозможно остаться незамеченным. Теперь вспомни первые рассказы о нем. Оно, судя по всему, пришло с плоскогорья Льен-Го и затем вернулось на него. На этом плоскогорье тоже есть пещеры, и очень возможно, что в них тоже обитают такие существа. А теперь вспомни, что еще рассказывают об этом месте. Когда-то его посетил неведомый небесный огонь, превратив людей в совсем уж невероятных тварей, в которых точно никто бы не признал людей, если бы на них не было доспехов. Мне же приходилось слышать об этом огне и другие истории. И все они связаны с подобными превращениями, зачастую еще более удивительными. Я уверен, и неспроста, что мы столкнулись именно с таким превращением. Причем оно оказалось очень удачным, так как все приобретения, полученные животным, оказались лишь полезными, позволившими ему не только выжить в этом мире, но и столько времени держать в страхе целый народ.

– Твои слова разумны и убедительны, – ответил Йон. – Я готов поверить в это превращение. И если это так, то загадочный воротник чудовища тоже должен быть для него какой-то важной частью, а значит, слабым местом. И поэтому я должен избрать своей целью именно его и надеяться, что мы с тобой не ошиблись, ибо ошибка эта будет стоить жизни не только мне. Но как мне достать эту цель? Ведь чудовище столь велико и подвижно, что просто так с земли до этих отростков не дотянуться.

– Чудовище сильно и проворно, и, конечно, одними силой и проворством с ним не справиться. Чтобы победить его, нужна хитрость. У него прекрасные зрение, слух и нюх. Их нужно обмануть. К тому же обычное оружие может оказаться слабым против его тела. Лучше подобрать для этого такое оружие, которое уж точно не подведет. Удар же, который ты нанесешь, также должен быть верным, ибо он будет лишь один, и лишь от тебя зависит, кому он принесет победу, а кому – гибель. Не мне учить тебя наносить удары, но все же прими совет: чувствуй его, чтобы правильно размерить силу.

Со словами искренней благодарности расставаясь с мудрецом, Йон испытывал удовлетворение и воодушевление. Мудрец сказал немного, но Йон, как стратег, сразу разглядел путь, указанный им. Он уже представлял себе все предстоящие действия, которые, в случае правильности их расчетов, должны были привести к победе. Нужно было лишь выследить чудовище. Еще нужно было найти подходящее оружие, и Йон знал, где его искать. От мудрецов он отправился в Священный город, хранивший память о чужаках. В этот город еще в те времена переселились мастера, создавшие шедевры, которые с тех пор, вместе с искусством их ремесла, передавались из поколения в поколение потомков. Сюда со всех концов страны приходили желающие постигнуть это искусство, возвращаясь домой признанными мастерами. Йон вошел в дом знаменитого оружейника и, рассказав о своих намерениях и о советах мудреца, попросил подобрать для него оружие, отвечающее требованиям их замысла. Оружейник радушно пригласил его последовать за собой в дом другого оружейника. Тот, в свою очередь, пригласил их в свою мастерскую, где снял со стены меч в кожаных ножнах и протянул его Йону.

– Это – великий шедевр, рожденный в кузнице чужаков двухлетним кропотливым трудом моего далекого предка, который затем сражался под началом твоего предка. В него вложена мудрость чужаков, подаренная ими мастеру и воплощенная в его освобожденной мысли. Этот меч наделен ее непревзойденной силой, которую ты почувствуешь, взяв его в руку. Ему пока не довелось проявить ее, так как он еще не был освящен прикосновением к оружию врага и омыт его кровью. Возьми его во имя своего народа и исполни священную миссию избавления его от незаслуженного проклятия. Пусть этот меч будет талисманом твоей победы. Я верю в нее, ибо иначе и быть не может. И когда ты свершишь это святое дело, пусть он будет тебе наградой, ибо его место – в руках воина.

Удивленный до крайности, Йон вынул меч из ножен. Клинок, представший его глазам, был непривычным во всех отношениях. Он был тонким и изящным – слишком тонким и изящным для оружия. Странной была его форма: с двойным волнообразным изгибом и расширением у острия. Удивительной была его острота: она, казалось, резала даже смотрящий на лезвие глаз. Необычной была роспись, покрывавшая клинок. Это был едва различимый рисунок в виде замысловатых волн и разводов, выполненный непонятным образом. На его фоне были отчеканены иероглифы, повествующие о далеких, еще самых первых сражениях с захватчиками, в которых изобретательность воинов позволила одержать первые победы. Необыкновенной была рукоять: она была странно удобной, словно была сделана по его руке, и, казалось, повторяла каждый бугорок ладони, хотя была совершенно прямой. Ее также покрывали рисунки, нанесенные на кость между скрепляющими ее железными кольцами. Там было изображение божественного света на священной горе, были изображения каинов, приветствующих это послание свыше. Было изображение головы чужака, как впоследствии узнал Йон, единственное в стране за все времена, сделанное раньше, чем было решено не изображать их. Было также изображение какого-то непонятного существа, похожего на рыбу, которое явно было здесь лишним, так и оставшись загадкой. Лишь один участок остался пустым, словно ожидая своего рисунка, который отразит еще одну невероятную веху в истории народа, достойную быть отмеченной здесь. Йон удивленно взирал на пресловутый шедевр, и все эти непривычности, изящество и вычурность рождали в его душе недоверие. Он не мог понять, как все это вообще можно использовать в битве. Но едва он крепко сжал рукоять и сделал рукой несколько движений, недоверие исчезло без следа. Ибо то, что он почувствовал, было поистине чем-то удивительным. Ему показалось, что эти движения по приказу его разума выполнил сам меч, опередив руку и увлекая ее за собой. При этом все тело само по себе молниеносно перегруппировывалось для наилучшего выполнения каждого из них. Изумленный Йон сделал несколько боевых выпадов. При этом у него вдруг появилось необъяснимое чувство, будто меч стал частью его руки. Повинуясь разуму, он двигался так легко и точно, как еще не двигалось в его руках никакое другое оружие. Все тело при этом двигалось ему в унисон, казалось, без участия разума, словно меч сам управлял им. Разум лишь успевал отмечать безукоризненность и абсолютную правильность этих движений. Оружейник поднял длинный и толстый деревянный черенок и указал на него. Йон привычно взмахнул клинком так, чтобы по цели пришелся косой удар самого острия. Он понятия не имел о твердости черенка и почувствовал ее лишь в момент соприкосновения с ним. Он ощутил, как лезвие вошло в дерево, как оно проходило сквозь него, пересчитывая разрезаемые волокна. Понял, когда сила удара начала ослабевать, и, сам того не осознавая, налег на рукоять, чтобы помочь. И лишь когда обрубок черенка упал на землю, Йон вспомнил слова мудреца. Конечно, он умел чувствовать свои удары, что всегда помогало ему правильно размеривать их силу. Но таким тонким и ясным это чувствование не было еще никогда. Он словно вслед за клинком прощупал разрезаемое дерево пальцами. Напоследок Йон с силой рубанул воздух сверху вниз. То, что он при этом почувствовал, вновь поразило его: тонкий и изящный клинок вдруг стал тяжелым, словно кузнечный молот. Он со свистом рассек воздух и наполовину ушел в утоптанный земляной пол мастерской. Причем Йон совершенно ясно ощутил, в каком именно месте клинка собралась вся эта тяжесть: это была самая широкая его часть недалеко от острия. Йон перевел дух. Ему приходилось держать в руках множество мечей, но на его памяти не было ничего даже отдаленно подобного этому. Всякий раз руке приходилось долго учиться чувствовать меч. Этот же она узнала сразу и несравнимо глубже, чем любой другой. И Йон понял, о чем говорил мудрец: этот меч был тем самым оружием!

– Как такое возможно? – благоговейно спросил он.

– Все дело – в сочетании размеров, формы и веса, – ответил мастер. – Рука должна быть правильно нагружена – ни меньше, ни больше. Это трудно понять, если ты не мастер. Мой почтенный предок кропотливо работал над каждым мизинцем этого клинка. И то, что ты почувствовал, не единственное его достоинство. Тебе еще предстоит оценить его сполна.

Вновь удовлетворенный и воодушевленный, Йон покинул Священный город. Он спешил, ибо предстояло сделать еще многое. Однако судьба не торопила его: встреча с чудовищем состоялась лишь через два года. За это время Йон успел многократно и тщательно обдумать план предстоящего сражения, предусмотрев множество вариантов, зависевших от местности, времени суток, погоды и многих других особенностей. Он набрал отряд надежных воинов, заказал защитную одежду, расставил на большой территории наблюдательные посты и составил систему сигналов оповещения о передвижениях чудовища. Неустанно упражняясь с мечом, он овладел им в совершенстве, не переставая удивляться и восхищаться его поистине волшебными свойствами. Постоянными учениями со своими воинами до тонкостей отработал предстоящие боевые действия. Словом, подготовка к сражению была проведена самая тщательная. Оставалось лишь дождаться…

10

И вот однажды дозорные лагеря, в котором уже два года жил Йон со своим отрядом, ожидая вестей, увидели сигнал. В нем сообщалось, где именно было замечено чудовище, направление и скорость его движения, а также расстояние до ближайшего селения. Судя по всему, чудовище вышло на очередную охоту.

Времени было в обрез. Однако все необходимое было подготовлено заранее, и воинам оставалось лишь оседлать лошадей. Лагерь находился в самом центре наблюдаемой территории, во всех окружающих селениях были постоянно готовы свежие лошади, так что путь к любому месту занял бы самое короткое время. Подав сигнал о своем выступлении, отряд, сколь мог быстро, двинулся в путь. Гонцы, посылаемые им навстречу, постоянно сообщали обо всех последующих сигналах, поэтому Йон был в курсе всех передвижений чудовища. Оказалось, что оно двигалось не в сторону ближайшего селения, а просто наугад, на авось, что позволяло выиграть время. А то, что оно двигалось по прямой, позволяло примерно определить место встречи с ним. Йон прекрасно знал ту местность и, прикинув, послал из очередной деревни сигнал. В нем он передал свои распоряжения, кратко изложив план действий. Жители ближайших деревень должны были заманить существо в небольшую долину, изобиловавшую разбросанными по земле огромными валунами, и с помощью различных хитростей задержать его там до подхода отряда. Люди, захватив с собой одежду из толстой грубой ткани, пропитанной смесью воска, порошка глины и растертых трав, отправились на место. Эта одежда, как считал Йон, должна была защитить их от смертоносного дыма. К тому же она перебивала их запахи, а ее цвет был превосходной маскировкой. Смельчаки появились на пути чудовища, быстро поняв, что особым умом оно не отличается, к тому же не обращает никакого внимания на неподвижные предметы. Существо живо отреагировало на людей и бросилось за ними вдогонку, но, стоило им залечь в заранее присмотренные укрытия, оно потеряло их из виду и в конце концов прошло мимо них. При этом оно, нисколько не смутившись, продолжило путь в новом направлении, даже не попытавшись вернуться на прежнее. Следующая группа людей без труда направила его в сторону назначенного места. Спустившись в долину, существо остановилось перед первыми камнями, словно почувствовав недоброе. Чтобы не дать ему повернуть назад, люди стали показываться из-за валунов, мгновенно исчезая. Наконец чудовищем овладел азарт, очевидно, подогреваемый голодом. Оно начало преследовать их, проворно ползая между камнями. При этом поиски его постепенно становились все более осмысленными, и казалось, что оно начало разгадывать уловки людей. Несколько раз оно едва не растерзало неподвижные странные предметы, но, на их счастье, всякий раз было вовремя отвлечено другими. Людьми постепенно овладевал страх. На помощь им пришли начавшие сгущаться сумерки, в которых существо видело явно хуже и больше полагалось на слух и нюх. Люди, быстро поняв это, стали разбрасывать между валунами свежие шкуры и кости животных, а также втыкать в землю зажженные факелы. Чудовище с досадой глотало кости, и метания его по лабиринту камней становились все более беспокойными. В конце концов, совсем сбитое с толку, оно взобралось на вершину гигантской глыбы и просидело на ней неподвижно до самого рассвета.

На рассвете в долину прибыли воины во главе с Йоном. Здесь их ждали местные жители, пригнавшие небольшое стадо. Йон начал торопливо изучать нарисованный на пергаменте план долины, на котором были отмечены все камни. Выбрав подходящее место, он велел пастухам гнать туда животных, сам же, объяснив воинам их задачи, спешно отправился на выбранную им позицию. Облачившись в грубую, напоминавшую короб одежду под цвет камня, густо пропитанную соками растений, он занял место на одном из двух огромных валунов, лежащих рядом, образуя между собой проход достаточной ширины. Воины с запасами огненного порошка притаились в недалеких укрытиях. Их основной задачей было обеспечить отход в случае неудачи. Пастухи расположили стадо ниже по склону на значительном удалении. Камней на пути к ним было немного, поэтому стадо было хорошо видно. Часть воинов вместе с жителями деревни продолжала манить чудовище в нужном направлении. Главной задачей сейчас было заставить его пройти между двумя валунами.

Проглоченные вчера кости лишь обострили голод чудовища, и оно с остервенением бросилось вдогонку за дразнившими его людьми. Сегодня обмануть его было намного труднее. Оно явно намеревалось атаковать каждого очередного загонщика, замершего под маскирующей одеждой, и быть бы беде, если бы его внимание не привлекал следующий. Тогда существо оставляло сомнительную добычу и устремлялось за несомненной. Люди поражались его сообразительности и начали уже беспокоиться, не разгадает ли оно их совсем. К счастью, засада была уже близко. Чудовище же вошло в азарт и совсем не выказывало настороженности. И вот очередной загонщик скользнул в проход между камнями, на одном из которых недвижимый, словно изваяние, затаился Йон. Остановившись перед ними, чудовище повело головой из стороны в сторону, словно чувствуя опасность. Но камень, лежащий на глыбе, не вызвал у него подозрений, зато подпрыгивающий невдалеке непонятный предмет укрепил его решимость. Существо двинулось в проход. Все, кто наблюдал это, замерли в огромном напряжении, и лишь Йон своей железной волей сохранял спокойствие. Он знал, что ни телу, ни голове его напрягаться нельзя, чтобы не дрогнуть в самый нужный момент, и великолепно владел собой. Он видел, как зловещая громада вползает в проход, и хладнокровно ждал.

Чудовище втиснулось между валунами и вновь замерло, но вдруг увидело стадо. Пастухи будоражили животных, заставляя их двигаться и подавать голоса. Вид столь богатой добычи воодушевил голодное существо, и оно двинулось дальше. Йон полузакрытыми глазами наблюдал, как эта невиданная масса заполняет проход. Он не разглядывал существо: разглядывать было не время. Он ждал, когда вот эта его часть поравняется вон с тем выступом камня. Когда голова чудовища миновала проход, оно вновь замерло. Животные в стаде уже громко ревели и, подгоняемые пастухами, скакали вприпрыжку. Чудовище приникло к земле, готовясь к броску. Удивительные пышные деревья на его затылке встали стоймя, соединившись в ажурную гриву, и налились пурпуром, выдавая алчное возбуждение. В тот же момент Йон выскользнул из своего короба и едва уловимым прыжком очутился на самом краю валуна. Во второй прыжок он вложил всю свою силу и, преодолев огромное расстояние, опустился обеими ногами на шершавый и упругий загривок. Чудовище молниеносно вскинулось и мотнуло головой из стороны в сторону, отчего Йон взлетел вверх и, описав в воздухе дугу, покатился по земле. Вслед же ему с шипением неслась смертоносная белая струя, обращая в прах сухую траву. Но Йон вдруг изогнулся и, резко изменив направление, покатился в сторону. Струя же понеслась дальше, постепенно рассеиваясь. Йон тем временем уже стоял на ногах, сжимая в руке меч. Падение не причинило ему никакого вреда, ибо он прекрасно умел падать. Он смотрел на чудовище, которое все еще торчало из прохода, опершись о землю передними ногами и высоко подняв голову. Ярко-красные деревья на ней, казалось, троекратно выросли и были объяты пламенем. Но это были уже не деревья: из небольших пеньков на затылке вверх и в стороны, обильно орошая все вокруг, били два высоких и упругих фонтана крови. Это удивительное превращение со стороны выглядело совершенно необъяснимым. Но в то неуловимо короткое мгновение, которое Йон находился на спине чудовища, он успел дважды взмахнуть мечом. Он вновь почувствовал, как лезвие движется сквозь неведомый материал, усердно перерезая какие-то тяжи. Он щедро добавлял усилия, когда чувствовал, что оно ослабевает. И два раза сердце его екнуло от радости, когда он почувствовал, что клинок преодолел сопротивление и движется свободно. Взлетев же от мощного толчка вверх, он успел заметить, как два таинственных нароста, словно скошенные травинки, упали с головы чудовища. А летя по воздуху, он лишь благодарил чужаков и светлую голову мастера за этот чудесный внутренний изгиб клинка. Ведь не будь его, будь клинок прямым – ему не хватило бы длины, чтобы в той обстановке с одного взмаха срезать их полностью.

Выбравшись наконец из прохода, чудовище обратило на Йона оскаленную ужасными зубами морду. И вдруг в воздух взлетел туго наполненный мешок и, пролетая возле самого его носа, был пронзен вылетевшей откуда-то с другой стороны горящей стрелой. Вспышка яркого пламени с оглушительным хлопком и клубами черного дыма на мгновение скрыла его из виду. Оно же, оглушенное, ослепленное и испуганное, отпрянуло назад. Йон молил все естественные и сверхъестественные силы о том, чтобы они помогли ему как можно дольше затянуть время. Когда чудовище, опомнившись, показалось из рассеивающегося дыма, глаза его вновь горели злобой и решимостью уничтожить все на своем пути. Кровь уже не била фонтанами, а струилась по телу обильными потоками. Оно вновь обратило на Йона свой испепеляющий взгляд, и он заметил едва уловимую медлительность в его движениях. Существо глубоко и тяжело вдохнуло воздух, Йон же размахнулся и метнул меч, который на половину своей длины вонзился ему в глаз. Сомкнув челюсти, чудовище задохнулось, закашлялось, испуская из ноздрей и пасти клубы своего смертоносного дыма, и упало грудью на землю. Некоторое время оно билось, отчаянно глотая воздух, затем все еще проворно поднялось на ноги и принялось, изогнув голову назад, взмахивать лапой, пытаясь зацепить когтями рукоять меча, торчащего из глаза. В конце концов ему это удалось. Оно вырвало меч из глаза, отшвырнув его в сторону. И тут оно в первый раз оступилось, сильно качнувшись в сторону и припав на ногу. Йон, прячась за камнями, бросился к упавшему мечу и вдруг заметил, что кровь перестала стекать с шеи чудовища. Подобрав брошенный кем-то длинный шест, он разбежался и, упершись им в землю, взлетел на большой камень рядом с существом, которое, вновь поднявшись на ноги, качнулось в другую сторону. Дыхание его стало заметно тяжелее. Йон увидел на месте пеньков от срубленных выростов багровые пенные шапки и понял, что кровь, загустев, закупорила раны. Изумившись в очередной раз его жизненной силе, Йон с помощью шеста опять спрыгнул ему на спину и срубил пеньки почти до основания. Чудовище вновь сбросило его, но уже не с такой силой и быстротой. Кровь опять брызнула фонтанами, щедро окропив летящего Йона. Но фонтаны быстро ослабели, превратившись в потоки: бо́льшая часть крови покинула тело. Чудовище вяло повернуло в сторону вставшего на ноги Йона голову с отвисшей челюстью, второй глаз его уже не сверкал, хотя был еще полон злобы. И тут все его невообразимо длинное тело содрогнулось от первой судороги. Оно выгнулось дугой и жутко затряслось, затем передняя часть рухнула на землю, и оно стало биться и извиваться в ужасных предсмертных конвульсиях. Йон отбежал подальше, чтобы не быть раздавленным этой огромной массой, и робкая, недоверчивая радость начала наполнять его душу. Он понял, что мгновения чудовища сочтены. Кровь все еще текла из ран, разбрызгиваясь в такт его судорожным движениям. Оставшийся сильно выпученный глаз казался чем-то чужеродным, изо всех сил старавшимся покинуть свое вместилище. Дыхание также стало прерывистым и жадным, словно существу не хватало воздуха.

Судорожные биения чудовища продолжались довольно долго, постепенно ослабевая. Дыхание, став похожим на захлебывающийся кашель, также угасало. Кровотечение вновь остановилось, но освежать раны, судя по всему, было уже не нужно: существо умирало. Глаз ввалился, закатился и потускнел, наполовину прикрывшись веком. Вытянутые ноги с растопыренными пальцами медленно обмякали. Йон подошел ближе – что-то заставило его это сделать. Вместе с ликованием в его душе появилась тяжелая задумчивость. Он опять вспомнил умиравшее на его глазах маленькое животное в глубине холодной пещеры. Его вдруг осенила мысль, что именно этому созданию, в конце концов, народ каинов обязан своим избавлением. Ведь оно своей смертью подсказало Йону путь к победе, и неизвестно, как бы все обернулось, не окажись он ее свидетелем. Оно, вне сомнений, заслужило благодарности и почестей от всего народа, а его захоронение достойно было быть отмечено надлежащим образом, чтобы люди могли воздать ему должное. Вместе с тем Йон проникся глубокой жалостью к другому существу, таящемуся где-то в глубинах этой огромной поверженной массы. Существу, которое, будучи слабым и безобидным, волею злой судьбы превратилось в беспощадного сеятеля и жнеца смерти. Ибо само оно не было повинно в этом, став безропотной жертвой неведомых жестоких сил, явившихся из-за грани постижимого в обличье света Тьмы, имя которому – Йог-Сот-Тот. Именно эти силы были повинны в несчетном множестве кровавых смертей и вечном ужасе, висевшем над многими поколениями его предков. Кошмарное же существо, движимое в своей жестокости не более чем голодом, было лишь слепым и безотчетным орудием их разрушительной сути. Что-то подсказывало Йону, что их черные дела вершатся непрерывно в разных уголках Земли в бесконечном разнообразии своих жутких проявлений. Что происходило это с самого возникновения мира и будет продолжаться до самого его конца, если он когда-нибудь наступит. И чем дольше смотрел он на поверженное и уже безопасное чудовище, тем больше видел в нем то маленькое и беззащитное животное, казалось, совершенно не приспособленное к жизни и жестоко ею обиженное. И, в довершение всего, безжалостно изувеченное и обреченное на гибель его рукой… С этими самому ему непонятными мыслями он, непроизвольно и неожиданно для себя, подошел к неподвижному существу и сомкнул веки на его помутневшем глазу.

Тут он почувствовал, что он не один. Обернувшись, увидел своих воинов, целых и невредимых, в полном составе, а также – всех их помощников из окрестных деревень. Все они безмолвно стояли поодаль, не решаясь приблизиться, и с ужасом взирали на лежащего гиганта, не веря в то, что он мертв. Йон, вложив меч в ножны, направился к ним и со слезами на глазах принялся обнимать всех по очереди. Люди наконец очнулись, и ими овладело неистовое ликование. Не помня себя, они прыгали и плясали, как маленькие дети, катались по земле, обнимали друг друга, громко смеялись и плакали. Это продолжалось до тех пор, пока они совсем не выбились из сил. Затем они уже без страха собрались вокруг чудовища и принялись с огромным любопытством его разглядывать. Ведь они, сытые по горло многочисленными ужасными рассказами о нем, никогда не видели его своими глазами. Им казалось чудом, что они просто смотрят на него совершенно спокойно, ничего не боясь, и могут полностью утолить свое любопытство. Они были первыми, кто получил такую возможность, – ведь всем другим при встрече с ним было совсем не до разглядывания. И их переполняла безграничная гордость за то, что это именно они сами обеспечили такую возможность не только себе, но и всему народу, гордость за то, что именно они низвергли это вековое черное проклятие, и безграничная радость, что народ наконец избавлен от ужасной тирании и многолетнего неодолимого страха. Радость, что он теперь вздохнет и вернется к такой желанной спокойной и мирной жизни. Чтобы полностью удостовериться в гибели страшилища, они с большим трудом разрубили его твердую кожу и перерезали ему глотку вместе с шейными жилами, из которых неторопливо вытекли остатки крови. Затем, оставив здесь небольшой дозорный отряд, все двинулись в обратный путь.

Благодаря системе сигналов и быстрым гонцам невероятная и радостная весть о гибели чудовища мгновенно разлетелась по стране. Со всех ее концов к долине Крови потянулись нескончаемые вереницы людей, жаждущих увидеть место, откуда пришло их избавление, и конечно же само чудовище. Это паломничество продолжалось несколько месяцев, и люди не переставали удивляться тому, что оно за это время даже не начало разлагаться. Они поражались его жизненной силе, которая не иссякла даже после смерти. Получив возможность свободно и безопасно разглядывать его, они поражались всему, каждой мельчайшей черте его облика, ибо чудовище было поистине невиданным, первым и последним за всю историю.

Год пролежало оно без признаков тления и внешних изменений. И лишь когда его решили попытаться сдвинуть с места, оказалось, что оно стало неожиданно легким. Вероятно, оно просто иссохло, но невиданно твердая кожа скрыла признаки этого. Долго люди спорили о том, как с ним поступить. Одни предлагали зарыть его в землю с почестями, как храброго и сильного врага, чтобы похоронить вместе с ним все его злодеяния и причиненные страдания. Другие советовали поставить его где-нибудь на видном месте, как напоминание о пережитых бедах и предостережение на грядущие времена. Третьи говорили, что его нужно вернуть туда, откуда оно появилось, – на плоскогорье Льен-Го, чтобы таким образом запереть на нем те злые силы, что, возможно, там еще остались. Было много и других предложений, но в конце концов все согласились с одним: чудовище решили предать огню. Этот ритуал включал в себя все, что содержали все остальные, взятые вместе. И после того, как он был совершен, в каждое селение люди унесли мерку его праха, чтобы бросить его в землю, придав ей тем самым его неодолимую жизненную силу и оградив себя от грядущих напастей. Ибо оно, даже будучи побеждено человеком, так и не было побеждено силами природы. Так неожиданно, при жизни вселив в сердца людей великий страх и великую ненависть, после гибели это удивительное существо стало одним из символов их народа, прошедшим сквозь бездну времен.

Значительному смягчению людской ненависти способствовал рассказ Йона о происхождении существа, о том, как и кем оно было обречено на безотчетную жестокость во имя пропитания. И глубокой благодарностью прониклись они к его несчастному погибшему собрату, объявив его священным животным. А над его могилой они воздвигли курган из камней, принесенных из пещеры, в которой он обитал, чтобы его покой согревали два мира: теплый и ласковый, но чуждый ему, и его родной, хотя и холодный и слепой. Йон же попросил искусного мастера вырезать его изображение на рукояти меча, там, где, словно именно для него, было оставлено пустое место. Затем настала очередь его самого. Со всей страны в Священный город собрались самые уважаемые старейшины, чтобы передать ему безграничную благодарность народа, ликованию которого вот уже целый год не было предела. По настоянию знаменитых мастеров – потомков создателей великих шедевров – они вручили ему меч, прославивший его и прославленный им, принесший в его руках благодать его народу. Этот меч был объявлен высоким знаком верховного военачальника. Йон никак не ожидал этого, так как его намерением было вновь удалиться в мир природы. Однако, всецело преданный своему народу, он не колеблясь принял это высокое бремя, поклявшись свято и самозабвенно служить ему, как и все его доблестные предки.

Вместе с ним благодарностей и почестей был удостоен мудрец, подавший Йону ценные советы и направивший его мысли в нужное русло. Благодарный народ был готов осыпать мудрецов несметными богатствами, но они неожиданно высказали лишь одно пожелание, да и то весьма странное. Они попросили разрешения поселиться на плоскогорье Льен-Го… Они сказали, что их жизнь до прихода в земли каинов была неприкаянной и полной невзгод, сверх всякой меры утомив их тела, разум и души. И сейчас их единственной мечтой является уединение в каком-нибудь потаенном уголке, которое принесло бы им желанное умиротворение. Место же, охраняемое от всех столь дурной славой, вполне им подходит и нисколько их не смущает. Они попросили помочь им в восхождении на него, дать им семена растений и вещи, необходимые для самой скудной жизни. И еще они попросили провожать к нему всех желающих, подобных им и пришедших по их стопам. Как ни удивительным было их желание, оно было со всем радушием исполнено благодарными каинами. Мудрецы, обеспеченные всем необходимым, скрылись за краем зловещего плоскогорья, и с тех пор их никто не видел. Зато довольно часто, по несколько раз в поколение, в землях каинов стали появляться люди самой различной внешности, которые расспрашивали о племени мудрецов-отшельников, прося проводить к месту их обитания. Никому из них не было отказано в такой просьбе, и все они неизменно исчезали за этими непостижимыми скалами, словно уходя в другой мир.

С тех пор народ каинов обрел желанное спокойствие. Ничто больше так сильно не всколыхивало его жизнь, и она потекла размеренно и обыденно. Менее значительные события, разумеется, происходили постоянно, постепенно меняя жизненные уклады людей и облик страны. Разрастающаяся страна делилась на провинции, города меняли свое местоположение, правители накапливали богатства, соревнуясь друг с другом в степени процветания своих территорий. Все это способствовало разобщению некогда сплоченного народа, живущего едиными стремлениями. Росло также его отмежевание и отстранение от других, даже соседних общностей людей, чего никогда не было раньше. Пограничные укрепления, воздвигнутые когда-то для защиты от врагов, приобрели совсем другой смысл. Они теперь служили для разграничения пространства, подчеркивая обособленность и независимость живущих за ними. Народ каинов с его укладом, обычаями и традициями медленно, но неуклонно растворялся в поколениях своих потомков, несущих новое. Жизнь менялась, и даже само слово «каин» постепенно приобрело другой смысл. Оно перестало быть именем людей, а стало означать что-то, стоящее над ними. Оно уже не объединяло их в неразрывную общность, а загоняло в непонятные и непривычные границы, делая жизненное устройство каким-то нелепым, пренебрегающим накопленной веками жизненной мудростью. И многое из того, чем жили, гордились и славились каины, было забыто, канув во тьму времен. Лишь немногие воспоминания, став легендами и сказками, продолжали жить, сами уже не помня, что в них осталось от правды, а что добавилось вымыслом. Они по-прежнему продолжали поражать воображение чужестранцев, разлетаясь затем по свету и рождая удивительные легенды уже о самой стране.

Вообще-то название «летопись» не совсем подходило к этому повествованию. Ясно чувствовалось, что оно было далеко не полным. И это, на мой взгляд, было хорошо, ибо полная летопись заняла бы, пожалуй, не сундук, а трудно даже представить какое вместилище. Да и на прочтение ее понадобилось бы неизвестно сколько времени. Написавшего ее интересовали, очевидно, лишь определенные события из истории этого народа, и похоже, написать он хотел именно о них. А скорее всего, лишь услышав о них, он и обратил внимание на этот народ и его историю. Это становилось понятным сразу, так как часть его истории, не связанная с этими событиями, была описана очень кратко, скупо и небрежно, видимо, лишь для того, чтобы сохранить связь времен и плавность переходов. И, к моей неописуемой радости, получилось так, что меня интересовали именно те же события. И казалось, что это повествование было написано специально для меня. Будто Аллах, решив даровать мне свою милость, сам послал его мне в руки. Да и чем еще, как не милостью Аллаха, могла быть такая удача: ведь эти письмена пропутешествовали неизмеримые расстояния и просуществовали неисчислимые времена, за которые они могли осесть где угодно, пройти мимо любыми другими путями и даже быть уничтоженными или потеряться. Но они, после всех своих бесконечных странствий, попали именно ко мне! Вероятность происшедшего была столь ничтожной, что я никак не мог поверить в простую случайность. У меня опять появилось уже знакомое мне чувство, что это был очередной знак судьбы, продолжавший череду подобных, посланных раньше. Я перебрал их в памяти и ощутил благоговение и вожделение, ибо их цепь походила на лестницу, ведущую вверх. Каждая ступень поднимала меня в моем познании все выше и уводила дальше, позволяя с этих высот охватывать все новые, более обширные горизонты моего пути к желаемому. И я еще и еще раз уверялся в том, что этот путь предначертан мне и что он в конце концов приведет меня к чему-то столь невероятному, чего я, даже после всего уже увиденного, просто не мог вообразить.

Я был бесконечно благодарен братьям за эту бесценную находку. Ведь я теперь во всех подробностях знал о том, о чем лишь обмолвились два величайших мудреца в моей жизни: почтенный Дервиш и бессмертный жрец Великого Ктулху. Я знал историю народа, имевшего глубокие сношения с теми, кто приходит и уходит, а также – его славных героев Каина и Йона, видевших своими глазами и испытавших на себе великие и ужасные силы властелинов миров, сошедшиеся и вставшие друг против друга на их земле. Я знал теперь истинные облик и историю легендарного Тифона, знал, кем он был на самом деле и кем на самом деле он был порожден. Я знал, что означали изображения на рукояти моего меча: на ней были отмечены наиболее яркие и необычные вехи истории каинов. И, разумеется, меня переполняли восторг и гордость, когда я представлял себе, что за оружие я держу в руках: как произошло и с чем связано его появление на свет, кто был его обладателем, какие великие дела его прославили, и, наконец, каков его возраст! Я получил достаточно точное описание еще одной расы тех, кто приходит и уходит, повергшее меня в полное изумление и вызвавшее страстное желание увидеть их воочию, хотя даже с его помощью я так и не смог представить их себе в полной мере. Впоследствии неоднократно перечитывая его, я каждый раз представлял их по-другому. Зато теперь я смог лучше представить себе, как могли выглядеть их обоюдно полезные сношения с людьми. Прочитав это повествование, я словно увидел наяву невероятное порождение неведомого мира и его всемогущих обитателей по имени Йог-Сот-Тот. У меня сразу появилась мысль о его родстве с Хазаат-Тотом, об их общем происхождении и даже о том, что, возможно, это одно и то же, только разные народы в силу каких-то причин называют его по-разному. Возможно, они почему-то при его приближении слышат разные сочетания звуков. Когда же прочитал об описанных здесь жутких превращениях, я понял, что африканский карлик, Призраки и их животные – лишь безобидная игра по сравнению с тем, на что вообще способны эти силы. Я был глубоко поражен яркостью описания таинственного плоскогорья Льен-Го, необъяснимо влекущего к себе бессмертных мудрецов. Возможно, они стремились туда в надежде отыскать там какие-то остатки мудрости, воплощенной в сущности, отобранной Йог-Сот-Тотом у жертв, принесенных Великому Ктулху темными воинами. А может быть, такие жертвы приносились там неоднократно, в те времена, когда близлежащие горы и долины еще не были заселены каинами. Или же просто мудрецы почему-либо находили его удобным для себя, а его ужасная слава могла послужить им защитой от преследований, которым они когда-то подвергались. Я также понял, хотя это и не стало для меня неожиданностью, что Великий Ктулху в свое время имел на Земле большое влияние, если поклонявшиеся ему народы обитали в таких разных, столь отдаленных одна от другой ее частях. Кстати, об этом говорили также свитки, которые дал мне почтенный Дервиш.

Многие и многие мысли посещали мою голову после прочтения этой бесценной летописи. Я не знал всего, что было известно о тех, кто приходит и уходит, почтенному Дервишу, но после ознакомления с ней и посещения Вавилона был уверен, что знаю о них не намного меньше, а может быть, и вовсе не меньше, чем он. Меня удивляло, пугало и вдохновляло то, что все эти открывшиеся мне удивительные тайны, опрокидывающие и ставящие с ног на голову абсолютно все, не вызвали у меня страха, не помутили моего разума, не лишили меня желания к дальнейшему проникновению в них. Напротив, они разожгли во мне еще большее стремление продолжать этот путь. После краткого отдыха в покое и довольстве своего дома мне предстояла встреча со славным городом Мемфисом, и на пути в Дамаск я уже предвкушал чудесные открытия, вне всяких сомнений, ожидавшие меня в его подземельях. Уверенность моя была порождена, хотя и весьма скупыми, словами беззаветно отдавшего всего себя своей вере жреца, принявшего в конце концов смерть от рук того, кто даровал ему бессмертие. Раньше подобные предвкушения вызывали у меня противоречивые чувства, меня охватывали робость и неуверенность в том, хватит ли у меня сил воспринять их, выдержат ли их мои воля и разум. Теперь же от них не осталось и следа. Я чувствовал себя совершенно уверенно, считая, что я вполне подготовлен к любым, самым невероятным событиям и встречам, даже если какая-то из них станет для меня последней и самой короткой. Я был готов даже к такому исходу, не испытывая никакого страха. Эта готовность совершенно спокойно встретить свой конец возросла и окрепла во мне еще во времена моих военных походов, когда смерть все время находилась где-то рядом и в любой момент могла выбрать меня. Сознание этого стало совершенно привычным и теперь сопровождало меня повсюду, не причиняя какого-либо беспокойства. И единственное, чего бы я пожелал, если это вдруг свершится, – это чтобы мой последний миг был озарен еще одним потрясающим разум открытием.

Повесть шестая

Ньярлаат-Тот

По дороге в Дамаск я встретил много своих старых знакомых по военной службе, прошедших со мной многие сражения, повидавших и перенесших не меньше, чем я. Все они по разным причинам оставили службу и каждый на свой лад устраивались в мирной жизни. Некоторым из них, кому почему-либо не удалось обустроиться, влачившим скудное существование, я рассказал о селении на берегу Евфрата, жители которого были бы рады принять в свою общину бывалых воинов, всячески поддержав их, в обмен на защиту и обучение боевому искусству. Тем, кто проявил интерес и готовность начать новую жизнь на новом месте среди мирных и дружелюбных людей, я предложил отправиться со мной. За весь путь их набралось больше трех десятков человек. По прибытии в Дамаск я дал каждому из них немного денег на дорогу и обустройство и посоветовал отправиться туда не всем вместе, а небольшими группами, чтобы не напугать кротких жителей. Одному из них, почтенному и благородному воину, оставившему военное ремесло из-за увечья, я вручил письмо, написанное мною главе поселения, и фирман о покупке земли, на которой оно располагалось, а также – небольшое пожертвование на общие нужды.

Шестерым же из числа тех, кому я доверял больше всего, я предложил стать моими спутниками в предстоящем путешествии. Я прекрасно понимал, что одному такого путешествия не осилить, а доверяться незнакомым людям, да еще в чужих землях, было просто недопустимо. Те же, кого я выбрал, прошли со мной бок о бок многие дороги, испытания и лишения. Мы с честью вышли из многих битв, не раз выручая друг друга и делясь последним. А уж сколько раз мы вместе смотрели в лицо смерти, никто уже и не взялся бы сосчитать. Все они были молоды, грезили приключениями и жаждали полнокровной жизни, и у всех у них она, так или иначе, не складывалась. Я красочно поведал им о своих недавних приключениях, разумеется, опуская моменты, в которые трудно было поверить, увлекши их тем самым романтикой неведомого. И конечно же пообещал им щедрое вознаграждение всех трудов. Все они с вожделением приняли мое предложение, выразив готовность следовать за мной навстречу чему угодно в роли телохранителей, слуг и помощников. Я же передал им желание видеть в них верных товарищей, совершенно равных мне во всем, таких, какими мы были когда-то. На том мы и порешили.

В Дамаске мы провели некоторое время в подготовке к путешествию и сборах того необходимого, что требовалось взять с собой сразу. Остальное мы рассчитывали приобрести уже на месте. А чтобы сберечь время, мы решили как можно бо́льшую часть пути пройти по воде. Я тщательно изучил карты тех мест и расспросил многих, бывавших в тех краях, так что достаточно хорошо представлял себе и саму местность, и путь к ней. Наконец, завершив приготовления и сборы, мы отправились в путь, который, как и в былые времена, не был для нас длинным благодаря множеству историй и воспоминаний. Доехав до Бейрута, мы сели на корабль, направлявшийся в Магриб с заходом в Александрию. Я полюбил море с первого своего плавания, и любое новое свидание с ним доставляло мне несказанное удовольствие. Поэтому я взошел на палубу с радостью и вожделением, вспоминая свои старые впечатления и предвкушая новые. Спутники же мои, еще никогда не плававшие по морю, сделали это с явным страхом, который, однако, уступал по силе любопытству и жажде нового. А после первого же дня плавания страх бесследно пропал, уступив место восторгу и упоению. Мои товарищи только тем и занимались, что бегали от борта к борту, глядя во все глаза на далекие берега, причудливые волны и загадочных морских обитателей, иногда показывавшихся из воды. Ночью же они, словно зачарованные, подолгу любовались окутывавшей корабль звездной бездной. Эта картина для них также была совершенно новой, ибо на земле окунуться в нее с такой полнотой было невозможно. Она, несомненно, навевала на них какие-то свои грезы, но им, разумеется, не дано было почувствовать того, что чувствовал при этом я. Передо мной неизменно вставали те самые воспоминания, наполняя меня непреодолимым желанием пройти тот путь, который тогда указали мне они, а пройдя его, отправиться по их стопам дальше… Эти мысли всякий раз пугали меня: ведь «пойти дальше» в этом случае означало, здраво рассуждая, «пойти в никуда». Но, несмотря на все здравые рассуждения, это желание всякий раз возвращалось вместе с воспоминаниями, и в какой-то момент я вдруг начал грезить, что это возможно, стоит лишь отыскать их следы.

Благополучно добравшись до Александрии и получив от этого плавания большое удовольствие, мы наняли небольшой парусник, на котором сразу же, лишь закупив кое-что необходимое, отправились вверх по легендарному Нилу. Он, однако, со своей мутной водой и унылыми берегами не произвел на нас большого впечатления по сравнению с морем, если не считать его огромной ширины. Любоваться здесь было нечем, и четыре дня плавания до нужного нам места тянулись бесконечно долго. Моряки подтвердили мои сведения о том, что великий город уже много десятилетий как покинут жителями, пребывая в пустоте и безмолвии и постепенно разрушаясь. Его иногда посещают искатели древних сокровищ, но, насколько им известно, совершенно впустую, так как все, что можно было там найти, найдено давным-давно. О существовании же подземелий им не было известно, однако, по их словам, о городе существует немало легенд и невероятных историй, многие из которых люди рассказывают с большой неохотой и далеко не всем. Вообще они под конец посоветовали нам, несмотря на радушие и миролюбие местных жителей, быть настороже, толком не объяснив почему.

Высадившись на берег в нужном месте, мы в ближайшем поселении наняли проводника и верблюдов, а также запаслись продовольствием и всем, чего нам еще недоставало. На наши расспросы местные жители отвечали весьма охотно, ярко расписывая все, чего интересного там можно было встретить. При этом все они предупреждали нас, что искать там какие-либо ценности бесполезно, так как оттуда уже давно унесено все, что можно было унести, и можно лишь любоваться тем, чего унести нельзя. Узнав, что нас интересуют древние письмена, они заверяли, что этого добра там превеликое множество, особенно в захоронениях древних царей, находящихся в окрестностях города. В ответ же на вопросы о подземной его части выражали полное недоумение, однако с примесью настороженности и страха. И было в этих ответах что-то подозрительное: в них ясно чувствовалась недосказанность, люди явно что-то скрывали, словно чего-то или кого-то боясь. К моему удовольствию, эта скрытность раззадорила моих спутников и разожгла их интерес, даже несмотря на мои предупреждения о том, что здесь таинственность, как нигде, может быть сопряжена с опасностями. Кроме этого, она явилась подтверждением того, что мы идем по верному пути. Осталось лишь нащупать его продолжение, но стало совершенно ясно, что на помощь местных жителей в этом рассчитывать не приходится.

Решив попытать счастья самостоятельно, мы отправились в город. Два дня мы бродили по нему, любуясь постройками и изваяниями, среди которых были и порядком разрушенные, и хорошо сохранившиеся. Все они были очень интересны, но для наших поисков никакой ценности не представляли, как и письмена на них, то и дело нам попадавшиеся. Я уже начал было беспокоиться, хотя в запасе у нас еще оставались пресловутые захоронения. Но на третий день к нам подошел нищий старик, которого мы видели в деревне. Осведомившись, правда ли, что мы ищем большое подземелье, он пообещал за несколько серебряных монет рассказать нам то, что он знает о нем, хотя знает он совсем немного. А также может указать входы в него, которые, однако, уже многие времена как завалены камнями, и попасть в них невозможно.

Мы сытно накормили его и отсыпали ему серебра полный мешочек из-под перца, так как от кошелька и золотых монет он отказался, сказав, что они сразу же привлекут злые взгляды. Он повел нас на самую окраину города к развалинам большого и, похоже, богатого дома, где на обширной открытой площадке было сооружено что-то вроде купальни. Она имела правильную круглую форму, пятнадцать шагов в поперечнике, и глубину в рост человека. Дно и стены были выложены очень плотно пригнанными плитками полированного камня, во многих местах поврежденными временем. В углах воображаемого лежащего на дне квадрата у самых стен имелось по углублению еще почти в рост человека, в которые дно уходило под наклоном. Похоже, они были устроены для стока воды. Однако об их устройстве можно было судить лишь по двум, так как два других были скрыты каменными завалами.

– Здесь, под одной из этих куч, находится один из входов, – промолвил старик. – Но под какой, я не знаю. Их еще много, я покажу вам те, которые знаю, а вы уж выберете из них наиболее удобный для себя.

Услышав эти слова, я понял, что завалы, под которыми они скрыты, видимо, не безнадежны, хотя те, перед которыми мы сейчас стояли, выглядели весьма внушительно. Сказав это, старик двинулся дальше. Он водил нас по окраинам три дня, время от времени указывая на нагромождения обломков плит, балок и просто глыб, скрывавших, по его словам, входы в про́клятый город, погруженный на глубину в двадцать раз больше человеческого роста. Все они располагались в обширных углублениях, либо входивших в архитектурные комплексы, либо являвшихся заглубленными частями построек, либо – в естественных понижениях уровня грунта, либо у подножия высоких фундаментов. Словом, вариантов их расположения было столько, сколько было их самих. Что они собой представляли, оставалось загадкой, ибо завалы были настолько большими и плотными, что скрывали их полностью. Причем выглядели они так, будто их не просто нагромождали, а искусно укладывали, перекрывая куски друг другом и тщательно заполняя пустоты, отчего разборка их представлялась совершенно невозможной. Похоже, целью тех, кто это делал, было замуровать их наглухо и навечно. Судя же по величине и системе укладки завалов, входы эти были достаточно большими, и ширина их почти везде значительно превосходила высоту. О невозможности добраться до них говорило и то, что все они были покрыты слоем пыли, песка и других наносов, а на многих даже росли различные растения. Становилось ясно, что завалы были сложены очень давно, успели слежаться и расшевелить их теперь будет трудно.

– Похоже, что город, в который ведут эти входы, проклят основательно, – сказал я, когда мы обошли их все. – Но что же это за проклятие, кто и за что его наложил? Ты обещал что-то рассказать о нем. Думаю, время пришло.

– Я родился и вырос в этих краях, – начал пояснения старик. – Мальчишкой я слушал рассказы таких же стариков, как я теперь. Они пересказывали легенды, также услышанные ими когда-то, и тех времен, в которые они возникли, даже тогда никто уже не помнил. В те времена Верхний город был истинно великой и великолепной столицей государства, которым правили посланцы каких-то древних богов. Их было очень много, ибо те времена текли бесконечно. Самые могущественные из них как раз и воздвигли себе для перехода в иной мир те грандиозные сооружения, которые находятся недалеко отсюда. Государство под их владычеством и покровительством их богов пребывало в могуществе и процветании. Однако их боги за посылаемую благодать требовали высокую цену. Они не довольствовались даже самыми усердными молитвами, им нужны были жертвы: кому-то хватало зерна, фруктов и чистой воды, кто-то предпочитал нежное мясо животных, а кто-то не признавал ничего, кроме человеческой крови. Эти боги требовали безоговорочного послушания, не прощая даже ничтожных грехов, ропота и отступничества, повелевая своим посланцам-царям жестоко карать ослушников. Цари же, правя от имени богов, были наделены божественной властью над всеми жителями государства, которые являлись, по сути, их рабами. И лишь жрецы занимали особое положение, так как именно и только они могли говорить с богами, донося до них восхваления царей и сообщая царям их волю. Основой власти богов и царей, а также основой могущества и процветания государства был страх перед божественным и царским гневом, беспощадно каравшим любое ослушание. Поэтому все, от самых высоких вельмож до самых низких простолюдинов, проявляли невероятное усердие в исполнении своих обязанностей и воли Высших.

В честь богов в столице и других городах были воздвигнуты многочисленные величественные храмы, в которых жрецы и повелители правили роскошные службы и обряды, совершали жертвоприношения. Сами боги никогда не представали перед людьми, поэтому все обращения к ним осуществлялись через обращения к их изображениям в виде статуй, изваянных по описаниям жрецов, которые уж наверняка знали их облик. Выглядели они почти одинаково: человеческое тело венчала голова какого-нибудь животного, причем область владычества каждого из них никак не была связана с этим животным, его повадками или какими-то особенностями. Но, по крайней мере, их облик был понятен всем людям, и они легко его принимали. Общим же у них было то, что все они были подвластны солнцу, превозносили его и взывали к нему в своих обращениях, упивались даруемой им благодатью. Лики всех богов были озарены и освящены его животворным светом, и все они были неразрывно связаны с ним.

Но пришло время, когда что-то изменилось. То ли некоторые из богов изменили своим привычкам, то ли к ним прибавились новые. Ибо часть служб и обрядов стала перемещаться под землю. Для этого в городе началось строительство подземных сооружений. Но происходило это весьма странным образом: все работы велись лишь под покровом ночи, словно их пытались скрыть от чьих-то глаз, хотя скрыть такие грандиозные работы было просто невозможно. Днем шла лишь подготовка к ним: подвозились материалы, инструмент и еда для работников, отвозилась вынутая земля. Работники же в это время отдыхали. А с наступлением ночи люди торопливо приступали к работам, стараясь до рассвета успеть сделать как можно больше.

Сначала на окраине города в большом естественном понижении грунта была вырыта обширная пещера. Своды и стены ее сразу, прочно и тщательно, укреплялись огромными плитами и столбами. Когда ее площадь стала достаточной, чтобы вместить необходимое количество работников и строительных приспособлений, работы внутри нее стали вестись без перерыва ночью и днем. Днем прерывались лишь работы под открытым небом: вывоз из пещеры земли и внос в нее материалов. Жители города и окрестных селений были очень удивлены и недоумевали, проявляя живое любопытство. Они начали было собираться толпами у места строительства, даже пытаясь расспрашивать работников и надсмотрщиков. Но царские глашатаи, являвшиеся в сопровождении внушительных отрядов стражи, очень быстро донесли до них приказ повелителя не видеть того, что здесь происходит, не слышать того, что об этом рассказывают, ни с кем не говорить и самим не думать об этом и не пытаться ничего понять. Кроме того, было повелено вблизи этого места больше не появляться и вообще вести себя так, будто вовсе ничего не происходит. Разумеется, было, как обычно, добавлено, что любые ослушания этого повеления будут караться самым жестоким образом, вплоть до смерти. Конечно, этот запрет не мог умерить людского любопытства и воспрепятствовать подглядыванию, подслушиванию и тайным повсеместным обсуждениям увиденного и услышанного. Он лишь способствовал рождению и расползанию самых невероятных слухов, породивших впоследствии множество легенд. Однако они, не получая подтверждения, скоро надоели и затихли сами собой. Таинственное же строительство продолжалось изо дня в день, из года в год. Уже умерли от старости те, при ком оно началось, а оно все продолжалось, приобретая все больший размах, которого, однако, не было видно сверху. Внутри же продолжалось удлинение и углубление пещеры, которая, достигнув под плавным уклоном определенной глубины, пошла горизонтально, став уже галереей. Она была весьма широкой, временами еще более расширяясь и образуя большие залы. От нее то и дело отходили боковые, изгибаясь и пересекаясь друг с дружкой, образуя сложный лабиринт. Некоторые из них в конце концов выходили на поверхность, другие заканчивались тупиками или приводили в какие-либо помещения. В стенах имелось множество камер и ниш самых разных размеров и форм. Высота коридоров и помещений также была самой различной: в одних до свода не доставал даже свет факела, в другие же можно было проникнуть, лишь сильно согнувшись. Некоторые располагались выше основного уровня, и к ним вели порой многочисленные каменные ступени. Уровни галерей и коридоров также были различны. Кроме возвышений имелись также углубления, иногда столь глубокие, что казались бездонными провалами, другие же поражали своей необъятной обширностью. Все это многообразие неуклонно разрасталось вширь, постепенно приобретая очертания настоящего города. Стены вновь прорытых помещений и участков галерей сразу же выкладывались каменными плитами, на пол укладывались широкие и массивные фундаментные блоки, на которые устанавливались столбы и колонны для опоры сводов огромных размеров, форма которых явно отражала какие-то особые прочностные свойства. Все это было сделано из очень крепкого камня, а поверхности были тщательно выглажены. Плиты облицовки укладывались одна к другой настолько ровно, что стены и полы на всем своем протяжении не имели даже малейших перепадов или отклонений от одной линии. Для более прочного соединения между собой и препятствования в дальнейшем смещению и силовые, и облицовочные элементы имели замысловатые углубления и выступы, точно подходящие друг к другу. А подгонялись плиты одна к другой так плотно, что между ними не просачивалась даже вода, которой земля на такой глубине была пропитана весьма значительно. Многие помещения, камеры и коридоры закрывались каменными дверьми на тщательно отполированных шарнирах, которые, снабженные сложной системой смазки, обеспечивали им плавное и бесшумное движение. Эти двери обычно имели хитроумные запоры и были столь искусно замаскированы под общий фон, что, не зная расположения, найти их было совершенно невозможно. Трудно было себе представить, сколько твердого камня, которого в этих землях было не так уж много, да еще таких размеров, доставлялось сюда для всего этого.

Кроме того, здесь была устроена какая-то сложная и таинственная система освежения и хоть небольшого, но все же подогрева воздуха. Она была основана на многократных перепадах тепла и холода в воздухе, заставляя его двигаться по проходам, постоянно поступая снаружи. Источником тепла для этого служило палящее на поверхности солнце, а холода – естественный холод подземелья. Но самой непостижимой принадлежностью этого колоссального сооружения была система его освещения! Источником света в ней был опять же солнечный свет, поступавший с поверхности через узкие вертикальные шахты, полированные стенки которых были покрыты каким-то особым составом. Внутри же находилось несколько выпуклых и вогнутых дисков, выточенных из больших кристаллов драгоценного совершенно прозрачного кварца, тщательно отшлифованных алмазной пылью. Спустившись по такой шахте, свет попадал в хитроумное механическое устройство, состоящее из кварцевых дисков и превосходных зеркал из тончайшего слоя серебра. Эти диски и зеркала также были выпуклыми и вогнутыми и могли по-всякому двигаться и поворачиваться. Несколько таких устройств, поставленных на расстоянии, но с условием прямой видимости между двумя соседними, могли передавать неослабевающий луч света очень далеко по сложному пути с несколькими поворотами и перепадами уровня. Каждое из этих устройств могло либо освещать некоторое окружающее пространство рассеянным светом, либо посылать яркий луч в любой его уголок. Кроме того, для освещения служили также особые сосуды из кварца, наполненные загадочным белым порошком. Стоило в течение дня подержать их на солнце или под выходом световой шахты, они сами начинали испускать ровный, приятный для глаза и достаточно яркий свет, который не тускнел почти неделю. Наружные отверстия шахт были спрятаны и замаскированы в постройках и различных архитектурных сооружениях, воздвигавшихся на поверхности одновременно с прокладкой стволов.

Не было конца перечислению чудес подземелья. Огромные движущиеся платформы, движимые силой одного человека. Наблюдательные устройства, позволявшие видеть и слышать, что происходит в различных его уголках и на поверхности. Склады продовольствия, которое не портилось, казалось, бесконечное время. Исцеляющие или, наоборот, убивающие свойства воздуха некоторых помещений. Особенно же удивительные превращения претерпевали там звуки, издаваемые в особых местах. Человеческий голос или звучание специальных инструментов могли превращаться либо в совершенно жуткие по силе и высоте звуки, режущие или содрогающие все тело, либо в вообще неописуемые явления. Могли, словно гигантский молот, наносить размозжающие плоть удары либо пронизывать ее тысячами тончайших игл и лезвий, превращая в полужидкое месиво. Могли растекаться по телу невыносимой болью, могли за несколько мгновений лишить разума или просто вызвать смерть без всяких видимых причин. Причем это их действие могло проявляться совсем не там, где они рождались.

Но, казалось, большую часть подземелья занимали огромные залы, предназначенные для содержания большого количества людей. Высота их сводов позволяла устроить в них несколько уровней с перекрытиями из обширных, ребристых снизу плит, опиравшихся на множество колонн, стоящих рядами по всему залу. В них, несмотря на огромное пространство, было значительно теплее и имелось некоторое убранство. Так, например, между колоннами ровными рядами располагались ложа из пористого камня, лежать на которых даже без всякой подстилки было не холодно. Вдоль стен были устроены длинные двухъярусные желоба, по которым текла вода из подземных родников. Верхний использовался для питья, а нижний – для смывания нечистот. Освещение также было достаточным, чтобы разглядеть самое необходимое. Сырости совсем не ощущалось, воздух был вполне пригоден для дыхания. После того как был построен первый такой зал, в нем содержались многочисленные работники.

Для работ использовали как рабов, так и свободных людей со всей страны. Их нанимали, обещая щедрое вознаграждение и хорошие условия труда. Условия и правда были неплохими, но все, кто попадал туда, теряли свою свободу, становясь вечными пленниками подземелья. За все долгие времена, в течение которых велись работы, оттуда не вышел никто из них. Вербовка новых происходила постоянно, те же, чьи силы иссякли, исчезали бесследно. Когда люди поняли это, поняли, что были жестоко обмануты и завлечены в ловушку, они пытались бунтовать и поднимать восстания. Но все их попытки закончились ничем, кроме бессмысленной крови. Тогда работники, которые теперь все стали рабами, решили хотя бы предостеречь других от попадания в эти сети. Они договорились с мастерами, которым иногда разрешалось под охраной выходить на поверхность, о том, чтобы те передавали свободным людям послания от них. Мастера, которые к тому времени также поняли свою участь, поддержали эту идею. И хотя они сами, выходя из подземелья, находились под неусыпным наблюдением, им удалось наладить связь с простыми людьми, которые также могли попасться в эту западню. Было придумано несколько способов доставлять на поверхность послания, написанные на каменных пластинках. Самым простым и верным из них было закапывание пластинок в землю, вывозимую из подземелья и ссыпаемую в отвал, расположенный довольно далеко от него. Отвал этот никем не охранялся, к тому же людям было разрешено брать эту землю для своих нужд. Обреченные невольники, а также те, кто хотел избежать этой участи, были полны ненависти к тем, кто затеял это ужасное дело, и поэтому среди них не могло быть предателей. Весь путь посланий от написания до прочтения был тщательно продуман и хранился в глубокой тайне. Все, кто участвовал в нем, действовали с крайней осторожностью, разными хитростями обманывая внимание охраны и надсмотрщиков. Сами же послания после первого прочтения разбивались в мелкие осколки, а их содержание передавалось уже устно. Так продолжалось в течение нескольких поколений, почти до самого окончания строительства. Именно таким образом люди и узнали о том, что там происходило, а главное, об устройстве подземелья и обо всех его диковинах. Мастера-строители, механики и даже мудрецы были поражены, услышав о них, ибо многие из них были поистине чудесами, невиданными и неслыханными, до сих пор неизвестными людям. Придумать такое, на их взгляд, было невозможно, и объяснить это можно было не иначе как подсказкой богов. Да и сама идея создания этого грандиозного кошмара непонятного назначения могла принадлежать только им. А раз так, то оно не могло быть не чем иным, как храмом. Это объяснение вполне устроило людей, и они, не переставая восторгаться чудесами этого зловещего храма, перестали задумываться над ними.

Однако странный запрет упоминать и думать о нем продолжал действовать, и властители неустанно напоминали об этом, грозя суровой карой за нарушение. При этом они делали не менее странные заявления, что не только не причастны к его созданию, но даже ничего не знают о нем. Эти заявления, разумеется, вызывали лишь недоумение да скрытые улыбки, ибо поверить им было просто смешно. Ведь такое грандиозное строительство просто не могло происходить без их повеления или хотя бы разрешения, и уж тем более без их ведома. Создавалось впечатление, что они хотят скрыть его от кого-то или, по крайней мере, скрыть от кого-то свою к нему причастность. Но от кого им, великим властителям и посланцам богов, понадобилось что-то скрывать? Ведь не от простых же людей, которые находились всецело в их власти? И уж во всяком случае не от богов, ибо все свои деяния они совершали от их имени. Не могли же они делать что-то помимо, а тем более вопреки воле богов? Словом, это их поведение было настолько странным, что люди, никогда не допускавшие даже мысли об обсуждении деяний своих повелителей, стали задаваться такими вопросами.

Наконец, судя по прекращению подвоза материалов, строительство было завершено. Люди, которым теперь больше не угрожало быть навечно загнанными под землю, вздохнули свободно. Их совершенно не интересовало, что же находится там и для чего все это было нужно, они были рады забыть обо всем этом. Однако совершенно неожиданно на них, простых людей по всей стране, обрушилась другая напасть. Правители стали сильно ужесточать законы, особенно об уплате всевозможных податей и налогов. Должников, а также нарушивших другие законы теперь, как никогда раньше, беспощадно забирали в рабство.

Но этим дело не ограничилось. В стране началась спешная и повсеместная подготовка к войне. Мужчин подходящего возраста набирали в войско в огромных количествах, порой забирая насильно, при этом обещая, однако, щедрую плату. Набранных воинов обучали невиданным раньше изощренным и удивительно жестоким приемам боя и вооружали новым, особо приспособленным для лучшего поражения оружием. Вся эта подготовка проводилась как никогда тщательно и продолжалась несколько лет. Воинам и в самом деле хорошо платили, а условия их жизни в военных лагерях были гораздо лучше, чем раньше. Однако на других простых людей при этом легли дополнительные тяготы и поборы. Словом, вся страна теперь работала на предстоящую войну, которая, судя по размаху подготовки, обещала быть обширной и продолжительной.

И вот настал день, когда многочисленные хорошо вооруженные и прекрасно обученные войска вышли за границы государства и вторглись почти во все окружающие земли. Соседи были ошеломлены сокрушительным натиском и виртуозным боевым искусством египтян. Поэтому никто не смог оказать сколь-нибудь значительного сопротивления. Крепости падали одна за другой, целые армии сдавались в плен, правители в ужасе покорялись великому завоевателю. Однако правивший тогда фараон, ко всеобщему удивлению, не стал притязать на владычество фактически завоеванными государствами. Захватив неслыханно богатую добычу и угнав с собой несметное число пленных, опустошив тем самым огромные территории, войска вернулись в Египет. Казалось, великие города и дворцы их правителей, получивших такое богатство, засияют теперь непревзойденным блеском. Но, к большому своему изумлению и разочарованию, придворные вельможи, наместники, чиновники и городская знать получили лишь ничтожную часть захваченных трофеев и почти не получили рабов. Последнее обстоятельство было особенно удивительным, ибо пленных было захвачено такое множество, что, казалось, целью этих походов были именно они. Фараон лично распределял добычу, и это необычное распределение вызывало всеобщее глубокое изумление, а у многих и недовольство. Не менее удивительным было и то, что наиболее приближенные к нему вельможи, в большинстве, как обычно, его родственники, а также небольшая группа верховных жрецов, тоже не получивших почти ничего, горячо и единодушно его поддерживали. Почти все трофеи были розданы воинам, участвовавшим в этих походах. Щедрую помощь получили также семьи погибших. Пленные же были согнаны в окрестности столицы, где их разместили в наскоро обустроенных поселениях под усиленной охраной, с весьма неплохими условиями содержания.

Люди продолжали недоумевать и теряться в догадках о предназначении пленных, как вдруг произошло то, чего никто никак не ожидал. Из одного из поселений вывели несколько тысяч человек и, к ужасу окрестных крестьян, пригнали на окраину столицы к самому большому входу в подземелье. Там уже находился большой отряд воинов, выстроившись в несколько рядов по обе стороны от входа. Когда первые ряды пленных, пройдя между ними, подошли к самому входу, из маленькой ниши в камне, словно выйдя из стены, появился жрец. Повернувшись к воротам и воздев руки к небу, он произнес что-то длинное, витиеватое и совершенно непонятное. Массивные створки из цельных каменных плит, много лет закрытые наглухо, с негромким шумом разомкнулись, обнажив хитроумные запорные конструкции, и стали разъезжаться в стороны, исчезая в каменной толще. Воины опустили копья, направив их на пленных, а стоявшие в задних рядах приготовили луки. Охранники подали знак, и толпа ошеломленных пленников обреченно двинулась вперед, исчезая во тьме зловещего проема, и вскоре скрылась в нем. Отряд воинов, четко перестраиваясь, вошел следом. Последним в него нырнул жрец, после чего плиты, выйдя из стен, сомкнулись, словно гигантские челюсти, проглотив эту огромную толпу людей как ни в чем не бывало.

Вслед за этим событием, с промежутками в несколько недель, пленных из всех поселений поочередно через несколько больших входов стали перегонять в подземелье. Их место в поселениях занимали рабы, которые уже не годились для работ, а также попавшие в рабство за долги и преступления. Однако и они пробыли там недолго. Их постигла та же таинственная и ужасная участь: всех их бесследно поглотили бездонные и ненасытные, выдыхающие могильный холод пасти чудовищного, порожденного явно нечеловеческим разумом подземелья.

А вскоре после того как первые несчастные исчезли в его недрах, в городе и его окрестностях стали происходить еще более непонятные и наполняющие души ужасом явления. Сначала в одну из ночей, которая была особенно душной и тревожной для с трудом засыпавших людей, далеко в пустыне к юго-западу от города вдруг вспыхнуло, разлившись на полнеба, и горело до самого утра ослепительное зарево. Тогда кто-то вспомнил, что в одном из посланий работников, строивших подземелье, говорилось о широком и очень длинном подземном ходе, проложенном на большой глубине именно в том направлении. А спустя еще некоторое время уже в самом городе через промежутки времени примерно в месяц по ночам стало появляться призрачное сияние, исходившее, казалось, прямо из земли. Оно охватывало весь город и его ближайшие окрестности. Его испускало все: земля, вода, стены домов и другие сооружения. Выглядело оно настолько необычно, что его невозможно было описать. Оно не имело никакого цвета, оно было совершенно прозрачным, но в то же время прекрасно видимым. Оно ничего не освещало, но при этом, несмотря на темноту, в нем были прекрасно видны все предметы, ибо оно совершенно четко очерчивало и оттеняло их, отчего каждый из них неестественно ярко выделялся на фоне других. Эта картина в целом была настолько чужда глазу, что очень быстро утомляла его и вызывала мучительное чувство подступающего безумия. Поэтому люди в такие ночи старались без крайней нужды не выходить из домов, так как в них сияние почти не проникало. Но они не были защитой от необъяснимого чувства тревоги, беспокойства и еще чего-то неописуемо мучительного, что невозможно было выразить словами. В такие ночи никто в городе не мог спать, все лишь безмолвно молили богов скорее послать им утро, которое рассеивало ужасные наваждения. Наутро люди чувствовали себя измученными и опустошенными, совершенно не способными на какую-либо работу, а некоторые просто не доживали до него, умирая непонятно от чего. Оказавшиеся же в это время на улице нередко рассказывали, что слышали едва различимые, но ужасающие звуки, напоминавшие вопли многих тысяч голосов, наполненные невыносимым страданием и отчаянием. Эти звуки, в сочетании с режущими глаза иллюзиями, сами причиняли невероятные мучения, которые выносили далеко не все. И никого не удивляли многочисленные убийства и самоубийства, порой массовые, совершаемые в такие ночи.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что на улицах города вдруг стали появляться невиданные чудовища. Их совершенно ужасный облик сочетал в себе облик изуродованных людей и различных животных, людей и чего-то невообразимого или же был не похож вообще ни на что. Общим же у всех у них было то, что они были словно обожжены или обварены кипятком. По ночам монстры, вылезая неизвестно откуда, передвигались по городу, днем же прятались в различных укрытиях, из которых появлялись, лишь будучи вспугнутыми. Такие появления вызывали у оказавшихся рядом людей оцепеняющий испуг и непреодолимую панику, а нередко смерть от разрыва сердца или безумие. Людей охватил страх, ибо они сочли все это не чем иным, как приближением конца света. Но после того как чудовища стали попадаться мертвыми, а тем более после того как стражники убили нескольких из них, люди поняли, что это – вовсе не Кара Небесная и с ними можно бороться. Властитель, в свою очередь, поспешил объявить, что боги не имеют к этим существам никакого отношения и благословляют их уничтожение. Существа же эти являются порождением «темного Зла», явившегося из «Диких Земель». Никто из людей, даже мудрецы, понятия не имели, что такое «темное Зло» и где лежат Дикие Земли, но объяснение повелителя, как всегда, устроило всех, и никто больше не стал над этим задумываться. И конечно же, испытывая перед чудовищами панический страх и отвращение, они не стремились проявлять усердие в их уничтожении или изгнании. Они предпочитали вообще с ними не встречаться, предоставляя это дело страже, которой некуда было деваться. Когда же было замечено, что чудовища передвигаются лишь по ночам, прячась днем, а также стремятся в конце концов покинуть город, их просто предоставили самим себе, убивая лишь тех, кто пытался нападать на людей. Умерших и убитых утаскивали за город и сжигали дотла.

Спустя же еще некоторое время стали происходить совсем уж страшные явления. Некоторые женщины, а их постепенно становилось все больше, вместо младенцев стали производить на свет не менее жутких уродов и чудовищ, в большинстве своем совершенно не похожих на людей. Они обычно отдаленно напоминали некоторых животных, в основном рыб или рептилий, а зачастую были вообще ни на кого не похожи. От чудовищ же, появлявшихся неизвестно откуда, они отличались тем, что не выглядели обожженными и изуродованными. Наоборот, их облик, при всей своей невероятности, был весьма ладным и гармоничным. Едва родившись, они уже способны были передвигаться, проявляя поразительную живучесть и агрессивность, что часто позволяло им скрыться, да еще и загрызть и съесть кого-нибудь по дороге. Исчезали они чаще всего в Ниле, заставляя жителей прибрежных селений долгое время трепетать от ужаса. Других же удавалось убить, однако это требовало достаточной храбрости и ловкости. Та же участь почти всегда постигала и их матерей, ибо их считали отмеченными печатью Зла и расправлялись с ними крайне жестоко. В конце концов беременные женщины вынуждены были тайком уходить из города и ожидать разрешения, прячась в укромных местах. Однако обратно возвращались не все из них. Некоторых обнаруживали жестоко растерзанными, других не находили вовсе. Те же, кто возвращался, не всегда приносили с собой младенцев. Люди прекрасно все понимали, но, по крайней мере, не учиняли расправ. Поначалу за женщинами пытались следить, но затем перестали, и проклятие рожениц, таким образом, постепенно сошло на нет.

Все эти кошмарные события, разумеется, беспокоили Высших. Они, конечно, пытались наводить порядок, устраивая облавы на чудовищ и организуя ночное освещение улиц. Но больше всего усердия они проявляли в неустанных повторениях уже давно известного всем запрета, распространяя его на все эти удивительные события. Летописцам же было особенно строго запрещено заносить в скрижали даже далекие намеки на них, а также упоминать о недавних военных походах и обо всем связанном с ними. Вместе с тем спустя какое-то время они начали готовить новый поход. Люди, помня о щедрой плате за военную службу в прошлом, охотно шли в армию. Все повторилось в точности, как и в прошлый раз. Соседи теперь были готовы к вторжению, но оружие и мастерство захватчиков вновь превзошли их силы. Войска фараона проникли даже в дальние земли, захватив еще бо́льшую добычу и опустошив еще бо́льшие территории. Воины вновь получили хорошую плату, а бесчисленные пленные опять бесследно канули во тьму подземелья. И опять в летописи не было занесено ни слова, будто ничего и не было. Но народная память сохранила, усердно пряча от глаз и ушей стражи не только это. И зловещее ночное сияние, и приступы всеобщего гнетущего смятения повторялись, пожалуй, еще чаще, чем после первой войны. Разве что уродливых чудовищ теперь было гораздо меньше, и женщины теперь почти не рождали немыслимых тварей.

С тех пор кровопролитные нападения на соседей стали происходить часто. Каждый из фараонов во время своего царствования считал обязательным совершить одно или два нашествия. Некоторые из них нашли свое отражение в летописях, о других же не было сказано ни слова. Войска фараонов продвигались уже далеко от границ Египта, проникая в далекие земли и переплывая большие водные просторы. Они в конце концов привели к полному уничтожению многих немногочисленных народов, живших поблизости, особенно тех, у кого еще не сформировалось государственное устройство и которые жили отдельными племенами. Они были истреблены в первую очередь. Более развитые соседи пробовали предлагать откуп, но ненасытные фараоны требовали непосильную цену: многие и многие тысячи рабов. Тогда соседи, договариваясь и объединяясь друг с другом, стали оказывать более активное сопротивление, что в конце концов принесло свои плоды. После нескольких значительных поражений фараоны поумерили свою воинственность, производя набеги лишь на тех, с кем легче было справиться. Но таких становилось все меньше, и вскоре почти все они были уничтожены. К тому же народ устал от многовековых кровопролитных войн, и люди уже не изъявляли желания добровольно вступать в войско, а согнанные туда силой, не проявляли усердия в боевых действиях, разбегаясь и сдаваясь в плен при любом удобном случае. Все это привело к уменьшению численности войска и ощутимо сказалось на его мощи.

Тогда властители, словно обезумев, начали уничтожать свой собственный народ. По всей стране начались массовые похищения людей. Нередко за ночь вдруг опустевали целые деревни или городские кварталы. Вооруженные похитители, особо не скрываясь, ночами гнали толпы похищенных по пустынным местностям вдали от дорог, днем же останавливались на отдых вдали от поселений. Все эти толпы стекались к столице и загонялись в те самые лагеря. Однако теперь их обитателей было намного меньше, чем во времена войн. По ночам же несчастных, как в былые времена пленников, отправляли все в то же подземелье. Население страны, хоть и едва заметно, стало уменьшаться. Простых людей вновь охватил ужас. Рассказы о таинственном сиянии и о жутких чудовищах уже не пугали их так, как ожидание в любую ночь быть схваченными и брошенными в эту проклятую бездну, из которой нет возврата. И вновь, словно в ответ на людские мольбы о защите и сострадании, обращенные к властителям, в городах и на многолюдных дорогах зазвучал уже знакомый всем запрет. Тогда люди стали наконец понимать, что им не получить защиты от своих повелителей, что боги, очевидно, за что-то сильно разгневались на них и обрекли на уничтожение. По городам и деревням поползло отчаяние, лишая покоя и сил, сея скорбь и обреченность.

И именно в это время у входов в подземелье вдруг появились первые завалы. Сначала их было лишь несколько. Они возникли, казалось, сами собой, ибо никто не видел, кем, когда и как они были сооружены. Стражники, обнаружившие их ранним утром, сообщили своему начальнику, он – особому смотрителю, и так далее. Фараон, услышав об этом, не поверил даже заверениям своих приближенных, уже увидевших это своими глазами. Когда же, доставленный на место, убедился во всем воочию, он пришел в ярость, повелев немедленно убрать завалы, не оставив и следа, а дерзнувших совершить это преступление достать из-под земли. Тут же на место были пригнаны рабочие, которые начали было разбирать завал, но вдруг с выражением ужаса на лицах замерли, как изваяния. Надсмотрщик лишь безмолвно указал рукой на одну из плит. Все присутствующие, включая фараона, взглянув на нее, обомлели. На ее поверхности столь искусно, как это мог бы сделать лишь очень хороший мастер, был высечен символ верховного бога, а рядом с ним – особые знаки, обозначавшие проклятие богоотступника – одно из самых страшных проклятий этой земли. По воле богов к носителю этих знаков нельзя было не только прикасаться, но и приближаться на определенное расстояние. Всякий нарушивший эту волю, независимо от ранга и положения, объявлялся парией и изгонялся отовсюду, будучи обречен на голодную смерть. Все присутствующие были ошеломлены, даже в глазах фараона на какое-то время застыли смятение и испуг. Однако он первым овладел собой и с раздражением заметил, что это странное место, построенное неизвестно кем явно вопреки воле богов, было изначально обречено на эту участь. И удивительно, что это произошло лишь сейчас, а не гораздо раньше. Он приказал поставить здесь надежную охрану, чтобы никто случайно не нарушил священного запрета, а затем повелел всем разойтись. Однако охрана почему-то была поставлена не только у заваленных входов, но и у всех остальных, что опять повергло людей в недоумение: зачем она нужна у наглухо закрытых незыблемых ворот, да еще после этих слов фараона? Но вслух, разумеется, никто этого не высказал.

Через некоторое время заваленными оказались еще несколько входов, среди которых был и самый большой, а охрана, поставленная у них, бесследно исчезла. Но главное, божественные символы, выбитые, как и раньше, на одной из плит, были вызолочены и располагались так, что солнце освещало их одинаково в течение всего дня, и их яркий блеск был виден издалека. Это явление вновь, и даже еще больше, чем предыдущее, переполошило придворных, а фараон был уже не на шутку встревожен. Ибо этот знак не оставлял никакого сомнения в его божественном происхождении и выглядел весьма красноречиво. После этого происшествия один из советников, набравшись храбрости, деликатно посоветовал фараону повиноваться воле богов и, чтобы заслужить их милость и показать всем единство с ними, самому продолжить начатое ими дело. Фараон с раздражением отверг его совет, хотя и не разгневался. Но через какое-то число дней еще несколько входов в подземелье были невесть когда и как заложены глыбами и обломками плит. Начальнику стражи, правда, бросилось в глаза то, что все заваленные и сейчас, и прежде входы располагались вблизи больших скоплений глыб и обломков, откуда их несложно было дотащить. Однако он ни с кем не поделился этим наблюдением и никому не высказал своих мыслей, которые, возможно, у него появились.

Эти новые завалы повергли в ужас всех, кто пришел на них посмотреть, включая и фараона. Ибо возле них были найдены обгоревшие скелеты, облаченные в одежду стоявших здесь стражников. Символы же на камнях, также вызолоченные, были дополнены изображениями и знаками проклятий всех богов, а также надписью, говорящей о том, что за этими дверьми таится То, что посягает на их величие. Волею всех богов Оно должно быть навеки заточено в этой каменной бездне, а на саму бездну наложены проклятия забвения и неприкасания.

Вняв наконец здравому смыслу, фараон повелел запечатать и завалить все остальные входы, а затем забыть об их существовании, как и о существовании самого подземелья, запретив какие-либо упоминания о нем. Охваченные страхом люди, от самых бедных крестьян до самого фараона, принялись как никогда усердно возносить молитвы и приносить щедрые жертвы богам, дабы вымолить их прощение и вернуть их благосклонность, утраченную из-за недостойных деяний и мыслей. И боги не сразу, но все же даровали им прощение. По прошествии некоторого времени в городе перестало появляться зловещее сияние, а также другие страшные явления. Люди почти перестали умирать непонятно отчего и убивать себя. Не стало больше ужасных чудовищ, а женщины теперь рождали лишь нормальных младенцев. Похищения людей также прекратились. Правда, иногда тут и там продолжали появляться слухи о пропажах рабов, бродяг и нищих, а также ходили разговоры о том, что запечатаны были не все входы в подземелье. Здесь и там люди иногда перешептывались о том, что в глубинах проклятой бездны продолжает жить Что-то, что неподвластно даже богам и способно противостоять их могуществу. Однако все эти слухи и разговоры были уже отголосками чего-то далекого, давно прошедшего и происходившего, казалось, совсем с другими народами, жившими когда-то невесть где. Люди мало-помалу успокаивались, и воспоминания эти постепенно превращались в легенды.

Окончательным же подтверждением того, что боги простили людей и намерены вновь посылать им свою благодать, было великое знамение, посланное ими однажды. Сумерки, спустившиеся на землю на исходе одного из дней, вдруг стали рассеиваться, словно солнце неожиданно передумало уходить на ночной отдых и решило вернуться на небо. Но вместо солнца с юго-запада в небо неторопливо поднялось нечто совершенно неописуемое. Оно походило на гигантское облако, ибо оно клубилось и меняло свои очертания, плывя, казалось, совсем невысоко над землей. Но оно сияло нестерпимым светом, будто несколько десятков солнц, собравшихся воедино. Каждый из его клубов, постоянно меняя форму, сиял по-особому, и его сияние перетекало в нем, повторяя его изменения. Все это переливалось множеством оттенков ослепляющего света, цвет которого невозможно было определить, ибо он был настолько ослепителен, что вызывал в глазах сплошной радужный хаос. На него вообще невозможно было смотреть больше одного мгновения. Само же облако находилось в постоянном движении и взаимном изменении всех его частей и фрагментов, каждый из которых, несмотря на пылающую яркость, четко вырисовывался среди остальных. Оно походило и на пляшущее пламя, и на бурлящую воду, и на струящийся и крутящийся песок, и еще на множество явлений окружающего мира. И все это бесконечное разнообразие взаимно переплетенных движений создавало поразительную иллюзию, что это – живое существо, которое, дыша, пульсируя, ежась, собирая и пожирая что-то и являя бесконечную череду других жизненных проявлений, неторопливо ползет по небу, вполне довольное собой. Вместе с тем в нем было нечто безмерно величественное, завораживающее, рождающее ужас и благоговение, в бездне которого даже лик фараона мог в одно мгновение раствориться без следа. Толпы ошеломленных людей, независимо от ранга, богатства и прочих различий, падали на колени, движимые не выражением покорности властителю, а идущим из самых глубин их сознания безотчетным сладостным порывом. Они готовы были рвать на себе одежду и биться головой о землю, раздирать свои тела, рыдать и смеяться в безудержном безумном восторге. Их разум был затуманен гнетущей и в то же время возносящей пеленой, сквозь которую ярко проблескивала лишь одна мысль: это сияющее чудо есть не что иное, как лики богов, всех сразу, решивших впервые за бесконечные времена явиться людям в знак своей благосклонности. Люди, задыхаясь от благоговения, жаждали страстными молитвами выразить им свою благодарность, но они не знали и не могли придумать таких слов. И вдруг слова эти сами зазвучали из их уст, прорвавшись из самых глубин души. Несомненно, боги, стремясь помочь своим рабам, вложили туда нужную молитву. Слова эти были совершенно непонятны тем, кто, не помня себя, произносил их. Они казались хаотичным нагромождением даже не звукосочетаний – возгласов, полных безумства и неистовства. Люди каждый на свой лад выкрикивали и распевали их, ни на миг не задумываясь об их смысле, ибо нисколько не сомневались в нем. Они многократно повторяли то, что, заглушая и затмевая все вокруг, звучало в их головах, не слыша ничего другого, не видя ничего, кроме переливающегося светом облака, в котором все отчетливее проступали священные лики. Многие, обессилев, опускались на землю, другие падали без чувств, третьи, кто еще не лишился сил, с простертыми руками устремлялись за этим пылающим многоличием, которое степенно и неспешно удалялось, тускнея и уменьшаясь, к горизонту. И по мере того, как оно удалялось, постепенно скрываясь из виду, затихали странные слова, звучавшие в головах у людей, и прояснялось их сознание. Однако восторг и благоговение, рожденные увиденным, надолго остались в их душах, многие и многие дни вдохновляя их на усердное служение богам и повелителям. Бурно обсуждая это событие, люди с удивлением отмечали, что слова, или звуки, или что это было, звучавшие тогда в их головах и душах и рвавшиеся из их груди, были совершенно различны, и каждый, по сути, слышал и возглашал что-то свое. И лишь одно слово, невероятное, но все же созвучное некоторым именам, было услышано и произнесено каждым, было общим для всех бесконечно разнообразных молитв. Оно, многократно повторяясь, звучало удивительно явственно среди невнятных звуков и их сумбурных сочетаний, вызывая особый восторг и желание самоотреченно следовать за ним, вдохновенно повторяя несчетное множество раз. «Ньярлаат-Тот!!!» – необъятно великое и жестоко гнетущее, ослепительно сияющее и клубящееся непроглядным мраком, вселяющее радужные надежды и пронзающее смертным ужасом, возносящее к солнцу и низвергающее в бездну, дарующее сладостное блаженство и обрекающее на невыносимые мучения, – оно, казалось, воплотило в себе и впитало в себя все, чем питалась и от чего зависела жизнь всех и каждого. И лишь оно, казалось, было властно наделить или лишить, казнить или помиловать, освятить или проклясть. Долгое время оно оставалось на устах и в душах всех людей, вдохновляя их, едва всплыв в памяти, на неистовое и самозабвенное поклонение и жажду усердного служения. Заметив, что люди в своих возношениях явно стали отдавать предпочтение этому странному имени по сравнению с остальными богами, жрецы, дабы у людей не ослабела вера в их могущество, поспешили дать разъяснение происшедшего. Они объявили, что «Ньярлаат-Тот» – это имя общего дома всех богов, в котором они, когда это особенно необходимо, собираются вместе, чтобы сообща принимать особо важные и трудные решения. И сейчас как раз назрел один из таких моментов. Разумеется, могущество всего дома многократно выше, чем каждого бога в отдельности, да еще когда он опускается к земле так низко. Но вообще же, добавили они, боги не любят, когда это имя произносится вслух или даже в мыслях, ибо это задевает их достоинство, ставя под сомнение полновластие каждого из них в отдельности. И поэтому, чтобы их не разгневать, упоминать его не стоит.

Прошли времена, и все эти яркие и удивительные события превратились в легенды и перестали вызывать у людей бурные переживания. Люди рассказывали о них друг другу уже спокойно, как обычные сказки, будто они никогда и не происходили на самом деле. Ведь тех, кто был их свидетелем, давно уже не было на свете. Правда, изредка появлялись слухи о том, что проклятое подземелье все еще продолжает сообщаться с миром через оставшиеся с тех времен спрятанные в неведомых тайниках незапечатанные входы. И все еще продолжают пропадать люди. Особенно много таких слухов было во времена прихода завоевателей из-за моря. Говорили, что их великие полководцы сами искали входы в подземелье, и целые легионы их воинов исчезали таинственно и бесследно. И даже незадолго до того, как жители стали покидать великий город, там можно было услышать пугающие рассказы о том, что из недр этой ужасной бездны иногда выходят не находящие упокоения призраки тех, кто был проклят вместе с ним, и продолжают похищать людей.

Услышав этот рассказ, я был поражен. Ведь я сразу понял, о чем рассказал старик, хотя он сам и понятия не имел об этом. Прямо передо мной на глубине, в двадцать раз превышающей рост человека, находилась гигантская машина высасывания из людей пресловутой сущности, гигантский храм-жертвенник Великого Ктулху. Об этом говорил мне, уже видевшему магрибский монолит, уже читавшему вавилонское послание и знавшему о деяниях темных воинов на берегах Восточного моря, каждый момент его рассказа. Многие из них я представлял себе достаточно ярко, и многое в этом рассказе было мне понятно. Меня переполнили восторг и ужас. Я стоял на пороге открытия, которое обещало превзойти не только все то, что уже открылось мне за все мои предыдущие похождения, но и то, чего я ожидал и что мог себе представить, отправляясь в это путешествие. Ужас же наполнял мою душу потому, что мне предстояло посетить место, где происходили, наверное, самые жуткие события за всю историю мира. Товарищи мои слушали этот рассказ с большим интересом и удовольствием и были глубоко впечатлены им, как красивой сказкой. И было похоже, что они именно так его и восприняли, ничего не приняв на веру. Я был рад этому, так как боялся, как бы услышанное не отпугнуло их от дальнейших поисков. Самого же меня, разумеется, не смогли бы поколебать и еще более жуткие чудеса.

Дело оставалось за малым: нужно было найти вход в этот темный храм. Я спросил старика, что означали его слова о более удобном входе. Не намекают ли они на то, что завалы имеют какие-то секреты, воспользовавшись которыми их можно преодолеть. Старик загадочно ответил, что таковые, очевидно, существуют, ибо иногда завалы то тут, то там исчезают, затем появляясь вновь. Он неоднократно слышал об этом все в тех же рассказах, к тому же сам еще в молодости несколько раз наблюдал это удивительное явление. Так что, если внимательно изучить завал, может оказаться, что такой секрет удастся обнаружить. Посовещавшись, мы решили попробовать пойти этим путем и на следующий день обследовать ближайший из завалов. Мы разбили лагерь невдалеке от него, и пока мои товарищи занимались по хозяйству, я, пользуясь тем, что солнце еще не зашло, отправился его осмотреть. Он был весьма внушительным, и вход, скрывавшийся под ним, обещал быть достаточно большим. Глыбы здесь были навалены на сложенную из плит стену, почти засыпанную песком, в которой, очевидно, и был устроен вход. В одном месте огромные камни образовывали естественное укрытие в виде довольно обширного углубления, перекрытого сверху, в котором могли разместиться несколько человек и даже развести костер. Я вошел в него и присел на теплый песок. И вдруг это укрытие показалось мне таким уютным, что мне непреодолимо захотелось остаться здесь на ночлег. Это желание было настолько неожиданным, что я даже немного испугался его, ибо оно показалось мне навеянным откуда-то извне. Я, конечно, и не думал ему поддаваться, поэтому вышел и направился к лагерю, откуда уже доносились ароматы ужина.

И тут совершенно неожиданно мне в голову пришла мысль, возбудившая меня сверх всякой меры. Она надоедливо зудела в голове, не давая покоя всему телу. Она настойчиво призывала меня последовать за ней, обещая полный успех. И хотя выглядела она совсем по-детски, я, рассудив, что, по крайней мере, ничего не потеряю, решил внять ее призыву. Поэтому сразу после ужина, сказав, что хочу побыть в одиночестве, вновь отправился к завалу, прихватив с собой лампу. Удобно разместившись в найденном мною укрытии, я поставил лампу на песок и зажег ее.

На этот раз, вопреки моим ожиданиям, мрак не спустился на меня. Напротив, вокруг стало даже светлее, и, как и в прошлый раз, то, что я увидел и почувствовал, было для меня полной неожиданностью. Я, не вставая с места и не меняя положения, вдруг поднялся и, выйдя из укрытия, плавно заскользил по воздуху над самой землей, устремляясь куда-то в вечерний сумрак. Двигался я удивительно быстро и скоро, миновав город, углубился в пески. Через считаные мгновения я различил впереди большие сооружения, к которым стремительно приближался. Я понял, что передо мной – одна из групп захоронений древней городской знати. То, что это не усыпальницы царей, я понял по тому, что они не были столь грандиозными, как их описывали. Я миновал несколько изысканных построек и очутился перед входом в очередную. На мгновение задержавшись, я проник в нее и продолжил свое плавное движение уже по каким-то коридорам и залам, то и дело сворачивая или поднимаясь и спускаясь по лестницам. Причем у меня было совершенно ясное чувство, что путь этот я выбираю вполне сознательно, словно хорошо его знаю.

Наконец, спустившись по длинной лестнице глубоко вниз и миновав массивную дверь, я очутился в обширном помещении правильной кубической формы, в центре которого располагалась огромная каменная плита, покрытая множеством непонятных изображений и иероглифов. Я почему-то сразу подумал, что эта плита – не что иное, как надгробие, а зал, в котором я находился, – погребальный покой. Но я ни на мгновение не задержался у надгробия, а сразу проследовал к одной из стен. Она, как и остальные, представляла собой монолитную плиту из очень твердого на вид камня, выглаженную до блеска и искусно украшенную замысловатым рельефом в виде арки, вокруг которой имелись разнообразные узоры и изображения. Однако взгляд мой сразу выделил из всей этой пестроты шесть выпуклых дисков, расположенных по периметру арки среди множества точно таких же, причем не подряд. Подойдя к стене вплотную, я с усилием нажал рукой на один из них. Он, туго поддавшись, вдавился в толщу камня и вернулся назад, едва я отпустил его. Я вновь вдавил его в стену и, уже не отпуская, стал нажимать поочередно на каждый из оставшихся пяти, соблюдая замысловатую последовательность, о которой совсем не задумывался. Рука моя сама, казалось, без всякого участия разума, переходила от диска к диску, будто уже проделывала это много раз. Диски, подобно первому, входили в стену и возвращались обратно. Проделав все эти действия, я навалился на плиту всем телом. Часть ее, изображавшая пролет арки, плавно поддалась и, словно дверь, стала уходить в толщу стены, открыв передо мной темный проем. Я, нисколько не колеблясь, проник в него, дверь же за моей спиной легко и бесшумно закрылась. Нащупав рядом массивный каменный рычаг, я налег на него и опустил вниз. Помещение, в котором я оказался, наполняла тьма, но я четко различал стены и уходящий вдаль коридор. Но, прежде чем отправиться по нему в неведомые недра, я обернулся и посмотрел на только что закрывшуюся дверь. И тут я, впервые за все это наважденное путешествие, обомлел. Совершенно ясно различимые, несмотря на темноту, с полированной плиты на меня из-под массивных надбровных дуг смотрели огромные глаза, сидящие на голом черепе. А прямо из-под них вниз и в стороны простиралось множество длинных извивающихся отростков. Взгляд этих глаз был настолько выразительным, что в нем, словно на пергаменте, ясно читались слова: «Добро пожаловать в мир, в который ты так стремился! Я давно ждал тебя и знал, что ты придешь, ибо ты не мог не прийти. И теперь Великий Ктулху приветствует тебя в своем храме».

Я не мог оторвать взгляда от этих глаз, пока не почувствовал, что уношусь дальше, в глубины подземелья. Коридор, по которому я двигался, был нешироким и имел едва заметный уклон вниз. Однако через несколько мгновений пути он открылся в гораздо более широкий проход, который шел уже горизонтально. Я плыл по нему, то и дело минуя какие-то отвороты, очевидно, входы в боковые галереи или в какие-то помещения. Я свернул в один из них и, миновав два довольно обширных зала, вдруг очутился в огромном, просто необъятном помещении, к моему удивлению, довольно ярко освещенном. Оно было округлым по форме, стены его разбежались далеко в стороны, а свод был едва различим. Свет лился сверху шестью вертикальными лучами, очевидно, из каких-то отверстий в своде, расположенных по окружности примерно на половине пути между стенами и центром. Он частично рассеивал мрак, который, впрочем, никак мне не мешал. В центре зала, больше чем на половину человеческого роста, возвышался каменный парапет, образуя огромное кольцо, посреди которого высилась грандиозная статуя какого-то существа с совершенно невероятными контурами. Я содрогнулся от смутной догадки о том, чье изображение я вижу. Но тут взгляд мой упал на небольшую нишу в стене рядом со входом, в которой что-то поблескивало. Я подошел и заглянул в нее. В ней стояли с десяток металлических сосудов разных форм и размеров, напоминавших кувшины, а также лежала целая россыпь всяких на первый взгляд непонятных вещиц. Все кувшины были почти доверху чем-то наполнены. Я присел на корточки и взял в руки один из лежащих предметов, который оказался статуэткой, изображавшей, очевидно, воина в полном вооружении. И, едва я к ней прикоснулся, в моей голове вдруг зазвучали слова: «Все это – твое! Возьми его, и ты обретешь неслыханное богатство, ибо каждое из этих изделий пришло из далеких времен и поэтому имеет огромную ценность. Я дарю все это тебе, ибо знаю, что ты его заслужишь!» Я вновь обомлел, ибо голос этот живо напомнил мне тот, что когда-то звучал в моих снах, и я вполне догадывался, кому он мог принадлежать. Однако я совсем не испытал страха, вероятно, потому что подсознательно помнил, что все это – всего лишь видение. Я внимательно ощупал статуэтку и отметил, что она, похоже, сделана из золота. Положив ее на место, я заглянул в кувшины. Большинство из них было наполнено монетами, другие – жемчугом. Подумав, что здесь действительно лежит неслыханное богатство, я поднялся и направился к центру зала, горя желанием внимательно разглядеть статую. Но мой взгляд был вновь отвлечен лучом света, падавшим сверху вниз чуть в стороне от меня. Подумав о том, что он, наверное, выходит из той самой загадочной шахты с кварцевыми дисками, я решил сначала рассмотреть его.

Подойдя, я с удивлением увидел небольшой круглый столик на витой металлической подставке в форме виноградной лозы, украшенной листьями и гроздьями ягод. На нем стояла белая полусфера, имевшая примерно локоть в диаметре. Столб света, исходивший из отверстия в своде, падал прямо на нее. Поверхность ее была гладкой и блестящей, а из глубины проступало призрачное свечение, совсем не похожее на падавший на нее свет. Сверху ее покрывала тонкая ажурная металлическая решетка, составляя со столиком одно целое. Я сразу вспомнил рассказ старика о странных светильниках подземелья, не сомневаясь, что передо мной – именно он. Свет лился на него плотным потоком, таким ярким, что на него больно было смотреть, совсем не расширяясь книзу. Но, как я ни старался разглядеть место, откуда он изливался, я не увидел ничего, кроме белого пятна на своде. Я попробовал пошевелить столик с полусферой. Он поддался совсем легко, и я понял, что он был предназначен для переноса в любое место после того, как полусфера насытится светом.

Изучив светильник во всех подробностях, я наконец направился к кольцевому парапету, окружавшему статую, до которой от него, кстати, было довольно далеко – не меньше сорока шагов. Когда я приблизился и заглянул за него, мне на память пришли фонтаны в дворцовых парках халифов. Ибо за парапетом не было ничего, кроме клубящейся пустоты. Там был бездонный провал, тьма которого жадно поглощала лившийся в него тусклый свет. Постамент статуи возвышался посреди него, словно остров. Очевидно, он был вершиной огромной колонны, поднимавшейся из бездны. Поверхность его была плоской и представляла собой круглую площадку шагов десять в диаметре. Размеры же статуи, на которые я поначалу не обратил внимания, буквально поразили меня, едва я бросил на нее взгляд. Их совершенно невозможно было определить точно, так как они вступали в какую-то дьявольскую игру с колышущимся полумраком зала и его висящим на головокружительной высоте куполом. Они все время менялись, словно статуя отражалась в очень медленно пробегающих волнах. Это создавало удивительно реальную иллюзию, что статуя раскинулась на всю ширину зала и возвышалась до самого его свода. Находясь довольно далеко от меня, она грозно нависала надо мной, то уходя в невообразимую высь, то склоняясь прямо ко мне. От этого ее и без того причудливые очертания становились совсем непонятными, ускользая от взгляда, который никак не мог зацепиться за них. Как ни напрягал я глаза, так и не смог поймать уплывающий образ. И, решив вернуться к нему позже, заскользил дальше. Неожиданно то тут, то там пол в разных участках зала стал как бы вспыхивать неярким пламенем, и в моем сознании вдруг пронеслось, что эти вспышки указывают на что-то очень важное и, возможно, о чем-то предупреждают меня.

Наконец я миновал это огромное вместилище жутких иллюзий и продолжил путь по бесконечным мрачным коридорам. Вскоре я попал в широкую галерею, идущую, как я сразу понял, кольцом вокруг центрального зала. Ей, казалось, не было конца. Пройдя по ней полный круг, а может быть, и несколько, ибо в ней совершенно терялось чувство пройденного пути, я вдруг с удивлением, что не сделал этого раньше, обратил внимание на ее стены. В моей душе сразу вспыхнула дремавшая до сих пор алчность охотника, выследившего желанную добычу: на них тут и там виднелись большие и малые скопления письменных символов. Они располагались очень неравномерно, без всякой системы, то покрывая большие участки стен, то образуя совсем маленькие фрагменты, то тянулись одной строкой, то исчезали вовсе. Однако мой взгляд не пропускал ни одного, даже самого маленького отрывка. Я двигался вдоль стен и разглядывал эти загадочные письмена, нисколько не сомневаясь в том, что они – именно те, о которых говорил магрибский жрец. Они были нанесены на камень каким-то непонятным способом и были весьма разборчивы. Но о попытках прочтения их сейчас, разумеется, не могло быть и речи. Я понимал, что это мое призрачное путешествие лишь ознакомление с подземельем, происходящее совершенно невероятным, поистине чудесным образом.

И вот, наткнувшись на уже знакомые мне фрагменты, я понял, что осмотрел по кругу всю галерею. После этого мое путешествие стало совсем уж торопливым и сумбурным. Я двигался по каким-то проходам и закоулкам, казалось, совершенно беспорядочно, ныряя в различные камеры и залы и тут же выныривая из них, не успевая даже толком разглядеть. За все это вихревое движение я задержался лишь в двух местах. Сначала я попал в одно из тех помещений для содержания людей, о которых рассказывал старик. Изумлению моему не было предела, ибо оно было точь-в-точь таким, как он его описал. Я невероятным усилием замедлил свой полет, чтобы как следует разглядеть его убранство. Оно поразило меня своей продуманностью и сообразностью своему предназначению. Ни одно из архитектурных сооружений специального назначения, какие мне приходилось видеть, не было так искусно приспособлено к выполнению своих задач. Здесь каждая мелочь выглядела не просто так, а, казалось, была сознательно направлена на достижение общей цели. Я был совершенно уверен в том, что ни один зодчий из живущих или когда-либо живших на поверхности не смог бы додуматься до всего этого. Здесь был сооружен, по сути, целый город, способный вместить действительно множество людей и дать им возможность довольно сносно жить при условии достаточного продовольственного снабжения. Особенно поразили меня пресловутые двухъярусные желоба, по которым до сих пор струилась вода, как и тысячи лет назад.

Второй раз я уже без всяких усилий остановился в странном проходе округлой формы, в котором не было даже плоского пола. Этот проход вел в центральный зал, создавая удивительную зрительную иллюзию: из него открывался обзор на все огромное пространство этого грандиозного помещения. Да и сам проход выглядел конически расширенным к выходу. Вдоль его стен, если их можно было так назвать, выходя из пола и уходя в потолок или наоборот, находилось множество столбов из какого-то непонятного материала, похожего и на камень, и на металл. Подходя к какому-либо из них, я видел, как то в одном, то в другом участке центрального зала пол вспыхивал все тем же неясным свечением, которое я уже видел раньше. Я никак не мог понять, что это означает, но остро чувствовал, что это – нечто важное и оно в конце концов сослужит мне добрую службу.

После всего этого я, вновь куда-то заскользив, вдруг очутился в знакомом мне проходе, по которому проник в подземелье, и проделал по нему обратный путь до самой двери в погребальный покой. Как ни готовил я себя к тому, что вновь увижу изображенные на ней глаза, я вновь остолбенел, встретившись с ними взглядом. Я смотрел в них, словно зачарованный, и из глубин моего сознания вновь всплыли беззвучные слова: «Ты видел свой путь, который тебе лишь предстоит пройти. Это облегчит его тебе и сократит, и это поможет тебе исполнить миссию, которую ты возложил на себя, придя сюда. Возвращайся же, и ты получишь то, за чем пришел сюда на самом деле. В придачу же ты получишь и то, за чем ты, как тебе кажется, пришел сюда».

Стряхнув наконец оцепенение, я поднял каменный рычаг и, всем телом навалившись на выступ плиты и сдвинув ее, выскользнул в погребальный покой. Плита вновь плавно и бесшумно встала на место, сделавшись одним целым с остальной стеной. Диски, на которые я нажимал, едва заметно задвигались и замерли, также став частью монолита, после чего на меня опустилась непроглядная тьма.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на остывающем песке все в том же укрытии среди завала. Рядом со мной стояла лампа, огонек которой едва мерцал. Снаружи раскинулось звездное небо, говоря о том, что сейчас – глубокая ночь. Моим телом владела сладостная истома, словно я пробудился от глубокого сна. Я сразу вспомнил Вавилон и ту ночь, когда я прочитал последнюю, самую ужасную скрижаль, и был поражен схожести двух этих явлений и ощущений. Им обоим сопутствовал сон, причем явно навеянный извне. Но если тогда я всего лишь прочел письмена, то то, что произошло сейчас, было просто выше всякого понимания. Ведь оно не шло ни в какое сравнение ни с одним из тех образов, которые видели я и почтенный Дервиш. Смысл этого видения был, как мне казалось, совершенно другим. Было похоже, что лампа действительно показала мне путь, который мы старались отыскать. Видение было настолько натуральным, если не считать моего передвижения, что я почти верил в это. И вдруг в голове у меня возник вопрос, которого я даже испугался: как она догадалась показать мне то, что меня сейчас больше всего заботило?! Ведь она разом дала нам готовое решение всех задач, стоявших перед нами, не представлявшими даже, как к ним подступиться. Неужели она каким-то образом прочитала мои мысли?! Или, может быть, сам Великий Ктулху, покоящийся где-то в недрах своего храма, через нее послал мне послание?

Однако, понемногу успокоившись, я решил не торопиться с выводами. Ведь вполне могло оказаться, что видение было всего лишь сном. Поэтому я, конечно, не без усилия овладел собой и призвал себя не распалять преждевременно воображение и не тешиться призрачными надеждами, которые, вернее всего, скоро развеются. Ибо слишком уж простым был этот путь решения проблемы. Но в том, что им стоит попытаться пройти, я нисколько не сомневался и не допускал даже мысли о том, чтобы им пренебречь. Ведь лампа еще ни разу не обманула моего доверия. Мысли мои оборвало тихое посвистывание, и я понял, что друзья, обеспокоившись моим отсутствием после всех рассказов об этих местах, отправились на поиски. Выйдя из укрытия, я поспешил в лагерь, где, успокоив спутников, принял дозор. О сне не могло быть и речи, так как, во-первых, я был возбужден сверх всякой меры и с нетерпением ждал утра, а во-вторых, на удивление прекрасно выспался у завала. При этом я все ломал голову над тем, как бы правдоподобно преподнести товарищам открывшийся мне путь. В конце концов за утренней едой я поведал им о приснившемся мне сне, причем повторившемся дважды за ночь, что, несомненно, говорило о его пророческом свойстве. Это прозвучало убедительно и было почти правдой. Товарищи восприняли мои слова совершенно серьезно, нисколько в них не усомнившись, ибо пророческая сила ярких сновидений ни у кого не вызывала сомнений. Они выразили готовность предпринять попытку отыскать этот путь, даже если он окажется тупиком.

Мы свернули наш лагерь и торопясь, пока солнце не поднялось высоко, отправились по направлению к древнему некрополю. Я усердно напрягал память, и мой ночной путь в конце концов шаг за шагом всплывал из нее. Он оказался совсем неблизким, так как мы шли обычным шагом, а не скользили над землей с быстротой птицы, и добрались до «города мертвых» лишь к ночи. Но у меня к концу пути не осталось никаких сомнений в том, что мы идем правильно. Ибо за время его мне на глаза попалось немало вех, которые в моем призрачном путешествии лишь промелькнули передо мной, почти не отпечатавшись в памяти. Теперь же я то и дело ловил себя на том, что многие мелочи, попадавшиеся нам на пути, мне уже знакомы. Наскоро расположившись, мы, утомленные длинным переходом, крепко уснули.

Наутро мы отправились на поиски нужной нам постройки (назвать эти сооружения домами никак не поворачивался язык, хотя выглядели они роскошными дворцами). Полдня прошли в безрезультатных блужданиях по этому мрачному городу. Но вдруг я начал улавливать среди строений знакомые детали и неожиданно для себя перестал напрягать память, доверившись глазам и ногам. Двигался я совершенно отрешенно, как в том ночном видении, и наконец очутился перед арочным входом в одну из построек. Только здесь я опомнился и растерянно оглянулся на спутников, опасаясь, как бы они не усомнились в здравии моего рассудка. Но они взирали на меня с полным доверием, ожидая продолжения пути. Я оглядел арку, стараясь вспомнить, так ли она выглядела, но не смог: вероятно, потому что тогда не заострил на ней внимания. Поэтому просто направился в нее, вновь доверившись ногам. Я почти не смотрел по сторонам и не задумывался о выборе пути, будто он был для меня совершенно привычным. Очевидно, это и помогло мне выбрать его правильно, ибо сомнения, лежащие на поверхности сознания, не затмевали слабого, но чистого луча памяти, пробивавшегося из его глубин. И уже через некоторое время я стоял в низком проеме перед уходящей в глубину лестницей. Сердце мое отчаянно забилось, когда я подумал о том, куда приведет меня этот спуск. Но я овладел собой и, прежде чем сделать шаг вниз, повернулся к спутникам и сказал:

– Мы с вами сейчас стоим либо на пути, который никуда не ведет, либо на пороге великой тайны, о которой я знаю лишь самую малость. И я не догадываюсь, что на самом деле ждет нас там. Во сне мне явились удивительные вещи, но это был всего лишь сон, хотя он и указал нам путь. И я не знаю, что окажется лучше – правда или обман. Вы слышали рассказ о подземелье, и мой сон подтвердил его правдивость. И возможно, мы, проникнув в него, встретим не только то, о чем услышали. А может быть, и узнаем о таком, о чем лучше не знать, и встретим такое, чего не стоит видеть даже издали. Я шел сюда не за богатством и не ради развлечения, я пришел сюда именно за этим, и я готов к этому. Но вас я призываю решить каждому за себя, чтобы потом не пенять ни на меня, ни на свое безрассудство. Я не заставляю вас сейчас следовать за мной. Я благодарен вам за то, что вы разделили со мной этот путь, и буду благодарен, если вы останетесь ожидать меня у входа. Но если вы последуете за мной, я призываю вас приготовиться к чему угодно, может быть, даже к смерти. Ибо я в самом деле не знаю, что таится там, в глубине. Я готов ко всему, и я иду туда, ибо весь мой дальнейший путь лежит через это место. Я должен увидеть и узнать все, что я смогу увидеть и узнать, попав туда. А вернусь ли я назад, решит Аллах.

Пока я произносил эту жаркую речь, друзья взирали на меня без всякого удивления, словно уже слышали ее. Когда я закончил, Ибрагим, самый старший из них, сказал:

– Жизнь наша в последнее время была убогой и безрадостной, да и раньше мы не видели ничего, кроме войны. И мы уже потеряли надежду на что-то хорошее. Но пришел ты и своими рассказами возродил ее. Рассказав о чудесах, иногда происходящих в этом мире, ты пробудил интерес к нему, наполнив нашу жизнь хоть каким-то смыслом. Что может быть прекраснее, чем отправиться на поиски чудес, даже если они и не существуют? Ведь это помогло нам хоть на время забыть о нищете и невзгодах и дать волю душе. И мы были бы очень рады, если бы это путешествие не кончалось никогда, чтобы мы никогда не вернулись к тому жалкому существованию, из которого ты нас вызволил. И мы благодарны тебе за это. А о том, что ожидает нас там… Да, мы слышали рассказ о подземелье. Но кто не мечтает увидеть наяву то, о чем он услышал в сказках, особенно в самых страшных. А ведь до того, что рассказал нам старик, не смог бы додуматься даже самый безумный сказочник. И разве можно отказаться от соблазна увидеть хотя бы малую часть из этих леденящих душу чудес. А если подумать о том, что их может там оказаться гораздо больше? Не об этом ли мечтали мы, отправляясь сюда? Разумеется, неведомое пугает, но лишь до тех пор, пока мы не оказались с ним лицом к лицу. А уж там будет видно, ведь из каких только передряг мы не выходили! Что же касается смерти, то где только она нас не подстерегала! И в конце концов, все равно подстережет. Так лучше уж лечь здесь от каких-то неведомых сил, чем сдохнуть от голода или немощи. Мы пойдем с тобой куда угодно, и пусть Аллах решает, чего достоин каждый из нас.

Эти слова были сказаны просто и от души, и не было нужды благодарить за них или что-либо к ним добавлять. Я лишь попросил троих вернуться наружу и разбить лагерь, остальных пригласил следовать за собой. Друзья наскоро метнули жребий, ибо присоединиться ко мне хотел каждый, лишь наш престарелый проводник наотрез отказался спускаться в «ужасную бездну». Я пообещал, что мы пробудем там недолго: лишь осмотримся, а затем решим, как быть дальше. После этого ступил на ступени лестницы и стал спускаться вниз.

Ступеней было много – не меньше сотни, но наконец я очутился на ровной площадке перед очередной аркой, которую перекрывала плита, покрытая множеством изображений на самые разные темы. Не было никаких сомнений, что это – дверь. Вспомнив вавилонский храм, я налег на нее и принялся с усилием толкать наугад в разных направлениях. В какой-то момент она зашевелилась и плавно поехала в сторону, почти скрывшись в стене. Но, прежде чем проникнуть в открывшееся помещение, я решил понять, как открывать и закрывать ее. Поэтому я потянул дверь на себя, и она легко и плавно выкатилась из стены и закрыла проем. При этом край ее немного вошел в противоположную стену, и она встала прочно и незыблемо, надежно перекрыв вход. Однако в ее открывании не оказалось никаких особых хитростей. Нужно было лишь, пользуясь неровностями ее рельефа, резко и сильно толкнуть ее в сторону открывания. Хитрость заключалась именно в сочетании резкости, усилия и направления толчка: дверь открывалась лишь при полном его соблюдении.

Разобравшись с дверью, я с замирающим сердцем шагнул через порог: ведь сейчас должно было стать ясно, правду показало мне видение, или оно было всего лишь обыкновенным сном. В помещении было темно, и пришлось зажечь факелы. Огонь озарил пространство впереди, и из моей груди вырвался вздох облегчения: прямо передо мной лежала знакомая мне каменная плита со знакомыми рисунками и иероглифами. Стены же покрывали знакомые барельефы и орнаменты. Вообще впечатление было таким, будто я пришел сюда далеко не в первый раз. Друзья стали с интересом разглядывать стены и надгробие, меня же жгучее любопытство неудержимо влекло дальше. Я словно по привычке обогнул надгробие и направился к той самой стене. Она выглядела точь-в-точь как тогда, в видении. Я позвал друзей и, попросив их держать факелы, приблизился к ней вплотную. Рука сама потянулась к диску и, с усилием толкнув, вдавила его в толщу камня. Сердце мое бешено заколотилось, получив доказательство того, что я наяву стою на пороге того мира, о котором возглашал мне Великий Ктулху в моих снах.

Едва я отпустил диск, он упруго вернулся на место, будто никуда и не двигался. Мои спутники взирали на это совершенно ошеломленно, затем вдруг бросились наперебой нажимать на диск, чтобы убедиться в том, что глаза не обманывают их. Насладившись вдоволь невиданным зрелищем, они вновь уступили место мне. Я с волнением вдавил диск в стену и, не отпуская его, нажал на другой. Однако, к моему изумлению и ужасу, он не сдвинулся с места, словно был одним целым со всей стеной. Я в смятении смотрел на него, стараясь вспомнить их расположение. Но память настойчиво подсказывала мне, что выбор мой совершенно правилен. Я вновь и вновь пытался вдавить диск в стену, но диск был незыблем. Я пробовал нажимать на другие, но они также не поддавались, даже нисколько не шелохнулись. Горькое отчаяние вмиг овладело мной. Никогда еще мне не приходилось чувствовать ничего подобного, даже в самых отчаянных переделках на волосок от смерти самообладание не покидало меня до последней капли. Сейчас же, казалось, рухнули все мои надежды. Казалось, эта стена встала несокрушимой преградой на всем моем дальнейшем жизненном пути. В глазах моих потемнело, ноги подкосились, и я бессильно опустился на каменный пол.

Не знаю, сколько просидел я так без движения и мыслей. Но постепенно в голове моей начало проясняться, и самообладание робко стало возвращаться ко мне. Я вспомнил, что остались еще завалы, которые можно попытаться преодолеть. При этом я почему-то подумал, что начать надо именно с того, с которого мы хотели начать. Ведь именно возле него меня посетило чудесное видение. Тут я непроизвольно стал шаг за шагом вспоминать свой призрачный путь в Подземелье. Он вспоминался мне во всех мелочах и подробностях, на многие из которых я тогда даже не обратил внимания. И вот я вновь подошел к этой самой стене и принялся производить эти таинственные действия, чтобы открыть хитроумный запор. Диски послушно входили в стену, повинуясь моему усилию. Проделав всю комбинацию, я вернулся к ее началу, затем опять и опять. Это происходило помимо моей воли и даже, казалось, вопреки ей, будто кто-то насильно вталкивал эти мысли в мою голову. Вдруг словно молния пронизала меня, и мысль остановилась на том месте, когда я вдавил в стену первый диск. Я отчетливо вспомнил момент, который тогда был начисто пропущен моим вниманием: я нажал на него дважды! В первый раз я отпустил его, а во второй – уже не отпускал. Все мое естество воспрянуло настолько, что я вскочил и, бросившись к стене, проделал все движения в точности. Меня наполнило чувство, которое наполняет при вдыхании опиума, когда я увидел и ощутил, как диски под моей рукой уходят в стену и возвращаются обратно. Я верил и не верил своим чувствам, все сейчас происходило, как в том удивительном сне. Я задыхался от восторга, как когда-то в моменты одержания былых побед, потому что мне казалось, будто сейчас я одержал самую большую из них. Покончив с дисками, я энергично навалился на плиту, и она, точь-в-точь как тогда, послушно стала уходить куда-то вглубь, открывая вход в таинственные недра. Товарищи мои, похоже, так и не поняв, что же произошло, завороженно смотрели на этот темный провал, смертельно пугающий и неистово манящий своей потусторонней загадочностью.

Вновь испытав сладостное облегчение и окончательно овладев собой, я попросил одного из спутников сходить за «вавилонскими факелами». Мудрые тогда научили меня изготавливать их, а я благодаря знаниям основ алхимии легко овладел этим искусством. И теперь у нас имелся большой запас надежных, ярких и долго служащих источников света. Когда факелы вместе с некоторым запасом еды и воды на случай задержки были доставлены, мы вчетвером наконец шагнули в темноту проема. Зажегши четыре факела (их в первый раз нужно было зажечь, как обычные), я задвинул дверь на место и нажал на торчащий из стены знакомый рычаг. Перед нами простирался темный коридор, уходящий в неизвестность. Но, прежде чем отправиться по нему в просторы подземелья, я обернулся и осветил факелом закрытую дверь, желая еще раз проверить правдивость видения. Воспоминания об этом были совсем свежи в моей памяти, но я невольно содрогнулся от представшей мне картины. Передо мной был не плоский рисунок, а выпуклый барельеф, гигантская гемма, исполненная с необычайным искусством. Великолепно оттеняемая ровным светом факела, каждая мельчайшая деталь в совокупности со всеми другими создавала поразительно реальную иллюзию того, что передо мной не портрет, исполненный в камне, а живое лицо, движущееся в игре теней. Двигались глаза, следя за моим перемещением, двигались морщины на лбу, шевелились многочисленные отростки внизу. Взгляд был настолько выразительным, что я замер, ожидая, что в моей голове вновь зазвучат какие-нибудь слова. Но на этот раз Ктулху ничего не сказал мне, лишь безмолвно указал взглядом на черное пятно уходящего вдаль коридора. Это движение, бывшее конечно же всего лишь игрой теней, выглядело настолько реально, что у меня похолодело внутри, и я едва не поверил в него. Товарищи мои также были ошеломлены этой невиданной картиной и позже клялись, что они тоже видели это движение каменных глаз, указавшее им на коридор. Это зрелище превзошло самые удивительные вещи, какие им приходилось видеть в жизни. Но оно совсем не испугало их, а, наоборот, наполнило вожделением и решимостью следовать дальше в предвкушении чего-то еще более удивительного. Сделав на стене метку сажей, замешанной в густой смоле, мы двинулись по коридору во мрак.

Долго или нет шли мы по этому проходу, определить было невозможно, ибо здесь, как и в вавилонском храме, чувство времени терялось совершенно. Но в конце концов мы вышли из него в более широкий коридор. Здесь мы встали перед выбором: в какую сторону идти. После некоторых раздумий единодушно решили положиться на мое чутье, которое до сих пор вело нас правильным путем. Я старательно напряг память, и из нее постепенно стали всплывать какие-то обрывки, явившиеся мне тогда в видении. Они смутно указали мне несколько предстоящих поворотов, и мы, сделав подробные отметки на стенах, двинулись дальше, молясь, чтобы этот путь оказался правильным. Я вновь отпустил свои чувства и пошел, как и некоторое время назад в городе мертвых, доверившись им. Однако мы не забывали тщательно отмечать все вехи нашего пути.

Я шел по темным коридорам все увереннее, словно вновь попал в знакомые мне места. Лишь однажды, остановившись перед очередным раздвоением дороги, я заколебался, но не потому что не мог вспомнить, какое из направлений правильное. Внутренний голос говорил, что правильными являются оба пути, неясно было лишь – какой из них в какое место приведет. В конце концов мы выбрали один из путей и двинулись по нему. Миновав несколько проходов и поворотов, мы вдруг резко остановились, будто увидев прямо перед собой бездонную пропасть. Но на самом деле никакой пропасти не было. Просто стены вдруг широко расступились, а потолок резко ушел высоко вверх. Узкий коридор внезапно закончился, и нашим взорам предстал поистине гигантский зал. В нем, к нашему бескрайнему удивлению, было довольно светло – настолько светло, что можно было различать его обустройство на значительном расстоянии. Конечно, освещенностью это назвать было нельзя, но все же это был уже не непроглядный мрак коридоров. Свода и дальних стен, разумеется, видно не было. Поэтому было совершенно непонятно, откуда поступает этот разбавляющий вечную темноту рассеянный свет.

Мы вошли в зал и, влекомые любопытством, двинулись вдоль стены. Кстати, даже название «зал» к этому помещению подходило лишь постольку, поскольку его нужно было как-то назвать. Оно было столь огромно, что с ним наверняка не мог сравниться ни один зал на свете. Мы не видели, насколько оно простиралось, но мы чувствовали его безбрежную необъятность. Чувствовали настолько, что кру́гом шла голова. Однако это гигантское пространство не было пустым. Начинаясь в десяти шагах от стены, затем через каждые десять шагов следовали ряды четырехгранных колонн шириной в обхват и высотой примерно в три человеческих роста. Между ними, чередуясь с промежутками и разделенные широкими проходами, были уложены каменные плиты длиной в рост человека, шириной в длину руки и высотой в локоть. Мы сразу поняли, что это – те самые ложа, о которых рассказывал старик. Я потрогал рукой поверхность одного из них. Она вовсе не походила на камень: совсем не грубая, несмотря на значительную твердость, и… теплая! Впоследствии я, взяв с собой кусок этого удивительного материала, узнал, что это – кора какого-то иноземного дерева.

Колонны подпирали огромные каменные балки, на которых лежали перекрытия, образуя ярус, на который тут и там вели каменные лестницы. Колонны, таким образом, равномерно заполняли все пространство этого гигантского помещения. Верхний же ярус не был сплошным: через равные промежутки в перекрытиях имелись большие просветы, в которые был виден еще один ярус, который, возможно, тоже не был последним. В стене, вдоль которой мы шли, то и дело попадались арочные углубления, очень похожие на наглухо закрытые входы в какие-нибудь камеры или галереи.

Вдруг до нас долетели звуки, похожие на журчание воды. Это были первые звуки, кроме наших шагов, которые мы услышали в гробовой тишине подземелья. Мы сразу догадались, что они могли означать. Через некоторое время мы увидели яму в полу, очевидно, очень глубокую, окруженную высоким парапетом. Прямо в нее открывался устроенный в полу у самой стены неширокий желоб, по которому упругим потоком струилась вода, стекая в пропасть. Немного дальше мы обнаружили на стене вытесанный из камня на высоте примерно половины человеческого роста второй желоб. Он был немного шире, и по нему также струилась вода, в конце концов стекая в нижний. Время от времени то верхний, то нижний желоб имели значительные расширения в виде чаш, что, сообразно их назначению, безусловно, создавало несомненные удобства пользования. Это была одна из многих деталей, говорящих об удивительной продуманности убранства этого грандиозного сооружения для исполнения своего предназначения. Вода на вид была совершенно прозрачной, а главное, к нашему большому удивлению, не была ледяной, как из подземных источников. Нами овладел непреодолимый соблазн, и мы, остановившись у одной из чаш, принялись пробовать ее. Вкус воды, в сочетании с прохладой, был просто поразительным, его совершенно невозможно было описать словами. Казалось, эта вода, лишь попав в рот, проникала во все тело и вместе с кровью приносила радость во все его уголки, вплоть до самых укромных. Мы с наслаждением пили ее, нисколько не опасаясь, ибо она не могла нести в себе никакой угрозы, так как предназначалась для поддержания жизни. И, как мы убедились впоследствии, это было именно так. Она обладала многими чудесными свойствами: превосходно утоляла жажду и смягчала голод, разгоняла дремоту и проясняла мысли, прекрасно освежала тело при купании в ней, оказывала заживляющее действие на раны, язвы, прыщи и другие телесные повреждения, унимала зубную боль. Одежда, выстиранная в ней, надолго приобретала приятную мягкость и свежесть.

Утолив жажду, мы по одной из лестниц поднялись на второй ярус. Но там не было ничего нового. Здесь стояли такие же колонны, как бы продолжая нижние, на которых лежали такие же перекрытия, а к ним вели такие же лестницы. На стенах были устроены такие же желоба с водой, над коими в некоторых местах имелись небольшие арочные ниши. Только площадь его, конечно, была гораздо меньше нижнего за счет просветов между перекрытиями. Верхний же, похоже, ничем не отличался от того, на котором мы находились, так что мы не стали на него подниматься, чтобы не тратить время. Поэтому мы так и не узнали, сколько же их было всего.

Мы спустились обратно и решили немного побродить среди колонн в надежде найти что-нибудь интересное. И вдруг меня осенила идея. Я вынул из хурджуна лампу, поставил ее на одну из лежанок и, предупредив товарищей, что сейчас мы можем увидеть что-то необычное, зажег. В несколько мгновений вокруг нас стало гораздо светлее, и мы смогли различать многочисленные детали и видеть гораздо дальше. Мы увидели людей! Множество людей. Они словно бы одновременно вышли каждый из-за своей колонны. Огромное пространство наполнилось звуками и голосами. Толпа, окружавшая нас, была необычайно пестрой. Очевидно, здесь были перемешаны представители многих народов и рас. Одеты они были почти все в лохмотья, также самые разнообразные, но, в общем, не выглядели изможденными и несчастными. В глазах их читались спокойствие и умиротворенность. Они не спеша передвигались каждый по своим делам, отчего кругом царили неторопливая толчея и возня. Многие лежали или сидели на каменных ложах, оживленно и непринужденно разговаривали друг с другом. Среди них резко выделялись подтянутые вооруженные стражники и деловитые особы, одетые в одинаковые строгие и опрятные одежды. Тех и других было немного. Они просто ходили среди пестрой толпы, иногда о чем-то спрашивая людей. Очевидно, они просто следили за порядком. Время от времени то тут, то там в стенах открывались двери или окна, к которым тотчас выстраивались очереди из людей с глиняными мисками в руках. Судя по выражению лиц тех, кто, получив свою порцию, принимался за еду, становилось ясно, что она была весьма неплохой. В общем, нашим глазам предстала картина обычной жизни какого-нибудь небольшого города. Здесь было и делалось все для поддержания ее в нормальном виде и качестве. На нас же никто не обращал внимания, нас просто не замечали, хотя мы находились прямо среди толпы. И это было совершенно естественно, хотя и выглядело крайне необычно. Ведь это была лишь иллюзия, картина, вызванная лампой, видимо, из далекого прошлого. Но она была настолько реальной, что стоило больших усилий убедить себя в том, что это все-таки лишь видение. Вдруг раздался звук, напоминающий звучание трубы. В стенах, кроме входа, через который пришли мы, открылось еще несколько больших проемов. Стражники и смотрители стали поспешно созывать людей и что-то втолковывать им. Большинство после этого послушно направлялось к выходам и исчезало в них. Тех же, кто пытался отказываться, грубо подталкивали, выкрикивая, очевидно, какие-то угрозы. В конце концов во мраке коридоров исчезло больше половины населения этого удивительного города. Влекомые жадным любопытством, мы последовали за ними. Большинство людей шло совершенно спокойно, в молчании или оживленно переговариваясь. Однако были и такие, кто явно испытывал беспокойство, словно одолеваемый недобрыми предчувствиями. Они то и дело тревожно озирались по сторонам, явно ища возможности куда-нибудь юркнуть. Но едва ли кому-то из них повезло улучить такой момент, да еще и вернуться потом обратно.

Мы шли среди толпы, следуя указаниям сопровождающих. Но вдруг совершенно неожиданно остались одни, осознав это, лишь когда очутились в знакомом мне цилиндрическом проходе к центральному залу. Оглядевшись, я обнаружил, что плоский пол здесь все же был. Стены же и потолок образовывали удивительно правильную окружность, создавая ту самую иллюзию цилиндра. Кроме нас здесь находились два человека: хорошо сложенные мужчины, одетые в странную одежду, похожую на боевые доспехи, из блестящей ткани, расшитой причудливыми орнаментами. Одежда полностью покрывала их тела, кроме головы, даже кисти рук вместе с пальцами были странным образом облачены в ткань. Они ходили взад и вперед, и один из них, постоянно указывая руками туда и сюда, что-то старательно объяснял другому. В конце концов они подошли к выходу в центральный зал, в котором, к нашему удивлению, уже собралась большая толпа людей. Они потоками вливались в него из нескольких входов, похожих на тот, по которому и я вошел туда в своем первом видении. Вскоре они заполнили его весь, и собралось их здесь, на взгляд, около тысячи, а то и больше. Двое странно одетых мужчин, не замечая нас, также внимательно наблюдали, как зал наполнялся людьми.

Вдруг один из них, петляя между странными столбами, торопливо направился к стене. Достав откуда-то большой, массивный и, видимо, тяжелый молот, приблизился к округлой полированной плите, обрамленной необработанным камнем, которая составляла одно целое со стеной. Он встал перед ней с молотом наготове, словно ожидая команды. Оглядев еще раз стены коридора, я увидел не меньше десятка таких плит. Они напоминали либо зеркала, либо овальные окна в грубых рамах. Тем временем его товарищ, продолжавший стоять у выхода в зал и наблюдать за толпой, повернулся к нему и выкрикнул непонятную отрывистую фразу. Странно, но я только сейчас обратил внимание на то, что все видение, как, впрочем, и другие, было совершенно беззвучным. Его сопровождали лишь звуки наших шагов. Однако все, что представало нашим глазам, до мельчайших деталей, было настолько четким, красочным и реальным, настолько выразительными были движения губ, лиц и жесты людей, настолько естественно выглядело все происходящее, что все звуки, которые должны были его сопровождать, все их множество и разнообразие, вплоть до самых мельчайших, сами рождались в наших головах и удивительно гармонично встраивались в картину, не оставляя никаких сомнений в том, что мы слышим их на самом деле. И я, пожалуй, в первый раз задумался и поразился способностям нашего разума. Мне сразу вспомнились вавилонские письмена, в которых те, кто приходит и уходит, восторгались достоинствами человеческого мозга. Эта похвала высших существ, без сомнения, стоила дорогого и переполняла душу заслуженной гордостью.

И сейчас взволнованный выкрик человека в странной одежде был лишь немым движением губ. Но он был настолько выразительным и сопровождался такими естественными движениями лица и всего тела, что прозвучал в наших головах реальными звуками. Я взглянул в центральный зал и вздрогнул: пол под ногами у толпы людей испускал едва заметное тусклое сияние. Оно походило на те вспышки, которые я видел в прошлом видении, но отличалось от него цветом и тем, что тогда вспыхивали небольшие участки, а сейчас оно разлилось, казалось, на ползала. Когда же я опять повернулся в проход, я вновь был несказанно удивлен: на головах у обоих служителей подземелья неизвестно откуда появились странные и чем-то даже смешные шлемы, похожие на мешки. Они полностью скрывали голову, спадая на плечи, и имели лишь узкие прорези для глаз. Стоявший у стены глубоко вдохнул и, широко размахнувшись, ударил молотом в самый центр овальной плиты. То, что произошло вслед за этим ударом, глубоко поразило и потрясло меня. Молот отскочил далеко назад, а на поверхности плиты вдруг образовалась, или мне это только показалось, круговая волна, как от удара о воду. Но она не выплеснулась наружу и не стала разбегаться в стороны. Она, наоборот, сбежалась к центру и – я отчетливо увидел это – ушла в глубь камня и побежала внутри него, содрогая стены, пол и, казалось, всю толщу этого немыслимого сооружения, распространяясь в сторону центрального зала. При этом она ширилась, охватывая все большее пространство, но не затухала, а, наоборот, набирала мощь, грозя сокрушить в прах все попавшееся на пути. Я поспешно повернулся к выходу в центральный зал и увидел, как она сорвалась со стены и обрушилась на стоящих в нем людей. Я видел, как она прошла сквозь них, как она проходила сквозь каждого из них. Я видел, как огромная толпа содрогнулась при этом, будто она была одним целым. Я видел, как содрогался каждый из них, когда волна проходила сквозь него: казалось, что содрогается по отдельности каждая его частица. Лица их при этом жутко искажались невыносимыми страданиями, словно по ним пришелся удар молота, гораздо большего, чем тот, что держал в руках их палач. Какое-то время они пытались устоять на ногах, но очень скоро падали, словно ноги уже не в силах были держать их. При этом открытые участки их тел быстро чернели и вздувались, словно их поджаривали на огне. Упав, они еще пытались ползти и протягивали руки, моля о помощи, но спустя несколько мгновений бессильно распластывались по полу, корчась в предсмертных биениях.

Однако не все обреченные были повержены сразу. Многие избежали первого удара неведомой силы. На мгновение остолбенев от увиденного, они бросились врассыпную, стремясь укрыться в коридорах, по которым пришли. При этом они образовали невероятное столпотворение, беспощадно топча и давя оступившихся. И тут стали происходить удивительные вещи. Человек с молотом стал невероятно быстро перебегать от одной круглой плиты к другой. И когда он останавливался перед очередной, участок пола в центральном зале вспыхивал синеватым сиянием. Служитель подземелья размахивался и ударял молотом по плите. И все повторялось в точности, как после первого удара: отчетливо видимая упругая волна срывалась со стены и обрушивалась на светящийся участок зала, превращая тела несчастных в кожаные мешки, наполненные кровавым месивом, которые, корчась, еще кое-как пытались бороться за покидающую их жизнь. Оставшиеся все еще пытались спастись бегством, но палач очень ловко преграждал им путь своими страшными ударами, которые непостижимым образом усиливались этой немыслимой по своей жестокости машиной смерти. Каждый из этих ударов гулко отдавался в моей голове беззвучным громовым раскатом. Вспышки сияния, казалось, неотступно преследовали обреченные жертвы, отрезая им пути к спасению. И вскоре все они были повержены ужасной непостижимой силой, превратившись в сплошную распластавшуюся по полу колышущуюся массу.

Потрясенный, я протянул было руку, чтобы прервать этот кошмар, но вдруг увидел, как от лежащих на полу, еще шевелящихся обезображенных останков кверху стало подниматься нечто, не поддающееся никакому описанию. Его нельзя было назвать ни светом, ни дымом, ни испарениями, ни какими-либо другими восходящими флюидами. Это было отчетливо видимое Ничто, которое лучилось, клубилось и колыхалось, не имея ни формы, ни цвета, ни какого-либо другого проявления. Было совершенно непонятно, почему его вообще видно, – ведь в нем не было ничего, что способен уловить глаз. Его нельзя было назвать даже прозрачным, оно было просто никаким. И от всех этих странностей в него совершенно не хотелось верить, естество изо всех сил противилось вере в него. Но не поверить в него было невозможно, ибо оно своим немыслимым видом, своим ни с чем не сравнимым движением, словно проникая в глубины сознания, заставляло поверить в себя. Оно было призрачным, но вызывало ощущение поразительной реальности. И вдруг меня осенила догадка: незримый свет! Ведь как же еще он может выглядеть, если не именно так? И, едва я об этом подумал, все встало на свои места. Я вспомнил вавилонские письмена: он невидим для глаза, но может быть познан другими чувствами, об обладании которыми мы можем и не догадываться. В какой-то момент я с ужасом почувствовал, что оно притягивает, манит к себе, призывая броситься и погрузиться в него, рождая еще какие-то совершенно новые, незнакомые чувства.

Не на шутку испугавшись, я вновь собрался погасить лампу, как вдруг оба служителя подземелья упали на колени, сорвали с голов странные колпаки и приникли лбами к полу. Но через мгновение они выпрямились и, воздев руки к потолку, в один голос исступленно закричали: «А-ай-й-я! Ньярлаат-Тот!!!» Быстро набирающий яркость свет вдруг полился из окруженного парапетом бездонного провала в центре зала, моментально поглотив гигантскую статую, которой я так и не смог разглядеть. Через несколько мгновений он, клубясь, словно дым, разлился по всему огромному пространству, став совершенно невыносимым для глаз. Я прикрыл лицо ладонью, вспоминая легенду о Йог-Сот-Тоте, и нисколько не сомневался в том, что это – именно Он сейчас, поднимаясь из бездны по велению своего властелина, заставил этих несчастных произнести одно из своих многочисленных имен.

Свет продолжал изливаться из пропасти во все стороны, приобретая отчетливую плотность, и вскоре стал похож на жидкость, переливающуюся через край и заполняющую огромный зал. Разливаясь, он поглотил лежащие на полу размозженные тела, всосав и растворив в себе непостижимую пелену, висевшую над ними. В конце концов он коснулся меня, и я с ужасом почувствовал это прикосновение. В моей голове вихрем пронеслись описания обожженных чудовищ из летописи каинов, и я, не в силах больше созерцать это пламя преисподней, нащупал наконец лампу и погасил ее.

Тьма опустилась на нас и на все вокруг. Некоторое время мы не видели вообще ничего, лишь слышали свое взволнованное, прерывистое дыхание. Затем сквозь мрак стал понемногу пробиваться свет факелов, все больше и больше раздвигая его. Толпы людей вокруг больше не было. Мы вчетвером, пораженные и потрясенные, стояли у выхода из круглого тоннеля, растерянно глядя туда, где только что шевелился сплошной ковер из распростертых тел. Все видение, от начала до конца, было настолько натуральным, что мы никак не могли поверить в то, что вернулись в настоящий мир, так как верить хотелось как раз в обратное, ожидая, что пространство вокруг нас вот-вот снова наполнится людьми и оживет. Зал был пуст. Он был наполнен многовековой пустотой, и казалось, что она царила здесь, не нарушаясь ничьим присутствием, с того момента, как его покинули строители.

Понемногу мы пришли в себя и стали оглядываться по сторонам. Я с интересом рассматривал этот странный коридор, который явно имел какое-то особое назначение. Я обошел все зеркальные плиты, которые, к моему удивлению, не носили никаких следов от ударов молотом. Все они были искусно выполнены на выступах стен, очевидно, специально оставленных камнетесами. Безупречно гладкая их поверхность великолепно гармонировала с рамкой, казалось, нарочно местами побитой и искрящейся изломами в свете факела. Но еще больше заинтересовали меня странные столбы, тут и там выходящие из пола и уходящие в потолок. Они состояли из необработанного непонятного материала и, казалось, выросли здесь сами собой. Они походили на металл, вылитый толстой струей из огромной формы и сразу застывший. Однако в равной степени они походили и на каменные, совершенно не выделяясь из общей обстановки. И все же было в них что-то необычное, что заставляло обратить на них особое внимание и необъяснимо притягивало к ним. Я ходил от столба к столбу, пытаясь понять причину этого притяжения. И вдруг я заметил, как в центральном зале, на который из этого коридора был удивительно хороший обзор, тут и там вспыхивает и гаснет пол. Сияние было тусклым и призрачным, но вполне различимым. Причем вспыхивало оно тогда, когда я приближался вплотную к очередному столбу, и гасло, когда я отходил от него. И каждый раз это были совершенно разные участки, словно каждый из них имел какую-то связь с определенным столбом. Тут я вспомнил, что в случае с зеркальными плитами происходило то же самое, только участки пола были гораздо обширнее, и цвет сияния был другим. В какой-то момент я совершенно без участия воли прикоснулся к очередному столбу рукой. И тому, что я при этом почувствовал, я не удивился лишь оттого, что уже привык ко всяким неожиданностям, происходящим здесь, и на каждом шагу ожидал новых. По моим пальцам, распространяясь на все тело, пробежала странная дрожь, и даже не дрожь, а совершенно неописуемое ощущение, сравнимое разве что с поливанием руки тонкой струей воды или очень мелкого песка. Причем возникло оно не на поверхности кожи, а где-то внутри. Оно отдалось во всем теле неясным тяжелым чувством, какое бывает в костях при приближении непогоды. Еще я услышал звук, даже не столько услышал, сколько почувствовал каким-то неясным образом. Этот звук, если его можно было так назвать, был также совершенно незнакомым и непривычным, отдаленно напоминая свист ветра и шелест гонимого им песка, хотя это сравнение тоже подходило к нему с большим трудом. Я легонько постучал по столбу перстнем. Звук от каждого удара получался весьма естественным, но через мгновение он начинал переливаться непостижимыми вариациями, отдаваясь дрожащим эхом там, где столб входил в пол и потолок. Я вспомнил рассказ старика о невероятных превращениях звуков в подземелье и с содроганием подумал о том, что же произойдет, если ударить по нему как следует. Вслед за этим я вспомнил недавнее видение и содрогнулся еще сильнее. Не было никаких сомнений, что этот коридор как раз и был тем самым местом превращения звуков, и назначение этих превращений также было совершенно ясно. И тут я понял, что означали вспышки пола в центральном зале: они указывали, на какое именно место придется тот или иной удар! Я оглянулся на товарищей и по их выразительным взглядам понял, что они думают и догадываются о том же, что и я. Вдруг у меня появилась безумная мысль проверить свою догадку. Я приказал товарищам на всякий случай заткнуть уши, вынул ятаган и, размахнувшись вполсилы, ударил его обухом по ближайшему столбу. Я совершенно не представлял себе, что при этом произойдет, и даже растерялся, так как не смог решить: удивиться мне или испугаться. Столб отчетливо задрожал очень мелкой дрожью, очевидно, самой мелкой, какая только вообще возможна, и запел, словно мулла, призывающий к намазу. Это пение, переливаясь невообразимыми оттенками, вдруг необъяснимым образом отделилось от него и, миновав меня, устремилось в центральный зал, где обрушилось на мерцающий сиянием участок пола, взметнув с него облако пыли. Пораженные этим невиданным зрелищем, мы долго стояли в оцепенении, не веря своим глазам. Ведь мы теперь полностью осознавали то, что все рассказы о подземелье и обо всем связанном с ним было чистой правдой. Ибо чудеса, которые мы только что увидели своими глазами, хотя и были ничтожной частью услышанного, не оставляли никаких сомнений в правдивости всего остального.

Тут я заметил, что один из моих друзей внимательно изучает что-то на стене. Я с интересом подошел и увидел аккуратную и изящную нишу. Она имела вид правильного округлого углубления в камне с арочным верхом чуть выше человеческого роста. Прямо в центре ее на высоте головы имелось квадратное отверстие высотой и шириной в пол-локтя, которое черным провалом уходило далеко вглубь. Мой товарищ сунул в него руку с факелом, но ему, казалось, не было конца. «Эй!» – крикнул он в него, и его крик побежал по нему гулким, переливающимся эхом, почти не затухая, и еще долго доносился до нас из каких-то совершенно немыслимых далей. Некоторое время мы стояли перед нишей, изумленные очередным чудом, пытаясь понять ее назначение, затем решили отправиться дальше.

Вспоминая недавнее видение, мы долго не решались переступить незримую черту, отделявшую коридор звуков от центрального зала. Нам упорно казалось, что там, в полумраке, все еще шевелится масса раздавленных тел, а из самых недр земли вот-вот пробьется зловещее сияние по имени Ньярлаат-Тот, чтобы поглотить их, а заодно и нас. Но в конце концов мы двинулись вперед и очутились в этом огромном помещении, которое совершенно отличалось от посещенного нами раньше зала-города. Здесь было абсолютно пусто. Факелы освещали совсем небольшое пространство, доставая лишь до ближайших стен, все же остальное казалось бесконечным царством мрака и пустоты. Однако стоило нам взглянуть вверх, мы заметили, что под самым сводом было немного светлее. От него вниз шли шесть слабых лучей света, которые, впрочем, рассеивались, не достигнув и половины пути. Они были столь жалкими по сравнению с теми, которые показала мне лампа, что я поначалу очень удивился, но потом сообразил, что там, наверху, солнце уже склонилось к закату. Я обратил на это внимание друзей, и мы единодушно решили, что нам пора возвращаться, ибо оставшиеся наверху наверняка уже обеспокоены нашим долгим отсутствием. Решив отложить дальнейший осмотр до завтра, мы хотели было повернуть назад к коридору звуков, но мне вдруг показалось, что я уловил в окружающей обстановке что-то знакомое. Мне показалось, что я вспоминаю путь, которым я пришел сюда тогда, в видении. Я сказал об этом друзьям, и они, разумеется, после всего происшедшего, безоговорочно доверились мне. Сделав все же на всякий случай несколько отметок на стене, мы отправились по пути, который указывала мне моя память. У самого выхода из зала мы наткнулись на знакомый мне изысканной формы столик, на котором под ажурным колпаком покоилась пресловутая полусфера, в самых недрах которой едва теплилось призрачное мерцание. Очевидно, она уже давно не получала достаточной для насыщения порции света.

Я шел, вновь доверившись чувствам, лишь мимолетно отмечая, что с каждым поворотом все лучше и лучше вспоминаю этот путь. Друзья же мои тем не менее тщательно отмечали каждую его веху. И вскоре мы, к великой нашей радости и облегчению, вышли в знакомый коридор, ведущий к заветной двери. Последние наши сомнения рассеялись, когда мы обнаружили на стене оставленные нами знаки. Приближаясь к его концу, мои товарищи заметно замедлили шаг, да и в моих пальцах появилась робкая дрожь при мысли, что сейчас я вновь увижу изображение на камне. Теперь, осветив дверь факелом, в глазах повелителя подземелья мы прочитали насмешливое торжество: еще четверо отсталых существ из этого убогого мира, для которых все увиденное было поистине невообразимым чудом, попали в его сети. Они, вне всяких сомнений, очарованы этими совершенно обычными для его мира мелочами и готовы служить ему за возможность постижения ничтожной части той неизъяснимой мудрости, которая все это создала. И мы с горечью признавались себе, что были не так уж далеки от этого.

Выйдя в погребальный покой, мы с удивлением обнаружили там Ахмеда, который очень обрадовался нашему возвращению. Как оказалось, была уже глубокая ночь и наше долгое отсутствие не на шутку обеспокоило оставшихся в лагере. Понятно, что о сне теперь не могло быть и речи. Все с жадным интересом слушали наш рассказ, и уснуть нам удалось только под утро. Утомленные подземными похождениями, мы проспали полдня, затем стали строить планы дальнейших действий.

После нашего рассказа о чудесах подземелья увидеть их воспылали желанием все, кроме старика. Я предложил друзьям избрать очередность посещения его вместе со мной, чтобы двое все время находились наверху в лагере. Для лагеря поблизости нашлось удобное и укромное место среди построек, незаметное со всех сторон, а строения вокруг него служили великолепными обзорными площадками. Мы решили, прежде всего, основательно запастись провизией и кормом для верблюдов, чтобы как можно дольше не беспокоиться об этом, а затем приступить к основательному осмотру этого удивительного города.

Жители деревни, куда мы все вместе отправились за припасами, были удивлены нашим интересом к древним развалинам, так как для них они, конечно, были самым привычным предметом. Они радушно предложили нам все необходимое, ни о чем не расспрашивая, лишь поинтересовались, где нас можно найти, если это понадобится. Этот вопрос меня удивил и даже слегка насторожил. Но я не питал недоверия к этим людям и подробно описал им дорогу к месту нашей стоянки.

Закупив все, что нужно, мы отправились обратно в город мертвых. Наш проводник пожелал остаться в деревне, сказав, что он получил что хотел, а мы теперь можем обойтись без него. Так что ему там делать больше нечего, а чудеса подземелья его не интересуют. Мы щедро одарили его одеждой и поручили заботам жителей, заплатив за скромное жилище, чтобы у него до нашего возвращения была крыша над головой.

Возвратившись в наш лагерь, мы занялись его обустройством, решив отправиться в подземелье на следующее утро, чтобы в полной мере воспользоваться внутренним освещением. Когда на землю опустились сумерки, налетел ветерок, тоскливо и жалобно завыв в одной из щелей. Это завывание напоминало голос какого-то глубоко несчастного существа, доносившийся откуда-то из бездны, возможно, из самого подземелья. Я озвучил это сравнение, никак не предполагая, что за этим последует. Ахмед вдруг вскочил и крайне взволнованно поведал нам о происшедшем там странном явлении, которое так напугало его, что он побоялся даже рассказать о нем сразу. Ожидая нашего возвращения, он бродил по залу, разглядывая при свете факела рисунки и символы на стенах. И вдруг откуда-то сбоку из темноты прозвучал негромкий, но совершенно четкий окрик: «Э-эй!»

– Душа моя ушла в пятки, – сказал он. – Я, едва не выронив факел, стремительно повернулся на голос, рука же моя без всякого участия воли выхватила кинжал. Я чуть живой от страха метался по всему залу, озаряя его факелом, пытаясь обнаружить того, кто прятался в темноте, пока не убедился, что там никого нет. Тогда я подумал о тайных дверях и проходах, подобных тому, в который вошли вы. Я стал внимательно осматривать стены и вскоре обнаружил отверстие, искусно скрытое в углу. Встав в точности так же, как в тот момент, я определил, что голос донесся до меня именно из этого угла. Я, несмотря на страх, пытался заглядывать в отверстие и даже просовывать в него факел, но оно уходило куда-то очень далеко в толщу камня. При этом мне вдруг стало казаться, что голос этот мне знаком.

Услышав это, мы, все, кто был в подземелье, были изумлены до крайности, ибо сразу поняли, в чем тут дело. Однако мы никак не могли понять, как такое возможно! Хасан, обнаруживший в коридоре звуков отверстие в нише, незаметно подкрался к рассказчику сзади и вкрадчиво протянул: «Э-э-эй!» Тот повернулся, словно уколотый, и ошеломленно воззрился на него. Изумлению его не было предела. Он с огромным волнением выслушал наш рассказ, выразив страстное желание увидеть это место. Он же подал хорошую мысль, если все подтвердится, использовать это чудо для связи. Эта мысль понравилась всем, и мы принялись за подготовку к завтрашнему походу в подземелье.

Наутро мы, спустившись в погребальный покой, сначала внимательно осмотрели все помещение и действительно обнаружили в одном из углов таинственное отверстие. Оно, располагаясь между выступами орнамента, и в самом деле было совершенно незаметным. Мы условились, что, как только доберемся до коридора звуков, подадим голос, чтобы проверить наши догадки. Не найдя здесь больше ничего интересного, мы впятером, предвкушая новые чудесные открытия, вошли в потайной ход. В глазах Великого Ктулху играла снисходительная усмешка: у него не было никаких сомнений в том, что мы вернемся.

Путь до центрального зала был совсем недолгим, несмотря на обилие коридоров, проходов и поворотов. Безошибочно двигаясь по своим меткам, мы вскоре вошли в него и были поражены удивительной переменой, происшедшей в нем с наступлением дня. Шесть ослепительных лучей били с недосягаемого свода, широко разливаясь по полу и далеко озаряя окружающее пространство. Света было столько, что все предметы, имевшиеся здесь, были отчетливо различимы, даже на противоположном конце зала. Мы видели множество входов, располагавшихся равномерно по окружности, арки, ниши в стенах, всевозможные архитектурные элементы, объединенные в строгую и изящную гармонию. Видели не меньше трех десятков гигантских ребер, поднимающихся через равные промежутки сначала по стенам, затем переходящих на свод и сходящихся вместе в его вершине. Без сомнения, они являлись для него поддерживающим каркасом, хотя в голове все же не укладывалось, как такая громада могла держаться на такой высоте, да еще под огромным слоем земли, без опорных колонн. Но самым удивительным, вызывающим непреодолимый страх и неудержимо манящим было то, что находилось в его центре. Это было необъятное ни взором, ни воображением, глубоко поражающее своим величием изваяние, выполненное из темно-зеленого, отливающего металлом и идеально отполированного камня. Покрытое чешуей грузное тело напоминало либо жабу, либо раздувшуюся пустынную ящерицу. Но, стоя на широко расставленных толстых ногах, оно имело также весьма немалое сходство с человеческим. Пальцы на широких плоских ступнях, до половины соединенные перепонкой, заканчивались длинными когтями, крепко вцепившимися в опору. Туловище вздымалось на головокружительную высоту, казалось, в сотни раз превосходя рост человека. Невероятно длинные руки с великолепным рельефом мускулов были воздеты к своду, едва не касаясь его. Из-за спины же распростерлись, заслонив собой, казалось, весь мир, гигантские крылья. Они были похожи на крылья летучих ночных животных с кожаной перепонкой между длинными пальцами и большим когтем на изгибе. Но было в них какое-то отличие. Упругая и прочная перепонка одновременно выглядела как тончайшая и невесомо легкая ткань, способная поднять их огромного обладателя малейшим дуновением ветра и стремительно нести его ввысь и вдаль без единого взмаха. Они были столь громадны, что простирались, казалось, на весь зал и дальше, в бесконечность. При этом рождалась яркая иллюзия их плавного движения, и возникало настолько натуральное чувство полета, что взгляд начинал судорожно искать вокруг, за что бы схватиться. Но самым удивительным в этом невероятном изображении была голова чудовища. Она была непомерно большой даже для этого гигантского тела. Имея одинаковую с могучими плечами ширину, она сидела на них без всякой шеи и, казалось, по величине почти не уступала туловищу. Она была слегка приплюснутой сверху и совершенно гладкой. Грузные складки кожи, словно шемаг, спадали на спину и плечи. Широкий лоб переходил в массивные надбровные дуги, которые едва прикрывали огромные выпученные глаза. Прямо из-под них, замысловато развеваясь и переплетаясь, свисало множество змееподобных отростков, рождая поразительную иллюзию множественного движения. В целом голова напоминала голову слона со множеством хоботов. Но еще больше она напомнила мне спрута, которого мы с царевичем разглядывали тогда на палубе корабля. Между этими двумя существами было почти зеркальное сходство. Облик отличался лишь незначительно, к тому же у спрута было всего восемь отростков, а у этого гиганта – не меньше полутора десятков. Имея порядочную длину, они прикрывали всю его грудь и свисали до половины живота. Глаза были устремлены в пространство и, в сочетании с положением всего тела, создавали глубокое впечатление, что эта поза – последний шаг разбега перед взлетом, что существо на мгновение замерло перед тем, как отделиться от земли и взмыть в небесный простор, еще больше раздвинув его своими необъятными крыльями. Вместе с тем голова была немного наклонена вниз, и этот жест создавал совсем другое, не менее глубокое впечатление. Было похоже, что чудовище разглядывает тех, кто стоит у его подножия, ярко подчеркивая свое безграничное могущество, неизмеримое превосходство над всеми, кто представляет этот мир.

Мы стояли на полпути к кольцевому парапету и, не смея шелохнуться, взирали на этого колосса из потустороннего мира, несокрушимая мощь которого тяжко навалилась на нас, приковав к месту. Однако, постояв некоторое время, мы свыклись с его гигантскими размерами и ужасающим видом, а страх в наших душах сменился жадным любопытством. Стараясь не смотреть вверх, что очень плохо получалось, мы двинулись к центру зала. Дойдя до кольцевого парапета, мы оказались прямо под статуей. Голова шла бешеным кругом при взгляде на уходящего ввысь гиганта. Кроме того, необычайное искусство, с которым было выполнено изваяние, создавало непреодолимое впечатление, что оно вот-вот стронется с места и обратит все встреченное в прах своими огромными конечностями. Мною же, кроме всего прочего, овладело неудержимое и неописуемое волнение страха и радости одновременно. Я видел то, что страстно мечтал увидеть уже давно: передо мной наконец-то во всех мельчайших деталях предстало изображение Великого Ктулху. В правдивости его не было никаких сомнений, несмотря на всю невероятность облика. Этот облик потряс меня до глубины души, ибо передо мной наяву предстало то, чего неспособна была породить даже самая изощренная человеческая фантазия. Оно могло быть порождено лишь невообразимыми и непостижимыми силами Творения, властвующими где-то за всеми мыслимыми пределами бытия. И уж подавно невозможно было представить себе мир, из которого это существо явилось.

Насмотревшись вдоволь, мы заглянули за парапет. Странное чувство овладело при этом всеми нами: будто мы спрыгнули с высокой скалы и летим в бездонную пропасть навстречу бесконечности. За парапетом была бездна, из глубин которой, клубясь, поднимался туман, состоящий из ничего. Этот туман колыхался совсем близко, казалось, до него можно было достать рукой, и словно волнами омывал торчащий из него в центре постамент статуи, лишь немного возвышающийся над его поверхностью. Временами туман то тут, то там рассеивался, и тогда свет устремлялся в этот невероятный провал, озаряя его ужасающую безграничность и рождая твердую уверенность в том, что мы стоим у порога преисподней. В такие мгновения взору открывалось уходящее в невообразимую глубину тело грандиозной колонны, вершину которой венчала статуя.

Мы шли вдоль парапета, бессознательно ведя ладонями по его гладкой поверхности. Было удивительно, что мы, обойдя его по кругу несколько раз, не обнаружили на нем ни одного стыка. Парапет представлял собой цельное кольцо шагов семьдесят в поперечнике. Это было непостижимо, ибо такое кольцо никак не могло быть внесено снаружи.

Внезапно один из моих спутников, негромко вскрикнув, указал в бездну. Мы все уставились туда и увидели в расступившемся тумане нечто еще более удивительное. Это была каменная лестница шириной в длину руки, поднимавшаяся из бездны вдоль стены гигантского колодца. Нижнего конца ее не было видно в тумане, верхний же обрывался так далеко от края парапета, что был совершенно недосягаемым, даже если попытаться спуститься к нему по веревке. Иными словами, лестница эта вела из бездны в никуда. Однако, обойдя колодец вокруг до половины, мы увидели в его стене желоб, продолжавший путь лестницы. Было похоже, что лестница была вставлена в него своим краем. Мой товарищ вдруг повел рукой, как бы продолжая ее, и я понял его догадку. Лестница, очевидно, могла двигаться по желобу туда-сюда. Я мысленно продвинул лестницу по нему до самого конца, который находился на глубине тройного роста человека от края парапета. Оставалось лишь предположить, что верхний конец лестницы не связан с желобом и может продвинуться дальше его конца на нужную длину, чтобы достигнуть края колодца. Но куда же в таком случае вел другой ее конец? Сейчас он был скрыт в тумане. Значит, подумал я, и по моей спине пробежал холодок, где-то внизу из стены в бездну открывается тайное помещение, или даже скорее проход, из которого по этой лестнице можно попасть в центральный зал или наоборот. Для этого нужно лишь знать, как продвинуть лестницу. А если все это так, нужно помнить об этом и на всякий случай быть настороже, а еще лучше – приспособить здесь какой-нибудь сигнал, который предупредил бы о появлении незваных гостей. Эта мысль пришла мне сама собой, немало меня удивив. Однако мои друзья вполне одобрили такую предусмотрительность, вспоминая рассказы старика о призраках подземелья, которые по сей день похищают неосторожных. Затем они предложили мне продолжить осмотр этого диковинного города.

Обходя зал, мы обнаружили двенадцать ажурных столиков с таинственными полусферами. Решив в достаточной степени обеспечить себя светом, мы установили шесть из них прямо в бьющие из свода лучи, а остальные шесть расположили рядом, чтобы завтра насытить и их.

После этого мы, терзаясь нетерпением, отправились в коридор звуков. Подойдя к таинственному отверстию в нише, я, исполненный решимости, вдруг не на шутку оробел и долго стоял перед ним в бездействии. Но, в конце концов успокоившись, приблизился вплотную и громко и четко произнес:

– Омар! Это я, Абдул. Если слышишь меня, отзовись!

Не успел я произнести все это, из отверстия, ко всеобщему великому изумлению, раздался совершенно отчетливый возглас удивления и испуга, затем – дрожащие от волнения слова:

– Этого не может быть! Я, должно быть, сплю! Абдул, ты что, стоишь прямо за этой стеной?!

Услышав это, мы все невольно рассмеялись, после чего я принялся объяснять ему, где мы сейчас находимся, искренне восхищаясь очередным невообразимым чудом. Затем мои товарищи, переполненные восторгом, стали наперебой переговариваться с Омаром. Я же вернулся в центральный зал и направился вдоль его стены. Меня одолевали тяжкие мысли, неожиданно пришедшие в голову. Я шел по огромной окружности, робко лелея надежду, что видение тогда обмануло меня. Но вскоре взгляд мой упал на знакомый выступ стены с барельефом в виде арки, в проеме которой, как обычно, имелся затейливый орнамент. Таких арок по всей окружности было множество, но чутье настойчиво подсказывало мне, что это – именно та. Я ощупал плиту с орнаментом, и, едва приложил к ней усилие, она зашевелилась и бесшумно сдвинулась в сторону, исчезнув в стене. Взору моему предстало то, чего я боялся: мне открылась та самая ниша, наполненная сокровищами. Они лежали прямо передо мной, совершенно реальные, неудержимо маня своим блеском. Я смотрел на них, опять вспоминая прозвучавшие тогда в моей голове слова о миссии, которую мне предстояло исполнить здесь, получив в награду эту сверкающую россыпь. Я уже догадывался, в чем эта миссия заключалась: мне предстояло, пусть даже всего на несколько мгновений, занять давно пустовавшее место у полированной плиты с молотом в руках. Обильный поток сущности, веками питавший властелина миров, ослабел, превратившись в изредка падающие капли. И теперь, чтобы получить живительный глоток, необходимо было прибегать к ухищрениям и расставлять ловушки, пользуясь пороками и стремлениями людей. Мне вдруг подумалось, что весь мой путь сюда от самой магрибской пустыни был направлен именно им и именно с этой целью. Я был совершенно уверен в себе и убежден, что по доброй воле ни за что не сделаю ничего подобного. Но я терзался тяжким вопросом: на какие уловки способен всемогущий властелин, чтобы заставить меня это сделать? Ведь судя по тому, что я уже увидел и узнал, он обладал поистине безграничными силами и непревзойденным разумом. Ведь его волей вполне может создаться такое положение, что у меня не окажется выбора… Эти мысли были столь тяжкими, что я решил прогнать их прочь. Очень кстати за моей спиной вдруг появились мои друзья. При виде такого количества золота глаза их алчно загорелись, и они почти в один голос осторожно осведомились, нельзя ли будет забрать его с собой.

– Мы непременно заберем его, – ответил я. – Если это будет угодно Аллаху, но не Шайтане, ибо может случиться и такое.

Видя недоумение товарищей, не понявших моих слов, я добавил:

– В таком удивительном и ужасном месте, как это, Шайтана легко может вмешаться в события. Я смогу объяснить вам все лишь в конце, так как сейчас я сам еще не знаю, что нас здесь в конце концов ждет.

– Так кто же он? – спросил Саид, указав на гигантскую статую. – Посланец Аллаха или сам Шайтана?

Я был удивлен и обрадован остроте ума моих спутников, ибо они сразу поняли, о чем я говорю.

– Я пока точно не знаю, – ответил я. – Пока что он больше походит на Шайтану. Так что будьте осторожны и не дайте себя соблазнить.

С этими словами я, нащупав край дверцы ниши, вытянул ее из стены и закрыл проем. Друзья мои, привязав к одному из поющих столбов прочные шелковые нити из больших мотков, разбрелись по коридорам. Я же отправился в кольцевую галерею разыскивать про́клятые письмена. Долго искать мне не пришлось: я вышел в нее по знакомому радиальному проходу и сразу увидел текст на стене, который располагался немного выше моего роста. Он представлял собой набор часто повторяющихся замысловатых символов, нанесенных на стену каким-то загадочным способом. На первый взгляд было похоже, что они написаны бледно-желтой краской, причем выписаны очень тонко и изящно. Однако при внимательном рассмотрении становилось ясно, что желтый цвет в этом месте имел сам камень, тогда как вокруг он был неопределенного, но очень темного цвета. При этом было совершенно отчетливо видно, что все это был один и тот же камень. Создавалось впечатление, что надписи были выведены прикосновением какого-то магического жезла, таинственная сила которого изменила цвет камня. Я даже из любопытства попробовал соскоблить часть символа, но мне это не удалось: непостижимое изменение проникло в камень достаточно глубоко. Читая в дальнейшем письмена, я не раз находил следы безуспешных попыток уничтожить их, иногда весьма обширные. Символы в основном походили на иероглифы, однако больше напоминали маленькие картинки. При этом они обильно перемежались более простыми, похожими уже на буквы. Немало было и совсем простых: точек, черточек, геометрических фигурок. Словом, было похоже, что этот текст писали несколько человек, представлявших разные народы из разных, далеких земель. Едва я приблизил к символам зажженную лампу, они словно вспыхнули и сами стали испускать свет. Что же касалось понимания написанного, то оно приходило, на удивление, само собой. Я читал этот текст, как самый обычный, ни о чем не задумываясь, не допуская даже малейшего сомнения в том, что могу понять его неверно. Однако стоило мне погасить лампу, я сразу остановился, словно натолкнулся на непреодолимую стену мрака. Без лампы текст был совершенно непосильным.

«…Она избежала этой участи лишь потому, что один из тех, кто поклонялся Великому Небесному Огню, сделал ее своей рабыней, и в ее чреве уже зародился его плод. Она упала на бьющегося в смертной пляске любимого брата, стремясь закрыть его своим телом от низвергающегося с неба огненного безумия. Но брат ее умер через несколько мгновений, и она всем своим естеством почувствовала это. Но вместе с тем она почувствовала, как его душа, покинув его тело, вошла в ее тело, соединившись с ее душой. Это было неописуемое чувство великой благодати, ибо ее тело и душа, впитав его душу каждой своей частицей, получили нечто новое, таящее в себе достояние всего их рода от нескончаемых поколений предков. Она долго лежала, впитывая в себя этот живительный поток, не чувствуя испепеляющего жара, омертвившего ее кожу, затем тяжело поднялась и побежала, ища укрытия. Ее брат, как и вся ее большая семья, как и все ее племя, кроме нескольких таких же, как она, умерли в долгих и ужасных муках от впущенного в жилы текучего огня, и смерть была для них лишь облегчением. Ее, как и нескольких других девушек, спасла их молодость и красота, соблазнив тех, кто шел за Огнем. Но спасение это не было долгим. Все они были жестоко опалены Огнем, как и те, кто обрек их на смерть, и умерли в течение нескольких месяцев. И лишь она прожила дольше других. Ее селение было сожжено, и она ушла в джунгли, надеясь на то, что дикие звери помогут ей найти свой конец. Но они не трогали ее, и она, постепенно залечив свои раны, обвыклась в дикой жизни.

Ее разрешение от бремени прошло удивительно легко и быстро. Она совсем не испытала тех мук, которые не раз наблюдала у других женщин. Но ужас охватил ее, когда она увидела свое дитя. Это был мальчик, в целом очень ладный на вид. Однако вместе с человеческим обликом он был подобен пауку, ибо имел восемь конечностей! У него было две нормальные, росшие откуда надо ноги. Руки тоже были нормальные, человеческие, но их было целых шесть. Две из них находились на своем обычном месте. Вторая пара плеч располагалась чуть ниже и позади первой, так что вторая пара рук торчала прямо из-под первой пары. Третья же пара была опущена еще ниже, оказавшись, таким образом, почти у самых ног. Такое расположение рук придавало ему необычайное сходство с пауком. Однако сложено все это было столь гармонично, что выглядело вполне естественно и совсем не уродливо. А если смотреть спереди, казалось, что все три руки растут из одного места. К тому же двигались они совершенно нормально и нисколько не мешали друг другу. И чем дольше мать смотрела на своего необычного сына, тем дальше отступал и тем меньше становился ее ужас, все большее место уступая материнским чувствам, пока не растаял без следа.

Так на свет появился четвертый сын великого Ньярлаат-Тота. Это произошло в джунглях у подножия высоких гор недалеко от большой реки, в земле, омываемой большим теплым морем, у самого рубежа, из-за которого солнце начинает свой дневной путь. В земле, населенной статными красивыми людьми с темной кожей. И получилось так, что именно в этой земле появилось большинство его сыновей. Далеко не всегда было известно, когда и кем они были рождены. Но их появление на свет всегда было неразрывно связано с очередным его пришествием. Их рождали люди и животные, либо же в них перерождались уже живущие. Их являлось на свет множество, но лишь немногие проявляли себя своим обликом или способностями и деяниями настолько, что запоминались навеки, становясь божествами и героями легенд. Сам же Ньярлаат-Тот предстал народу той земли чем-то невообразимо страшным и невероятно кровожадным, ненасытным в своей жажде власти над всем и уничтожения всего. И будучи затем описан во множестве невероятно чудовищных обличий и наделен всеми известными и выдуманными пороками, был назван самым ужасным демоном, став воплощением наивысшего зла и символом непревзойденной жестокости…»

Прочитав этот фрагмент, я понял, что нахожусь далеко не в начале повествования. Однако понял я и то, что поиски начала отнимут время, и, возможно, немалое. Поэтому я решил продолжать чтение дальше, и тогда оно, поскольку галерея была кольцевой, неизбежно приведет меня к началу. И я вновь обратился к чтению.

Письмена теперь повествовали о том, что некоторые люди стали поклоняться Ньярлаат-Тоту, несмотря на всю приписываемую ему жестокость, постепенно умножая число своих сторонников, ибо везде и во все времена находились такие, кого привлекали темные силы. Их проклинали, преследовали и истребляли. Однако их количество неуклонно увеличивалось, ибо Ньярлаат-Тот наделял вождей своих приверженцев способностью подчинять себе человеческую волю. И вскоре огромное большинство жителей этой благодатной земли обратилось в исповедников культа великого демона. Их вера была исступленной и самозабвенной, вся их жизнь, все их помыслы состояли теперь в служении огненному повелителю. Те же, кто не покорился, вынуждены были либо бежать в незаселенные земли и затаиться там, либо принять участь покорных рабов.

Повелитель не обременял людей ритуалами и возведением храмов в свою честь, не требовал большого усердия в поклонении себе. Но он требовал частых и массовых человеческих жертвоприношений. Жрецы несли людям слово о том, что каждый человек, рождаясь, вбирает в себя определенную часть земной благодати, которая была отмерена изначально и не умножается с течением времен. После смерти же человек возвращает ее в покинутый им мир. Но случилось так, что людей расплодилось столь много, что благодати перестало хватать на всех. Многие земли уже исчерпали свою долю, но люди в них продолжают плодиться, отнимая законную долю у других и образуя на земле неблагодатные места. Именно в таких местах зарождаются ураганы, засухи, потопы, землетрясения и прочие бедствия. А из-за нехватки благодати в людях среди них возникают опустошительные волны страшных болезней, голода и ненависти, приводящей к кровопролитию. И чтобы излечить мир от всех этих напастей, необходимо восстанавливать и поддерживать равновесие в нем благодати. А добиться этого можно, лишь особым образом отнимая ее у лишних людей.

Бесчисленные войска, обученные неслыханному доселе боевому искусству и вооруженные невиданным прежде оружием, растекались по соседним землям, заселенным пожирателями благодати. В течение более чем тысячи лет несметные орды их сгонялись на ритуальные площади или загонялись в обширные ритуальные погреба, где жрецы подсказанными великим Ньярлаат-Тотом способами заставляли их вернуть миру отнятую у других благодать. Эти священные ритуалы своей изощренностью превосходили даже выдумки демонов, отнимающих души у богоотступников. Самые отборные из них употреблялись для пожирателей благодати, еще не появившихся на свет, через их матерей. Никто не знал, что происходило в священных местах совершения ритуалов, ибо необъяснимый ужас заставлял людей держаться подальше от них, а все, случайно увидевшие происходящее там, неизменно лишались разума. Но душераздирающий многоголосый вой в течение многих дней разносился далеко по округе, пробиваясь даже через толщу земли, покрывающую погреба. Нескончаемые вереницы буйволов тащили по дорогам целые связки иссохших и раздавленных трупов, которые затем сваливались в огромные кучи в пустынных местах. Та же участь постигала и почерневшие тела женщин, вынесенные из погребов, которые еще долго проявляли признаки жизни.

Однако великий демон не проявлял милосердия и к своим служителям, совершавшим ритуалы. Все, кого касалось его дыхание, превращались в ракшасов – уродливых чудовищ, наделенных необычайной силой и выносливостью. Утратив человеческий облик и став изгоями рода людского, ракшасы были переполнены ненавистью ко всем нормальным людям и охотно пополняли его темное воинство. Со временем их развелось так много, что ими стало трудно управлять, и люди, даже не отмеченные печатью лишних, потеряли покой и жили в постоянном страхе.

Столетия сменяли друг друга, но люди не замечали признаков возвращения растраченной благодати, сокращения бедствий и напастей, улучшения своей жизни. Они видели лишь неслыханную жестокость, нескончаемое массовое убийство, захлестнувшее их землю, непрерывные потоки жертв, текущие по ней к окровавленным алтарям, которые не успевали освобождать от массы изуродованных тел. Они видели, как на огромных пространствах росли горы трупов, которых сторонились шакалы и стервятники, и непостижимый зловещий огонь, превращающий людей в ужасных ракшасов. И в душах их начали зарождаться сомнения и ропот, переходящие в возмущение и протест.

И однажды, в один из дней великого отчаяния, из джунглей явились девять прекрасных юношей, облаченных в сияющие доспехи, невиданная красота и стать которых поразила всех, кому довелось их увидеть. Шедший же во главе их обладал поистине божественными чертами и, вне всякого сомнения, был именно богом, ибо, помимо непревзойденной красоты и телесной гармонии, имел шесть рук… Люди падали на колени и простирали к ним руки, они же протягивали руки в ответ и говорили простые добрые слова. Они шли по деревням и городам, неся в них свет и тепло, исцеляя тела и души прикосновением и словом. Люди несли им свои беды и страдания, получая взамен облегчение и надежду. Когда же люди поведали им о висящей над ними вековой напасти, то с удивлением услышали, что сказка о земной благодати и ее пожирателях – чудовищный обман, а несметные жертвы, беспрерывно гибнущие на алтарях, на самом деле ни в чем не повинны. Что все это непостижимое злодейство затеяно ради отнятия у людей их душ, каждая из которых несет в себе ничтожную искру божественного света Творения, чтобы отдать их великому демону, преумножая этим его силу. Но его слепое могущество способно порождать не только Зло, но иногда, по нелепой случайности, и Добро. И пришедшие из джунглей, будучи порождением именно такой случайности, явились к людям, чтобы донести до них правду и помочь им освободить себя и других от этого многовекового кошмара.

Услышав это, люди обратили к божественным юношам мольбу вселить в них силу и возглавить их противостояние великому ужасу, распростершемуся над их землей. Юноши же призвали их сбросить с себя саван отчаяния и, сплотившись, силой воли и оружия изгнать или уничтожить черное воинство великого демона и очистить свою землю от кровавого проклятия. Их слова проникали глубоко в души людей, вселяя в них веру и мужество, возрождая надежду. Они разошлись в разные стороны, собирая вокруг себя стекающихся отовсюду приверженцев. Войска под их началом двинулись по стонущим землям, истребляя орды ракшасов и преследуя жрецов Огня.

Однако враг вскоре опомнился и двинул навстречу освободителям свои бесчисленные полчища. Выползающие из джунглей и болот ужасные, ни на кого не похожие чудовища с множеством голов и рук гнали на битву толпы ракшасов, а служители Огня собирали легионы из своих сторонников. Две огромные силы сошлись в жестоком противостоянии. Темное воинство пополнялось так быстро, что казалось, будто ракшасы просто вылезают из-под земли, заполняя своими ордами огромные пространства. При виде несметного их множества, а также их невообразимых предводителей, многочисленные пасти которых десятками пожирали своих же воинов, отчаяние могло охватить даже самого храброго полководца. Но божественные юноши стойко вели за собой вдохновленных ими людей на превосходящие вражеские силы. Их оружие не знало прочных доспехов, а в умении сражаться им не было равных. И все же враги, имея значительный численный перевес, не давали им развить первоначальный успех.

Но в момент, грозивший переломом в битве, к людям пришла неожиданная помощь. С высоких гор спустилось невероятное существо огромного роста, носившее черты обезьяны и человека. Говорили, что оно также было порождено Великим Огнем и ненавидело его. Оно обладало даром подчинять себе волю людей и животных. По его безмолвному повелению на врага хлынули бесчисленные стаи волков и обезьян, стада диких буйволов и слонов, полчища крокодилов и ядовитых змей. С болот поднимались звенящие тучи гнусных насекомых, а из джунглей неслись способные затмить солнце рои смертоносных пчел. Огромный урон нанесли они про́клятому воинству, и люди вместе с ними оттеснили его к подножию гор.

И тут впервые над полями битв стал появляться великий демон. Он не принимал никакого участия в битвах, а просто висел высоко в небе, посылая на землю свое обжигающее сияние. Страх охватывал при этом людей, ракшасы же обретали неистовую силу и удваивали свой натиск. Временами казалось, что в битве снова назревает перелом. Никто, конечно, не заметил и уж тем более не задумался над тем, что демон появлялся всегда там, где множество воинов гибло от укусов насекомых, где их смерти предшествовали особенные страдания. Все конечно же подумали о том, что он решил вдохновить своих воинов и вдохнуть в них новые силы.

Так оно и случилось. Многорукие и многоголовые чудовища, сочетавшие в себе облик самых разных существ, с многократно возросшей яростью гнали о бой вылезающих отовсюду ракшасов, потокам которых, казалось, не будет конца. Но когда их натиск стал превозмогать натиск людей, произошло еще одно невероятное событие. Из неожиданно разверзшейся скалы вышел великан в два человеческих роста, облаченный в невиданные доспехи, не похожие ни на кожу, ни на металл. Эти доспехи скрывали все его черты, включая лицо, и были неуязвимы для металла и огня, даже для огромных каменных глыб, падающих с гор. В руках же его было невероятное оружие, извергающее молнии. Кроме того, он обладал способностью исчезать, тут же появляясь совсем в другом месте. Он обрушил на темное воинство потоки огня, производя в нем ужасающее опустошение. Неожиданно появляясь в разных местах, он наносил сокрушительные удары, казалось, сразу везде, не только уничтожая массу врагов, но и рассеивая их самообладание.

И однажды произошло то, что положило конец господству на этой земле темных сил. В разгар ожесточенного сражения в небе появился Огненный Демон, воодушевив, как обычно, своих приверженцев. С удвоенной решимостью ринулись они на людское войско. Но тут перед ними возник, словно появившись из-под земли, божественный безликий воин. Темное воинство разом остановилось, словно натолкнувшись на незримую стену. Великан же, гордо встав во весь свой могучий рост, направил свое грозное оружие на полыхающий в небе огонь и метнул в него одну за другой несколько молний. Оба войска замерли на месте, ожидая чего-то ошеломляющего. И это что-то произошло! Ослепительное, клубящееся и мерцающее пламя вдруг начало тускнеть. Однако потускнело оно лишь настолько, что на него стало можно смотреть без боли в глазах. Оно продолжало клубиться, постоянно меняя свои немыслимые очертания, сыпать искрами и стрелять лучами. Но при этом оно стало переливаться невероятной гаммой цветов, столь разнообразных, что от неистовой ряби в глазах кругом шла голова. Большинство из этих цветов вообще были невиданными, а их яркость была совершенно непривычной человеческому глазу. Они сменяли друг друга в немыслимых сочетаниях и взаимных превращениях, словно стремительные волны бурлящего горного потока, и в сочетании с невообразимо множественным и разнообразным движением самого огненного облака порождали ужасающий своим размахом хаос, от которого хотелось, закрыв глаза и обхватив руками голову, бежать не разбирая дороги.

Сколько времени продолжалась эта огненная феерия, неизвестно. Ошеломленным воинам, которые не могли отвести от нее глаз, казалось, что они простояли, не в силах пошевелиться, несколько дней. Но наконец безумная радуга стала меркнуть, и облако постепенно приобрело свой прежний вид. Вместе с этим оно стало подниматься в небо, все выше и выше, пока не растворилось в синеве.

И внезапно тьма окутала всех, кто наблюдал это удивительное явление. Никто из огромного количества собравшихся здесь существ не мог разглядеть ничего, кроме клубящейся тьмы. Люди бродили наугад, спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, и в конце концов начали с ужасом понимать, что невообразимая пляска огня, который мог явиться лишь из самых глубин преисподней, лишила их глаза способности видеть. Грозные воины сразу стали беспомощными. Некоторое время они с ужасом ожидали смерти от рук врага. Но смерть так и не пришла, и ужас постепенно растаял. Для людей началось убогое существование в непроглядной тьме. Чьи-то заботливые руки кормили их и направляли все их движения и проявления, а ласковые голоса рассказывали о том, что происходит вокруг. Самым главным и радостным событием было то, что орды ракшасов и кошмарных чудовищ, спешно покинув населенные людьми земли, скрылись в непроходимых джунглях и болотах. Уцелевшие служители великого демона ушли неизвестно куда, и с их уходом иссякли потоки крови, струившиеся по всей земле, и смолкли нечеловеческие вопли, веками сотрясавшие округу жертвенных алтарей. На истерзанной земле начали воцаряться спокойствие и благополучие.

Спустя несколько месяцев, показавшихся ослепленным воинам вечностью, к их великой радости, глаза их стали прозревать. Происходило это очень медленно, начиная с едва заметного рассеивания темноты и мимолетных тусклых проблесков. И потребовалось еще несколько месяцев, чтобы способность видеть вернулась к ним в полной мере.

Огненный демон больше не появлялся в этих краях. Никто не знал, был он поражен божественным оружием насмерть или же, оценив по достоинству его мощь, предпочел убраться подальше. Как бы то ни было, с тех пор он ни разу не озарил небосвод своим смертноликим сиянием. Темное воинство невероятных тварей исчезло вслед за своим повелителем, канув и растворившись в глухих местностях, где никогда не ступала нога человека.

Но вместе с врагами людей покинули и божественные друзья. Очевидно, исполнив свою миссию, они, в силу своего благородства, не пожелали стать предметом восхвалений и поклонения. Они исчезли без следа так же неожиданно, как и появились. Однако благодарный народ не забыл их и их великие дела, как не забыл и ужасных врагов, и все происшедшее. Память о нем превратилась в удивительные легенды, кошмарные чудовища – в нечистые силы, а чудесные избавители, обладавшие невероятными свойствами и способностями, вознесены в божественный пантеон.

Но, вопреки красивым легендам, великий Ньярлаат-Тот не был повержен. Свет, даже в виде молний, не мог причинить ему вреда, ведь он сам был светом. Просто, чтобы поглотить свет молний и использовать себе во благо, ему необходимо было время. И хотя это время было не столь долгим, господство поклонявшихся ему в этих землях успело рухнуть, и от их былого могущества не осталось и следа. Здесь ему больше не на что было рассчитывать, и он отправился на поиски другого пристанища, богатого незримым светом, заключенным в телах людей. Он проплыл над всем Великим Побережьем, оставив за собой множество ужасных преданий. Но они неизменно опережали его, являясь народам грозным предостережением, и люди, содрогаясь от кошмарных историй, яростно преследовали служителей Небесного Огня, не давая их кланам набрать силу. Поэтому их сообщества везде были тайными и малочисленными и ни одно из них не смогло достичь былого размаха. Но судя по тому, о чем повествовали предания, деяния их и здесь нельзя было назвать ничтожными. Обычные во все времена противостояния и военные стычки между племенами и маленькими государствами стали вспыхивать гораздо чаще и приобрели особое ожесточение. Победители, прежде довольствовавшиеся грабежами и откупами, теперь стремились угнать с собой как можно больше захваченных людей, которые затем исчезали бесследно и навсегда. Именно в это время появились истории об ужасных печах для поджаривания людей изнутри. Говорили, что в этих печах обитает особый невидимый жар, способный сразу проникнуть в самые глубины тела и вызвать закипание его соков одновременно по всей толще. Кроме того, мир полнился рассказами о божественных правителях, не подверженных болезням и естественной смерти. Но самыми невероятными, заставляющими трепетать от ужаса были истории о чудовищах, заселяющих труднодоступные местности. Эти чудовища обычно сочетали в себе облик нескольких животных, а иногда – животных и человека! Из разных земель приходили рассказы о людях, лица которых напоминали скорее морды собак или быков, тела других были сплошь покрыты шерстью или рыбьей чешуей. Головы огромных птиц-стервятников, напротив, очень напоминали человеческие лица. В горных пещерах скрывались хищные звери с несколькими головами или большими плоскими, похожими на крылья, отростками на спине. Среди непроходимых болот обитали племена женщин с гибкими, как у змей, телами, волосы которых также шевелились и извивались, словно змеи. Говорили, что их взгляд, полный ненависти и чего-то необъяснимого, если встретиться с ним глазами, проникал глубоко в сознание, вызывая смерть от ужаса или безумие. По необозримым степным просторам носились табуны странных лошадей, совершая жестокие набеги на селения и пожирая в них все живое. По словам очевидцев, они проявляли явные признаки разума и даже разговаривали между собой. В землях Севера людям досаждали уродливые человекоподобные существа огромного роста и неимоверной силы с повадками медведей, против которых были бесполезны доспехи и оружие, а спасением был лишь огонь. На одном из островов Теплого моря туземцы поклонялись гигантскому раку, способному выходить на сушу. Передвигался он по-человечески, стоя прямо, на четырех задних ногах, тогда как остальные – никто не знал, сколько их было всего, – были вооружены грозными клешнями. Обладая неуязвимым панцирем, он был невероятно кровожаден, и туземцы умиротворяли его жертвами, которые он досуха высасывал множеством тонких острых жал, утыкивая ими все их тело. Самыми же многочисленными и невероятными были истории о чудовищах, обитавших в море и глубоких озерах. Однако их облик никто не мог толком описать, говоря обычно лишь об огромных размерах и приводя очень туманные сравнения с известными существами, объясняя, что «тут уж было не до разглядывания!».

И это была лишь малая часть родившихся в те времена рассказов и упоминаний о таинственных явлениях и чудовищах, наводнивших земли и морские глубины. Нередкими были и повествования о том, что этих чудовищ производили на свет обыкновенные нормальные животные… и женщины! Их необычный облик и свойства, которыми они обладали, в сочетании с внезапностью их появления, наводили на мысль об участии в этом божественной воли. Тем более что почти во всех историях, связанных с их изначальным рождением, неизменно упоминался ни с чем не сравнимый божественный свет, либо явившийся их будущим родителям, либо озаривший место их грядущего появления. Истории эти становились легендами и передавались всегда с такой яркостью и убедительностью, что в правдивости их просто нельзя было усомниться.

Одной из наиболее ярких и распространенных легенд, родившейся одновременно у разных народов Великого Побережья, была многократно затем переиначенная история о братьях-близнецах Тритоне и Дагоне. Они были рождены обыкновенной, но необычайно красивой женщиной от брака с морским божеством, плененным ее красотой. Этот брак был отмечен изошедшим из недр земли сиянием, прекрасно видимым, но не поддающимся описанию, ибо оно не имело признаков, которые можно описать. Будучи совершенно прозрачным, оно искрилось и переливалось, восходя от земли к небу отчетливыми волнами, а солнечные лучи, проходя сквозь него, рассыпались немыслимой радугой на тысячи цветов и оттенков. Это было завораживающее своей красотой зрелище, но совершенно непривычное для глаз, которые очень быстро уставали, и в них еще долгое время продолжало плясать это сверхъестественное многоцветие.

Близнецы появились на свет удивительно легко и быстро, но едва мать увидела их, ужас охватил ее. Их человеческие тела заканчивались длинными, толстыми и плоскими, подобными ленте, хвостами, делая их похожими на детенышей лягушки. Пальцы рук и ног до половины длины соединялись перепонкой, а чрезмерно толстая шея по бокам имела уродливые складки кожи, скрывавшие глубокие щели, уходящие куда-то внутрь. На грани помешательства рассудка мать хотела убить свое невиданное потомство, однако явившийся в ее сознании голос повелителя приказал ей соблюсти его. Переполненная стыда и страха, женщина уединилась с ними в пещере на берегу моря, прячась от глаз людей, которые приходили поклониться божественным существам, принося им еду и все необходимое.

Развивались братья удивительно быстро. Уже спустя месяц они могли довольно ловко, подобно саламандрам, передвигаться по земле, делая даже попытки вставать на ноги. Однако массивный хвост не позволял им сделать это в полной мере. Стремление же их к воде было просто неудержимым, будто именно она была их родной стихией. Находясь в ней, они проявляли повадки рыб и амфибий, подолгу не поднимаясь к поверхности. Продолжая питаться молоком матери, они ловко охотились на морских обитателей, не брезгуя и водорослями. Мать всякий раз цепенела от ужаса, когда ее дети исчезали в глубине, а затем с невыносимой тоской, казалось, бесконечно долго, затаив дыхание, ожидала. Но они, к великой ее радости, неизменно возвращались к своему пристанищу.

Спустя несколько лет братья стали великолепными юношами, и молва об их неотразимой мужской красоте разлетелась на огромные расстояния. Многочисленные девушки и молодые женщины не только из окрестных селений и племен, но и из значительно удаленных земель неудержимо и исступленно стремились к месту их обитания, чтобы увидеть их божественные черты. И почти все из них возвращались, отмеченные брачным соприкосновением с ними. Спустя некоторое время у многих местных народов сложился культ символического соединения невест с божеством красоты, продуктивности и неиссякаемой мужской силы.

За несколько десятилетий семя братьев распространилось среди всех народов, населявших Великое Побережье, проникло в глубь Большой земли и за ее пределы. Их потомки, рождаясь нормальными детьми, вскоре терялись среди своих соплеменников, так что их уже невозможно было выделить из толпы. Они вырастали и сами производили потомство, однако спустя определенное время бесследно исчезали, как затем, спустя такое же время, исчезали их потомки и потомки их потомков. А спустя еще некоторое время среди людей зазвучали многочисленные истории о неслыханно прекрасных мужчинах и женщинах, тут и там появляющихся из водных глубин и соблазняющих своей красотой на брачные соприкосновения мужчин и женщин земных. Кроме того, моряки, вернувшись из своих путешествий, то и дело взволнованно рассказывали об обитающих в морской пучине ужасных существах, сочетавших в своем облике черты людей и рыб. Вместе с этим жители Великого Побережья вдруг заметили, что божественные братья Тритон и Дагон перестали показываться людям, а вместо них в тех местах стали изредка появляться, наводя ужас на местных жителей, огромные чудовища с рыбьими головами и хвостами. Средняя же часть их тела смутно напоминала сухопутное существо.

Так братья стали родоначальниками новой, обладающей разумом расы – расы рыболюдей. Неизвестно откуда пришедшая легенда рассказывала о том, что они основали в морских глубинах два царства, воцарившись каждый в своем. Тритон стал повелителем верхнего моря, Дагон же опустился в немыслимые глубины, скрытые под каменной толщей, служащей дном владениям брата. Необъятные просторы вширь и вглубь, неиссякаемые источники пропитания давали их подданным возможности неограниченного приумножения своей численности, а особые благоприятные условия жизни способствовали значительному ее продлению. Они были способны производить потомство, вступая в брачные соединения как между собой, так и с людьми. Причем их потомки, рожденные людьми, носили людской облик, в котором проживали большую часть людской жизни. Затем их облик начинал претерпевать изменения в сторону обитателей моря, и возникало стремление переселиться в водную стихию. Тогда они оставляли мир людей, собираясь в общины, скрытые в укромных местах, тщательно оберегая их от посторонних вторжений. Там они ожидали момента, когда происходящие с ними изменения достигнут той глубины, которая позволит им обрести свою последнюю на вечные времена среду обитания. А погрузившись наконец в нее, сформировавшиеся рыболюди попадали в мир благоденствия и гармонии, где не надо было заботиться ни о чем насущном, ибо изобилие морских даров, несущих все необходимое для жизни, было неиссякаемым. Просыпающиеся в них к этому времени глубокие чувства справедливости, меры и заботы о других, доставшиеся им от давно забытых предков, исключали необходимость какого-либо распределения жизненных благ и напоминаний об обязанностях внесения своего вклада во всеобщее процветание. Вместе с этими благородными чувствами в них просыпалось стремление к прекрасному, воплощенное в различных видах искусства, из которых каждый избирал наиболее близкий для своей души. И поскольку времени для творения было предостаточно, рыболюди создавали вокруг себя истинное великолепие, превращая свои государства в великие шедевры прекрасного…

Вслед за этими невероятными историями следовало больше десятка подобных, весьма однообразных повествований, относящихся к различным частям света. По отдельности все они были очень интересны, но рассказывали, в общем, об одном и том же. Во всех них присутствовал божественный небесный огонь Ньярлаат-Тот, по велению которого огромные массы людей вели многовековые, неслыханно кровавые войны друг с другом, в несметных количествах принося побежденных ему в жертву. Эти жертвоприношения во всех случаях имели вид доведения жертв до смерти от боли. Причем было похоже, что герои всех этих историй, словно сговорившись, стремились превзойти друг друга по изощренности и жестокости способов причинять эту боль. Читая их описания, я никак не мог поверить в то, что человеческий разум способен выдумать такое. Тем более что некоторые из них вообще не укладывались в мое понимание, подобно тому что мне довелось увидеть в последнем видении, явленном нам лампой. Их основой были какие-то немыслимые, ни с чем не сравнимые силы, ведомые и подвластные лишь тому, кто принес их с собой из невообразимых далей, явившись в наш мир за этими жертвами. Но даже до тех пыток, в которых все было, в общем, понятно, люди едва ли могли додуматься сами. Я, конечно, снова вспомнил вавилонские письмена и нисколько не сомневался в том, кем и для чего они были подсказаны. Кроме того, неотъемлемой частью всех этих историй были ужасные чудовища, обитавшие на суше и, по большей части, в морских глубинах. Их появление во всех повествованиях также было неразрывно связано с пришествиями Ньярлаат-Тота, и, надо сказать, не все из них были свирепыми и кровожадными. Кстати, в их числе упоминался и уже известный мне Тифон. Также в них говорилось о людях, в основном правителях, по велению которых совершались жертвоприношения, век которых несравнимо превышал длину человеческой жизни.

Чтение этих повествований заняло у меня целую неделю, за которую я прошел почти половину кольцевой галереи. Со мной все это время, сменяя друг друга, находились двое моих товарищей, слушая мое чтение, а затем передавая другим. Трое других в это время занимались обследованием подземелья, то и дело принося рассказы об интересных находках. При этом они неизменно говорили, что путь к этим находкам им указала лампа, явив им видения во время присутствия вместе со мной при чтении настенных повествований. Почти все они были совершенно непонятными и, на наш взгляд, бессмысленными. Однако яркость видений, указавших пути к ним, явно говорила об их важности. Пути эти, как правило, были сложными и запутанными, многократно прегражденными хитроумными запорами и замаскированными так, что не знающий всех этих хитростей никогда не смог бы до них добраться и даже не догадался бы о них. Но лампа всякий раз точно и безошибочно указывала моим друзьям эти пути и ключи к преодолению всех препятствий. Пройдя эти пути, мои друзья оказывались в необычных помещениях, самых разных по размерам и форме, порой весьма изощренных и нелепых. Но самым необычным во всем этом были странные ощущения, возникавшие при нахождении в них. Мои друзья с волнением рассказывали, что каждый раз это было что-то совсем новое и что никогда раньше ничего подобного им испытывать не приходилось. На их взгляд, все эти чувства были совершенно чужды человеку и не имели места в нашем мире. Слушая их путаные слова, которыми они пытались описать эти ощущения, я все больше и больше убеждался в том, что здесь, под огромной толщей земли, находится один из тех иных миров, о которых говорил почтенный Дервиш, или, по крайней мере, его частица.

Но самым удивительным в их рассказах было то, что во всех этих таинственных помещениях неизменно находилось нечто, очень похожее на останки каких-то живых существ. Эти останки имели самый различный вид: это были и кучки праха, и груды чего-то, похожего на кости, и совершенно истлевшие тела или высохшие стволы деревьев, и просто пятна копоти таких причудливых форм и необычного вида, что не оставалось никаких сомнений в том, что они были останками именно живых существ. Расположение их в помещениях также было самым различным: они находились на полу, на стенах, на каменных ложах, в нишах и щелях. Особенно поразили моих товарищей два из них. В одной из камер к стене множеством цепей была прикована за множество отростков окаменевшая и вросшая в нее мумия совершенно неописуемой формы, к тому же, очевидно, значительно разрушенная временем. Два из отростков были свободны, а лежавшие на полу цепи говорили о том, что существу удалось освободиться от них. Концы этих отростков растягивали обширный разрыв на теле, и становилось понятно, что существо само разорвало себя. В другом же помещении почти от самого входа начинался бездонный провал, а над ним, в самом центре зала, прямо в воздухе, удерживаемое какой-то неведомой силой, висело совсем целое на вид чудовище, отдаленно напоминавшее человека без рук и ног, с причудливыми наростами тут и там. Тело его было перекручено, словно выжатая тряпка, и изогнуто петлей. Лицо же, с невероятно выпученными, разной величины глазами, было искажено жуткой перекошенной гримасой невыносимого страдания и отчаяния, а искривленный и непомерно широкий треугольный рот, казалось, изрыгал истошную мольбу.

Эти волнующие рассказы рождали невероятные мысли о том, что жертвами подземелья были далеко не одни люди. Казалось, что войска фараонов проникли не только в далекие земли, но и в иные миры, завоевав их обитателей и пригнав их сюда на съедение Ньярлаат-Тоту. Причем, по словам моих товарищей, в видениях, указавших им пути к этим тайникам, присутствовала какая-то особая нарочитость. Было похоже, что лампа очень хотела рассказать нам о них и неистово звала на их поиски. Я спросил друзей, не напуганы ли они увиденным и не хотят ли покинуть это ужасное место. Они же в один голос, захлебываясь от алчности, заявили, что в жизни не встречали ничего более увлекательного и ни за что не покинут этого вместилища тайн, пока не обследуют всех его уголков, в какие только смогут проникнуть. Я остался доволен их ответом, ибо сам горел тем же желанием.

Среди находок, сделанных моими друзьями, были и другие, вполне прозаичные, но также интересные. Были арсеналы оружия и доспехов, кладовые с одеждой и всевозможной утварью, причем все это находилось в поразительной сохранности. Были и кладовые съестных припасов, окаменевших, но сохранивших свой вид настолько, что их вполне можно было распознать. А из одной потайной камеры мои друзья принесли сундук с теми самыми одеждами из непонятной блестящей ткани, что мы видели на служителях Ньярлаат-Тота в коридоре звуков. Увидев их, я вздрогнул от недоброго предчувствия, вспомнив загадочные слова о предстоящей мне миссии, и на всякий случай попросил товарищей оставить сундук в укромном уголке коридора.

А вернувшись из очередной разведки, они с волнением сообщили, что нашли еще один выход на поверхность. Судя по всему, он был ближайшим к центральному залу и, похоже, одним из самых больших. Ибрагим, которому явилось видение, показавшее к нему путь, взволнованно рассказывал, что яркость видения была просто поразительной, и ему даже почудилось, что он услышал неясный голос, призывавший его пройти этот путь. Он вместе с Саидом и Хасаном, прихватив один из чудесных светильников, отправился туда по одному из коридоров, выходящих из центрального зала. Шли они довольно долго, к своему удивлению, никуда не сворачивая, пока коридор вдруг резко не расширился, превратившись в большое и длинное помещение, которое заканчивалось глухой стеной. Однако после внимательного обследования они обнаружили в самом ее центре едва заметную щель, в которую не входил даже волос, протянувшуюся сверху донизу. Не было никакого сомнения, что перед ними – одни из тех ворот, о которых рассказывал наш проводник. Однако никаких приспособлений для их открывания поблизости не было. Но Ибрагим, наизусть помнивший видение во всех подробностях, вернувшись немного назад, остановился перед нишей в стене, украшенной, подобно множеству других, затейливыми орнаментами. Опустившись на корточки, он ощупал резьбу на боковой стороне арки у самого пола, затем принялся нажимать на выступы. Все произошло в точности как в погребальном покое: выступы уходили в стену и возвращались обратно. Когда Ибрагим, выполнив хитрую комбинацию, навалился на плиту арки, она ушла далеко вглубь, открыв вход в потайную галерею. Попросив Саида со светильником вернуться к воротам, Ибрагим в сопровождении Хасана отправился по проходу. Шли они совсем недолго, очутившись наконец в небольшом помещении, находящемся, очевидно, совсем рядом с воротами. Здесь на одной из стен они увидели торчащий из нее дугообразный выступ, бывший, судя по всему, небольшой частью колеса, спрятанного в ней и имевшего примерно обхват в поперечнике. На его поверхности имелось отверстие, уходящее вглубь, к центру. Ибрагим пошарил вдоль стены и вынул из почти незаметного углубления толстый нефритовый стержень длиной в локоть, один конец которого был обработан в виде неправильного ромба. Вставив стержень глубоко в отверстие, так что снаружи остался лишь его конец длиной в обхват ладони, он налег на него сверху вниз и провернул колесо на небольшой угол. Двигалось оно совершенно бесшумно, лишь где-то в глубине каменной толщи раздался неясный шорох. При этом на поверхности колеса вверху появилось, выйдя из стены, еще одно отверстие. Ибрагим вынул стержень из колеса и, вставив его в открывшееся отверстие, провернул еще, затем еще и еще, ибо после каждого поворота вверху появлялось новое отверстие. Тут внезапно раздался, словно изойдя из боковой стены, испуганный возглас Саида. Друзья вздрогнули от неожиданности и недоумения: ведь Саид сейчас был отделен от них каменной толщей! Однако его голос звучал совершенно отчетливо, будто он находился рядом. Он взволнованно сообщал, что ворота со скрежетом дрогнули, а из щели вылетело облако пыли. Ибрагим прекратил крутить колесо, и друзья бросились обратно к воротам. Там они увидели, что щель действительно расширилась настолько, что в нее вошел клинок кинжала. Стало ясно, что древний механизм находится в полной исправности, и если продолжать вращать колесо, ворота откроются. Но друзья решили этого не делать, понимая, что снаружи на ворота нагроможден завал и между створками сразу же насыплются песок и камни, застопорив их закрытие. А оставлять вход в это ужасное место открытым явно не стоило. Поэтому они все вместе вернулись в потайное помещение, где Саид попеременно с Хасаном стали воодушевленно вращать колесо в обратном направлении, попутно выяснив, что повернуть его можно, лишь вставив стержень до отказа и преодолев характерный щелчок. Ибрагим же, вспомнив прошедший сквозь камень голос Саида, принялся осматривать стены в надежде найти еще какие-нибудь чудеса. И он не обманулся. Совсем недалеко от колеса он обнаружил еще одно колесо, также расположенное вертикально и почти скрытое в стене, но гораздо меньших размеров и уже имеющее в верхней точке стержень для поворачивания. Ибрагим подошел к нему в некоторой нерешительности: видение этого колеса не показало, и поэтому было неизвестно, к чему приведет его вращение. К тому же торчащий из него стержень, похоже, был с ним одним целым, и угол поворота колеса, судя по всему, был ограничен его нижним положением. Поразмыслив, Ибрагим решил хотя бы проверить, сдвинется ли оно с места. Он взялся рукой за стержень и осторожно потянул его вниз. И вдруг прямо ему в глаза ударил яркий свет. Ибрагим отскочил от стены и с удивлением уставился на продолговатое ослепительное пятно на темном камне прямо на уровне его глаз. Саид и Хасан, сощурясь, также изумленно воззрились на него. Однако вскоре глаза привыкли к этому свету, и друзья поняли, что это – просто дневной свет, непривычный после тусклого света факелов. Ибрагим вновь приблизился к стене и увидел узкое продолговатое отверстие длиной в ладонь, разглядеть которое при свете факела, не озаренное изнутри, было очень трудно. Ибрагим заглянул в него и был изумлен увиденным. Он увидел пустыню, начинающуюся от подножия какой-то постройки и уходящую к горизонту, словно он стоял на поверхности на краю руин и смотрел вдаль. Однако все, что он видел, и вдали, и прямо под ногами было видно гораздо четче, чем обычно, так четко, что даже резало глаз. При этом не было никаких сомнений в том, что он видит реальную картину, что это – местность, простирающаяся от ворот и видимая через какое-то потайное отверстие. «Но как такое возможно, – думал Ибрагим. – Ведь, судя по рассказам старика, мы сейчас находимся ниже поверхности земли или, по крайней мере, вровень с ней?» Думая об этом, он незаметно для себя взялся за рычаг колеса и нечаянно двинул его вверх. Свет в отверстии мгновенно потух, и картина исчезла. Отверстие же, как оказалось, представляло собой совсем небольшое углубление, которое заканчивалось совершенно гладкой, блестящей в свете факела пластиной. Поначалу испугавшись, Ибрагим опять потянул рычаг вниз. Свет вспыхнул вновь, но картина была уже другой: та же пустыня, но местность отличалась. Ибрагим заново потянул рычаг. Картина двинулась и стала перемещаться справа налево, будто он, стоя на возвышении, оглядывал местность, поворачивая голову. Опустив рычаг донизу, Ибрагим отметил, что охватил довольно большой сектор местности. Изумившись очередному чуду, он вспомнил, что старик в своем рассказе упоминал о подобных приспособлениях, позволяющих, не выходя на поверхность, обозревать окружающее пространство. Поднимая рычаг обратно вверх, Ибрагим заранее знал, что увидит: картина стала меняться в обратную сторону до начальной точки, после чего погасла.

Я слушал все эти рассказы, затаив дыхание, а затем с улыбкой наблюдал, как товарищи примеряют блестящие одежды, которые, кстати, пришлись им всем, словно были сшиты по мерке. Облачась в них, они столь восхищенно расхваливали их легкость, мягкость и удобство, что и я в конце концов не удержался от соблазна примерки. Надев странное одеяние, я даже растерялся, не зная, как определить свои ощущения. Ведь я совершенно не чувствовал его на себе, и мне казалось, что мое голое тело окутывает легкий и теплый дым костра. А о каком-то неудобстве или стеснении движений не было даже мысли. К тому же, и этого я даже слегка испугался, я не чувствовал никаких прикосновений снаружи, ощутимы были лишь весьма сильные толчки. И вообще вся чувствительность моего тела странным образом изменилась. Надевая на голову смешной шлем, я ожидал, что совсем перестану слышать и не смогу почти ничего видеть. Но ничего подобного не произошло: я прекрасно слышал все окружающие звуки, правда, все же как-то необъяснимо иначе, а маленькие отверстия для глаз, на удивление, нисколько не уменьшали обзора. Словом, чувствовал я себя в этом одеянии очень хорошо, не имея ни малейшего желания снимать его. Но, помня, с какими событиями оно было связано, я приказал себе его снять, призвав сделать это и своих друзей. Ибо ритуал, частью которого оно являлось, объяснил я им, для нас непристоен, и облачиться в него нам позволительно лишь в случае крайней необходимости. Говоря последние слова, я имел в виду необходимость защиты от тех ужасных волн, которые рождали удары молота, ведь для чего же еще в них были облачены те двое. И удивительная способность этого странного одеяния гасить удары, которую я почувствовал сам, полностью подтверждала мою догадку.

Меня глубоко заинтересовали рассказы обо всех этих чудесах, которые я, разумеется, алчно желал увидеть своими глазами. И я решил непременно увидеть их после прочтения настенных повествований, которые манили меня гораздо больше, ибо обещали пролить свет именно на те тайны, за которыми я пришел.

И я вернулся к письменам. Судя по резкому изменению почерка и манеры изложения, писал их уже другой человек. Как я понял, он принадлежал к клану жрецов и занимал в нем одно из верховных мест, а также входил в ближайшее окружение фараона. Его повествование охватывало огромный период истории государства, вернее, самой его верхушки – царского двора и дома жрецов. В те времена главным государственным делом, всецело занимавшим умы повелителей и их приближенных, была война. Все остальные заботы об управлении государством были взвалены на мелких правителей, спрос с которых за все дела был самым жестоким, вынуждая их проявлять предельное усердие, чтобы не лишиться головы.

Служение богам стало самым поверхностным, лишь для создания видимости прилежного поклонения им. Настоящее же богослужение переместилось под землю, где в глубинах грандиозного священного сооружения обитало огненное божество Ньярлаат-Тот. Традиционные боги никогда не являлись людям и были представлены им лишь безжизненными изваяниями. Их воля доносилась людям только жрецами, а посылаемые ими благодати и бедствия вовсе не зависели от степени усердия людей в служении им. Ньярлаат-Тот же был здесь, рядом, и, вне всякого сомнения, был живым: об этом говорили все его проявления, прекрасно видимые всем присутствующим при совершении ритуалов. Больше того, он явно обладал высоким разумом, без всяких жрецов сообщая людям свою волю, сам заставляя их безропотно исполнять ее, внушая им благоговение и страх. Он говорил с каждым из них отдельно, являясь им во сне. Наяву же он являлся только во время ритуалов жертвоприношения, поднимаясь из бездны подземелья и представая в виде ожившего неистового пламени, которое было лишь малой частью его грозных проявлений. Являясь избранным в жутких сновидениях, он неизменно повторял, что служит лишь посланцем еще более великого божества, пришедшего из далеких звездных миров, чтобы овладеть мудростью, затаившейся среди здешних краев еще с тех времен, когда впервые зажглось Солнце. Это божество проделало долгий путь, многократно умирая и возрождаясь, ибо преодолеть его можно лишь за несочтимое число жизней. Теперь же, приняв здесь очередную смерть, оно ожидает нового возрождения, чтобы продолжить свой бесконечный путь. Но прежде оно должно собрать всю мудрость, хранящуюся в нашем мире, ибо он непревзойден среди других по ее содержанию. Мудрость эта заключена во всем сущем, но особенно обильна она в людях – высших среди существ. Получить ее возможно лишь принесением их в жертву с помощью особых ритуалов, освобождающих мудрость из плоти. Совершение этих ритуалов Ньярлаат-Тот возлагал на жрецов, на него же самого была возложена миссия принятия освобожденной мудрости. Чтобы овладеть мудростью нашего мира в полной мере, ему необходимо было принять в жертву множество людей – большинство из живущих, поэтому священные таинства совершались с незапамятных времен во всех землях и должны были продлиться еще на многие грядущие времена. Но великий властелин, грандиозное изваяние которого было воздвигнуто его покорными служителями в священном обиталище Ньярлаат-Тота, был великодушен и щедр к тем, кто помогал ему в его благородном стремлении. Самых усердных из них, тех, кто доставлял и приносил жертвы, а также тех, кто, не щадя своих сил и жизни, добывал их, он наделял частицей добытой мудрости. Эта мудрость, накопленная в нужном количестве, позволяла ее обладателю сделать себя таким, каким он желал, и достичь всего, к чему он стремился. Она давала избранным возможности для достижения практически любых стремлений, но почему-то круг стремлений у всех у них ограничивался лишь двумя – величием и бессмертием. Фараоны желали вечного правления и власти над людьми, а жрецы – вечной власти над разумом людей, в том числе и фараонов. И те и другие жаждали вечного приумножения своих богатств и вечной земной благодати.

И они получали желаемое. Дарованная им мудрость, укоренившись в глубинах их плоти, указывала им пути приобретения способностей к достижению своих целей. Искусство править и подчинять себе волю целых народов, искусство вести войну и договариваться с врагами и соседями, искусство проникать в чужой разум и порабощать его без всякого насилия, искусство изобретать пути достижения своих целей – словом, искусство ума и хитрости – за малое время превзошло все, накопленное за многие десятки ушедших поколений.

Мудрость, даруемая людям, могла дать им поистине необъятные способности. Это было видно по тому, какие таланты открывались у допущенных к ней низших: придворных мудрецов, лекарей, зодчих, механиков и других мастеров, создающих благодать для правителей. Они являли такие чудеса своего искусства, которые спустя многие века изумляли искушенных, не веривших в столь раннее их происхождение. Но благодарность хозяев не была завидной: преданные, осененные талантами, слуги, как правило, не жили долго. Ревностно храня свое достояние и смертельно боясь, как бы оно не стало достоянием других, хозяева, пользуясь порой удивительными творениями своих рабов, беспощадно уничтожали их создателей, предавая забвению их имена.

Жизнь же самих правителей, жрецов, а также некоторых их приближенных и родственников, наоборот, краткой назвать было нельзя. Их годы текли бесконечно, складываясь в века, почти не меняя их облика. Это, разумеется, не могло укрыться от глаз других людей и уж во всяком случае от богов. И если подданным бессмертие правителей еще можно было объяснить даром богов, то боги, конечно, на такой обман попасться не могли. И перед правителями в конце концов встала угроза быть уличенными в измене своим богам, что могло быть чревато самыми ужасными последствиями. Если раньше фараоны искали средства достижения бессмертия, то теперь вынуждены были думать о том, как его скрыть. И они, призывая на помощь лучших мудрецов, лекарей, звездочетов, верных людей из свиты, не скупясь на награду, стали изобретать самые изощренные способы сделать это. Они придумывали всевозможные легенды, порой самые невероятные, своей смерти и восхождения на трон своих наследников, после чего воплощали их в действительность, вовлекая в них множество участников, каждый из которых исполнял свою роль. На роль наследников, участью которых во всех случаях было в итоге занять место правителя в могиле, обычно выбирали далеких от правившего клана людей за многие годы до «восхождения на трон». Их долго и тщательно готовили к исполнению этой роли, как и саму предысторию «смерти» бессмертного. По сути, теперь вся «жизнь» властителя представляла собой подготовку к его «смерти». В конце концов он занимал место своего «наследника», принимая его имя и историю жизни, и продолжал властвовать как прежде.

Истории эти были самыми разнообразными. «Смерть» наступала от тяжелого или внезапно пришедшего недуга (для изображения которого готовились целые наборы снадобий и использовался опыт, накопленный за всю историю врачевания), трагической случайности (тщательно подготовленной и виртуозно исполненной, не скупясь на попутные жертвы), стихийного бедствия (если его удавалось успешно предсказать), убийства изменниками-заговорщиками (для чего иногда разыгрывались целые дворцовые и даже государственные перевороты), самоубийства, а также – «от неизвестных причин» при непонятных (также искусно подготовленных) обстоятельствах. Все церемонии скорби по умершим, их погребения и воцарения наследников сопровождались необыкновенной пышностью и помпезностью, наполняя отголосками все государство, сопровождаясь красочными отражениями в его истории. Каждое из этих событий буквально вбивалось в головы народа, не оставляя никаких сомнений в их правдивости. Однако на самом деле правдивыми из них была лишь малая часть, и в итоге правителей в государстве сменилось гораздо меньше, чем было записано в летописи. И если бы не постоянная и жестокая борьба за власть, непрерывно шедшая в стенах дворцов и храмов, если бы не многочисленные интриги, заговоры и покушения, часто заканчивавшиеся успешно, возможно, с момента появления в здешних краях Ньярлаат-Тота и еще на долгие времена на троне мог бы восседать, принимая разные имена и обличья, один и тот же фараон.

Чтобы получить порцию мудрости, избранным необходимо было присутствовать при совершении жертвоприношения. Они укрывались в небольших комнатах, отделенных от жертвенных залов стенами из особого камня, чтобы уберечься от огненного дыхания Ньярлаат-Тота. Хитроумные устройства позволяли им видеть происходящее в залах, а предназначенная для них мудрость по тайным путям, доступным лишь ей, поступала в комнаты потоками незримого света.

Однако лишь ничтожная часть помещений подземелья была защищена особым камнем, ибо ничтожными были его запасы, и никто не знал, откуда он был привезен. Все остальные стены останавливали лишь часть испепеляющего дыхания Ньярлаат-Тота. Другая же его часть незримо проходила сквозь них, как ветер сквозь легкую ткань, а какая-то часть, пройдя сквозь огромную толщу земли, достигала даже ее поверхности, разливаясь над ней неописуемым бесцветным сиянием. Не имея никаких проявлений, оно, казалось, сочетало в себе ужасные свойства всех земных ядов, будто было их дьявольской смесью.

Пламя, сопровождавшее появление Ньярлаат-Тота, было похоже на многократно усилившийся солнечный свет. Оно причиняло жестокие ожоги, заживо зажаривая попавших в него. Кожа несчастных вздувалась и лопалась, покрывалась угольной коркой, и помочь им было уже невозможно. В ужасных мучениях они многие дни судорожно ползали по лабиринтам подземелья, пока к ним наконец не приходила смерть. Незримая же часть пламени была способна проходить не только сквозь камень и землю, но и сквозь живую плоть, проникая в самые ее глубины и укромные уголки. Растекаясь по всему телу, она наполняла его ядом, вызывая страшные недуги. Поначалу люди ничего не чувствовали и не замечали. Но спустя некоторый, порой очень долгий, срок все их существо начинало жутким образом меняться. Самые разные части их тел разрастались, другие же, наоборот, уменьшались, иногда исчезая полностью. Кожа их также приобретала вид опаленной или обваренной, волосяной покров исчезал, уступая место причудливым наростам, буграм и складкам. Она теряла свою мягкость, упругость и прочность, покрываясь многочисленными трещинами и язвами. Разрастались кости, давая многочисленные нелепые отростки, или же просто появлялись новые. С внутренностями происходили еще более невероятные изменения, порой делая их совершенно неузнаваемыми. Они разрастались столь сильно, что выпирали наружу, беспощадно давя все остальные и причиняя своему хозяину невыносимые страдания. Они переставали выполнять свою работу, в конце концов умирая и влекши гибель всего тела. Однако среди обожженных немало было и таких, кто, помимо ужасных уродств, приобретал недюжинную силу и выносливость. Они причиняли обитателям подземелья большое беспокойство, а поскольку вступать с ними в схватку никто не желал, их всеми силами старались выгонять на поверхность, где они в конце концов исчезали неизвестно куда.

Самым же удивительным и таинственным проявлением Ньярлаат-Тота была способность зачатия потомства без совокупления с его будущими матерями. Она неожиданно проявилась во времена Проклятия рожениц, которые продолжались в течение двух поколений после первой волны Великих Жертвоприношений. Нормальные с виду женщины из самых разных сословий вдруг, наряду с обыкновенными младенцами, стали рожать невероятных и ужасных существ, совершенно не похожих на людей. Эти существа соединяли в своем облике черты рыб и низших четвероногих тварей, а также – другие, совершенно невиданные, в самых различных сочетаниях. Однако эти сочетания во всех случаях были весьма гармоничны, в совокупности давая своему обладателю немалые шансы в борьбе за жизнь и приспособлении к ней. В качестве примера была описана тварь, которая была убита, но по случайности не растерзана в мелкие клочки, что почти всегда происходило с подобными ей. Она попала в руки придворных лекарей и после тщательного осмотра и описания была мумифицирована в особом сосуде и помещена в одной из тайных камер подземелья.

Существо было рождено зрелой женщиной из весьма знатного сословия, раньше не имевшей детей, несмотря на все старания. Появления младенца в этом доме ожидали с большим нетерпением. Но ужас охватил всех окружающих, когда из чрева роженицы, жестоко разорвав ее изнутри, выбралось чудовище длиной в три локтя, похожее одновременно на рыбу и на водяную ящерицу с уплощенным с боков телом, переходящим в плоский хвост-плавник, обрамленный костяными лучами. Голова, наоборот, была уплощена сверху и снизу, с непомерно широким ртом, полным загнутых назад зубов, и огромными торчащими ноздрями. Но при всем при этом сильно выпуклый лоб и глаза под прекрасно очерченными надбровными дугами, а особенно – их взгляд, были удивительно похожими на человеческие. Конечности также походили на человеческие руки и ноги, только очень короткие. Пальцы, до половины соединенные перепонкой, были очень подвижными и заканчивались длинными заостренными ногтями, а пальцы передних конечностей были способны хватать по-человечески. Позади головы с боков имелись широкие пластины, подобные жаберным крышкам рыб, которые заканчивались множеством острых шипов, образуя широкий пышный воротник. Каждый из этих шипов, как выяснилось, нес в себе смертельный яд. Все тело было покрыто крупной и удивительно твердой чешуей, причем на поверхности каждой из чешуек торчало несколько загнутых назад шипов. Люди были глубоко поражены тем, как женщина смогла выносить в себе этот воплощенный кошмар, до последнего момента оставаясь невредимой. И, несмотря на жесткий и, видимо, тяжелый панцирь, существо обладало удивительной подвижностью и ловкостью. Оно остервенело бросалось на всех, кто был поблизости, нанося им жестокие раны или просто загрызая на месте. Люди от неожиданности не могли толком дать ему отпор, да и то легкое оружие, что имелось у них при себе, не причиняло ему никакого вреда. К тому же обилие игл и острых краев на его теле не давало возможности вступить с ним в близкую схватку. В конце концов оно выбралось на улицу, где было забросано большими камнями. Но даже после этого под кучей глыб, изломанное и раздавленное, оно еще несколько дней сохраняло признаки жизни. И лишь после того, как оно полностью затихло, жрецы унесли его в подземелье.

Много подобных тварей было рождено в то время, за что оно и получило название Проклятие рожениц. Люди, а особенно женщины, были охвачены ужасом, думая, что роду человеческому пришел конец. Многие из женщин, выживших после таких родов, были зверски убиты, так как считались носителями злых сил. Но постепенно проклятие сошло на нет. Произошло это, скорее всего, не потому, что Зло перестало вселяться в женщин, а потому что, боясь расправы, которая могла совершиться еще до разрешения, беременные женщины уходили из города в глухие места, где никто не мог увидеть, кого же они произвели на свет.

Однако слепой ужас сковал умы не всех людей. Среди жрецов были и такие, кто пытался разгадать эту страшную загадку. И спустя много лет поисков, расспросов, наблюдений и сопоставлений они заметили, что проклятие постигало лишь женщин, зачатие плода у которых совпало с днем жертвоприношения Ньярлаат-Тоту или произошло вскоре после него. Причем самым удивительным и непостижимым было то, что иногда это зачатие происходило без совокупления с мужчиной. Правда, факт отсутствия совокупления в таких случаях, как известно, весьма сомнителен, но в некоторых из них все же было достоверно подтверждено, что беременная до самого момента разрешения оставалась девственной.

И с тех пор, как была обнаружена эта ужасная зависимость, ни у кого не осталось сомнений в том, что именно Ньярлаат-Тот, являющийся за жертвами, причастен к появлению на свет всех этих чудовищ, которые, кстати, рождались не только у людей, но и у животных. Весьма частыми были также наблюдения, когда из посеянных или посаженных семян обыкновенных растений вырастало что-то невообразимое, и они конечно же объяснялись тем же. Разумеется, после этого все невероятные существа, появившиеся на свет тем или иным странным образом, стали называться детьми Ньярлаат-Тота.

Но от Ньярлаат-Тота рождались не только чудовища. Одним из его сыновей был назван принц Ньярлаат-Тотеп, рожденный, когда причина Проклятия рожениц была уже открыта. То, что он являлся его сыном, было совершенно очевидно, так как принцесса – будущая его мать – почувствовала себя беременной вскоре после священного присутствия при жертвоприношении в подземелье. Кроме того, девственность ее при этом осталась нетронутой. Родителей и всех, кто ее окружал, охватил ужас. Все они наперебой заклинали ее, пока не поздно, изгнать плод и даже совершить самоубийство, чтобы избежать проклятия и мучений. Но она неумолимо отвергла все эти советы, отвечая, что великий Ньярлаат-Тот не может послать проклятие тому, кому дарует бессмертие.

И она не ошиблась. Младенец явился на свет совершенно нормальным, без каких-либо признаков уродства или недуга. Однако, как выяснилось позднее, он все же сильно отличался от обыкновенных детей. Это проявлялось в том, что при нормальном росте и развитии тела развитие сознания и ума у него происходило гораздо быстрее, чем у других. И он к десяти годам жизни уже вполне мог сравняться со взрослыми, хотя внешне оставался ребенком.

К юности его облик наполнился поистине божественной красотой, с одной стороны – сильной мужской, с другой – мягкой грациозной, которой любовались и восхищались все, кому довелось его увидеть. Ум же его год от года становился все богаче и изощреннее. Все без устали говорили о том, что он одарен двумя божественными началами: с одной стороны – традиционными египетскими богами, посланцами которых являются все члены Великого Дома, с другой – грозным повелителем Звездных Миров, посланцем которого на Земле был Ньярлаат-Тот.

К двадцати годам принц в совершенстве овладел всеми науками и многими искусствами из тех, какими владели люди в те времена. Он регулярно и алчно посещал все подземные жертвоприношения, после каждого из которых у него пробуждались новые способности, а старые – совершенствовались. Наблюдая это, весь Великий Дом был убежден, что ему суждено стать воплощением всех земных добродетелей. Однако на самом деле в душе принца с детских лет зрело отнюдь не добродетельное начало. В ней жило и возрастало стремление к власти и господству, жажда быть возносимым и восхваляемым, страсть обладания несметными богатствами, вожделение близостью к богам. Венцом его мечтаний и чаяний были трон и скипетр фараона. Но по законам Великого Дома он был лишен возможности взойти на трон, так как был лишь принцем-полукровкой: матерью его была принцесса, но отец, даже будучи самим Ньярлаат-Тотом, дарующим бессмертие, не принадлежал к Великому Дому. А водворение на божественный престол полукровки, да еще и сына постороннего божества, неизбежно повлекло бы гнев и жестокую кару богов. Осознание несбыточности своей вожделенной мечты разожгло в душе принца злобу и ненависть к богам и всем, кто их восславлял. Эта злоба лишь раздула и усилила его жажду величия, и он твердо решил употребить для его достижения все свои способности, главной из которых было умение строить интриги, внушать подозрительность и страх, сеять зависть и ненависть, плести заговоры и наговоры.

Начал он с неустанных одолеваний жрецов просьбами и требованиями получить от богов смягчения условий наследования трона. И в конце концов, после нескольких искусно обоснованных угроз, касающихся гнева Ньярлаат-Тота, ему удалось добиться уступки: жрецы заявили, что он может взойти на трон, но лишь в случае, если на тот момент в Великом Доме не найдется ни одного наследника, более полнокровного, чем он. Это было именно тем, что было нужно Ньярлаат-Тотепу, – это было началом его кровавого пути к заветной цели. Будучи виртуозным мастером интриги и заговора, он опутал Великий Дом незримой, но прочной и липкой паутиной ненависти, зависти, вероломства и предательства, постепенно вытравливая из него остатки благородства, чести и совести. Пуская в ход свое неотразимое дьявольское обаяние, он вскоре подчинил своей воле всех обитателей Великого Дома. Не скупясь на подкуп слуг и приближенных, наводнил его шпионами, благодаря которым знал о каждом сделанном шаге и каждом сказанном слове всех своих родственников и придворных. Все это он мастерски использовал затем, чтобы с помощью своего изощренного ума строить такие невероятные козни, которых его предки, искушенные в дворцовых интригах за многие века правления, даже вообразить себе не могли. Обман и клевета, которые он, прикрываясь невинным взглядом и сладкой улыбкой, щедро сеял вокруг безгранично любящих его близких, опирались на такую непогрешимую логику и такие неоспоримые доказательства, что тотчас безоговорочно принимались за истину. А сам он тут же становился единственным верным другом и преданным союзником, которому лишь одному можно было целиком довериться. Когда же к нему обращались за советом, как отвести нависшую угрозу, он тут же излагал свой план, который и исполнялся незамедлительно. Сам же Ньярлаат-Тотеп при этом с невинностью в глазах оставался в стороне.

Клановая вражда родственников фараона за трон, во все времена обычная для Великого Дома, затихла, ужаснувшись хитрости и жестокости принца. Одна за другой волны заговоров и казней, исходящие от него, покатились через все государство, топя в крови целые семьи и династии Великого Дома.

Одной из первых жертв козней Ньярлаат-Тотепа стала его мать, затем – почти все братья и сестры. Хитрый Ньярлаат-Тотеп, чтобы не вызывать излишних подозрений, не уничтожал всех подряд. План расчистки себе пути к трону он растянул на многие годы, так как ему некуда было торопиться: благодаря приобретенной мудрости век его обещал быть нескончаемо долгим.

Казни, изощренные убийства, загадочные смерти и таинственные исчезновения, трагические случайности и самоубийства шли теперь непрерывной чередой, медленно, но неуклонно сокращая число обитателей Великого Дома. Причем на занесение всех этих событий в летопись был наложен строжайший запрет, и многие летописцы жестоко поплатились за ослушание. Все факты, прежде чем быть записанными, искусно подгонялись под ход истории, не оставляя места тому, что нужно было скрыть.

За два с лишним столетия было уничтожено, пожалуй, больше людей из близкого и дальнего окружения повелителя, чем за всю предшествующую историю государства. Жрецы же, видя в чрезмерно бурной активности принца и в безудержности его стремления властвовать единолично угрозу своему положению и господству, были не на шутку обеспокоены и встревожены. Желая хоть как-то эти проявления умерить, они тайно и исподволь создали лагерь, противостоящий принцу и его сторонникам. При этом они прекрасно понимали, что одни лишь разоблачения его козней не принесут необходимых результатов, пока он жив. Понимали они также и то, что влияние, которое он приобрел в Великом Доме и государстве, не позволит им предпринимать против него быстрых и активных действий. И поэтому они, решив использовать против принца его же оружие, стали готовить свой заговор. В течение нескольких десятилетий в этом направлении велась тщательная и кропотливая работа. Ее результатом стало исчерпывающее изобличение Ньярлаат-Тотепа в целом ряде преступлений, касавшихся поклонения богам, вполне достаточное для его казни. Стража же, посланная за ним, обнаружила его мертвым, причем причины смерти так и не смогли определить. Таким образом, устранение принца, несколько веков бывшего проклятием Великого Дома, прошло тихо и было представлено волей богов. Однако словно его чудовищный призрак, под сводами Великого Дома повис страх перед мудростью, впитанной его плотью за все эти времена. Ибо могло статься, что ее окажется вполне достаточно для его возрождения. Не зная, как воспрепятствовать этому, жрецы лишь изобразили его мумификацию, подменив тело. Останки же Ньярлаат-Тотепа они сожгли в особой печи, а прах поместили в сосуд, изготовленный из таинственного кристалла, выращенного в недрах подземелья. Этот кристалл заключал в себе непостижимые силы, намертво схватившие крышку, стоило лишь закрыть ею сосуд и немного потереть. После этого он был спрятан в одной из самых тайных камер, защищенных множеством препятствий, особыми стенами и дверьми с хитроумными запорами. Жрецы надеялись на то, что все эти меры преградят ему путь к свободе и не позволят никому отыскать его захоронение.

Этой историей, судя по значительному пустому промежутку на стене, заканчивалось повествование о деяниях Ньярлаат-Тота и его сыновьях. Тем более что следующий текст сильно отличался от него по символам и стилю написания. И Аллах словно терпеливо ждал, когда я дойду до конца этой части, чтобы в очередной раз отвлечь меня от чтения. Ибо, едва я ее закончил, взволнованный Хасан принес тревожное известие из коридора звуков. Он сообщил, что из отверстия разговоров вдруг стали доноситься звуки, тогда как раньше оно безмолвствовало. Звуки эти совершенно ни на что не похожи и доносятся будто откуда-то издалека. Мы все немедленно поспешили в коридор звуков и столпились у отверстия. Я еще по дороге приказал на всякий случай не произносить вблизи него ни слова и даже не дышать в него, так как у меня сразу появилось недоброе предчувствие.

Едва приблизившись к отверстию, мы ясно услышали доносившиеся из него звуки. Они были прекрасно различимы, и не нужно было особо прислушиваться, чтобы понять, что это – шаги многочисленных ног по каменному полу закрытого, хотя и очень большого помещения, позвякивание металла и даже… приглушенные голоса. Становилось совершенно ясно, что в подземелье появился кто-то еще. В первые мгновения мы все похолодели, ибо это было для нас полной неожиданностью. Но очень быстро ясность мыслей вернулась к нам. Мы все одновременно подумали о том, что надо что-то делать. Оставив одного у отверстия, мы поспешили в центральный зал, где нас не могли услышать, на совет. Прежде всего мы воздали хвалу Аллаху за то, что он столь чудесным способом предупредил нас о вторжении неизвестных, выразив надежду, что это произошло вовремя. Теперь нужно было понять, кто они, каковы их намерения и где они находятся. Причем сделать все это нужно было быстро. Но как?!! Совет наш неожиданно прервал Омар, ворвавшийся в центральный зал, словно пришпоренный конь. Он взволнованно сообщил, что из деревни на взмыленной лошади прискакал гонец с тревожным известием о том, что там появились подозрительные чужаки. Они стараются быть неприметными и слиться с толпой. Но осторожных местных жителей провести непросто, тем более что подобные вести прилетели и из других поселений. Чужаки ничего толком не делают, однако заметно, что они пристально что-то высматривают. Кроме того, они расспрашивают жителей о численности поселений и их боеспособности, а также – о близости расположения войсковых формирований.

Услыхав все это, я понял, что здесь затевается что-то недоброе. При этом мне вдруг вспомнились разоренная магрибская деревня и похищение мудрых в Вавилоне. Тут мне в голову пришла отчаянная мысль применить великолепно в свое время сработавший вавилонский прием. Ведь узнать сейчас что-либо о людях, идущих где-то по подземелью, возможно было лишь от них самих. Знаний о подземелье, о Ктулху и Ньярлаат-Тоте, считал я, у меня достаточно. И если соединить их с моей сообразительностью, трюк вполне может получиться. Наскоро посоветовавшись, мы решили попробовать, а дальше – действовать по обстановке. Вернувшись в коридор звуков, я подошел к отверстию и, убедившись, что подозрительные звуки продолжают доноситься из него, грозным голосом громко и четко произнес:

– Кто дерзнул без моего ведома вторгнуться в храм Великого Ктулху?!

Голос мой прогремел словно с небес и звонким эхом понесся по каким-то нескончаемым коридорам. В ответ из отверстия послышалась отчаянная возня, топот и многоголосый перепуганный гомон, затем раздался оторопевший голос:

– Мы еще не в храме, мы – в подземном ходе на полпути к нему. Нам предстоят еще целая ночь и день пути.

Слова эти прозвучали четко, но откуда-то издалека – очевидно, говоривший стоял не перед отверстием. Скорее всего, он вообще его не видел и говорил наугад, в пространство. Тон его был ошарашенным и виноватым. Было ясно, что прозвучавшие из пустоты слова были для него полной неожиданностью. Однако в следующее мгновение он, похоже, овладел собой.

– А кто это говорит с нами столь дерзко? – спросил он. – Назовись, иначе…

– Сперва пусть назовутся нарушившие покой храма! – не растерялся я. – Кто вы такие, сколько вас и зачем вы идете священным путем Ньярлаат-Тота?

Голос, вновь стушевавшись, отвечал:

– Мы – те, кому завещана великая миссия жертвоприношения, числом в двести двадцать воинов. А цель наша – исполнить эту миссию, ибо для этого сложились благоприятные условия.

– А какие условия являются для этого благоприятными?

– Во-первых, прошло достаточно времени, чтобы улеглись страсти вокруг подземелья. Во-вторых, в близлежащих поселениях наберется достаточное количество жителей – тысяча с лишним человек. И самое главное – властелин уже давно ожидает жертвы. Думаю, ты услышал достаточно. Теперь же назовись сам. И если окажется, что ты – вор или случайный бродяга, знай заранее: ты пополнишь собой число жертв.

– Если бы ты знал заранее, кто с тобой говорит, ты бы не был столь дерзок, – возразил я. – Знай же: я – принц Ньярлаат-Тотеп! Плоть моя все еще заточена в священном сосуде в тайном склепе. Но дух мой уже вырвался на свободу, ибо настало предсказанное жрецами время моего возрождения. И ваша миссия состоит, прежде всего, в моем освобождении и возрождении государства в его первозданном виде. Это необходимо для возобновления нашего служения Великому Ктулху и Ньярлаат-Тоту в должной мере. Я же, волею Ньярлаат-Тота и всех египетских богов, как единственный наследник фараонов, должен возглавить возрожденное государство. Именно так сказано в завещании, упомянутом вами. Поэтому первая ваша задача – освободить мою плоть. Когда вы доберетесь до храма, я укажу вам путь к тайнику, где находится священный сосуд. А уж затем мы перейдем к жертвоприношению.

– Но в нашем завещании об этой миссии ничего не сказано, – не совсем уверенно возразил голос. – Нам завещано лишь совершать жертвоприношения. И нам придется сначала исполнить ее, а уж затем – любые другие.

– Но кроме завещания именно вам, есть и другое – завещание всем, переступившим порог храма и почитающим великих властелинов. Миссии, о которых говорится в нем, служат наивысшим целям и должны быть исполнены в первую очередь. На ослушников же падут гнев и кара великих властелинов.

– И все же мы в первую очередь исполним миссию, завещанную нам, – неожиданно твердо ответил голос. – А перед великими властелинами мы ответим, и пусть они тогда решают, хорошо ли мы исполнили их волю.

Последние слова меня сильно обескуражили, ибо они означали, что хитрость моя удалась лишь наполовину и заманить их в ловушку просто так не удастся. Но тут мне пришла другая мысль.

– А как вы попадете в храм? – спросил я.

– Подземный ход открывается в священную бездну – обиталище Ньярлаат-Тота. Он сам когда-то проник в нее именно по этому ходу. Но из него есть еще один – верхний – выход, который выводит на движущуюся лестницу. По ней мы и попадем в зал божества, недалеко от которого есть большой выход на поверхность. Оттуда мы совершим набеги поочередно на все близлежащие деревни и соберем необходимые жертвы. Много времени это не отнимет. А после этого займемся освобождением твоей плоти.

Я был доволен: мне удалось выведать все, что нужно. Кроме того, моя догадка полностью подтвердилась, давая возможность осуществить наскоро созревший план.

– Хорошо, – сказал я. – Следуйте своей дорогой и выполняйте свою миссию. И да вознаградят вас властелины. К нашему же разговору мы вернемся позже.

Оставив одного из товарищей у отверстия – слушать, мы сколь можно тихо удалились в центральный зал на совет. Прежде всего было решено немедленно предупредить жителей окрестных деревень, чтобы они, объединившись, готовились к обороне. Мы же постараемся удержать врага здесь и, сколь возможно, ослабить его. Было бы, конечно, гораздо лучше – призвать их сюда и большими силами захватить врага у самого выхода из бездны. Однако, судя по паническому ужасу, который охватил гонца из деревни, когда ему предложили спуститься к нам, стало ясно, что на это рассчитывать не стоит. И хотя силы семерых против двухсот двадцати были слишком неравными, я решил атаковать врага нашими собственными силами. Атаку я решил предпринять в тот момент, когда все воины выйдут из священной бездны в центральный зал, чтобы никто из них не смог отступить в подземный ход и закрепиться там. А в качестве оружия попытаться использовать поющие столбы, так как молот нам найти не удалось. В случае неудачи решили действовать по обстановке, пользуясь тем, что уже основательно изучили центральную часть подземелья. В крайнем случае предполагалось заманить врага в погребальный покой и тут уже прибегнуть к помощи крестьян. Однако я почему-то нисколько не сомневался в поющих столбах. На том и порешили. Саид отправился на поверхность, чтобы передать все гонцу и велеть ему во весь опор мчаться по деревням, а также тщательно замаскировать наш лагерь. Мы же впятером стали готовиться к сражению.

Прежде всего мы выставили в галерее, в которую открывался задний выход из коридора звуков, по две насыщенных светом полусферы за пятьдесят шагов по обе стороны от него, тщательно укрыв их холстами. К холстам были привязаны длинные шнурки, которые мы протянули до самого входа в коридор, чтобы в нужный момент сдернуть покрывала со светильников. Это мы сделали для того, чтобы те, кто попытается обойти нас с тыла, попали в освещенное поле на расстоянии прицельного выстрела из лука. Затем тщательно выверили прицел от каждого поющего столба на участки центрального зала и выучили их наизусть. Пополнив запасы пищи, воды и факелов в коридоре звуков, мы вшестером (Саид остался наверху, при лагере) облачились в блестящие одежды и приготовили оружие. Теперь нам оставалось только ждать.

Долго ждать себя таинственный враг не заставил. Вскоре Хасан, дежуривший у бездны, галопом прибежал в коридор звуков. Он взволнованно сообщил, что, услышав из бездны звук, похожий на стук колеса по мостовой, заглянул за парапет и увидел, что лестница медленно движется вдоль стены вперед и вверх. Не став ждать, когда она достигнет края, он поспешил предупредить, что противник, очевидно, скоро появится в зале. Мы давно ожидали этого известия и были вполне готовы к тому, что должно было сейчас произойти. Предчувствуя жаркую битву, мы обнажили сабли и встали каждый у одного из столбов. Зал, еще хорошо освещенный светом заходящего солнца, был виден как на ладони.

И вот за парапетом что-то зашевелилось, и человек в блестящем панцире и шлеме ловко вылез из колодца и спрыгнул на пол. Некоторое время он стоял, внимательно оглядываясь, затем подал знак рукой. Из-за парапета показался другой, за ним – еще, и люди друг за другом стали перебираться в зал. Отходя от парапета, они выстраивались в ряды по десять человек, позволяя нам без труда считать их. Им же, все вылезающим и вылезающим из бездны, казалось, не будет конца. Друзья мои напряженно замерли, ожидая команды.

Наконец двести двадцать воинов выстроились правильной когортой и, поблескивая чешуей доспехов, неспешно двинулись в сторону найденного Ибрагимом выхода. Однако я продолжал ждать: что-то в этой неспешности заставляло меня оставаться неподвижным. И, как оказалось, чутье не подвело меня. Пройдя некоторое расстояние, колонна вдруг остановилась. Один из воинов, отделившись от строя, поспешил обратно к колодцу и, подойдя к месту выхода, махнул рукой. Тут же из колодца показался человек, вслед за которым в зал выбрались еще три десятка воинов. Построившись, они двинулись вслед основной колонне, которая, однако, не двигалась с места. Я поразился хитрости и предусмотрительности врага, которому, казалось бы, нечего было опасаться. Вторая колонна остановилась на полпути к первой, от нее вновь отделился воин и, вернувшись к колодцу, опять подал сигнал. В зал выбрались еще три десятка человек и, к нашему изумлению, вдруг без строя и очень быстро побежали совсем в другую сторону. Я не сразу понял цель этого маневра, и лишь когда они добрались до входа в один из коридоров, догадался об их намерениях. Этот коридор выходил в ту самую галерею, в которой мы расставили наши светильники и в которую открывался задний выход коридора звуков. Несомненно, их целью было – проникнуть в него. Враг едва ли догадывался о нашем присутствии, скорее всего, этот маневр был предпринят просто из осторожности. Но, увидев яркие светильники, он наверняка обо всем догадается и выйдет прямо нам в тыл. Я одними глазами дал команду троим из товарищей. Они поспешили к заднему выходу и застыли возле него, наложив на тетиву по две стрелы, несущие на остриях удушающий яд. Выход не был освещен, и они могли выйти в галерею, оставаясь невидимыми. Враги же, едва выйдя из коридора, попадали в освещенное поле, становясь превосходной мишенью. После того как все воины третьего отряда скрылись в коридоре, первый отряд тронулся с места и двинулся дальше, второй же остался на месте, собираясь, очевидно, остаться здесь.

Я понял, что момент настал и дольше ждать нельзя. Нельзя было позволить главному отряду покинуть центральный зал. Указав друзьям глазами на нужные столбы, я подскочил к своему. Тотчас же пол на пути главной колонны вспыхнул розовым сиянием. Воины не видели его и спокойно продолжали путь. Я же размахнулся и изо всей силы ударил обухом ятагана по столбу. Что-то невероятное и неописуемое, едва напоминающее звук, тяжелыми переливами заколыхалось в воздухе, наполнив коридор какой-то давящей вязкой плотностью, которая, несомненно, раздавила бы нас в лепешку, если бы задержалась здесь больше одного мгновения. Но она, словно облако пара из-под приподнятой крышки казана, вырвалась из коридора в зал и в мгновение накрыла передовую часть колонны. Воины, попавшие в нее, остолбенели, затем стали странным образом вытягиваться в длину, уменьшаясь в ширину, даже головы их невообразимо ужимались, становясь меньше. Это продолжалось лишь мгновение, затем они почти так же быстро приняли нормальную форму, а из всех щелей в доспехах и даже сквозь чешуи панцирей вдруг выступила кровь. Мгновенно обмякнув, все они повалились на пол, беспомощно пытаясь совершать какие-то движения. Вся эта картина вихрем пронеслась перед моими глазами, а в коридоре жутким многоголосьем, словно неимоверно натянутые струны чудовищного музыкального инструмента, уже пели два других столба. Их пение дрожало и перекатывалось, неистово давя на виски и уши, и я с ужасом подумал, что было бы с нами, не будь мы с макушки до пят облачены в ритуальные одеяния. Вдруг это дьявольское пение с невыносимым звоном раскололось на бесчисленное множество мельчайших осколков и исчезло, словно его и вовсе не было. А в центральном зале чешуйчатые воины вдруг стали неистово плясать, судорожно размахивая руками, словно отбиваясь от роя разъяренных пчел. Они хлопали себя по доспехам, пытались стряхивать с себя, видимо, сами не понимая что. Очевидно, эти мельчайшие невидимые пчелы вгрызались в их тела, пролезая через все щели панцирей и даже просачиваясь сквозь металл. Затем людей охватывали судорожные биения, они падали и, причудливо извиваясь, катались по полу. Таков был результат нашего первого звукового удара, если, конечно, эти ни с чем не сравнимые явления можно было назвать звуками. Почти два десятка вражеских воинов были повержены и теперь беспомощно корчились и колыхались на полу. Остальные не успели еще опомниться, как мы, изменив прицел, нанесли второй удар, преграждая противнику путь к выходу из зала. На этот раз ужасный, неописуемо тонкий свист, похожий на голос летучей мыши, если приблизить ее к уху, пронесся по коридору и невидимой молнией ударил в неприятельский строй. Воины, как подкошенные, падали, словно от удара небесного огня, и все их тело начинало дрожать неуловимо мелкой дрожью. Причем казалось, что каждая частица тела дрожит сама по себе отдельно от других. Неведомые силы, пробуждаясь от удара по столбу, разили наверняка. Каждый удар рождал свою, ни с чем не сравнимую картину как в коридоре звуков, так и в центральном зале, но результат был один: очередная кучка воинов в ужасных мучениях распластывалась на каменных плитах. Однако, к моему разочарованию, поле поражения было значительно меньше, чем я рассчитывал: один удар повергал не более десятка человек. Поэтому, чтобы расправиться со всем воинством, нам предстояло изрядно потрудиться.

Перебегая от столба к столбу, я краем глаза наблюдал за задним выходом из коридора и охранявшими его товарищами. Ударив по столбу во второй раз, я видел, как Музафар потянул за шнуры, и мне даже показалось, что я вижу в проходе отблески вспыхнувших светильников. После этого мои друзья стали один за другим выскакивать в галерею и, спустив тетиву, возвращаться назад, чтобы вновь наложить стрелы. Это означало, что противник появился в галерее и вот-вот доберется до входа. А вернувшись после четвертого выстрела, они бросили луки и обнажили шамширы. Сетуя, что совсем не могу сейчас помочь им, я продолжал сновать от столба к столбу, едва успевая соображать, куда нанести очередной удар. Изуродованные враги, почерневшие, окровавленные, сморщенные или раздутые, перекошенные судорогой или неистово бьющиеся, один за другим валились на пол, и число их быстро сокращалось. Увлекшись этой непостижимой стрельбой, мы не придали должного значения тому, что второй отряд, все это время стоявший неподвижно, вдруг стронулся с места и устремился ко входу в коридор звуков. Очевидно, они наконец поняли, в чем дело, и решили атаковать своих палачей.

В проеме заднего входа запрыгали тени, и вражеские воины ворвались в коридор. Они были облачены в панцири из довольно крупных, очень тонких и ослепительно блестящих чешуй с ребром посредине, большими округло-удлиненными выпуклыми пластинами на плечах, бедрах и голенях и круглым щитком на груди. Руки также охватывали железные щитки. На головах были слегка сплющенные с боков островерхие шлемы. Лица их имели типичные черты египтян, но были более угловатыми и чем-то напоминали изображенные на барельефах Мемфиса. У меня мелькнула мысль о древних египтянах: наверное, они выглядели именно так. Вооружены они были слегка изогнутыми мечами, расширенными у острия, и небольшими двусторонними топорами, насаженными на древко с обоих концов. Рассыпая снопы искр, зазвенела сталь. В первые мгновения враги, увидев на нас странные одежды, растерялись, и моим друзьям удалось вытеснить их обратно в галерею. Но затем они с твердым натиском вновь ринулись на нас. Завязалась ожесточенная схватка. По вооружению, бывшему у них в обеих руках, а также по числу враги явно превосходили нас. Но тут неожиданно выяснилось, что мы были гораздо лучше защищены. Ритуальные одежды оказались прочнее самой твердой кожи, к тому же у них, в отличие от любых доспехов, совсем не было незащищенных промежутков. Удары вражеских мечей оставляли на них лишь едва заметные царапины, тогда как шамширы моих товарищей без труда находили слабые места в доспехах противника. Кроме того, невиданная ткань необъяснимым образом захватывала клинок и в течение каких-то мгновений удерживала его, чем мои друзья успешно пользовались. Узнав о новом необычном свойстве ритуальных одеяний, они, ловко уклоняясь от ударов, захватывали оружие врага под мышку, в сгиб локтя или между головой и плечом, нанося оторопевшему противнику точные ответные удары. При такой тактике обилие оружия в его руках оборачивалось ему лишь во вред. Враги продолжали проникать в коридор, но мои друзья наносили один удачный удар за другим, неуклонно уменьшая их численное превосходство. Однако происходило все это в такой суматохе, что со стороны совершенно нельзя было разобрать, кто кого. Потому меня вдруг охватило беспокойство, и я уже собирался броситься на помощь товарищам, хотя мне никак нельзя было покидать своего поста. Но неожиданно схватка эта закончилась самым невероятным образом, явив нам еще один таинственный сюрприз коридора звуков. Омар, подхватив брошенный кем-то из раненых топор, с силой метнул его в противника. Но тот увернулся, и топор, пролетев через всю ширину коридора, тяжело ударил в один из столбов. Правда, мы никак не подумали, что это – тоже столб, ибо он не стоял обособленно, а был как бы выступом стены, соединяясь с ней по всей высоте. В то же мгновение мы даже не услышали, а почувствовали с неимоверной силой надавивший на уши звук, отдаленно похожий на удар деревянного молота в огромную бочку или борт стоящего на берегу корабля. Причем исходил он не от столба, а откуда-то из середины коридора и был таким тяжелым и сильным, что захотелось обхватить и крепко сжать руками голову. Он стоял в воздухе, переливаясь тонами разной густоты, и они, сменяясь, катились во все стороны плотными волнами, которые мучительно проходили сквозь все тело, отдаваясь в голове с трудом выносимой болью. Но боль эта разом прошла, едва мы увидели то, что произошло в следующее мгновение. В первый и молю Аллаха, чтобы в последний раз я увидел, как лопаются человеческие головы. Одна за другой головы вражеских воинов вдруг, отрываясь от тел, стали подскакивать высоко кверху, сопровождаемые фонтанами кровавой пены. Не долетая до потолка коридора, они, разрывая железные шлемы, словно ветхий пергамент, разлетались по всему пространству мелкими клочками, которые размазывались по стенам и потолку отвратительным густым месивом. Тела же стали жутко раздуваться, просачиваясь сквозь доспехи черной пенящейся жидкостью. Обезглавленные и обезображенные, они разом осели и, словно мешки с трухой, бессильно повалились на пол. Все это было столь невероятным и произошло так быстро, что мы не успели испытать какого-либо отвращения. Я лишь с испугом ощупал свою голову и окинул беспокойным взглядом товарищей. Однако наши головы, хвала Аллаху, все остались на своих местах, а тела нисколько не раздулись.

Переведя дух, мы вспомнили об опасности, грозившей нам из центрального зала. Двое остались у заднего выхода, я же вместе с остальными вернулся к столбам. И вовремя! Отряд из тридцати воинов находился уже у самого входа в коридор звуков, остатки же главного отряда, сильно рассредоточившись, спешили следом.

Встав с обнаженным ятаганом на самом пороге, я встретился взглядом с неприятелем. И вдруг глаза его ужасно выпучились, он глубоко и судорожно вдохнул, а на лице его выступила обильная испарина. Лицо его перекосилось, из прокушенной губы заструилась кровь. Согнувшись пополам, он сделал два неверных шага и упал мимо меня прямо в проход. И только тут я заметил слабое мерцание пола почти у себя под ногами. Я не слышал никаких звуков, я вообще оглох на несколько мгновений. Я видел лишь падающих воинов, которых напиравшие сзади вталкивали в коридор. Сверкая наполнявшей глаза решимостью уничтожить врага, они изо всех сил пытались противостоять навалившейся на них нестерпимой боли, с трудом переставляя немеющие ноги и из последних сил сжимая в руках оружие. Но боль в конце концов побеждала, и они тяжело валились на каменные плиты, беспомощно шаря вокруг непослушными уже руками и постепенно застывая с кривым оскалом на потемневших лицах.

Пол у самого входа в коридор вновь вспыхнул, и еще одна группа воинов, придавленная к земле неимоверной тяжестью, замерла как-то уж совсем быстро. Остальные еще продолжали напирать, когда воздух вновь наполнился переливами дьявольского пения. Воины стали, словно задыхаясь, жадно хватать воздух ртом, затем, сбросив шлемы, начали рвать на себе доспехи. Я был поражен: они разрывали панцири, нашитые на толстую ткань, разгибая железные кольца, скрепляющие чешуи. Вдруг их лица и обнаженные участки тел стали вздуваться и чернеть, словно их поджаривали на огне. С беззвучными воплями они падали на пол и, неистово извиваясь, катались по нему, словно пытаясь сбить охватившее их пламя. То, что произошло вслед за этим, было самым невероятным из всего, что мне довелось здесь увидеть. Бьющиеся на полу люди вдруг задымились, а через несколько мгновений… вспыхнули. Их охватило настоящее пламя, очень быстро превратившееся в свет, который спустя совсем короткое время угас так же быстро, как и разгорелся. На месте тел несчастных остались лишь светящиеся угольные скелеты, которые постепенно тускнели и в конце концов превратились в прах, рассыпающийся от прикосновения. Оставшиеся воины, обезумев от ужаса, бросились кто куда, пытаясь спастись от нависшего над ними кошмара. Мы же вновь принялись за свою работу, которую теперь можно было делать, не спеша и не опасаясь нападения.

Скоро все враги в центральном зале были повержены непостижимыми звуковыми ударами, каждый из которых являл свое неповторимое проявление и действие, не будучи похож ни на один из предыдущих. Никто из неприятелей, вышедших из бездны, не покинул центрального зала. Все они, теперь уже неподвижно, лежали либо вокруг гигантского колодца, либо в коридоре звуков. Стоя у выхода из коридора, я отрешенно взирал на груды изуродованных тел. И тут вдруг из глубины коридора раздался взволнованный голос:

– Абдул! Омар! Хасан! Кто-нибудь, отзовитесь!

Опомнившись, я бросился к отверстию разговоров, холодея от внезапного беспокойства за оставшегося в лагере Саида. Но меня опередил Ибрагим, оказавшийся гораздо ближе.

– Что произошло? – обеспокоенно спросил он. – Мы сейчас придем!

– Здесь ничего не случилось, – ответил Саид. – А что там у вас?! Мы уже не знаем, что и думать.

– Вы?!! Ты там что, не один?

– Здесь три сотни вооруженных крестьян рвутся вам на помощь и требуют показать им дорогу!

Услышав это, мы все разом переглянулись, ибо удивлению нашему не было предела. Кто бы мог подумать, что эти без сомнения очень хорошие люди могут оказаться столь благородными и отзывчивыми по отношению к совершенно незнакомым чужеземцам, к тому же пришедшим с непонятными целями, что готовы будут ради них спуститься в город, проклятый их далекими предками, да еще и вступить там в смертельную схватку с неведомым врагом. Мы прониклись к ним самыми теплыми чувствами и были очень рады, что они не пришли раньше и их помощь не понадобилась. Ибо они здесь оказались бы столь же беззащитны перед ужасными силами подземелья, как и их враги.

– Передай им нашу безграничную благодарность, – ответил я Саиду. – И то, что их помощь уже не требуется. Здесь все уже закончилось, и мы скоро выйдем к вам.

Еще не успев закончить этой фразы, я вдруг почувствовал, что вокруг меня и даже во мне самом что-то происходит. Воздух в коридоре стал ощутимо плотным, будто я погрузился в воду, и наполнился неописуемым сиянием, которого я не видел глазами, но ощущал, казалось, само́й душой. Однако эти плотность и незримое сияние не давили и не обжигали меня. Они нежно ласкали и возносили куда-то ввысь мое тело, ставшее вдруг легче пушинки. Вместе с этим они проникали в него и, растекаясь внутри, заполняли его собой. Это походило на живительные глотки холодной воды из благословенного источника посреди раскаленной пустыни, несущие блаженство во все укромные уголки тела. Они убаюкивали сладостным покоем и вместе с тем пробуждали невиданные силы и удивительную легкость и бодрость, зовущие на какие-то великие подвиги и свершения. То, что висело сейчас в воздухе, казалось, было живым, оно трепетало и было почти осязаемо. Оно занимало весь окружающий мир и, я остро чувствовал это, жаждало и стремилось вселиться в меня, воссоединившись с моим естеством. Мое же естество, помимо всякой воли, неудержимо рвалось навстречу, влекомое теми же стремлениями, будто услышав зов отторгнутой когда-то части себя, взывающей к воссоединению. И вдруг это что-то, словно преодолев крутое препятствие, обжигающе холодным и раскаленным потоком устремилось в меня, проникая в каждую песчинку моего тела и накрепко соединяясь с ней, что сопровождалось неописуемым чувством мучительного, невыносимого блаженства. Венцом же этого вихря неведомых доныне восприятий была горячая струя, поднявшаяся по позвоночнику и хлынувшая в голову. Она, казалось, промыла все ее уголки и закоулки, вынеся из них какую-то муть и пыль и открыв там необозримые глубины, способные вместить в себя все необъятное обилие звездных миров, вместе со всей их мудростью. Затем все эти удивительные ощущения стали угасать, а окружающая обстановка – принимать свой обычный вид. Превозмогая еще владевшую телом сладостную истому, я огляделся. Мои товарищи, похоже, пережили то же самое, ибо выглядели едва пробудившимися от глубокого сна, полного сладостных видений. Однако лежащие тут и там обезображенные и удивительно иссохшие тела вражеских воинов быстро возвращали нас к действительности. Вдруг я понял, что с нами произошло. То, что, будучи неописуемым ни словами, ни фантазией, все еще продолжало стоять в воздухе коридора, было не чем иным, как той самой сущностью, или мудростью, освобожденной из плоти воинов, зверски растерзанных здесь ужасными неведомыми силами, воплощенными в немыслимых звуках. Вне всякого сомнения, те ощущения, которые только что испытал я и, судя по всему, все мои товарищи, были вызваны проникновением этой воплощенной в незримом свете сущности в наши тела. Очевидно, изгнанная из живой плоти, она, неспособная долго пребывать вне привычного вместилища, жаждала вновь вернуться в него. Я осторожно выглянул в центральный зал. Воздух там был совершенно прозрачным, но было отчетливо видно, что он так же искрится и колышется. Похоже, в нем стояло изрядное количество освобожденной сущности. И я с ужасом подумал о том, сколько же людей лежит сейчас там, сожженных и раздавленных, встретивших смерть как благо. Представить же себе их предсмертные страдания, пусть даже длившиеся лишь несколько мгновений, было просто невозможно.

Тут я вдруг вспомнил, что Саид, оставшийся наверху в лагере, оказался обделен мудростью, доставшейся, так или иначе, всем нам. С чувством глубокой несправедливости по отношению к нему я бросился к остальным. Они в это время, к моему удивлению, занимались стаскиванием панцирей с трупов врагов, чтобы, по их словам, одарить ими местных жителей. Я торопливо распорядился двоим отправиться наверх, чтобы рассказать обо всем, что здесь произошло, и успокоить крестьян, еще раз поблагодарив их за великодушие. Саиду же надлежит со всех ног спешить в коридор звуков. Прихватив с собой полдюжины трофейных панцирей и охапку оружия, друзья скрылись в галерее. Я же опять вышел в зал и погрузился в нахлынувшие на меня мысли. Оглядывая множество уже мертвых тел и стоящий над ними до самого свода искрящийся туман мудрости, в котором гигантская статуя Ктулху казалась живой, я с содроганием вспомнил его слова о миссии, которую мне предстояло исполнить здесь. И с еще бо́льшим содроганием я осознавал, что вижу сейчас перед собой ее завершение. В моей голове никак не могло уложиться, как так случилось, что на этот раз его жрецом стал именно я, и именно мне он сейчас обязан этой порцией мудрости. Поистине разум Великого Ктулху не имел пределов. Ведь он наверняка знал, что я ни за что не подниму руку на мирных и беззащитных людей, и повернул дело именно так, что гнусная миссия жертвоприношения обернулась благородной миссией их защиты. У меня почему-то не было никаких сомнений в том, что это именно он так выстроил и направил ход событий, что все произошло само собой, не дав мне ни малейшего повода для колебаний, нисколько не нарушив моих моральных правил. Это было поистине гениальным стратегическим ходом. Кстати, теперь получалось так, что мы имеем полное право на обещанные нам сокровища.

Внезапно мысли мои были прерваны неясным чувством тревоги. Что-то вдруг неуловимо изменилось в окружающей обстановке. Я долго не мог понять, что именно, мучительно вглядываясь и вслушиваясь в клубящуюся пустоту зала. И вдруг я увидел перемену в этой пустоте: она изменила свой цвет. Теперь она, вместо розоватой, подсвеченной заходящим солнцем, стала заметно голубой, причем голубизна эта поднималась откуда-то снизу. Поначалу я не мог определить источник этого робкого свечения, но когда им осветилась статуя Ктулху, стало ясно, что оно поднимается из бездны. Повинуясь отрешенному любопытству, совершенно безотчетно, вопреки всякой осторожности, я вдруг направился прямо к колодцу, ожидая увидеть еще одно чудо подземелья. Старательно обходя трупы, я приблизился к парапету и, опершись на него, заглянул вниз. Едва различимая обычно, глубина бездны сейчас была освещена голубым пульсирующим сиянием, которое постепенно набирало яркость, будто поднимаясь со дна к поверхности. И тут я ощутил отвратительный удушливый запах, который, едва коснувшись моего носа, моментально проник в самые глубины мозга и куда-то внутрь, вызвав ужасную тошноту, от которой даже закружилась голова и подкосились ноги. Холодный страх пронизал мое сердце, и я, отшатнувшись от парапета, сделал несколько шагов назад. Однако это были лишь несколько шагов. Жадное любопытство словно поставило позади меня незыблемую стену, впитавшую весь страх без остатка, едва я коснулся ее спиной. Тошноты и головокружения как не бывало. Я стоял, бессознательно сжимая рукоять ятагана, и не отрываясь смотрел на уже льющийся из бездны пляшущий свет. Запах становился все гуще и ядовитее, но я больше не обращал на него внимания. Я уже знал, что сейчас увижу. И я увидел его. Сияние стало нестерпимым, заставив прозрачный туман мудрости искриться алмазами, а из-за парапета вдруг показалось нечто округлое и огромное, переливающееся совершенно непонятными цветами. Возвысившись над парапетом, оно навалилось на него, растекшись в стороны, и уставилось на меня. Странно, но у меня при взгляде на него возникла именно такая мысль. На его поверхности не было ничего, чем можно было «уставиться», но вся его поза выглядела именно так, будто оно с интересом разглядывает меня. Стоило мне об этом подумать, как его поверхность задвигалась, и на ней появились два бугра. Некоторое время они росли, достигнув внушительных размеров, затем вдруг треснули продольно. И, к моему великому удивлению, из образовавшихся отверстий выпучились два огромных глаза, очень похожие на человеческие, только без ресниц. От неожиданности я отшатнулся и сделал еще два-три шага назад, не зная, что и думать. Глаза же насмешливо сощурились, и один из них лукаво подмигнул мне. От всего этого в моей голове воцарилась полная путаница, и я даже не сразу сообразил, что раздавшийся вдруг булькающий и дребезжащий голос обращается именно ко мне:

– Ты великолепно исполнил свой долг, властелин благодарит тебя. И ты сполна получил свою сегодняшнюю долю, так что отойди с дороги, если не хочешь, чтобы тебя растоптали. Остальное принадлежит властелину.

Все слова, составляющие эту фразу, имели разную высоту и интонацию, будто были набраны из разговоров разных людей, говоривших о разном в разной обстановке и разном настроении, и совершенно не вязались друг с другом. Да и сам голос был каким-то неестественным, неживым, походящим на звучание какого-то немыслимого, но безнадежно расстроенного музыкального инструмента.

Тем временем то, что вылезало из бездны, словно тесто из наклоненного горшка, перевалилось через край и потекло в зал. Оно было огромно, его масса, дергаясь, пульсируя и переливаясь пятнами и разводами, заполняла пространство, грозя вот-вот навалиться на меня. Спотыкаясь о трупы, я поспешил обратно к коридору звуков. То и дело оглядываясь, я видел, как из колодца появлялись новые и новые существа, если это были существа, и расползались по залу в разные стороны. Форма их при этом постоянно менялась, вся поверхность находилась в непрерывном, казалось, совершенно беспорядочном движении, столь разнообразном, что не укладывалось в голове. Размеры их также поражали воображение, хотя и не были столь уж громадными. Просто такими размерами не обладало ни одно известное живое существо. Передвижение же их было просто удивительным. Они именно перекатывались, то сжимаясь и становясь выше, то расплющиваясь, и делали это очень быстро и ловко, легко меняя направление, резко останавливаясь, пятясь назад или вдруг уходя в сторону. Все эти перемещения выглядели очень деловито, а сами существа напоминали суетящихся муравьев. Все они испускали голубое пульсирующее сияние, то угасая, то вдруг ярко вспыхивая. Я вспомнил рассказ царевича Сулаймана и уже не сомневался, что передо мной – легендарные Шог-Готты. Эта мысль бросила меня в холодный пот, хотя знакомство с ними произошло само собой, на удивление гладко и мирно и даже как-то по-приятельски. Казалось, я вполне могу подойти вплотную и похлопать его по лоснящемуся боку, словно домашнего быка.

Скоро они заполнили весь зал, казалось, слившись воедино, и вся эта сплошная масса заколыхалась, словно поверхность моря. И тут стоящий под сводами невидимый, но отчетливо клубящийся туман стал опускаться к ним и впитываться в их тела, словно влага в ком земли. Было ясно видно, как он, едва соприкоснувшись с этим шевелящимся ковром, тут же засасывался им, и это зрелище завораживало своей необычайностью, так как действительно не было похоже ни на одно из земных явлений. Он уходил в них легко и быстро, как вода в песок, и вскоре иссяк, оставив после себя такое привычное уже для нас пустое пространство центрального зала.

Вдруг я услышал донесшийся из коридора звуков истерический хохот. Он жутко переливался тонами от грубого низкого уханья до тоненького визга. При этом он был таким заразительным, что я, несмотря на испуг от неожиданности и непонимания, начал буквально давиться подступающим к горлу смехом. Поспешив со всех ног в коридор, я застал там невероятную картину: Саид судорожно катался по всему полу, натыкаясь на поющие столбы, и уже не хохотал, а верещал, изнемогая и захлебываясь. Остальные в полной растерянности прижимались к стенам, не зная, что делать. Я тоже растерялся, безуспешно пытаясь соображать, но, на наше счастье, Саид понемногу начал успокаиваться. В конце концов он затих и, тяжело дыша, в полном изнеможении распластался на полу. Через некоторое время он сел, оглядевшись вокруг оторопевшим взглядом. Лицо же его выглядело, как у повредившегося разумом.

– Что здесь у вас происходит? – спросил он наконец.

Услышав его здравую речь, мы испытали глубокое облегчение, ибо не на шутку за него испугались.

– Мы только что победили служителей злых сил, – ответил я и только тут заметил, что парящая мудрость исчезла и отсюда.

– А вот с тобой что происходит? – подхватил Музафар. – Мы уж думали, тебя разобрал один из этих жутких звуков, которых мы здесь вдоволь наслышались.

– Какой там звук?! – ужаснулся Саид. – Эти черви… Едва я вошел, они, должно быть, целыми тысячами влезли в меня и принялись копошиться во всем теле. Я уже подумал: конец мне, сожрут без остатка. Однако – нет, они, видимо, решили просто защекотать меня и почти сделали это, да только вдруг разом куда-то пропали. Должно быть, это вы их спугнули. Но я от всего этого совершенно лишился сил. Дайте хоть глоток воды!

– Черви?!! – встревоженно вскричали мы в один голос. – Что за черви?

Это было крайне удивительно, так как за все время пребывания в подземелье мы не встретили здесь ни одной живой твари.

– Дорого бы я дал, чтобы это узнать, – ответил Саид.

– Но ты их видел? Как они выглядят?

– Какое там! Я не видел ни их самих, ни следов их проникновения в меня. Но я ясно чувствовал, как они ползают по мне, влезают в меня и движутся внутри, залезая куда-то в самую глубину, – я даже не знал раньше, что во мне есть такая глубина. Но интересно, что мне при этом совсем не было больно, а было лишь ужасно щекотно. Я бы, пожалуй, умер от этой щекотки, продлись она еще хоть малость. Кстати, надо предупредить крестьян той деревни, что к западу отсюда: послезавтра там пройдет смерч и будет сильная гроза. А вообще воды здесь в этом году будет достаточно, и можно не тратиться на орошение.

Это заявление было столь неожиданным и не в тему, что мы озадаченно переглянулись. Рассказ же о червях, поразивший нас в первое мгновение, был вполне объясним, и конечно же никаких червей на самом деле не было. Ведь Саид, по сути, испытал то же, что и все мы, но почему-то как-то по-особому, слишком уж бурно. Возможно, ему досталась гораздо бо́льшая порция мудрости, чем нам, всей массой хлынувшая на него, едва он вошел. Но, так или иначе, он не остался обделенным, вкусив мудрости наравне с нами.

– Откуда ты это знаешь? – спросил кто-то, хотя этот вопрос был на языке у всех. – Уж не сам ли Шайтана тебе это шепнул?

– Да я просто почувствовал это и сразу же сказал. А на Ниле, мне кажется, сейчас сильный ветер в сторону моря и большие волны… – задумчиво ответил Саид. Было видно, что он сам удивлен и ничего не понимает.

Друзья принялись оживленно обсуждать происшедшее, наперебой прося Саида почувствовать еще что-нибудь. Я же опять вышел в центральный зал. Резкий тошнотворный запах все еще стоял в воздухе, но Шог-Готты исчезли, а вместе с ними – и голубое сияние. В зале стоял полумрак. Я вынул факел и раздул его. Воздух был, как обычно, прозрачен и неподвижен, будто искрящегося тумана, что наполнял его некоторое время назад, и вовсе не было. Очевидно, Шог-Готты добросовестно поглотили всю мудрость без остатка. Я вдруг поймал себя на том, что, имея такую уникальную возможность, даже толком не разглядел их. Трупы, лежащие тут и там, в большинстве были совсем высохшие, будто лежали здесь уже давно. Но некоторые выглядели совершенно нормально, и меня вдруг взяло неудержимое любопытство: а что же у них внутри? Ведь те неописуемые явления, которые только что происходили здесь, те немыслимые силы, что обрушивались на них, вызывая жуткое разнообразие смертей, должны были оставить в них свои неповторимые следы. И представления о них могли оказаться небесполезными для врачевания.

Друзья мои появились рядом, выразив намерение собрать доспехи и оружие поверженных врагов, сказав, что крестьяне были в восторге от таких даров и выразили готовность принять еще любое количество. Я же попросил их помочь мне вынести на поверхность несколько трупов, чтобы осмотреть их внутренность. Друзья сначала удивились моему желанию, но затем согласились со мной, что это может быть интересно. А Ибрагим вдруг заявил, что поможет мне выбрать трупы, чтобы среди них не попались умершие одинаковой смертью. Я был весьма удивлен и спросил, как он сможет их различить.

– Я пока не знаю как, но чувствую, что смогу это сделать, – ответил он.

Хотя я так ничего и не понял, мы порешили на этом и принялись за дело. Пока другие снимали с мертвых воинов панцири и собирали оружие, мы с Ибрагимом отыскали хорошо сохранившийся труп, и Ибрагим, присев над ним, принялся сосредоточенно его ощупывать. Обследовав руками всю его поверхность, он перешел к другому, по виду также годному для вскрытия.

– Что ты чувствуешь? – спросил я.

– Я чувствую тепло, – ответил Ибрагим. – Но этот, похоже, не отличается от того.

– Какое же тепло может быть в мертвом теле? – удивился я.

– В мертвом теле может быть тепло гниения, – возразил Ибрагим. – Но здесь гниения нет. Я же чувствую свое тепло, которое проникает в мертвое тело. Чувствую, как оно расходится там, внутри, и по отличию подберу для тебя несколько подходящих.

– Почему ты раньше не рассказывал об этой твоей способности?

– А раньше ее у меня и не было. Я почувствовал ее только сейчас. Да ведь и у Саида открылся какой-то неведомый дар, он тоже что-то чувствует, правда, пока непонятно что.

– Удивительно! – восхитился я. – Не иначе как Аллах послал вам эти дары, решив вознаградить вас за праведную жизнь.

– Это – едва ли, – ответил Ибрагим. – Уж нас-то праведниками не назовешь. А вознаградил он нас, я думаю, за спасение мирных людей от жестокой гибели. И послал он нам ту самую мудрость, о которой сказано в письменах. А уж она-то и открыла в нас эти способности. И я думаю, что никто из нас не уйдет отсюда без приобретения.

Я, конечно, знал об остром уме Ибрагима, но эти его слова повергли меня в глубокое изумление. Он своим умом дошел до того, о чем повествовали вавилонские письмена. И тут я вдруг понял, чем был так соблазнителен путь обогащения сущности, описанный в них. Едва проникнув в тело, жестоко отнятая у множества других, мудрость сразу начинала работать, творя свои чудеса, избавляя от необходимости тратить долгие годы на познание и развитие способностей к нему. Простота и быстрота достижения цели легко соблазняла тех, кто имел возможность повелевать жизнями других. И такой соблазн запросто мог превратить благородного человека в хладнокровного и жестокого убийцу.

Пока я размышлял об этом, вознося хвалу Аллаху за то, что он избавил меня от этой участи, Ибрагим подобрал четыре трупа, по его словам, прекрасно подходящих для моих целей. И мы, взвалив их на плечи, а также прихватив немного трофеев, отправились к выходу.

Крестьяне встретили нас как героев, осыпав горячими благодарностями. Они рассказали, что благодаря нашему предупреждению очень быстро подготовились к обороне, однако без нашей помощи их противостояние такому грозному противнику едва ли было бы успешным. Мы, в свою очередь, еще раз поблагодарили их за стремление прийти на помощь. Они же, кроме того, сообщили нам, что им удалось схватить нескольких шпионов. Узнав об этом, я, желая обезопасить мирных жителей на будущее, попросил привести их сюда. Пока же мы занялись перетаскиванием трофеев из центрального зала, а также – принесли еще десяток мертвых воинов, чтобы наглядно подтвердить плененным шпионам разгром их воинства и крах их замысла.

На следующий день восемь человек, очень похожих на наших подземных противников, с завязанными глазами были доставлены в наш лагерь. Едва они увидели обезображенные тела и огромную кучу сверкающих доспехов, лица их исказились гримасой смертельного ужаса. Они долго и мучительно смотрели на все это, очевидно, не в силах поверить своим глазам. Еще большее изумление овладело ими, когда я предстал их взору, облаченный в ритуальное одеяние.

– Вы пришли в эти земли, неся с собой зло, – обратился я к ним. – Но за те времена, что оно не посещало здешних краев, свершилось чудо: силы подземелья перестали служить ему. Ньярлаат-Тот навсегда покинул свое обиталище, а Великий Ктулху отыскал и избрал другой путь постижения мудрости. Теперь же он удалился в глубины, где будет ожидать заветного часа. И он не желает, чтобы кто бы то ни было нарушал его покой, который отныне будут блюсти его новые жрецы, подвластные возрожденному духу принца Ньярлаат-Тотепа, достойного преемника своего отца. Почти три сотни воинов, вступившие в подземелье с намерением принести в жертву мирных людей, были жестоко повержены в течение времени, за которое не успел прогореть факел, а их освобожденная сущность была без остатка поглощена Шог-Готтами. И отныне жертвами будут становиться лишь те, кто придет по их следам. Ступайте же и передайте эти слова тем, кто еще привержен устаревшему завещанию. А также расскажите о том, что видели собственными глазами, и пусть это послужит им предостережением.

Разоблаченные шпионы слушали меня с неподдельным изумлением, то и дело с ужасом поглядывая на лежащие у моих ног изуродованные трупы, у которых еще можно было различить внешний облик. Было очевидно, что мои слова глубоко подействовали на них, не оставив никаких сомнений в своей правдивости. Я не питал особых надежд на то, что после моих слов жестокие жертвоприношения прекратятся навеки. Моей целью было лишь насколько возможно обеспечить крестьянам безопасную жизнь. И судя по выражениям лиц пленников, я ее достиг.

По моему распоряжению сюда же были пригнаны купленные у крестьян верблюды, нагруженные запасами еды. Не веря в то, что остались живы и получили свободу, шпионы взобрались на них и торопливо погнали прочь. Крестьяне же были не меньше них изумлены моей речью, из которой, правда, поняли лишь то, что я забочусь об их безопасности. Я напутствовал их отныне быть настороже и всячески повышать свою боеспособность, предупредив, что нападение может повториться даже спустя несколько поколений.

После того как они удалились, я решил заняться исследованием трупов. Друзья с большим интересом вызвались помогать мне. Вместе мы быстро справились с этой работой, аккуратно вскрыв все четыре тела так, что можно было в подробностях разглядеть все внутренности. Зрелище оказалось ужасным и незабываемым. То, что мы увидели сейчас, совершенно не было похоже на то, что мы много раз видели на поле битвы. У одного из трупов все внутренности, включая мышцы, представляли собой мешки, наполненные кашеобразной жижей, которые лопались от одного прикосновения, выпуская наружу свое отвратительное содержимое. У другого они имели вид изорванных ветхих тряпок, пропитанных бурой кровью. Кости же легко крошились, словно сгоревшие. Третье тело представляло собой пузырь, наполненный зловонным воздухом, который при первом надрезе с шумом вырвался наружу. Внутренности же оказались словно высушенными: они невероятно уменьшились в размерах, почернели, сморщились и стали удивительно плотными. Четвертое тело внутри было словно пересыпано странного вида песком, песчинки которого, несмотря на свои ничтожно малые размеры, были ужасно колючими при прикосновении, особенно при растирании между пальцами. Причем песок этот был не только на поверхности внутренностей, но и пропитывал всю их толщу. Кровь же представляла собой желтую прозрачную жидкость, в которой клубились грязно-красные хлопья. Словом, все четыре мертвых тела внутри были совершенно не похожи друг на друга. И я нисколько не сомневался в том, что среди оставшихся в подземелье можно было отыскать еще немало ужасных вариантов. Похоже, каждый удар по поющему столбу производил в человеческих телах свои неповторимые разрушения. Однако больше всего поразило меня то, что, несмотря на жуткое разнообразие, было совершенно одинаковым во всех осмотренных нами телах и, очень возможно, во всех остальных тоже. В то время как все внутренности были полностью разрушены, совершенно невредимыми остались белые жилы, не несущие крови. Те самые жилы, которые так любят палачи, ибо именно в них рождается боль, именно в них она набирает наибольшую силу, и именно по ним она растекается во все уголки тела. Теперь у меня не осталось сомнений в том, что именно на них указывали белые точки на человеческом теле, изображенном на двери магрибского монолита. И здесь таинственные ужасные силы, жестоко разрушив всю плоть, словно нарочно не тронули этих жил, чтобы боль до последнего мгновения продолжала немилосердно терзать умирающего.

После всего пережитого мы, прежде чем снова погрузиться во мрак ставших уже привычными коридоров подземелья, решили несколько дней провести на поверхности при милом сердцу солнечном свете, чтобы дать отдых голове и чувствам, которые раньше никогда не подвергались столь обильной и непрерывной череде впечатлений и открытий. Нам хотелось заняться обычными делами, как то: уход за животными или починка одежды, – а также неторопливо и безмятежно обсудить все пережитое. И тут нас неожиданно удивили братья-погодки Музафар и Ахмед. Они устроили захватывающее представление, во время которого продемонстрировали невероятную быстроту, ловкость и точность телодвижений. Они сходились в головокружительных поединках со множеством оружия, применяя при этом десятки невиданных по изощренности приемов. Виртуозно жонглировали обнаженными шамширами и горящими факелами. Сбивали стрелой летящую стрелу или ловили ее голыми руками. Пускались в немыслимые пляски, с поразительной точностью одновременно друг с другом выполняя поражающие воображение фигуры. С удивительной быстротой и искусством орудовали любыми инструментами – от лопаты до швейной иглы. Краской и резцом выводили на пергаменте, камне и кости причудливые орнаменты, воспроизводили во всех подробностях архитектурное великолепие столичных дворцов и невиданные изыски залов подземелья. Вязали на веревках и ремнях замысловатые узлы, приспосабливали имеющуюся скудную утварь для самых разнообразных надобностей. Непостижимой скороговоркой произносили запутанные фразы и стихи поэтов, при этом многократно и в широких пределах меняя высоту голоса. Почти неотличимо подражали голосам других людей, в том числе – нашим, а также – животным и птицам. Молниеносно складывали, вычитали, перемножали какие-то головокружительные числа, а также производили с ними множество других мудреных действий. Словом, их выдумкам в этот день не было конца. Мы были в очередной раз поражены, причем на этот раз – не чудесами потустороннего мира, в который мы вторглись, а обыкновенными своими друзьями, которых знали много лет. И самым поразительным в этом было то, что до этого дня они не проявляли и двадцатой доли всех этих способностей. Сейчас же создавалось впечатление, что все их естество, как телесное, так и мыслительное, заработало гораздо быстрее и изощреннее. И объяснение этому могло быть только одно – то, которое недавно высказал Ибрагим. Да тут еще нежданно-негаданно налетела гроза, вслед за которой пришли известия о пронесшемся близ деревни смерче и сильном ветре на Ниле, поднявшем огромные волны и наделавшем много неприятностей тамошним морякам. Таким образом, предсказания Саида сбылись в полной мере. На вопрос, каким образом он заранее обо всем этом узнал, он ответил еще большей загадкой:

– Я видел это, но не глазами, а чем-то позади них. И видел не только это, видел очень далеко, словно поднявшись высоко над землей. Видел то, что происходит или произойдет в других, далеких землях, хотя самих этих земель не видел. Я слышал это, но не ушами, а чем-то внутри себя, словно кто-то перебирает внутри меня какие-то струны, и их пение рождает во мне образы того, о чем я тогда говорил. Я думаю, эти образы были отголосками того, что тогда лишь зарождалось. А чему удивляться, ведь многие чувствуют приближение непогоды, я уж не говорю о животных. Во мне же это чувство вдруг многократно усилилось, думаю, не без участия тех ужасных невидимых червей, что напали на меня в коридоре звуков.

Выслушав его, я всецело понял стремления людей, веками шедших кровавым путем обогащения сущности. Ведь освобожденная мудрость была действительно великим сокровищем, наделяющим человека поистине невероятными силами и способностями. Понял я и то, что чудеса подземелья далеко не исчерпывались тем, что мы уже увидели и узнали здесь, и чтобы увидеть их все, скорее всего, не хватит целой жизни.

Проведя несколько дней в лагере под небом и солнцем, мы вновь вернулись под зловещие своды подземелья, все так же манившего нас своими ужасными тайнами. Друзья, попросив ненадолго лампу, в надежде, что она откроет им еще какие-нибудь тайники, расположились в коридоре звуков. Я же отправился на поиски продолжения настенных повествований. Каково же было мое удивление, когда, едва бросив взгляд на письмена, я увидел текст, написанный на моем родном языке. В первые мгновения я был ошеломлен, недоумевая, как такое возможно. Но, вчитавшись в содержание, обнаружил, что этот текст уже прочитан мною прежде, и только тут обратил внимание, что написан он все же не арабскими буквами, а все теми же незнакомыми символами. Однако я, к своему великому изумлению, читал их настолько свободно, что мне и показалось поначалу, будто это – мой родной язык. Некоторое время я продолжал недоумевать, как мне за столь короткое время удалось постичь чужую письменность. Но вскоре она сменилась другой, совершенно на нее непохожей, до которой я тогда еще не дошел. Однако и ее я читал и понимал с таким же успехом. И тут я догадался, в чем дело. Очевидно, это было одно из тех непостижимых приобретений, предназначенное для меня. Мудрость, поглощенная моей плотью, наделила мой разум способностью проникать в построение чужих наречий и письменных форм и находить ключ к их пониманию, причем делать это настолько легко и быстро, что я даже не успевал этого осознать.

«Живой свет спустился из небесных далей, заполнив собой умы и сердца людей, заставив их многократно повторять свое имя. Он принес слово великого мастера, прошедшего сквозь бесконечность, чтобы постичь мудрость миров и наделить ею тех, кто послужит ему в этом. Он даровал им способности к проникновению в тайны мироздания и обретению власти над всем, что их окружает. Однако обретение такого дара было грубым посягательством на величие богов, ибо наделяло людей могуществом, подобным божественному, хотя и в несоизмеримо малой степени. Жестокие бедствия и несчастья обрушились тогда на великое государство. Засухи и песчаные бури принесли на себе голод, а пришедшие по его следам кочевые орды завершили опустошение. Много времени и усилий потребовалось, чтобы возродить былое величие. И вновь в сновидениях людей зазвучал голос мастера, а память извлекла из глубины времен картины благодати, которой окружали себя далекие предки, посвященные в мудрость.

Вожделение величием, богатством и бессмертием вновь взыграло в людских душах вне всякого чувства меры. Однако страх перед еще свежим в памяти карающим гневом богов крепко сковывал все их порывы. И тогда мастер шепнул им, что боги неспособны видеть сквозь землю и скрыть путь к благодати от их взора поможет земная толща. Разумеется, строительство подземного храма не укроется от внимания богов, но они не смогут узнать, кто, а тем более по чьей воле и для чего его строит. Нужно лишь молчать об этом, всячески отрицать свою причастность и делать вид, будто вообще ничто не происходит. И тогда боги не будут обращать на это внимания, ведь они вообще-то не против какого-либо строительства. А уж когда храм будет готов, они, при надлежащем хранении тайны, никогда не узнают, что там происходит. Слова мастера звучали столь убедительно, а обещания были столь щедры, что люди в конце концов решились дать волю своим стремлениям, и сооружение храма началось…»

Дальнейшее повествование в основном повторяло рассказ нашего престарелого проводника. Однако, в противоположность ему, рисовавшему картины мрачной и ужасающей таинственности, оно было пропитано восхищением и благоговением перед мудростью мастера. Ведь осуществление столь грандиозного замысла было посильно лишь обладающим великими знаниями, приобретенными за неисчислимые времена и принесенными из немыслимых далей, знаниями, о которых в нашем мире не было даже самого далекого понятия. К тому же это повествование было гораздо подробнее и понятнее и разъясняло многие неясные моменты из рассказа старика.

Началось все с того, что со всего государства было собрано множество мастеров-строителей, камнетесов, ковщиков и литейщиков металла. Из них было отобрано восемьдесят шесть человек, причем отбор этот проводил сам мастер. Проникая глубоко в их головы во время сна, он вложил в них непревзойденное мастерство и открыл им великие секреты, неведомые больше никому из людей. Каждый из них в совершенстве овладел искусством того, что надлежало исполнить ему в этой великой работе, приняв свой участок и получив под начало огромное число работников. Укрытые пологом тайны, они начали вгрызаться в подземную твердь, чтобы заставить ее служить мастеру, раздвигая ее вечный мрак и изгоняя могильный холод. Медленным шагом двигались они друг за другом под огромной толщей земли по указанному мастером пути, оставляя позади себя невиданные и неведомые больше никому чудеса божественной мысли. Невероятные приспособления, словно гигантские трубкозубы, не зная твердой породы, буравили тоннели и шахты, прокладывали коридоры и выедали огромные залы, не давая передышки вывозящим землю. Идущие следом камнетесы и строители одевали стены, полы и своды в незыблемый каменный панцирь, способный благодаря замысловатости формы и соединения плит противостоять любому натиску, включая самое разрушительное землетрясение и удар тысячи молний. Тщательность их работы поражала и восхищала, ибо на огромных расстояниях они не оставляли даже малейших перепадов и уклонов поверхности, если это не было нужно, а стыки между плитами были едва заметны и неощутимы на ощупь. При этом они оставляли в камне множество каналов, углублений и отверстий, над которыми колдовали механики и мастера, названия которых никто не знал, ибо их работа была таинственной и непостижимой. Идущие после них строители наглухо замуровывали все это, не оставляя и следа. Самые искусные камнетесы и камнерезы, кузнецы и литейщики, шлифовальщики и золотых дел мастера под началом механиков выделывали из камня и металла невиданные и непонятные изделия, соединяя их затем в немыслимые конструкции и водворяя в нарочно заготовленные места. Эти конструкции, приводимые в действие силой одного человека, могли выполнять работу, непосильную для множества людей, и предназначены были для нужд подземелья и служения великим целям мастера. Но не только они были предназначены для служения этим целям. Они были лишь частью удивительной гармонии, создаваемой вместе с разрастанием гигантской паутины коридоров, галерей и залов. Здесь было все необходимое, и люди, так или иначе связанные с исполнением воли мастера, могли жить здесь сколько угодно без какого-либо неудобства, ни в чем не нуждаясь и ни на что не жалуясь. Заключенная в стенах и сводах, да и в самом устройстве коридоров и помещений мудрость мастера, воплощенная в искусности создателей, давала им свежий воздух и свет, тепло и прохладу, бодрость и душевный покой, поила целебной водой и сохраняла от порчи съестные запасы, поглощала нечистоты и изгоняла недуги. Они могли говорить друг с другом, находясь в разных уголках священного города, видеть и слышать, что происходит на поверхности, обозревая далеко вокруг. Им не нужно было тревожиться за свою безопасность, ибо их охраняли надежные запоры, множество хитроумных сигнальных приспособлений и изощренных ловушек. Они не испытывали здесь гнетущей праздности досуга, ибо царящая под этими сводами мрачная торжественность будоражила мысль и пробуждала стремление к творчеству. Но главное, у проведших здесь некоторое время угасало стремление вернуться на поверхность и появлялось желание остаться здесь навсегда. Ибо грандиозное сооружение, несмотря на внешнюю мрачность, обладало необъяснимым обаянием, проникающим глубоко в сознание и рождающим сладостное благоговение и безграничное упоение прикосновением к этому великому чуду. И конечно же служение создавшему все это Великому Разуму становилось вожделенной наградой, венцом мечтаний, смыслом всей жизни.

Однако не эти чудеса, даже взятые вместе, были тем, ради чего было начато и закончено это грандиозное строительство. Не ради этого были пролиты реки пота и ручьи крови множества строителей, почти все из которых отдали ему свои жизни. Главным назначением священного подземелья было накопление мудрости, принесенной сюда звездными волнами из непостижимых разумом далей, от истока всех миров. Мудрости, воплощенной во всем сущем и нарастающей от простых вещей к сложным, от пыли к носителям разума, которые отражают в себе весь ее путь от самого Начала. Именно здесь посредством особых ритуалов жертвоприношения предстояло извлекать ее из тех, в ком она была заключена, чтобы живое пламя Ньярлаат-Тот могло собрать ее для мастера. Именно для этого, когда строительство еще шло полным ходом, мастера, наделенные какими-то таинственными знаниями, на многие месяцы спускались в глубокие шахты, в недрах которых призрачно мерцал неземной свет. Они приносили оттуда невиданные предметы, среди которых особенно много было удивительных кристаллов самых разнообразных форм и размеров. Гамма же их цветов поражала воображение, ибо в ней не было ничего из привычных для глаза сочетаний. Это были отдаленные подобия голубого и зеленого с примесью необъяснимого металлического блеска, непроглядно черные или похожие на застывший дым, явственно клубящийся в лучах света. Но самыми поразительными и, судя по всему, самыми ценными были совершенно невидимые, определить которые можно было только на ощупь. Эти кристаллы все были идеальной кубической формы и одинаковых размеров, длиной в пол-локтя. Кроме того, из недр в изобилии поставлялись мелкие алмазы, из которых затейливыми способами получали мельчайшую крошку и тончайшую пыль. Крупные же осколки оружейники впекали в металл, изготавливая пилы, которые резали твердые кристаллы, словно мягкое дерево. Используя сложные приспособления, собранные механиками, гранильщики нарезали из кристаллов пластины различных форм и размеров, а затем шлифовали и полировали их до идеальной гладкости. Они подгоняли их одну к другой так плотно, что между ними не оставалось ни мельчайшей капли нарочно налитой окрашенной воды, а таинственные мастера собирали их в стопки и пачки, в которых они без всякого клея намертво слипались между собой. Мастера уносили их в коридоры, залы и казематы, помещая в заготовленные места, чтобы они затем творили чудеса. По ним, не меняясь или меняясь так, как нужно, на огромные расстояния текли свет и звук, тепло и холод. С их помощью можно было видеть и слышать, отправлять и принимать сигналы и послания, посылать сжатые в пучок неведомые силы, способные благотворно или пагубно действовать на людей. Но главное, из этих пластин составлялась основа ритуальных зеркал и колонн. Каждое сочетание включало сотни больших и малых частей разной формы, порядок сложения которых воедино небольшими частями, шаг за шагом, мастер диктовал избранным, являясь им во сне в течение многих ночей. В этих невообразимых сочетаниях материала, порядка, размеров и формы при прикосновении к ним рождались какие-то немыслимые силы, различные в зависимости от места и силы прикосновения. Они могли быть безвредными, но при ударе определенной мощи обретали свое единственное предназначение: разрушать живую плоть. Но вовсе не разрушение плоти было целью мастера. Колоссальный труд его мысли был направлен на извлечение заключенной в ней мудрости. Невидимые прочные узы крепко держали ее в самых глубинах, самых началах живого, и разорвать их была способна лишь неописуемая и невыносимая, разрушающая и убивающая боль. Именно убивающая боль в наивысший момент своего нарастания, превращая живую плоть в мертвую, освобождала мудрость, превращая ее в многоликий свет, которым она и была изначально, едва зародившись, когда в просторах бесконечности не было еще ни живой плоти, ни мертвого материала. Вызвать же такую боль быстро, подобно вспышке молнии, в телах многочисленных жертв, когда на счету – каждое мгновение, возможно было лишь быстрым и глубоким разрушением плоти одновременно во всем теле. Причем разрушение это не должно было послужить причиной смерти, по крайней мере до тех пор, пока боль не освободит всю мудрость до последней капли, ибо, неизвлеченная, она безвозвратно пропадает, превращаясь в прах вместе с останками тела. Именно на это и был направлен поиск сочетаний материала, формы и размеров фрагментов, составляющих колонны и зеркала. Причем они должны были исполнять свое предназначение при ударе любым предметом по любому месту. Разумеется, характер разрушений плоти при этом не мог быть одинаковым, но конечная цель должна была быть достигнута в любом случае. И еще одно непременное условие нужно было соблюсти мастеру: при всеобщем глубоком разрушении всех частей тела жертвы необходимо было до последнего мгновения сохранить невредимыми и живыми пути, которыми по нему растекается боль, – белые жилы. Необходимо было до последнего мгновения сохранить их все, до мельчайшей веточки, чтобы боль могла проникнуть всюду, чтобы ни один, даже самый малый и укромный, уголок тела не остался незаполненным ею. Словом, разрушение никак не должно было коснуться белых жил. А добиться всего этого в абсолютной точности можно было лишь одним способом: подобрать из бесчисленного множества вариантов один – наилучшее, единственно правильное сочетание составляющих элементов. И Великий Разум сделал это, он сделал невозможное! Он сделал то, для чего человеческому разуму потребовались бы века и века. Он наилучшим образом исполнил все, необходимое для достижения своих целей. Колонны запели ужасающим многоголосьем, словно тетива дьявольских луков, посылая тучи пронзающих стрел, с болью вырывающих из плоти ее сущность. Зеркала, словно чудовищные барабаны, изрыгали сокрушительные удары, которые, многократно усилившись этими удивительными стенами, размозжали и перемалывали все живое. Грозные войска, обученные и вооруженные мастером, двинулись во все концы за живой добычей, облагая побежденных живой данью. Справедливые законы не давали пощады ослушникам и преступникам. Живые тела стали предметом алчной охоты любыми возможными способами, ибо обращались под землей в небесное золото. Мудрость потекла безбрежной рекой, и нескончаемые потоки жертв были ничтожным Ничем перед этим великим сокровищем, тем, о чем не стоило даже задумываться. Люди убедились в том, что любые блага, о которых можно было лишь грезить, достижимы. Они узнали о том, что бессмертие не только существует, но что оно доступно, и доступно не только для богов, но и для них. Они узнали, что не только боги, но и они, обладая мудростью, могут повелевать окружающим миром и изменять его по своему усмотрению. А самое главное – что путь к овладению этой мудростью лежал прямо у их ног. Разве стоило ради всего этого задумываться над какими-то жертвами?! И потоки жертв текли, превращаясь в безбрежную реку мудрости…

Но не только воины-победители и стража, не только пираты и торговцы невольниками доставляли руду для выплавки небесного золота, и не только люди были этой рудой. Темными ночами из безжизненной пустыни, с безлюдных побережий и из неведомых, еще более гиблых земель время от времени тянулись вереницы тяжелых повозок, груженных непонятным и пугающим грузом. Иногда это были огромные вязанки стволов странных деревьев, связанные цепями, прикованными к глубоко вбитым в их тела кольям. Кора на этих стволах находилась в постоянном движении: то растягиваясь и становясь совершенно гладкой, то – сморщиваясь глубокими складками и буграми. Сами же стволы явственно, хотя и очень медленно, изгибались и распрямлялись на глазах. В особых залах подземелья избранные жрецы, посвященные в тайное, укладывали эти деревья рядами в мелкие бассейны, предварительно срезав с них вдоль всего ствола несколько полосок коры. Затем бассейны заполняли водой и сыпали в них порошки, приготовленные мастерами, отчего вода приобретала различные грязные цвета. Несколько недель стволы вымачивали в ней, затем выносили на поверхность, а после полугода лежания под жарким солнцем они становились пригодными для топки.

Иногда на повозках стояли металлические клетки, казалось, отлитые целиком, битком набитые слабо копошащимися, причудливыми и ни на кого не похожими скелетами. Понять, как они выглядят, было совершенно невозможно, так как они были буквально переплетены между собой и продавлены друг в друга. Эти клетки просто ставили на бронзовый короб, внутри которого разводили костер из камней, которые горели без пламени, давая сильный жар. Спустя несколько дней из клеток выколачивали прах, сваливая его в бездонные ямы, а сами клетки вновь куда-то увозили.

Бывало, ночные караваны привозили множество судорожно шевелящихся предметов, похожих на куски многократно разрубленных гигантских червей длиной и шириной в человеческое тело, покрытых грубой, отвратительного вида кожей, с сочащимися слизью срезами. Протыкая особыми крючьями, их закрепляли в многочисленных ячейках по краю огромного каменного колеса, установленного горизонтально в одном из помещений подземелья, которое затем с помощью замысловатого механизма раскручивалось до невероятной быстроты. Жестокая сила, которая рождается во всем, что бежит по кругу, начинала высасывать из них жидкость, которая, струясь по желобам, разбрызгивалась вокруг, стекая затем через отверстия в полу куда-то вглубь. Через несколько дней останки, превратившиеся в совершенно высохшие обрывки, заменялись свежими, еще живыми, обрубками, которые были сложены тут же.

Довольно часто на повозках привозили целые груды круглых и яйцевидных предметов, похожих на камни, размерами от человеческой головы до головы буйвола. Эти камни светились в темноте, обычно – тускло, временами же – ярко вспыхивая. Причем свет мог гулять по их поверхности всевозможными пятнами и переливами. Их также складывали в ванны и заливали водой, в которую мастера заранее сыпали различные порошки и вливали разноцветные жидкости. Некоторое время они лежали в ней, испуская едва заметный дым, пока не превращались в удивительные образования, сохранившие изначальную форму, но представляющие собой тонкую ажурную крупную сетку с правильными квадратными ячейками, не только покрывающими поверхность, но и заполняющими всю толщу, располагаясь в безукоризненном порядке. Они поражали своим изяществом и совершенством, и многие из окружения правителей разбирали их для украшения своих домов. Однако сохранялись эти прекрасные таинственные предметы весьма недолго, постепенно рассыпаясь, не говоря уже об их изначальной хрупкости.

Иногда повозки были нагружены кожаными или холщовыми мешками, в которых что-то шевелилось и издавало разнообразные звуки. Мешки бывали как небольшими, в рост человека, так и огромными, которых на повозке умещалось не больше двух-трех. Бывали также сундуки и ящики, из которых доносилась неясная возня. Их, не открывая, растаскивали по камерам и казематам, особо не церемонясь с их содержимым: грубо сбрасывали с повозок на каменный пол, безжалостно перекатывали, толкали и пинали, то и дело садились на них передохнуть, а затем, резко дергая, волокли дальше, чувствительно задевая за углы на поворотах и лихо переваливая через пороги и ступени. В конце концов все они исчезали в мрачных комнатах, и никто из непосвященных не знал, что происходит за плотно закрытыми каменными дверьми. Никто не знал, что или кого скрывали в себе эти мешки и ящики, и что стало с их пленниками в конце концов.

Два или три раза за всю историю подземелья ночные караваны доставили совсем уж невиданный груз. На мягкой подстилке из пальмового войлока, покрытого хорошо выделанной кожей, искусно привязанные к повозкам ремнями для полной неподвижности и прикрытые сверху рогожей, лежали странные сосуды. Они были правильной удлиненно-кубической формы, длиной почти в рост человека и два локтя в поперечнике. Сделаны они были из совершенно загадочного материала, очень похожего на безупречно прозрачный кварц, однако составляющие сосуд пластины были столь огромны, что представить себе такой кристалл было просто невозможно. К тому же стыки пластин были абсолютно неразличимы, и создавалось впечатление, что весь наглухо закрытый сосуд – одно целое. Но самым невероятным, конечно, было то, что находилось внутри. На первый взгляд это была обыкновенная вода, немного желтоватая и слегка мутноватая в свете факелов, которая заполняла больше половины сосуда, двигаясь внутри него в такт движениям повозки. Но после нескольких мгновений глядевшие на нее начинали осознавать, что она ведет себя… как живое существо! Люди начинали видеть заключенного в сосуд прозрачного человека, беспокойно ворочающегося с боку на бок и лихорадочно ощупывающего стенки многочисленными руками в надежде отыскать путь к свободе. Все движения этого странного непонятно чего выглядели совершенно осознанными и упорядоченными и явно были движимы стремлением выбраться наружу. Эти движения были столь отчетливыми и несвойственными обычной воде, что ни у кого не оставалось ни малейших сомнений в истинности возникающих образов. Кроме того, эта «вода» то и дело совсем по-человечески приникала к стенкам, и создавалось яркое впечатление, что она вглядывается в окружающее пространство. В такие моменты воображение людей невольно и неумолимо рисовало в этом месте глаза, полные мольбы и надежды, пристально впивающиеся в обступивших повозки зевак. Это зрелище, поистине самое необычайное из всех, которые доводилось видеть людям в подземелье, все эти два или три раза глубоко поражало их, проникая в самые недра их душ. В отличие от множества других, оно всякий раз заставляло их мучительно задумываться о том, что же происходило затем в потайных комнатах, за глухими дверьми которых, словно в склепах, исчезали таинственные сосуды с заключенными в них, казалось, заживо заточенными в саркофаги невиданными жертвами. Кто-то из посвященных однажды, не устояв перед настойчивыми расспросами, поведал, что сосуд был поставлен стоймя в арку из черного искрящегося камня, поднятого когда-то из бездны, в которой обитает Ньярлаат-Тот. Причем камнетесы, занимавшиеся ее изготовлением, умерли вскоре после окончания работы. При этом вода в сосуде вдруг стала двигаться совсем уж неистово, казалось даже, стала «колотить кулаками в стенки», как если бы этот сосуд с человеком внутри поставили на огонь. Это продолжалось много дней, затем она, понемногу успокаиваясь, стала уменьшаться, пока не исчезла, оставив сосуд совершенно пустым. То же, очевидно, произошло с более чем двумя десятками других сосудов, привезенных тогда. В комнатах, где все это происходило, не было обнаружено никаких изменений или следов, но священный зал мастера тогда наполнился особенно густым и искрящимся незримым светом, таким, каким он не бывал еще ни при одном жертвоприношении.

Люди с ужасом взирали на эти зловещие караваны, не в силах объяснить увиденное. Ведь где-то в глубине своего сознания они, вопреки своей воле и доводам разума, в каждом из лежащих на повозках таинственных предметов видели, а скорее – чувствовали… человека! Однажды, при виде лежащих на повозках рядами предметов, похожих на деревянные бочки, с торчащими обрубками каких-то отростков, жестоко пробитых кольями и скованных цепями, осененный мудростью фараон не выдержал и обратился к посвященному с вопросом:

– Они – мы?

– В своих мирах они – те, кто мы – в нашем, – ответил посвященный.

– Неужели такое возможно? – пораженно пролепетал фараон.

– Границы того, что называют жизнью и разумом, намного шире, чем мы можем себе представить. Так же как и границы того, что называют болью, – со вздохом усмехнулся посвященный. – Это под силу лишь мастеру. А нам оно и ни к чему, не наше это дело.

Фараон внял разумному совету и больше ничего не спросил. Похоже, он сразу забыл об этом разговоре, о своих догадках и порожденных ими волнениях. Ведь он черпал мудрость не для проникновения в тайны неведомого и не для восхищения могуществом мастера. Он стремился к вершинам величия и не уступил бы его даже самому мастеру и даже взойдя на жертвенный алтарь – ведь он был фараоном! И ему не пристало думать о таких пустяках, тем более – с волнением: пускай они, даже если они и вправду существуют, живут и умирают, как им доведется. Ему нет до них дела, у него – совсем другие заботы и цели.

Но были и другие, кто слышал этот разговор. И им было дело до сказанного. Ведь, едва узнав о том, что, кроме нашего, существуют и еще какие-то другие миры, они тут же столкнулись с ними лицом к лицу, да не только с ними, а с их обитателями, да еще – с равными себе! Да еще – увидели воочию то, что невозможно представить и во что невозможно поверить. Как можно поверить в то, что все эти круглые камни, искрящийся песок и огромные сгустки смолы могут нести в себе жизнь, подобную нашей?! А как представить себе, что эти кривые стволы деревьев, огромные витые раковины или неугасающий огонь внутри прозрачного сосуда – в сути своей подобны человеку?! Поистине велик был мастер, открывший им эти тайны, куда более важные для них, нежели величие и бессмертие. И не случайно еще за многие времена до этого разговора посреди священной бездны, словно само собой, выросло божественное изваяние, содрогающее своим величием и зовущее в безбрежный полет к тем самым призрачным мирам. И не случайно спустя времена после него в малопосещаемой галерее появились письмена, написанные незримым огнем и стремлением обретших мудрость обессмертить ее. Едва родившись, они были прокляты теми, кто считал мудрость лишь своим достоянием и видел в них угрозу своему величию. Но незримый огонь, порожденный мудростью и несущий ее сквозь времена, войдя глубоко в камень, оказался неподвластен проклятию и неуязвим для разрушения. Невзирая на гонения, проклятия и казни, повествования устремленных множились и полнились на стенах галереи, дабы упоминания о чудесах всего света, имевших одно происхождение, были собраны воедино, а мудрость, принесенная мастером, не канула в лету. Чтобы ничто не было забыто и когда-нибудь стало достоянием таких же устремленных.

Это был конец повествований на стенах кольцевой галереи. Через небольшой промежуток начинался рассказ о том, как в небе над горами и лесами появился огненный хаос Ньярлаат-Тот и, заставив людей вожделенно повторять его имя, поработил их души и разум. Это было пропущенное мной начало грандиозного откровения устремленных, начало неизвестных, пожалуй, почти никому из ныне живущих таинственных страниц истории нашего мира. Написанное здесь было столь невероятным, что разум просто отказывался принимать его и верить в него. И я, конечно, ни за что не поверил бы тому, о чем поведали мне эти письмена, не будь они написаны здесь, в этом жутком вместилище тайн, в котором я находился наяву и при свидетелях, по соседству с множеством невообразимых чудес, которые я видел воочию и к которым мог прикоснуться руками.

Мучительным сожалением встретил я окончание повествований, ибо уже привык к тому, что каждый день стены рассказывали мне о чем-нибудь невероятном и захватывающем. Друзья вызвались переписать письмена, для чего в деревне были скуплены все папирусы и чернила. Ахмед же попросил нашего проводника слово в слово повторить свой рассказ о подземелье, также тщательно записав его. А я все это время бродил по следам своих товарищей в тайных коридорах про́клятого города, поглощая глазами найденные ими чудеса. Я воочию увидел все, о чем уже слышал от них, всякий раз переполняясь восторгом, а зачастую и ужасом. Особое же волнение я испытывал при виде останков невероятных существ, невольно вспоминая повествование о зловещих ночных караванах и бросающих в дрожь словах посвященного. Глядя на непонятно как висящее над бездной нечто, похожее на раздавленную и скомканную кишку, увенчанную почти человеческим лицом, перекошенным от боли, я был глубоко поражен мыслью о той безграничности, в которой вдруг предстала передо мной такая привычная для нас жизнь. О том, как далеко она должна простираться и какими силами обладать, чтобы быть способной принимать такие совершенно немыслимые для нас формы. Ведь некоторых, а может быть, и многих из них мы просто не отнесли бы к живым, настолько они были на них непохожи. И сама жизнь их наверняка столь непохожа на нашу, что мы, столкнувшись с ней, едва ли распознали бы ее. И сколь многочисленными и разнообразными по устройству должны быть миры, дающие им приют. И как далеки они должны быть от нас, если мы о них и слыхом не слыхали.

И еще одна мысль вдруг пришла мне в голову. Похоже, назначение подземелья не исчерпывалось жертвоприношениями, освобождением и сбором мудрости. Из повествования о ночных караванах становилось ясно, что здесь происходил поиск способов извлечения мудрости из обитателей иных миров, для которых способы, применяемые к людям, не подходили в силу больших отличий в устройстве и жизненных проявлениях. Ведь все те невообразимые существа доставлялись сюда весьма скудным числом, от которого едва ли можно было получить достаточное количество сущности. Очевидно, из-за большой удаленности их миров доставлять их сюда в достаточном количестве не представлялось возможным. Подземелье же, с обилием своих чудес, без сомнения, обладало для поиска этих способов всеми необходимыми средствами, а скорее всего, было изначально приспособлено для этого. И воины фараонов, или Шог-Готты, или какие-либо другие служители мастера, неведомыми путями проникая в эти миры, похищали тех, кого могли переправить без особых трудностей. Здесь же в работу над ними вступали посвященные, чтобы мастер мог затем вторгнуться в другие обреченные миры, будучи во всеоружии.

Убедившись еще раз, что я прошел полный круг и на стенах галереи не осталось ничего, мною незамеченного, я с чувством тоскливого сожаления покинул ее. И мне никак не верилось в то, что завтра я уже не приду сюда и загадочные письмена не поведают мне об очередном чуде. Эта мысль была поистине горькой – ведь я на удивление разохотился, желая еще и еще. Приходилось утешать себя тем, что, во-первых, я узнал столько, что хватит на такую большую книгу, с которой не сравнится ни одна из библиотеки халифа, а во-вторых, впереди у меня еще много открытий. Ведь я ни за что не остановлюсь на этом путешествии, и друзья, как один, горячо меня в этом поддержали.

Не желая сердцем смириться с тем, что здесь чудеса для нас закончились, мы еще долго бродили по лабиринтам проклятого города, даже понимая, что уже ничего не найдем. Мы побывали даже в подземном ходе с риском натолкнуться на затаившиеся там остатки темного воинства. Однако не нашли никого, как и чего-либо интересного, кроме разве что механизма движения лестницы. Сам он, правда, находился где-то в недрах стены бездны, а приводился в действие большим горизонтальным колесом, ось которого уходила в пол. Несколько человек должны были толкать его по кругу за выступающие ручки. Много раз, собравшись кружком в коридоре звуков или в нашем лагере, мы с надеждой зажигали лампу. Однако среди множества захватывающих и жутковатых видений, неизменно являвшихся нам, больше не было ни одного, в котором бы угадались знакомые своды и лабиринты. Лампа больше не открыла нам ни одного тайного пути к загадочным чудесам этого удивительного мира. Создавалось впечатление, что она уже указала нам все, что надлежало нам узнать о самом подземелье и обо всем, что было с ним связано. Да и чего нам было еще желать: за эти полтора месяца мы увидели и узнали удивительного больше, чем, не попади сюда, могли узнать за всю жизнь. Я же, как и предсказал тогда древний магрибский жрец, получил ответы на все вопросы, которые тогда хотел задать ему, и на многие из тех, которые появились у меня впоследствии. Так что желать чего-то большего – было бы уже грехом жадности.

Заключив, что так дело и обстоит, мы решили завершить наши поиски и подумать о возвращении домой. Этим известием мы очень обрадовали крестьян, которые после происшедших событий и рассказов о чудесах подземелья всерьез беспокоились за нас и опасались, как бы мы не разбудили там еще какие-нибудь злые силы. Мы забрали из кладовой в зале божества обещанные мне сокровища, нисколько не сомневаясь в том, что вполне заслужили их. В знак благодарности за гостеприимство и заботу для каждой из четырех окрестных деревень мы отмерили по небольшому хурджуну золота и по несколько драгоценных безделушек, уверив оторопевших крестьян в том, что все это заработано нами абсолютно честно и с них его никто не взыщет. Не забыли мы и о нашем престарелом проводнике, купив для него хижину и клочок земли в деревне и поручив его заботам жителей.

Проведя несколько дней среди новых друзей, мы наконец собрались в обратный путь. Крестьяне провожали нас, как могли, пышно и торжественно, словно героев, с горячими словами благодарности за спасение от жестокого врага и ужасной участи. Мы же еще раз напутствовали их быть начеку и, если понадобится, всегда приходить друг другу на помощь.

Дорога домой показалась нам еще короче, чем путь в Мемфис. Ибо мыслей, которые рвались вылиться наружу после его посещения, беспрерывно рождалось в наших головах гораздо больше, чем за многие предыдущие годы. За непрерывными возбужденными беседами, разгонявшими даже сон, время летело совершенно незаметно. Друзья мои были глубоко поражены всем тем, что они увидели и узнали здесь, – ведь они неожиданно даже для меня окунулись в это поистине безбрежное и бездонное море неведомого и непостижимого, будучи совершенно к этому не подготовлены. Само собой разумеется, под их дружным напором мне пришлось во всех подробностях поведать им обо всех своих приключениях, связанных с теми, кто приходит и уходит. И конечно же мне пришлось поклясться, что я не сделаю на этом пути больше ни шага без их участия. По правде говоря, я предполагал это с самого начала и, признаться, сам желал этого. Ибо я давно понял, как прав был почтенный Дервиш, говоря о том, что стремление делиться мудростью – естественное душевное стремление ее обладателей. И я был, пожалуй, в первый раз в жизни истинно счастлив, ибо осознавал, что найденной здесь крупицей мудрости отныне обладаю не только я. И еще я был счастлив тем, что обрел единомышленников, готовых идти со мной бок о бок сквозь горечь и радость, деля поражения и победы, черпая из общего котла тяготы и лишения и складывая в него находки и успехи.

Когда они слушали мои рассказы, в их глазах читалось, что они переживали услышанное так, будто прошли и испытали все это вместе со мной. Поэтому неудивительно, что наши мысли, которыми мы теперь неустанно и наперебой делились друг с другом, были почти одинаковыми. То, что мы узнали в этом путешествии, по своей широте и глубине многократно превосходило все, что открылось мне во всех предыдущих. Сейчас мы в самом деле обрели мудрость. Однако она заключалась не в тех удивительных способностях, которые получил каждый из нас, и не в найденных нами здесь тайных страницах истории нашего мира. Перед нами вдруг исчезли границы нашего бытия, в которых мы жили до сих пор, не замечая и не осознавая их. Мы увидели воочию, что и само бытие, и бурлящая в нем жизнь не имеют границ в своих ликах и проявлениях. А это, в свою очередь, означало, что просторы, их вмещающие, так же безграничны, и понятие «бесконечность» предстало нам теперь совершенно в новом облике. Это открытие невозможно было объять разумом, оно было просто выше него. Но то, что открылось нам в леденящих лабиринтах и посланиях устремленных, делало невероятное очевидным и без особых усилий, благодаря одной лишь логике позволяло его понять. Это была мудрость другого порядка, необъяснимо расширяющая границы разума и пробуждающая в нем какие-то новые, не поддающиеся пока осмыслению способности к познанию.

Другим потрясающим открытием было осознание безграничности вершин, которых способен достичь разум, неутомимый на пути познания и постижения мудрости. Ведь мы увидели здесь поистине его господство над бесчисленными мирами, ликами и течениями бытия, бесконечностью простора и вечностью времен. Разумеется, обрести его под силу лишь разуму великому, прошедшему через неисчерпаемые бездны того и другого и впитавшему их бездонную мудрость. Но ведь и этот великий разум тоже когда-то и с чего-то начинал свой бесконечный путь! И вполне можно было себе представить, каких трудов это ему стоило. И бесспорно, он всецело заслуживал самого низкого преклонения. Однако, по моему глубокому убеждению, даже самые высокие цели и невероятные обретения не могли оправдать тех неслыханно ужасных и жестоких средств, которые использовал Великий Ктулху для их достижения. Их, на мой взгляд, не могли оправдать даже, возможно, в корне отличающиеся от наших понятия о человечности. Когда-то я допустил такую мысль, но сейчас, после всего увиденного и прочитанного здесь, словно почувствовав страдания всех принесенных жертв, осознал и утвердился во мнении, что эти понятия должны быть гораздо шире и простираться над всем живым, каких бы причудливых и несуразных форм оно ни принимало. И, разумеется, сам я ни за какие блага и способности не согласился бы избрать этот бесчеловечный путь «обогащения сущности», ни за что не встал бы под знамена мастера. Ведь я испытывал жестокие угрызения совести даже после того, как, не имея другой возможности спасти от жестокой гибели невинных и беззащитных людей, невольно оказался в роли жреца подземелья. Я испытывал мучительную душевную боль, что подверг такой страшной смерти людей, кем бы они ни были и что бы ни было их целью. Я страдал и терзался, несмотря на многочисленные оправдания, которых не надо было даже искать, – они были совершенно очевидны. Просто само мое существо не в состоянии было признать, а тем более оправдать, жестокость. И я ни за что не пошел бы на это, если бы имел хоть каплю уверенности в том, что мы одержим победу над темным воинством в открытом бою лишь с одними мечами в руках, которыми можно разить, не подвергая излишним мучениям.

Я предложил друзьям по возвращении поселиться в Дамаске рядом со мной, на что они откликнулись с большим воодушевлением. Удобных домов прямо по соседству там было немало, средств же на покупку у нас теперь было предостаточно. Это давало бы нам возможность беспрепятственно встречаться для бесед и, самое главное, сообща готовиться к следующему путешествию. В том, что оно состоится, никто из нас не сомневался, прежде всего потому, что мы все страстно желали этого. Кроме того, вся череда событий и совершенных нами открытий явно говорила о том, что Аллах благословляет нас на поиски мудрости и покровительствует нам в них. У нас имелось достаточно указаний путей дальнейших поисков, а это путешествие открыло нам столько, что мы нимало не сомневались во всех последующих. Ибо те, кто мне эти пути указал, всецело заслуживали доверия. И это рождало в нас твердую убежденность в том, что следующее путешествие откроет нам еще больше удивительных тайн тех, кто приходит и уходит, а может быть, и подарит удачу встретиться с ними или хотя бы увидеть их.

Повесть седьмая

Начертанное светом

«Восемь круглых колонн из желтого камня, в семь обхватов каждая, на расстоянии пятидесяти широких шагов одна от другой, стоящие по кругу в двести шагов в поперечнике, являются тебе внезапно, несмотря на высоту двадцати пяти человек, а может быть, и еще больше. Ты не увидишь их издали, они словно вырастают из песка, лишь когда ты оказываешься прямо перед ними. В них можно смотреться, словно в водяное зеркало, ибо они столь же безупречно гладки. Цвет их камня неоднороден по густоте и похож на застывший желтый дым с плотными клубами и почти прозрачными промежутками. От этого кажется, что в него можно проникнуть и что в его толще происходит причудливое, едва заметное глазу движение. Уходя в головокружительную высь, колонны служат опорой гигантскому кольцу, в которое, словно аметист в оправу, заключена Полусфера. Со стороны она подобна куполу, который поддерживают колонны. Но это – именно полусфера, вернее, меньшая половина шара, не имеющая углубления внутри. Понять, из чего она сделана, невозможно. Она похожа на бледно-фиолетовый туман, искрящийся и переливающийся в ярком свете дневного солнца, и на густое черное облако на фоне ночного неба. В это время совершенно невозможно поймать ее очертания. И лишь на рассвете и в вечерних сумерках Полусфера обретает свою истинную безупречную форму, становясь удивительно похожей на идеально обработанный, непревзойденной красоты аметист, вправленный в огромный золотой перстень. Полусфера – это око, зрящее сквозь бесконечность и способное, пронзив ее, приблизить далекое и заглянуть в его миры, увидеть и услышать тех, кто несет нам из них свое слово. Полусфера – это Врата, от которых лежит путь к этим мирам в обход бесконечности и через которые звездный ветер приносит нам их проявления.

В далекие времена, когда здесь вместо песков были цветущие благодатью земли, мерцающий свет, излившись из Полусферы к подножию колонн, вызвал к жизни Непохожих людей, восставших из плодородного ила. И вскоре вокруг выросли купола из растопленного светом и застывшего затем песка, приносимого многочисленными бурями. Они искрились в лучах солнца невообразимой радугой, словно россыпи драгоценных камней. Вокруг же поднялись стены из спеченного песка, призванные противостоять наступающей стихии и защитить от нее молодую расу. Так посреди нетронутой первозданности возник первый из городов – Ирем, город Мерцающего Света. Много поколений Непохожих людей прожили у подножия колонн, стойко борясь со стихией. Но пришло время, когда солнце иссушило благодатные земли, а жестокие ветры пригнали тяжелые песчаные волны, скрывшие их под своей бездонной толщей. И тогда Непохожие люди вынуждены были покинуть город и отправиться на поиски пригодных земель. Разделившись на группы и кланы, которые затем выросли в племена, они преодолели большие пространства, переплыли моря и проникли во многие земли. Там они встретились с едва зародившимися человекоподобными существами, предки которых прошли длинный путь, прежде чем обрести этот облик. Соединяясь с ними, Непохожие люди растворились в их многочисленных стадах, но не бесследно. Своим семенем они изменили этих убогих созданий по своему подобию, посеяв в них зачатки разума и сделав, в конце концов, теми, кто был назван людьми. Много различных рас, непохожих одна на другую, возникло в те времена, не осознавая своего появления и происхождения. Но была одна, сохранившая где-то в глубинах своей сущности память о своих корнях, а в основах своей плоти – основы плоти Непохожих людей. Прошли века, и ее немногочисленные потомки, влекомые зовом своих создателей, вернулись к месту их зарождения, чтобы в их доме у подножия великих колонн закончить свой путь.

Долгие годы блуждали они по бескрайней пустыне, пока не набрели на восемь колонн, образующих круг и подпирающих собой немыслимый купол, изваянный из неведомого материала. Но подножие их покрывали сплошные пески, волны которых, в течение веков гонимые самумами, погребли под собой сияющий город. И лишь великие колонны, увенчанные Полусферой, все так же величественно и незыблемо царили над раскаленной пустотой. Внутри же круг, образуемый колоннами, больше чем на половину их высоты был заполнен чем-то непонятным, отчего все сооружение напоминало колоссальную башню. Увиденное повергло путников в изумление, ибо в глубинах их памяти сохранились лишь легенды о колоннах и Полусфере.

Много дней стояли они на том месте, с которого увидели странное сооружение, не решаясь даже на шаг приблизиться к нему, пока им вдруг не явилось подлинное чудо. Полусфера вдруг засияла волшебным самоцветом, словно внутри нее вспыхнуло пламя. Сияние разлилось по всему окружающему пространству, становясь все сильнее, пока не сделалось совершенно нестерпимым для глаз и не растворило в себе очертания Полусферы. Но спустя несколько мгновений оно втянулось в нее, и гигантский купол, невероятно четко обрисовавшись на фоне померкнувшего неба, запылал раскаленным металлом. При этом воздух вокруг призрачно загудел, и что-то невидимое, но невыносимо тяжелое опустилось на землю и оцепеневших людей. Продолжалось это лишь несколько мгновений. Затем тишину пустыни разорвал оглушительный треск, и из купола вниз, словно молнии, посыпались ослепительные огненные стрелы. Они едва уловимой глазом чередой били в песок, нанесенный ветром на странное нагромождение между колоннами, заставляя его вскипать, испуская клубы желтого дыма. Они летели одна за другой так быстро, что казались сплошным потоком неистово мерцающего света, который невероятно быстро, шипя и рассыпая искры, перебегал с места на место по окруженной колоннами площади.

Неизвестно, сколько времени стояли люди в оцепенении, зачарованно созерцая этот бегающий огонь. Но постепенно, словно теряя силы от немыслимой натуги, Полусфера стала меркнуть, и в какой-то момент треск и череда вспышек прекратились так же внезапно, как и начались. Остатки света внутри купола угасли на глазах, уступив место вновь разгоревшемуся солнцу. Еще долго люди не решались сдвинуться с места, пока безудержное любопытство не превозмогло страх и не повлекло их к подножию колонн. Подойдя же вплотную, они с изумлением увидели, что все пространство, крышей которому служила Полусфера, было заполнено лежащими один на другом слоями удивительно правильных плит четырехугольной формы и совершенно одинаковых размеров. Слоев было огромное множество, самый верхний из которых отчетливо курился восходящим маревом, испуская жар, ощутимый даже на таком большом расстоянии. Плиты искрились и переливались в лучах солнца тысячецветной радугой, пробуждая в памяти легенды о городе, построенном из драгоценных самоцветов. Люди вспоминали предания о том, как на заре их существования падающий из Полусферы свет растапливал песок, превращая его в густую, подобную меду жидкость, которая, застывая, становилась твердым сверкающим камнем. Этот камень был единственным материалом постройки жилищ и стен для защиты от ветров и песков. Он давал тень и прохладу, был прочен и легок в обработке, позволяя без раствора соединять плиты с помощью фигурных выпилов.

Дождавшись, когда верхние свежеиспеченные плиты достаточно остынут, люди принялись разбирать их и разгребать песок вокруг. И, не успело пробежать десятилетие, как у подножия колонн засиял золотом и янтарем возрожденный Ирем. Мудрость, накопленная за века скитаний, сделала мертвые земли плодородными, убогое существование – цветущей жизнью, а погребенные под песками руины – сердцем молодого государства. Словно лучи от сияющего солнца, от увенчанного сияющим куполом города во все стороны разбежались селения, тесня стихию и оживляя мертвый край. Так, возродившись среди великой пустыни, жизнь потекла по ее просторам до самых побережий великих морей и в бескрайнюю глубь Большой земли. Благодатные оазисы и обильные источники из земных глубин питали великий город, и он, как и многие времена назад, на заре человеческого рода, вознесся в своем великолепии. Но великолепие это было не в блеске самоцветов и не в царящей над ним божественной Полусфере. Его источала бурлящая и цветущая жизнь, воздающая благодатью всем, несущим в нее свой вклад. И сияющие радостью, довольством и радужными надеждами лица искрились гораздо сильнее, чем самые чистые алмазы в полуденных лучах. Навстречу же растекающемуся во все стороны потоку жизни уже стремились такие же потоки со всех концов земли, встречаясь и перемешиваясь, ширясь и множась, создавая и возделывая плодородное поле для расцвета рода людского. Молва о великолепии и благодати великого города колонн стремительно неслась по всем землям, побуждая многих и многих к паломничеству во имя созерцания воочию чудес, которые были вожделенными грезами всюду и во все времена. Но особое вожделение у всех, слышавших рассказы и легенды о великом городе, и даже у самих его жителей вызывало истинное чудо, иногда происходящее там один раз в поколение. Увидеть его мечтали все, лелея надежду, что оно произойдет именно в момент их посещения. А некоторые, одержимые этой мечтой, в ожидании него просто оставались там на долгие годы. В момент, который звездочеты в течение многих и многих поколений тщетно пытались связать с какими-либо земными или небесными периодами, Полусфера оживала. Ярко вспыхнув на все небо и погасив само солнце, она извергала этот рожденный в ней свет на землю под собой мерцающими струями, превращая специально подсыпаемый жрецами песок в переливающийся камень. И долгие времена из уст в уста и из поколения в поколение передавалась легенда о том, как изможденный бесконечными лишениями паломник из каких-то далеких земель одержимо бросился к едва остывшей плите. Судорожно водя дрожащими руками по ее еще нестерпимо горячей поверхности, он издал череду нечленораздельных возгласов, а затем, обратив безумный взор на стоящую вокруг толпу, произнес:

– Я вижу ее, очередную скрижаль великой летописи! Я видел ее рождение и видел их руку, начертавшую ее!

Едва произнеся эти слова, он в изнеможении опустился на песок и испустил дух. И только сейчас, впервые с тех пор как Непохожие воздвигли здесь первое жилище, люди обратили внимание на поверхность испеченной светом плиты. На первый взгляд она была покрыта обычным для большинства камней весьма сумбурным рисунком, состоящим из множества темных вкраплений различных размеров на более светлом фоне. Но теперь предсмертные слова неведомого странника заставили собравшихся вглядеться в него внимательнее. И они с удивлением обнаружили, что эти вкрапления состояли из мелких, с половинку рисового зерна, точек, расположенных ровными рядами на различных расстояниях друг от друга. Располагаясь таким образом, они группировались в причудливые узоры, совершенно бессмысленные при беглом взгляде. Но стоило опять же вглядеться в них повнимательнее, становилось совершенно ясно, что их расположение подчиняется строгой системе. Разумеется, понять ее было невозможно, но то, что она заключает в себе слово, ни у кого не вызывало сомнений. Не вызывало сомнений также и то, каким образом это слово было начертано. Почти неразличимые глазом вспышки неистового света, который мог явиться лишь с самого солнца, многократно усиленные и словно невидимой рукой направляемые Полусферой, падая на песок, плавили и сжигали его, превращая в темные зерна. Вокруг же песок лишь размягчался от сильного жара, спекаясь и застывая более рыхлой и светлой массой, сохраняя скрижаль в монолите. Но чья рука водила этим немыслимым пером, люди так и не смогли ни понять, ни вообразить. Поэтому за обладателями этой таинственной руки было оставлено имя, данное им умершим паломником: „ОНИ“. Это имя стало символом мудрости и могущества, таинственного и непостижимого, вечного и необъятного. Но люди вдруг поняли, что плиты и купола, которые они и их предки с самого начала использовали как единственный материал для постройки жилищ, появились здесь неспроста, и что свет, изливающийся из Полусферы, не является бессмысленным явлением природы. И что все постройки города, начиная с самых первых, самых древних, являются книгой, повествующей о чем-то удивительном и предназначенной для них. Единодушное благоговейное стремление овладело тогда всеми жителями великого города и простирающихся от него земель: поднять из мрака забвения ее первые страницы, погребенные под песками тысячелетий, и, соединив их с начертанными позднее, собрать книгу воедино, сделав ее достоянием народов. А чтобы уберечь ее от жестоких стихий на дальнейшие времена, было решено особым образом перестроить все дома и сооружения в городе, защитив священные письмена и сохранив доступ к ним, сколь бы ни был силен натиск слепых стихий. Призвав всю мудрость, накопленную многими поколениями, люди принялись за дело. Жрецы Полусферы, неустанно возносящие к ней свои обращения, то и дело получали чудесные озарения, открывающие перед ними память веков, которая указывала им направления поисков. Следуя их указаниям, люди извлекали из глубины песков древние плиты, покоившиеся там со времен исхода Непохожих людей.

И в один из неисчислимых дней великих поисков жителям города и многочисленным чужеземцам Полусфера явила еще одно чудо. К тому времени песок у подножия колонн был расчищен настолько, что временами под ним обнаруживалась невиданная никем раньше почва, которая, слежавшись и ссохшись под песками за многие века, стала подобной камню. В этот день Полусфера вновь вспыхнула нестерпимым светом, погасив солнце, после чего, впитав его в себя, выпустила лучом в самый центр круга, образованного колоннами. Однако этот луч не падал вниз прямо. Он очень быстро двигался, вычерчивая в центре большого круга маленький круг. Песок, а затем и окаменевшая земля при его прикосновении превращались в легкий дым и тут же рассеивались. Луч же, вгрызаясь все глубже и глубже, вырезал нечто, похожее на толстый столб, образуя вокруг него довольно широкую канавку. Когда глубина ее достигла роста невысокого человека, луч с особой силой ударил в самый центр, после чего погас. Вырезанный же им столб на глазах изумленной толпы вдруг покрылся густой сетью трещин и осыпался на дно канавы. Но осыпалась лишь наружная его часть, обнажив нечто невероятное. Это была странная окаменевшая мумия, облаченная в панцирь, который ты сейчас видишь перед собой. Сейчас же из толпы выступил престарелый жрец и объявил, что только что сбылось пророчество, поведанное ему Полусферой, гласившее, что однажды у подножия колонн людям явится один из предметов, оставленных ими, и принесет им великую мудрость миров. По велению жреца, едва мумия достаточно остыла, ее вынули из ямы, которую сразу же засыпали песком с большой горкой, и водрузили сверху, тщательно измерив расстояние со всех сторон, чтобы она находилась точно в центре. Сама мумия была ни на что не похожа и явно разрушена. Странный материал, похожий на очень плотное дерево, заполнял все пространство внутри панциря и торчал нелепыми бесформенными отростками оттуда, где должны были быть голова, руки и нижняя часть тела, словно их безжалостно и грубо оторвали. Безмолвно взирая на извлеченный из земли артефакт, люди простояли, не шелохнувшись, весь остаток дня и всю ночь в ожидании еще одного чуда, словно кто-то его твердо им пообещал. И ожидания их оказались не напрасными.

Едва рассветное солнце поднялось над горизонтом, Полусфера вспыхнула вновь. Когда же она впитала в себя разлившийся на все небо свет, одетую в панцирь мумию окутало искрящееся сияние. Затем из самых разных мест нижней части Полусферы с трудом уловимой глазом чередой в панцирь стали с треском бить едва заметные молнии. Они сыпались на него со всех сторон почти сплошными потоками, отскакивая от его поверхности фонтанами ослепительных брызг. Самих молний не было видно, но стоящие в воздухе пыль и дым, вспыхивая от соприкосновения с ними, выдавали их путь. Мумию окутала радужная пелена, но быстро раскаляющийся панцирь все ярче проступал сквозь нее сначала красным, затем – желтым и, в конце концов, почти белым силуэтом. Толпа скоро на себе почувствовала исходящий от него жар, который, в отличие от любого известного людям, не обжигал кожу, а пронизывал тело, разогревая его глубины и устремляясь дальше, казалось, нисколько не ослабевая.

Но, как и во всех случаях раньше, спустя ничем не определимое время Полусфера стала меркнуть, и в какой-то момент бьющий в светящееся облако лучевой дождь разом прекратился, а само облако в несколько мгновений рассеялось. Посреди огромного храма остался только ярко горящий панцирь, который через некоторый срок начал очень медленно менять цвет в обратной последовательности. Под ним больше не было горки песка, наоборот, он стоял даже в небольшом углублении на твердой монолитной глыбе, а из его рукавов и горловины уже не торчали отростки мумии. Люди словно завороженные продолжали стоять, не отрывая от него глаз, пока он не остыл настолько, что к нему стало возможно прикоснуться. Мумии внутри него больше не было, не осталось даже следов копоти на стенках. Снаружи же все пластины, составляющие панцирь, были покрыты мельчайшими, едва различимыми глазом отверстиями, причем некоторые из них были даже сквозными. Их было множество, не менее тысячи на каждой пластине, и располагались они ровными рядами, будучи собраны в группы, различные числом. Это увидели люди тогда, и это же ты можешь увидеть сейчас, стоит лишь приглядеться.

Спустя несколько дней, когда панцирь был тщательно вычищен и натерт до зеркального блеска, верховный жрец, надев его, погрузился в долгие бдения у подножия колонн. По прошествии недели он вновь обратился к людям. Он поведал им, что в панцире заключена особая сила, способная строить мосты между человеческим естеством и Полусферой, и предназначен он для донесения до людей ее голоса. Голос этот откроет им мудрость, текущую сквозь вечность от самого Начала, которая позволит человеку из убогого существа, беззащитного перед стихиями, превратиться во властелина своего мира, могущественного и справедливого, грозного и великодушного, способного менять его по своему усмотрению и бережно заботящегося о его сохранении для грядущих поколений. Чтобы услышать голос Полусферы и внять ему, нужно лишь войти в храм, облачиться в панцирь и безмолвно обратиться к ней. Как должно звучать это обращение, могут подсказать лишь разум и душа. И от того, как оно прозвучит, будет зависеть, услышит ли его Полусфера. Возможность услышать этот голос, летящий из глубин бесконечности, и прикоснуться к мудрости будет дана каждому, кто этого пожелает, если это желание будет твердым, искренним и самозабвенным. Ибо лишь при этих условиях разум способен воспринять эту мудрость и затем использовать ее для своего и общего блага.

И люди, услышав призыв, звучащий из недр своей истории, потянулись в храм. Их было много, хотя из всего народа это были всего лишь единицы. Они поочередно облачались в панцирь и проводили среди колонн долгие недели, окруженные тесной толпой ожидающих своей очереди, впитывая незримый свет Полусферы, прошедший сквозь панцирь. Мудрость разливалась среди них и поглощалась ими, не обделяя никого, доставаясь каждому в той мере, в какой он способен был ее принять. И каждый, получивший свою меру сполна, покидал храм, уступая место приходящим. Отказа в приобщении к мудрости не было никому, из каких бы земель он ни пришел, какой бы ни имел внешности, на каком бы наречии ни говорил, каких бы идеалов ни восславлял, каким бы традициям ни следовал. Все это накладывало на услышанное свой отпечаток, и каждый, понимая голос по-своему, уносил из храма что-то свое. Но мудрость, которую он нес, была одинаковой для всех. Это позволяло разным расам и народам в конце концов объединять ее, обогащенную своим вековым опытом, делая все более многогранной и поистине безграничной. Так благословенный Ирем, прародитель городов, стал истоком реки мудрости, изливающейся из Полусферы, питаемой неведомыми потоками, нескончаемо струящимися по просторам и глубинам бесконечности».

Это таинственное и захватывающее повествование, прочитанное мною на одном дыхании, было вырезано на обширном грудном щитке панциря, привезенного мне Джафаром – мужем моей сестры, который специально для этого прибыл в Дамаск и уже шесть дней ожидал меня в моем доме. Захлебываясь от волнения, он рассказал о том, как два месяца назад наш корабль подвергся нападению пиратов. Они настигли его среди рифов на двух быстроходных судах. Бывалый капитан, выполнив искусный маневр и умело воспользовавшись быстрым течением, пробил одному из них днище специально устроенным под кормой выступом киля, а затем толкнул бортом на торчащие из воды скалы. Команде второго корабля удалось взять нас на абордаж, однако она и не подозревала, что лезет прямо в западню. Ибо все наши матросы в недалеком прошлом были воинами Халифата и имели за плечами немало сражений. К тому же все палубное обустройство корабля было специально приспособлено для его обороны. Поэтому толпа пиратов, ринувшаяся на наш корабль, была уничтожена, даже не успев ничего понять. Следующая группа, с ужасом взирая на волну смерти, накрывшую их товарищей, просто не смогла вовремя остановиться, и ее постигла та же участь. Остальные, догадавшись, что дело плохо, попытались снять абордаж, чтобы уйти. Но наши моряки со своей стороны забросали пиратский корабль кошками и, крепко привязав, сами бросились в атаку. Перепуганные пираты даже не оказывали сопротивления и гибли один за другим, пытаясь спасаться бегством. Вскоре из них остался лишь десяток матросов и главарь. Странного вида панцирь, в который он был облачен, спас его от множества жестоких ударов. Но все же получив несколько искусно нанесенных ранений, этот недюжинной силы мужчина уронил оружие и в изнеможении опустился на палубу. Его матросы, увидев это, также поспешили сдаться. Мой средний брат, бывший во главе отряда, сразу обратил внимание на необычные доспехи главаря, особенно – на испещренный письменами нагрудник. Питая глубокое отвращение к грабежу, он предложил в обмен на жизнь и свободу отдать ему панцирь, разумеется, приложив к нему все ценное, что найдется на корабле. Пират не стал возражать, наоборот, едва он снял с себя доспехи, на его лице отразилось неподдельное облегчение.

– Этот панцирь не раз спасал мне жизнь, – промолвил он. – Похоже, спас и в этот раз. Но каждый раз я дорого платил за это. И я отдаю его с легким сердцем, но хочу предостеречь: не спешите надевать его, ибо, клянусь всеми морскими чудовищами, он проклят! Не в добрый час покусился я на добычу своего товарища по набегам, когда он вот так же выкупил у меня свою жизнь за этот панцирь. А я тогда и не подозревал, какую совершаю глупость, взяв его. И теперь я честно предостерегаю вас, ибо того, что мне доводилось переживать, я не пожелаю даже самым лютым врагам!

– Чего же такого ужасного доводилось переживать тебе, облаченному в этот панцирь? – переполненный любопытством, спросил мой брат.

– Это невозможно не только описать словами, – ответил пират, – но и объять мыслью. Едва лишь я начинал что-либо делать, меня охватывало ужасное чувство, будто мое тело впитывается в панцирь, оставляя внутри пустоту. Эта пустота наполнялась чем-то нестерпимо горячим и холодным сразу, просачивающимся сквозь все щели и раздирающим тело и тут же изливающимся наружу. И этот поток внутрь и наружу продолжался непрерывно, пока я не снимал панцирь, мучительно затухая еще некоторое время. Все это никак не сказывалось на моих способностях двигаться и соображать, но все мои восприятия необъяснимо менялись. Мне казалось, что я – уже не я, а что-то вне себя или внутри себя, и управляю собой, как чем-то посторонним, как музыкант – струнами или метатель – катапультой. Это чувство всякий раз рождало во мне мучительные мысли о том, что разум покидает меня. И хотя я до сегодняшнего дня выходил с честью из всех переделок, эти мгновения доставались мне такой ценой, которую я просто не могу измерить. И всегда в такие моменты меня охватывало предчувствие, что я в конце концов плохо кончу. Так что сегодняшний исход я встречаю как избавление и с легким сердцем отдам вам в придачу к этому вместилищу злых сил всю добычу с трех набегов, которую вы найдете в трюме.

– Почему же ты не выбросил его в море? – спросили хором все, кто его слушал.

– Я много раз порывался это сделать, – отвечал он. – Но всякий раз что-то властно удерживало меня от этого, словно сам Аллах берег его для моего сегодняшнего спасения.

Изумившись и слегка испугавшись, мой брат все же взял панцирь, ибо нисколько не сомневался в том, что эта находка будет интересной для меня. Он был уверен, что я не только не испугаюсь, но и ни за что не откажусь от нее, а, наоборот, буду рад ей и благодарен за нее. Брат мой не знал причины моего интереса к странным и таинственным вещам, но сразу безошибочно догадался, что этот панцирь – именно из их числа. Поэтому он, ничуть не колеблясь, забрал его и, оставив побежденным пиратам некоторую часть их добычи, отпустил их с миром.

Услышав этот рассказ, я был изумлен не меньше. Однако не этим рассказом, ибо уже знал причину необычных проявлений панциря. Я был изумлен и поражен совсем другим: уже в который раз, словно по особой воле Аллаха, мне в руки попадали загадочные предметы и повествования, связанные с теми, кто приходит и уходит, и встречались люди, несшие слово о них. Словно все эти предметы и повествования были предназначены именно для меня и призваны побуждать меня к дальнейшим поискам.

Я горячо поблагодарил и щедро одарил Джафара, вручив ему подарки для брата вместе с благодарственным посланием, после чего поспешил поделиться удивительным известием с друзьями. Они, разумеется, бросив все дела, отправились со мной в мой дом, и мы все вместе принялись изучать очередное чудо. Панцирь поражал своей необычностью, хотя и очень походил на другие, особенно на те, в которые были облачены воины Ньярлаат-Тота в подземелье. И в чем заключалась эта явно ощущаемая необычность, абсолютно невозможно было понять. Он состоял из четырехугольно-закругленных пластин величиной немного меньше ладони, которые удивительно ровно и тщательно налегали одна на другую сверху вниз, как чешуя рыбы. Однако они не были нашиты на ткань или кожу, а соединялись между собой совершенно немыслимым образом с помощью хитроумных шарниров, позволявших им двигаться друг относительно друга. И в то же время эти шарниры не давали пластинам растопыриваться, держа их плотно прижатыми между собой и обеспечивая полную неуязвимость: просунуть между ними клинок было совершенно невозможно. Вообще пластины имели такую форму и располагались так, что на всем панцире, закрывавшем тело, горловину, руки почти до локтя и сходящем на бедра, не было ни одного уязвимого места. Причем шарниры никак не выдавались внутрь, и поверхность там была удивительно ровной, без единого выступа, который мог бы давить на тело. Кроме того, их непостижимое устройство позволяло панцирю менять свой размер. Для этого нужно было надевать его, двигаясь всем телом, как бы вползая в него. При этом раздавалось звонкое пощелкивание, и пластины вставали на свои места, подгоняясь точно по фигуре. Сам панцирь, несмотря на значительную толщину пластин, был удивительно легким. Эта легкость в сочетании с тусклым серым блеском сразу же навела меня на правильную мысль. Вынув из ларца знаменитую пластину с загадочным посланием, я положил ее на панцирь. Сомнений не осталось: и то и другое было сделано из одного металла, что подтвердил Ибрагим, долго ощупывая их с закрытыми глазами. А это означало лишь то, что творцами панциря могли быть только те, кто приходит и уходит. Ведь, по словам почтенного Дервиша, секрет добычи этого металла не был открыт людям. Едва я поделился этой догадкой с друзьями, они в один голос высказали мысль, пришедшую также и мне: и панцирь, и лампа были созданы ими и предназначены для нас. Об этом говорили, во-первых, их совершенно неслыханные свойства, а во-вторых – цели, на которые они были направлены: как и вавилонские письмена, они доносили до нас великую и непостижимую мудрость, настолько великую и непостижимую, что она могла исходить лишь от них.

Вдоволь насладившись совершенством доспеха, ощупав его вдоль и поперек и так и не поняв устройства шарниров, мы принялись разглядывать поверхность пластин. Они и в самом деле оказались покрыты множеством мельчайших, с трудом различимых глазом отверстий, похожих на уколы очень тонкой иглы. Располагались они удивительно ровными рядами, будучи собраны в группы разного числа (иногда даже по одному), разделенными промежутками также разной длины. Они были столь мелки, что при попытке пересчитать их очень быстро утомляли глаза и сливались в сплошную рябь. Однако Музафар и Ахмед благодаря обретенным способностям все же смогли пересчитать их на нескольких пластинах, получив от восьмисот двадцати до тысячи шестнадцати. Но я, вглядываясь в них, сразу понял, что их число не имеет для нас никакого значения, что оно не даст нам никаких ответов, и попросил друзей не продолжать. Глядя на эти строчки, я пытался уловить в них систему, так как поначалу был уверен, что это – своеобразные иероглифы, или буквы, или какие-нибудь еще носители слова. Но в конце концов я отказался и от этого. Система в них явно была, но какая-то другая, совершенно необъяснимая. Она не скрывала в себе письмен, ее предназначение было совсем иным. Я понял это совершенно твердо, ибо благодаря своей обретенной способности проникать в логику письменности не мог здесь ошибиться. После долгих стараний я даже поймал было эту систему и попытался следовать по ней. Но она вдруг повела меня в такие провалы и лабиринты, что я, ужаснувшись, тут же оставил эту затею. Но она еще долго сидела в моей голове, начисто лишая меня способности соображать, так что я даже испугался за свой рассудок. Чтобы освободиться от этого кошмара, пришлось даже прибегнуть к хорошей порции опиума. Один лишь проблеск в этом темном потоке дал мне намек на предназначение этой череды уколов, неповторимой на каждой из пластин. Это случилось, когда я в очередной попытке проникнуть в загадочное построение этих странных строчек прибегнул к помощи лампы. Я увидел неисчислимые потоки тысячеликого света, зарождающиеся в отверстиях и струящиеся между пластинами в сотнях тысяч направлений. Они в невообразимом хаосе перекрещивались, складывались и сливались с также неисчислимыми потоками такого же тысячеликого света, рождаемыми телом существа, облаченного в панцирь. Но хаосом все это необъятное разумом движение казалось лишь при первом взгляде. На самом деле, при всем своем многообразии, оно было удивительно упорядоченным и четким, что вызывало восхищение и желание любоваться им бесконечно. Что за существо привиделось мне тогда, понять было невозможно – контуры его были совершенно невнятными. Но это, очевидно, не имело никакого значения. Я подумал тогда, что им могло быть любое из существ, описанных на стенах подземелья. Кто бы это ни был, оказавшись внутри панциря, он своими жизненными проявлениями пробуждал в нем какие-то таинственные силы, которые и были призваны навести мост между сознанием и Полусферой.

Омар с помощью своего таинственного дара определил, что отверстия имели самую различную глубину: не меньше тысячи вариантов! И это было не менее удивительно, так как толщина пластин не превышала толщины клинка кинжала, и представить себе тысячу вариантов глубины в такой толщине было просто немыслимо. Кроме этих загадочных уколов панцирь был покрыт многочисленными царапинами, иногда довольно глубокими, без сомнения, следами от ударов оружия, но везде невиданный металл стойко выдержал их, много раз спасши жизнь своему обладателю.

Обследовав в течение нескольких дней весь панцирь, мы решили все же примерить его. Это решение после рассказа пирата далось нам нелегко. Мы много раз порывались сделать это, но страх чего-то неведомого и ужасного всякий раз удерживал нас. Наконец, когда все другие способы изучения были исчерпаны, мы решились побороть этот страх. Немалую роль здесь сыграли письмена на его нагруднике, говорившие о том, что ни с кем из множества надевавших его ничего плохого не случилось.

Первым решившимся на это был Саид. Натянув на себя панцирь, он долго и тщательно прилаживал его, поправляя чуть ли не каждую пластину. В конце концов панцирь облег его тело настолько, что нам показалось, будто оно обнажено, лишь стало немного больше. Мы во все глаза воззрились на него, ожидая чего-то необыкновенного. Но мгновения текли бесконечной чередой, не принося никаких чудес, и лицо самого Саида постепенно наполнялось недоумением и досадой. Очевидно почувствовав закравшееся в нас разочарование, он вдруг, закрыв глаза, напрягся лицом и телом, словно пытаясь что-то из себя выдавить. И тут произошло то, чего мы уже перестали ожидать. Мы увидели свет! Панцирь едва заметно засиял чем-то, что, пожалуй, даже нельзя было назвать ни светом, ни сиянием, ибо оно не испускалось наружу, а уходило куда-то вглубь. Я вспомнил недавнее видение, мимолетно вспыхнувшее в моей голове при свете лампы, и меня озарила догадка: панцирь пробудился! Его загадочная сущность вступила в соприкосновение с естеством Саида, началось их слияние и перекрещивание путей их течения. Одним словом, они начали объединяться в целое. Тут я ощутил движение и поймал себя на том, что, всецело увлекшись необычным явлением, совсем перестал наблюдать за Саидом. Он же, сменив на лице маску непосильного напряжения выражением блаженного упоения, медленно поднял руки и воздел их над головой. Движение это, в котором он умиротворенно застыл, было похоже на плавный взлет и воспарение над нами и всем земным. В таком положении он пробыл без единого вздрагивания и колебания довольно долгое время, за которое мы все, в том числе и он сам, успели проголодаться. И все это время он удивительно отчетливо казался нам чем-то возвышенным и… бесплотным. Но наконец сияние внутри панциря и тела Саида начало меркнуть и постепенно угасло совсем. Саид очнулся, словно от глубокого сна, и с упоенным выражением лица принялся стаскивать с себя панцирь. Это далось ему с большим трудом, лишив последних сил. Саид в изнеможении опустился на ковер и, не дожидаясь наших расспросов, сказал:

– Я был за облаками, под самым солнцем. Я видел потоки света, низвергающиеся сверху к земле, и другие потоки света, поднимающиеся из недр земли им навстречу. Я видел облака, которые поглощали этот свет, словно песок – воду. Я видел искрящийся купол, висящий высоко в небе, сквозь который проходила лишь часть света, исходящего от солнца. Я видел, как этот свет менялся в облаках, доходя до земли уже совсем другим. Я видел воздух. Где-то его было меньше, а где-то – больше, где-то совсем мало, а где-то – очень много. Где-то он висел невесомой дымкой, а где-то громоздился тяжелыми и плотными тучами. Он двигался, он проделывал множество движений и перемещений, но все они подчинялись строгому порядку равновесия, стремясь заполнить образующиеся пустоты. Я видел движение тепла в недрах земли, скрытых от нас толстой и прочной скорлупой подобно ореху. Я видел движение огромных масс воды в морях. Я видел то, что рождает и направляет тепло и холод, ураганы и засухи, гигантские волны и ливни, песчаные бури и потоки белого порошка, землетрясения и молнии, громадные толщи окаменевшей воды и огнедышащие горы. Я ощущал эти непостижимые силы, которые таятся в самом чреве нашего мира и далеко за его пределами. Но они уже не были светом, они необъяснимо отличались от него и были похожи скорее на звуки, подобные тем, что рождались в поющих столбах подземелья. Однако их неспособно уловить ни одно из наших чувств, которые нам известны. Во мне же, похоже, пробудилось чувство, о котором никто пока не знает, которое способно распознавать эти неведомые силы. Они пронизывали меня и струились во мне. Они пронизывают все и струятся всюду: и рядом с нами, и в невообразимых далях, и внутри нас, верша свои чудеса. Прочитав их течение, можно увидеть движения нашего мира на столетия вперед и заглянуть в тысячелетия назад, ибо именно оно вместе со светом служит источником и направлением этих движений. Но мне для этого пока еще не хватает мудрости.

Мы были настолько заворожены этой речью, что долго не могли вымолвить ни слова. Наконец Музафар, обладавший теперь способностью мыслить гораздо быстрее нас, спросил то, что было в голове у всех:

– Что ты чувствовал, надев панцирь?

– Сначала я почувствовал лишь удобство и прохладу, – ответил Саид. – Затем, когда я разочаровался было в ожиданиях, сквозь меня вдруг потекло неизвестно что. Оно текло сначала медленно, затем – все быстрее, и потоков становилось все больше. В конце концов они потекли от каждого отверстия в панцире ко всем остальным, складываясь в гармонию, и я сам потек вместе с ними.

Саид умолк, тяжело дыша и обтирая рукавом обильную испарину со лба: понять, а тем более – объяснить то, что он почувствовал на самом деле, стоило больших усилий ума.

Неожиданно для всех нас Музафар решительно взял панцирь и в несколько мгновений натянул его на себя. Панцирь резко затрещал шарнирами и моментально улегся на его теле как влитой. На этот раз сияние вспыхнуло почти сразу. Лицо Музафара алчно оскалилось, глаза метнули молнию, члены несколько раз перенапряглись и застыли в позе готовности к невероятному прыжку вдаль. Мы встревоженно переглянулись, но Музафар быстро овладел собой. Тело его расслабилось, на лицо вернулось спокойствие, и он одним движением выскользнул из панциря, ловко подхватив его на руку.

– С таким доспехом мы в два счета отыщем тех, кто приходит и уходит! – вожделенно выдохнул он.

– Что ты чувствовал? – спросил кто-то из нас.

– Я чувствовал полет, быстроту, словно стрела, но это было намного быстрее и обширнее. Я видел и чувствовал свет, его движение и силу. Он летит, как ничто больше. Он необъятен и неудержим, он – сама мощь и вездесущье, он – основа и финал всего. Он – та сила, что движет звезды и тьму между ними, в которой наш мир – лишь песчинка. Но им можно управлять и повелевать. Его можно направлять по своему усмотрению, его можно поймать, накопить, а затем выпустить, куда нужно, сокрушающей искрой или созидающим потоком. Я видел бесчисленные струи многоликого света, бегущие внутри меня, вокруг меня и дальше, в бесконечность. Я различал их свойства и знал, какой куда можно и нужно направить для той или иной надобности, для своей или всеобщей пользы. Но наяву мне достает мудрости и сил лишь на самую ничтожную долю этого волшебства. Однако, если мы соединимся воедино, мы многократно увеличим свою мощь, ибо многократно возрастет наша мудрость, и это поможет нам, когда будет необходимо.

Едва он закончил свою речь, его брат Ахмед решительно взял панцирь из его руки и стал надевать. Сделал он это не молниеносно, как Музафар, а несколькими четкими движениями, будто повторил их уже сотню раз. После того как панцирь прострекотал шарнирами в такт этим движениям, Ахмед на несколько мгновений замер, а затем напрягся всем телом, что ярко отразилось на его лице. Было похоже, что он усилием своих мускулов пытается разорвать сидящий на нем доспех. И словно в ответ на эту натугу панцирь едва заметно заискрился, будто внутри него побежали молнии. При этом мне вдруг показалось, что я вижу сквозь него тело Ахмеда, проступающее едва заметным, но четко очерченным пятном. Как выяснилось позже, это видели и другие. Голубоватое сияние, испускаемое панцирем куда-то вглубь, на этот раз отличалось от двух предшествующих. Теперь оно не было равномерно-расплывчатым. Оно имело вид множества мельчайших лучей или молний, хорошо различимых, несмотря на свои ничтожные размеры и великое множество, несмотря на огромное разнообразие своих путей и головокружительные скорости движения, а также – на то, что вся их удивительная пляска происходила внутри панциря. Зрелище было совершенно необъяснимым, и мне стоило больших усилий оторвать от него взгляд, чтобы перевести его на Ахмеда. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, а лицо его выражало глубокую сосредоточенность. Так он простоял довольно долго, затем, закрыв глаза и блаженно расслабившись, лениво и нехотя высвободился из доспеха. Лицо его при этом было исполнено гордости, как после одержанной победы.

– Я видел то же, что видел мой брат, – сказал он, поймав наши вопросительные взгляды. – Но я видел это с другой стороны. Я видел не просто свет, я видел, что такое свет, проникнув в его сущность. Я видел, что заставляет его двигаться и что дает ему силу. Я видел, на какие рычаги он нажимает, чтобы двигать звезды, и тот необозримый простор, в котором они плывут. Я видел, как он становится основой предметов и явлений, о которой говорил Музафар, и как они, будучи построенными из него, сами становятся его источниками. Музафар увидел, что им можно управлять в своих надобностях. Я же видел, что при этом происходит с ним и с предметами, на которые направлена его мощь, что происходит с мельчайшим строительным материалом, из которого все они состоят. Если уяснить все это как следует и понять, что там к чему, можно предугадать любые превращения, не сказочные, а происходящие наяву, и выстроить правильные пути достижения наибольшей пользы с наименьшим вредом и издержками. Но для этого необходима великая мудрость, даже для самого простого, например, чтобы испечь лепешку без огня. А ведь это возможно! Ведь были же в подземелье приспособления для передачи, куда надо, света неослабевающей силы. Жаль, что мы так и не увидели их. А раз кто-то придумал, как сохранить силу света, значит, можно придумать и как ее увеличить! Если бы мы с Музафаром смогли постичь достаточно мудрости, мы смогли бы творить чудеса: он смог бы направлять свет по указанным мной путям. И именно единство мудрости обеспечило бы нам наибольший успех, ибо мы видим одно и то же с разных сторон и вместе можем в полной мере осилить то, что непосильно одному.

Эти слова поразили нас до самых глубин, ибо мы не могли о таком даже помыслить: проникнуть в сущность света и увидеть, что он такое. Свет всегда и для всех был просто светом, неисповедимой данностью, не подпадающей ни под какие категории сущего. Он стоял над границами понимания, и никому даже в голову не могло прийти, что у него может быть сущность, да еще такая, в которую можно проникнуть. И уж подавно ни у кого не возникало вопроса, что это такое. А о том, что его можно направлять, копить и использовать, что с его помощью можно сокрушать и созидать, не могло возникнуть даже самых смутных догадок. Таинственное творение таинственных создателей, панцирь был поистине воплощением магии мудрости, о которой говорил почтенный Дервиш. Ибо он открывал нам те самые тайны, способные помутить разум, перечеркнув все наши знания и представления об окружающем мире.

После перерыва на непродолжительный ночной отдых, на который все решили остаться в моем доме, и утреннего намаза на примерку панциря решился Ибрагим. На этот раз панцирь в первые несколько мгновений повел себя иначе: сияние изошло от него наружу. Причем создавалось отчетливое впечатление, что сияние это исходит от тела Ибрагима, вернее даже – из его глубин, и, пройдя сквозь панцирь, растекается вокруг. Но затем все пошло как обычно: сияние ушло внутрь, где вновь потекло его необъяснимое и отчетливо ощутимое на расстоянии движение. Ибрагим же, подобно всем предыдущим, повел себя по-своему странно: он поднял руки с растопыренными пальцами к плечам и стал не спеша всячески поворачивать кисти, то разводя руки в стороны, то вновь сводя их. Эти движения походили на ощупывание чего-то большого, висящего и перемещающегося в воздухе. Вместе с этим Ибрагим еще и поворачивался в разные стороны, иногда полностью оборачиваясь вокруг себя. Лицо его при этом также находилось в постоянном движении, принимая самые разные выражения, среди которых чаще повторялись напряжение и сосредоточенность, а временами он еще и зажмуривал глаза. Иногда он замирал в очередном положении, словно усиленно к чему-то прислушиваясь, причем не ушами, а растопыренными пальцами, да и всем телом, ловя какие-то одному ему доступные дуновения. Продолжалось это, как и в случае с Саидом, довольно долго. Ибрагим пришел в себя, но выглядел совершенно оторопевшим. Он изумленно озирался, будто все вокруг перевернулось вверх низом и вывернулось наизнанку. В конце концов успокоившись, он снял панцирь и, как Саид, устало опустился на ложе. Мы обратили на него взгляды, полные вопросов.

– Я видел гармонию, – произнес наконец Ибрагим. – Гармонию во всем. Каждый предмет, материал, частица, даже то невидимое и неощутимое, что сплошь окружает нас, все являет собой гармонию. По сути, они и являются гармониями, имеющими определенные очертания. Маленькие отдельные гармонии вступают в большие, и все они сливаются, но не в хаосе, а в удивительном порядке, в котором нет ничего случайного, не имеющего своего места и предназначения в этом порядке. Все в мире гармонирует друг с другом, даже если разделено бесконечностью и непреодолимостью. Мир, который является вместилищем всех миров, – это гармония, обеспечивающая их существование и единство. Все, от малых частиц до великого целого, вместе и по отдельности, существует лишь в гармонии. Нарушение и разрушение ее ведет к хаосу, распаду и гибели.

Гармония – это удивительное состояние, дающее ее носителю силы и способности к существованию, процветанию, противостоянию угрозам и хаосу, приумножению и совершенствованию себя, бесконечной жизни и движению сквозь вечность. Гармония присуща всему изначально, от сотворения, да и само сотворение невозможно без нее, ибо она – его основа. Гармония – это воплощение великой мудрости бытия, единственный способ построения всего сущего. Любая частица есть государство, все порывы и усилия его жителей направлены на благо общего, а через него – на благо себя и других. Я видел это! Видел во всех предметах и существах, живых и неживых, огромных и мельчайших. Я видел это движение, подобное звучанию самой сладостной из мелодий, сложению прекраснейшей из поэм и ваянию священнейшего из храмов. Я видел силы, способные и призванные строить и поддерживать гармонию, порождаемые ею и исходящие от нее. Это – те самые силы, о которых говорили Саид и Музафар: многоликий свет, тепло и еще какие-то, неописуемые и непостижимые, но которые все же можно распознать. Именно благодаря этим силам, их течению, направлениям и сочетаниям гармонию можно увидеть, познать и описать, найти места, где она нарушена, определить причину и суть этих нарушений и обозначить пути их исправления. Как раз эта способность, дарованная мне чудесами подземелья, и позволила мне проникнуть чувствами внутрь мертвых тел и различить нанесенный им ущерб. Но тогда это были лишь смутные, едва уловимые ощущения. Теперь же я совершенно полно, до мельчайших штрихов, впитывал в себя всю картину, имея возможность заострить внимание на любом ее фрагменте, проникнув в самую его глубину. Да, я видел ее, видел многочисленные ее нарушения и пути их исправления, но для ее познания и описания у меня пока, увы, недостает мудрости.

– А что ты чувствовал? Сквозь тебя тоже текли потоки, как сквозь Саида? – спросил я.

– Как бы это описать? – задумчиво сказал Ибрагим. – Потоки, пожалуй, сквозь меня не текли, но было нечто похожее. Я почувствовал, как от панциря в меня проникло что-то, какое-то особое тонкое тепло, которое разлилось по всему телу, особенно – в руки, которыми я чувствовал, и в голову, которая осознавала эти чувства. То, что я чувствовал, струилось от рук к голове, но не прямо, а через панцирь, который хотя и не слился со мной в целое, стал частью меня. Именно эта часть превращала то непонятное, что входило в меня, в более или менее привычные для моей головы образы. Как выглядели эти образы и какого они были свойства, я не могу описать, но они были вполне понятны и красноречивы. Теперь же меня бросает в дрожь при мысли о том, какие возможности можно получить, если овладеть способностью прочтения гармонии в большей степени, чем я. Но надо остерегаться чрезмерности, ибо столь необычные способности могут оказаться не по силам разуму, да и плоти их обладателя, и попросту разрушить их.

В очередной раз удивлению нашему не было предела. Ведь Ибрагиму открылась не просто еще одна грань того неведомого, что лежало в основе привычного и понятного окружающего нас мира. Ему, очевидно, как самому смышленому из нас, открылась, похоже, самая его глубина и суть, обусловливая и объясняя совершенство этого мира и всего бытия.

После ужина на скорую руку примерить панцирь отважился Омар. Вспыхнувшее, как обычно, и ушедшее внутрь сияние вызвало на его лице череду самых разных выражений и гримас, будто он с большим рвением и быстротой выполнял множество самых разнообразных работ и думал сразу о многом. Затем он стал сосредоточенно ходить взад-вперед по залу и дотошно ощупывать все, что ему попадалось: посуду, мебель, утварь, ковры и ткани, даже стены, двери и пол. С особой тщательностью и наслаждением он ощупывал вправленные тут и там самоцветы. Не обошел он своим вниманием и сосудики с лекарствами, хранящиеся на всякий случай в особом ларце, долго перебирал и пересыпал на ладонях обычный песок, растирал между пальцами воду и масло для светильника, прикусывал зубами острие кинжала и проделывал еще много неожиданных действий с найденными в комнате предметами. В довершение всего, поймав крупную осу, выдавил из ее жала на ноготь каплю яда и, слизнув его, долго и сосредоточенно причмокивал, словно старался распробовать все оттенки его вкуса. Все это продолжалось и продолжалось, постепенно рождая в нас нетерпение. Наконец Ибрагим, не выдержав, подошел к нему и взял за руки, намереваясь вернуть его из мира грез на землю. Но тут произошло неожиданное. Незримое, но отчетливо видимое сияние, возникшее внутри соприкосновения их рук, распространилось на них обоих. Лица их приобрели одновременно удивленное, сосредоточенное и блаженное, как у маленьких детей, выражение. Они застыли в этой позе, лишь алчно озираясь по сторонам. Мы, изумившись и даже слегка встревожившись, впились в них глазами в стремлении понять, что происходит. В конце концов усталость взяла верх, и друзья, расцепив объятия, вернулись на свои места, жадно припав по очереди к кувшину с водой.

– Это просто не поддается описанию, – сказал Омар. – Сначала от панциря заструилось какое-то дрожащее тепло, которое побежало по мне как-то по кругу, возвращаясь в панцирь – и вновь в меня. Затем панцирь втянул меня в себя так же по кругу и выпустил обратно уже другим. Сейчас я опять стал прежним, но то, что появилось во мне, кажется, осталось до сих пор. Там, в подземелье, я обрел способность чувствовать материалы, проникать в какие-то их глубины, распознавая их сходство и различие. Я чувствовал, как они могут сочетаться друг с другом, какие свойства при этом обретать. Например, я мог совершенно точно представить, как и из чего составить лекарство от недуга, стоило мне распознать его теми же чувствами. Или приготовить наилучшую смесь для строительного раствора. Да и что угодно еще: я необъяснимо чувствовал наилучшие сочетания материалов, но именно необъяснимо. Сейчас же я вдруг увидел, как построены все те материалы, что были вокруг меня. Сейчас я именно увидел это, увидел как бы изнутри! Я так же, как и до этого, проникал в них, но не смутно, как раньше, лишь угадывая неясные очертания. Я проникал в них совершенно отчетливо, различая самые мелочи. Я распознавал это устройство, конечно, не глазами, а руками и каким-то непонятным образом, но все, что я чувствовал, отражалось в моей голове именно там, где отражается увиденное, и именно так, как отражается и осмысливается увиденное. Любой материал, в который я проникал своими чувствами, являл собой скопления частиц самых разных форм и размеров, становясь тем больше, чем глубже я проникал. Одни материалы имели вид удивительно правильных и четких построений, напоминающих решетки различной формы, замысловато чередующихся и проникающих одни в другие. Другие походили на ожерелья и гирлянды: простые, причудливо ветвящиеся или сплетенные в ажурные сети. Третьи представляли собой бесконечно длинные волокна, собранные в пучки, сплетенные в жгуты или нагроможденные беспорядочно. Были также перемешанные в сплошную текучую или застывшую массу. А такие как, например, лечебные порошки или обычная земля, заключают в себе такую пестроту, что у меня с непривычки просто закружилась голова. Но самое главное – каждое из этих построений имеет смысл, постичь который я пока не в состоянии. Однако в некоторых случаях его можно использовать, даже не постигнув, ибо способность материалов определенным образом сочетаться между собой ощущается явно. Я не мог понять, почему это происходит, пока Ибрагим не взял меня за руки. Тут уж произошло что-то вообще неописуемое. Между нами друг навстречу другу потекли потоки тепла, света и еще каких-то сил, о которых, видимо, уже говорили другие. Они текли, сливаясь вместе и объединяя нас в одно. При этом мне показалось, что я получил часть его дара, а он, по-моему, получил часть моего. И картина того, что я видел, стала гораздо богаче и невероятнее. До этого я не мог понять, как материалы сохраняют свое столь сложное построение. Теперь я увидел узы, соединяющие их частицы между собой. Эти узы не были жесткими, они, словно живые, находились в постоянном движении, дрожа и изгибаясь, растягиваясь и сжимаясь, позволяя частицам отклоняться в стороны, но были удивительно прочны, не позволяя общей массе не только разрушиться, но и потерять безупречную четкость и неповторимость своего построения. Однако, соединяясь и проникая друг в друга, материалы могут претерпевать изменения. Одни узы способны разрушать другие или объединяться с ними, занимать их место или вообще исчезать. Это ведет к тому, что разные частицы могут меняться местами, принимать другое расположение, выстраивая другие, более сложные материалы или, наоборот, дробясь на более мелкие и простые. Например, если добавить чистой воды вон в тот сосудик, где смешаны три порошка, и дать ему постоять ночь, там получится совсем другой материал, состоящий, впрочем, из двух и способный унять боль в спине и суставах, если его втирать или пить. А яд осы сейчас творит во мне такое волшебство, что я просто сойду с ума, если попытаюсь в нем разобраться. Такие превращения происходят вокруг нас, а главное – в нас самих, постоянно и непрерывно, и нет конца их числу и разнообразию. Причем все они не случайны, все они имеют свой смысл и гармонию – как раз то, о чем говорил Ибрагим, выстраиваясь, в конце концов, в общую гармонию и поддерживая ее. Вообще мне кажется, мы с Ибрагимом, каждый со своей стороны, проникли в какую-то сокровенную область, лежащую в основах бытия. Соединившись же, мы охватили ее полностью, хотя, разумеется, лишь с самой поверхности. И едва ли мы с нашими способностями к постижению мудрости можем сколь-нибудь значительно в нее углубиться.

– Я видел то же самое, – с жаром подхватил Ибрагим. – Только со своей стороны. Гармония, о которой я говорил раньше, вдруг обрела четкие формы и стала понятнее. Все, что существует и создается в этом мире, строится из частиц, соединяемых и удерживаемых узами, подобно домам и храмам. Но оно не нуждается в строителях, ибо эти частицы и узы сами наделены свойством построения и комбинации для создания всего многообразия форм сущего. Это свойство заложено в них изначально и способно к бесконечному совершенствованию, обеспечивая создание все более сложных и причудливых построек. Это можно сравнить с кружевной скатертью, на краях которой можно бесконечно выплетать новые узоры, выдумывая невиданные ранее. Так будет происходить вечно, и едва ли человек, даже обладая чудесным панцирем, сможет угнаться за этим вихрем и познать все его многообразие в полной мере. Разве что создатели Полусферы пошлют ему еще что-нибудь, дающее гораздо большее могущество в постижении мудрости.

Все эти рассказы звучали для нас словно гром с ясного неба. Они были невероятны, как превращение дня в ночь или солнца в луну. Они представляли наш мир, такой привычный и понятный, какой-то ужасной бездной, полной загадок и лабиринтов, в которой страшно было сделать даже шаг. Но мы не испытывали даже малейших сомнений в их правдивости, ибо головы наши, озаренные отблесками сияния пробужденного панциря, уже начинали осмысливать услышанное. Этому в немалой степени способствовало прочитанное в вавилонском храме и подземелье, а также – чудеса, увиденные нами наяву, начиная с лампы и магрибских когтей и заканчивая египетскими шедеврами мастера. Не иначе как Аллах решил приоткрыть для нас дверь в тот сокровенный храм, в котором он совершает свои великие таинства Творения. Слушая их, я вспоминал слова почтенного Дервиша, говорившего именно обо всем этом, и все яснее осознавал, что судьба вывела меня на тот путь, которым в свое время проследовал он.

Размышления мои прервало щелканье пластин панциря, уже ставшее для нас знаком того, что сейчас произойдет нечто удивительное. Еще не очнувшись окончательно, я уже отметил, что не примерившим чудесную находку остался Хасан. Так и оказалось: он стоял возле ширмы, старательно приминая и подтягивая на себе доспех, словно новое, еще не приношенное платье. Расправив наконец все пластины, он положил руки на нагрудник и замер. Возникшее при этом, как обычно, голубоватое сияние потекло по стыкам пластин тоненькими струйками и ручейками. И было непонятно, где происходит это течение: внутри или снаружи. Вскоре, однако, они слились в одно сплошное облако, которое словно бы впиталось в тело Хасана. Он же вдруг стал очень неторопливо и сосредоточенно ощупывать себя в разных местах поверх панциря. При этом он совершал пальцами такие движения, будто, найдя что-то на поверхности, пытался проникнуть ими глубже и глубже, перебирая там какие-то большие и маленькие предметы. Я тут же вспомнил один из текстов вавилонского храма, который позволил мне заглянуть в себя. Хасан же, ощупав свое тело, принялся также старательно изучать лежащие на блюдах свежие фрукты и зелень, затем перешел к другим предметам, которые, впрочем, не вызвали у него почти никакого интереса. Я понял, что его, в отличие от остальных, интересовал именно живой материал. Ощупав себя повторно, Хасан многозначительно покачал головой и с блаженным выражением лица опустился на ложе. С большой неохотой, будто прерывая что-то необыкновенно приятное, он стащил с себя панцирь и бережно положил его рядом, явно не желая расставаться с ним.

– Я видел жизнь! – произнес он наконец. – Жизнь внутри, а внутри нее – еще жизнь, и еще. И каждая из них – это огромное государство, обитающее внутри другого. Я увидел, что такое жизнь, из чего она состоит, как она течет, и что ей для этого нужно. Это – великая мудрость, постичь которую невозможно, а можно лишь созерцать. Созерцание же ее – это увлекательнейшее из зрелищ, предаваться которому можно бесконечно, ибо нет конца ее многообразию.

– Расскажи, как она выглядит! – страстно выдохнул Музафар, пожирая его горящими глазами.

– Она состоит из пузырей. Множества пузырей самых разных размеров и форм, какие только можно и нельзя себе представить. Все они наполнены жидкостью, в которой плавают другие пузыри, да и сама жидкость, на самом деле, тоже состоит из множества пузырей и совсем не похожа на воду. Кстати, кровь состоит из нескольких таких жидкостей и огромного множества пузырей. Но кровь – это особая жидкость. Она не наполняет пузыри и не смешивается с другими жидкостями. Она течет свободно и сама по себе, у нее – свои строгие пути и свое особое предназначение. Другие же жидкости текут не по жилам, а свободно среди пузырей, омывая их, проникая в них и покидая их. Жидкости эти очень важны, ибо они несут питание, они связывают пузыри друг с другом, переносят их в другие места, защищают и лечат их, уносят нечистоты. Без них жизнь невозможна, с их уходом и исчезновением она уступает место смерти. Да все и так знают, что жизнь возможна лишь там, где есть жидкость. Жидкости разъедают многие твердые материалы, очевидно, те, о которых говорил Омар, ибо только в таком виде они, принесенные и отданные пузырям, могут служить жизни. Сами же пузыри наполнены другими пузырями, как наше тело наполнено органами. Они пережевывают принесенные материалы, как мы пережевываем пищу, превращая их в другие и отдавая жидкостям для переноса туда, где они нужны. Иными словами, внутри всего живого идет своя жизнь, являясь его основой. Внешне она не похожа на нашу, но имеет ту же суть. И все эти пузыри и жидкости тоже в полной мере можно назвать живыми, правда, не совсем в том смысле, в каком – нас. Если же заглянуть в глубины их жизни, там открывается что-то уж совсем невообразимое. Оно также носит все признаки жизни, причем очень бурной, но кто является ее носителями, я просто не в состоянии определить. Они просто ни на что не похожи, а еще они поразительно подвижны и изменчивы, постоянно превращаясь во что-то другое и еще другое, также ни на что не похожее. Я бы назвал эту жизнь «жизнью материалов», но эта мысль ужасает меня, ибо я не могу себе вообразить, что такое возможно. Их жизнь уж совсем не похожа на нашу, но она создает основу для жизни пузырей и жидкостей, а их жизнь – основу для нашей. И еще… В нашей жизни много пустого, бесполезного и вредного, что делает ее далекой от совершенства. В их жизнях такого не только нет, но и просто не может быть в силу всего их устройства. В них все, до мельчайших штрихов, имеет свой смысл в рамках общего смысла. В них всему определено свое предназначение в рамках общей гармонии. В них всему отведены свои места, нет места лишь пустоте, бесполезности, бессмысленности и разрушению. Вот, пожалуй, и все, что я могу сейчас сказать. Чтобы осмыслить все это лучше и выразиться точнее, нужно быть мудрее, чем я теперь. Но даже эту малость уже можно использовать, например, для того, чтобы распознавать и лечить недуги, или как-то еще. Мною вообще владеет предчувствие, что каждый из нас теперь владеет частицей некой общей мудрости построения сущего. И мы, судя по сказанному здесь, способны объединять их, что позволяет нам расширять свои возможности проникнуть в нее. И я предвижу, что в недалеком будущем нам эта способность понадобится и очень пригодится.

Рассказ Хасана вновь поверг нас в смятение, хотя мы были уверены, что готовы уже к любым неожиданностям. Он поколебал еще один из тех незыблемых устоев, опираясь на которые люди жили испокон веков. Пределы познания жизни виделись нам такими широкими, что за ними, казалось, уже просто ничего не могло быть. Наши же пределы после путешествия в подземелье вдруг расширились настолько, что представились нам просто немыслимыми. Перед нами открылись просто ужасающие ее многообразие и широта простирания, дав к тому же нам понять, что и это еще далеко не предел. Теперь же Хасан сообщил нам, что у нее, оказывается, есть еще и глубина, столь же немыслимая и безграничная. Ибо картина, нарисованная Хасаном, явно намекала на то, что тремя жизнями вглубь она совсем не исчерпывается.

Мы еще долго расспрашивали Хасана, стремясь как можно лучше и подробнее представить себе описанные им построения живых глубин. Однако он не смог больше добавить почти ничего толкового, ибо неимоверные пестрота и нагромождения, которые он увидел, в его голове легко перемешивались в сплошную невразумительную массу, не давая как следует разобраться в деталях. И поняли мы лишь то, что в основе построения этих грандиозных сооружений лежат те же самые узы, о которых говорил Омар, а всеми их проявлениями управляют те же самые силы, о которых говорили Саид и Ибрагим. Однако и это открытие нельзя было назвать мелочью.

Постепенно с Хасана мы переключились на каждого из нас, уже просто допытывая друг друга в попытке составить какую-то общую картину. Но тут выяснилось, что головы наши явно переутомились с непривычки к такому количеству необыкновенного, ибо мы даже общими усилиями так и не смогли извлечь из них чего-нибудь путного. Поэтому, подумав, мы решили прервать это увлекательное, хотя и утомительное занятие, чтобы затем вернуться к нему с отдохнувшими и подготовленными мозгами. Однако прежде было решено добавить ко всему происшедшему последний, заключительный штрих, ибо среди нас остался еще один, не примеривший панциря…

Доспех до странности легко и мягко скользнул по моему телу, будто был смазан изнутри жиром. Едва слышно похрустев, пластины заняли свои места, плотно прижавшись одна к другой, лишь слегка поворачиваясь при движениях. Несмотря на то что панцирь плотно охватил тело, я чувствовал себя совершенно свободно, совсем не ощущая тяжести, которую неизбежно причиняют обычные доспехи. Нельзя сказать, что я совсем его не чувствовал, но он сидел на мне настолько удобно и гармонично, что казался чем-то вполне естественным и само собой разумеющимся. В нем совсем не было жарко или душно, тело дышало мягкой свежестью, и можно было подумать, что отверстия в пластинах сделаны специально для проветривания. Своей же упругой плотностью он внушал удивительно незыблемую уверенность, рождая чувство полной защищенности и неуязвимости. Затем я почувствовал тепло, почувствовал не внезапно, а совсем обыкновенно, как от любой одежды, хотя тепло это было совсем другим. Оно исходило от меня и передавалось панцирю, впитываясь в него и заполняя отверстия в пластинах (я отчетливо чувствовал это), и, заполнив его до краев, потекло внутри него во всех направлениях по множеству незримых путей. Это очень напоминало вьющийся вокруг меня густой и плотный рой мельчайших насекомых, едва касающийся моего тела. В какой-то едва уловимый момент эти потоки, сначала – робко и единично, затем – все сильнее и полнее, стали проникать в мое тело, вовлекая его в свое неудержимое движение. И вот уже я весь потек вместе с ними, сливаясь и перемешиваясь, становясь одним целым с панцирем и этим странным теплом, которое уже начало растекаться за его пределы. «Взгляни в себя!» – вдруг прозвучало в моей голове, как когда-то в вавилонском храме. И не успел я осмыслить эти слова, в моей голове, как в зеркале, отразилось то, что происходило сейчас внутри панциря. То, что двигалось сейчас там, было на самом деле не теплом, а светом, который, вероятно, я видел, наблюдая за другими. И все его движения во всей своей бесчисленности и непостижимой многогранности были далеко не хаотичными. Он двигался по панцирю от отверстия к отверстию, от пластины к пластине, в стольких направлениях, сколько можно было составить сочетаний пластин и отверстий. Он менял эти направления, вспыхивал и гас многие тысячи раз за мгновение, но не беспорядочно, а подчиняясь непостижимой, но абсолютно строгой и четкой системе. Это была та самая система, которую я мимолетно увидел, когда пытался разгадать порядок отверстий. Она, это чувствовалось совершенно безошибочно, была направлена на какую-то очень важную цель, понимание которой было за гранью моего разума. Но этот свет двигался не только в толще металла. Он, как я уже отметил, искал и находил точки и пути соприкосновения с таким же светом, текущим внутри меня и испускаемым мною. Он сливался с этими потоками и направлял их, подстраивая под свою магическую систему. И вот уже все потоки света, тепла и неведомых сил, упомянутых моими друзьями, струились, мерцали, вспыхивали и гасли по его команде. Но ни одна из его команд не была чужда моему естеству. Более того, все они были гармоничны ему, лишь усиливая его движения и направляя его силы в нужное русло. В моей голове вновь зазвучали слова моих друзей, повествующие об увиденном, и я вдруг совершенно отчетливо осознал, что панцирь словно прочитывал дар, которым владел каждый из нас. Подхватывая потоки, несущие этот дар, и вливая в них свои, он многократно ускорял и усиливал их, расширяя и обогащая саму способность вплоть до бесконечности. Кроме того, он был способен наводить незримые мосты между нами при соприкосновении, объединяя потоки незримых сил в каждом из нас, складывая воедино наши способности и на их основе рождая совершенно новые, неведомые и непостижимые, позволяющие проникнуть в самые глубины бытия.

Подумав об этом, я вдруг вспомнил о своем даре понимать иноземные наречия и разбирать таинственные письменности. И не успел я мысленно произнести вопрос: «Как мне это удается?» – перед моими глазами уже встал ответ. Оказывается, у меня появилась способность мгновенно улавливать логику их построения. Едва взглянув на текст или услышав речь, я тут же схватывал все их закономерности, вплоть до самых мельчайших. А мой разум сразу и безошибочно расставлял их в нужном порядке и, проанализировав, находил ключ к пониманию. Тут я поймал себя на том, что с ранней юности имел пристрастие к логическим размышлениям и построениям, что способствовало моим успехам в математике и механике. И вслед за этой мыслью в моей голове блеснула догадка о том, что способности, которые мы вынесли из подземелья, появились у нас не случайно. На самом деле мудрость, впитанная нами там, разбудила и многократно усилила в нас те склонности, которые каждый из нас имел изначально, получив при рождении. Панцирь же повел нас по этому пути еще дальше, придав нашим способностям какое-то особое качество, сделав их поистине невероятными и даже ужасающими.

Вспоминая, с каким вожделением рассказывали мои друзья об увиденных ими чудесах, я был слегка раздосадован тем, что передо мной сейчас не было никакого загадочного манускрипта, чтобы с ходу прочесть его, или что в гостях у меня не присутствует никакое странное существо вроде чужака каинов, чтобы перевести его наречие. Не было слышно даже щебета птиц, чтобы растолковать его друзьям и тем самым продемонстрировать им свой дар, многократно усиленный панцирем. Неожиданно взгляд мой упал на рукав халата, и я с удивлением отметил, что различаю порядок расположения нитей, из которых соткано полотно. Раньше я никогда не обращал на это внимания и не задумывался над этим, а также – над тем, что ткани бывают разными на ощупь и имеют разные качества, предназначаясь для разных нужд. Теперь же я, ясно различив построение ткани моего халата, кстати, весьма дорогой, понял, что она благодаря качеству и особому расположению нитей предназначена специально для защиты тела от жары и прохлады, обладая этим свойством даже без ватной прослойки. И тут в моей голове началось нечто совершенно невероятное. В ней нескончаемой чередой побежали сорта тканей, состоящие из нитей различной толщины, плотности и еще каких-то неизвестных мне качеств. Эти нити причудливым образом сочетались между собой в бесконечных вариантах, да еще и в различных порядках построения. Причем каждая из этих тканей безупречно соответствовала строго определенному назначению, которых также было множество: от впитывающих влагу пеленок для младенцев до ненамокающих и непродуваемых корабельных парусов. Но самым поразительным было то, что в моей голове тут же во всех подробностях возникало устройство ткацкого станка для изготовления каждой из этих тканей. Эти картины были настолько четкими и понятными, что просто поразили меня, ибо я был бесконечно далек от ткацкого искусства. И едва я подумал о том, что я больше понимаю в военном искусстве, в моей голове потекла череда воспоминаний о сражениях, в которых я участвовал, которые наблюдал или о которых слышал. А мой разум тут же выстраивал каждое из них, словно на шахматной доске, предлагая десятки безошибочных стратегических и тактических вариантов. Затем он перескочил на шахматные комбинации, которых были уже даже не сотни, а тысячи, а с них – на математические выкладки, которые полились таким невообразимым водопадом, что я, испугавшись за свой разум, схватился руками за голову и приказал себе подумать о чем-то другом. И подумал я конечно же о построении материалов, о котором говорил Омар, и о гармонии, о которой говорил Ибрагим. И поймал себя на том, что, если взглянуть глубоко, видели мы, в общем, одно и то же: все в мире, включая свет Ахмеда с Музафаром и пузыри Хасана и заканчивая разумом людей, чужаков и мастера, построено на одних и тех же законах – законах логики. Все те огромные области, в которые заглянул каждый из нас, просто не могут существовать в хаосе и двигаться случайностями. Чтобы не развалиться, а, наоборот, развиваться, они должны быть строжайше упорядочены и управляться мудрым началом, коим в полной мере может быть лишь логика, высшая и изначальная, вспыхнувшая вместе с искрой зарождения, а может быть, и еще раньше.

Повинуясь внезапной мысли, я взял за руку ближайшего от меня, а им оказался Омар. Едва заметное сияние тут же объяло наши руки, и я почувствовал, как горячие потоки неизвестных сил потекли сквозь них навстречу друг другу, объединив их в целое. Эти потоки заструились по моему телу, стремительно заполняя его, и в конце концов проникли в голову. Одежда на мне превратилась в необъятную и невероятно прочную многоярусную сеть с множеством замысловатых переплетений, расположенных в удивительном порядке. Пластины панциря состояли из массы шариков и были очень похожи на рыбью икру, однако все же были разделены некоторым пространством. Драгоценные же камни в украшениях представляли собой вообще волшебное зрелище, будучи построены из множества удивительно правильных геометрических фигурок, которые состояли из таких же, но меньших размеров, а те – из еще меньших, и так – глубже и глубже, насколько мог различить глаз. Изумившись до глубины души, я стал алчно ощупывать все предметы, попадающиеся мне под руку. И любой материал, к которому я прикасался, раскрывал мне свое построение, являя поистине неописуемые картины. В самом общем взгляде оно было сходно: все они состояли из частиц, соединенных узами, очевидно, тех самых, о которых говорил Омар. Однако эти частицы и узы различались между собой, и этих различий было великое множество даже в пределах одного материала. Я очень тонко чувствовал эти различия и моментально распознавал сходные, а также – те, что могли в силу своего устройства объединиться друг с другом. Здесь я вдруг отметил то, чего не отметили ни Ибрагим, ни Омар: узы, соединяющие частицы, не приходили извне и не возникали из ничего. Их рождали сами частицы, соприкасаясь между собой, и способность к их рождению крылась именно в устройстве. Так, например, ощупав свой перстень, я понял, почему золото не ржавеет и не тускнеет на протяжении времен. Просто его частицы, подобные шарикам, как и у загадочного металла панциря, начисто отказывались рождать узы с любыми другими материалами, отчего оно не могло претерпеть никаких изменений.

Эта мысль вдруг навела меня на другую: а не может ли металл, из которого сделан панцирь, быть результатом таких изменений?! Едва я об этом подумал, машинально ощупав одну из пластин, как в моей голове, словно росток из семени, от этого металла вдруг стала расти цепочка из частиц, которые причудливым образом присоединялись, улетали и менялись местами, рождая и разрушая множество уз. При этом все они подчинялись тому удивительному порядку, который руководил построением всех изученных мною материалов. В какой-то момент рост цепочки остановился, и я четко распознал устройство получившегося материала, отметив, что раньше он мне не попадался.

– Я понял, как возник этот металл! – услышал я голос Омара. – И я смогу определить все материалы, составляющие эту цепь, если они мне попадутся.

Я был поражен в очередной раз. Мой разум, проанализировав устройство нескольких различных материалов, получил представление об общем порядке их построения. И, исходя из него и используя ту же самую вездесущую логику, определил возможный путь образования этого металла из некоего первоначального материала через цепочку превращений. Проникнуть же в построение материалов мне, без сомнения, помог Омар. После того как потоки света, несущие наши способности, соединились и перемешались, мы превратились в единый инструмент познания, способный проникать в материал, постигая его построение, и осмысливать постигнутое, определяя общие основы и пути этих построений. И голова шла кругом при мысли о том, какие же способности мы обретем, если ВСЕ возьмемся за руки!

Мы долго и горячо обсуждали увиденное каждым из нас, пытаясь понять, что за чудо попало к нам в руки на этот раз. Получалось, что панцирь, пробуждаемый потоками света, струящимися в наших телах, начинал управлять ими и, возможно, примешивал к ним какие-то свои силы, рождающиеся в неведомом металле и тысячах отверстий, пронизывающих его. А возможно, и связывал их с мудростью миров, струящейся в бесконечности, которая, впитанная Полусферой, растекалась затем по земле. Все это, разумеется, расширяло и усиливало уже открывшиеся в нас способности к познанию сущего и открывало новые, неведомые прежде.

Эти мысли настолько раззадорили и воодушевили нас, помышлявших о длительном отдыхе, что мы уже решили было начать сборы в следующее путешествие, чтобы как можно скорее приобщиться к мудрости подобно древним паломникам. Саид, с некоторых пор способный воспарять высоко над землей и видеть невообразимые дали, заявил, что сможет проложить маршрут к великому городу. Мы были весьма удивлены столь самоуверенным заявлением, однако все последние события и особенно видения вполне позволяли ему поверить. Вновь облачившись в панцирь и зажегши лампу, он, как и в первый раз, впал в блаженство, в котором, однако, пребывал недолго. Вцепившись вдруг пальцами в нагрудник, он устремил вдаль напряженный взор, словно разглядев сквозь пелену времен благословенные стены Ирема. Некоторое время он был совершенно неподвижен, затем слегка перевел дух и отрешенно, словно в полусне, произнес:

– Аллах посылает нам благословение в награду за терпение, которое нам надлежит проявить. Место, о котором здесь сказано, многие столетия то освобождалось самумами от песков, то вновь заносилось ими. Последние несколько лет ветры дули так, что пески значительно отступили, а в нынешний сезон сгонят их настолько, насколько это вообще возможно. Такое явление происходило лишь несколько раз за всю историю Руб аль-Хали, и сейчас Аллах, словно именно для нас, повторяет его. Нам следует подождать восемь месяцев, и последующие пять-шесть лет будут как никогда благоприятны для наших поисков.

– Ты видишь это место? – спросил Ахмед.

– Оно лежит в глубине пустыни, но окружено несколькими оазисами. Я не вижу его, но чувствую дыхание каждого его участка и земель, что его окружают, вплоть до побережий восхода и заката.

– Что же нас там ждет?

– Там – пусто. Великий город давно прекратил свое существование, намного раньше, чем Мемфис. Караванные пути проходят далеко от него. Лишь в оазисах могут обитать люди, да и то временно.

– Ты сможешь определить путь к нему?

Вместо ответа Саид почти на ощупь подошел к столу, на котором стояли блюда с угощениями, и, перевернув два из них, принялся царапать на них острием кинжала какие-то узоры. Мы, алчно столпившись вокруг, изумленно наблюдали, как под его рукой рождаются две карты – обычная и звездная. Искусство и уверенность, с которыми он выводил их, поражало нас. Поразительным было и то, что он рисовал их почти одновременно, изображая маленькие фрагменты на обеих поочередно.

– Откуда ты знаешь, что и где рисовать? – не удержался Ибрагим. – Ведь ты не видишь ни самого места, ни звезд!

– Я чувствую дыхание каждого участка той земли, причем чем дальше, тем более мелкого. И еще чувствую дыхание звезд, падающее на них. Ведь звезды светят и днем, но их затмевает солнце, поэтому мы их не видим. Но они посылают на землю свое дыхание, которое оставляет следы на ее дыхании, и это позволяет мне точно соотносить обе карты между собой.

– А ты уверен, что ты чувствуешь именно эти дыхания, а не что-то другое, и что это чувство – не видение?

– Я чувствую дыхание того, что вижу, чувствую дыхание звезд, которые вижу ночью, и его следы на дыхании земли. Они точь-в-точь похожи на то, что я чувствую сейчас, разумеется, без панциря – не так явственно. И я много раз проверял свои чувства. Например, я сейчас могу точно так же нарисовать такие же карты для подземелья или любого другого места, которое я знаю, и затем проверить себя. Силы, которые я для удобства называю дыханием, везде одни и те же, и они не подведут меня.

Изумив нас в очередной раз, Саид закончил наконец выводить на серебре причудливые линии и замысловатые узоры из точек и, сняв панцирь, попросил меня найти карту Аравии. Когда же мы сличили их, нас покинули всякие сомнения. Ибо карта Саида не только повторила ее, но и оказалась гораздо более точной, отразив все поправки к старой карте, сделанные многими путешественниками, пользовавшимися ею, да к тому же – намного более четкой и понятной. Также Саид более точно изобразил путь солнца и расположение звезд над ним и очень логично отметил и объяснил последовательность их изменения в течение года и на десятилетие вперед.

После многословного и обстоятельного совета, который продолжался несколько дней, мы решили начать подготовку к путешествию в Руб аль-Хали на поиски таинственного Ирема, которое решено было предпринять в названный Саидом срок. Ибо для такого трудного и, как мы все чувствовали, весьма продолжительного путешествия подготовка должна быть самой кропотливой и тщательной, и имевшееся в нашем распоряжении время было весьма кстати.

Начали мы с того, что расспросили многих людей, которые могли хоть что-то знать о тех местах, разыскивая их через своих знакомых и их знакомых, собрали множество карт и описаний. Однако все они лишь подтвердили описания Саида, да и то, как выяснилось в дальнейшем, оказались весьма неполными. Вообще же о тех местностях знали мало, поскольку из-за суровости условий там почти не было поселений и караванные пути пролегали на значительном удалении. Эти места не посещали даже разбойники, потому что там некого было грабить, а скрываться там от преследований означало идти на верную гибель в жестоких песках. Тем не менее то, что мы таким образом узнали, помогло нам определить, чем и в каких количествах нужно запастись, сколько нанять помощников, как построить само путешествие и, если понадобится, длительное пребывание там. Кроме того, нам удалось разыскать и нанять в проводники нескольких бывших соратников по военной службе, которые участвовали в походах по тем краям и неплохо их знали. Все остальное время мы занимались заготовкой всего, что надлежало взять с собой. Не забыли мы, разумеется, и навестить близких перед дальней дорогой и на всякий случай сделать распоряжения по поводу своего имущества.

И вот в назначенный день караван, груженный всем необходимым, покинул Дамаск, направляясь на юг, в глубь полуострова в сторону великой пустыни. Вели его опытные проводники – бывшие воины, когда-то покорявшие ее грозные просторы, вооруженные картой Саида и с ним же во главе. Большие и малые города и селения, совсем крохотные деревушки без названий быстро проплывали мимо, оставаясь где-то безнадежно позади, словно уходили в безвозвратное прошлое. Грядущее же неотвратимо надвигалось грозной и торжественной необъятностью и бездонностью воспетых в ужасных легендах Красных Песков. Потянулись однообразные дни, складывающиеся в бесконечные недели, которые, однако, миновав, казались пролетевшими мгновениями. Великая пустыня встретила нас весьма миролюбиво, не терзая чрезмерно дневным зноем и лаская ночной прохладой, посылая нам на пути живительные источники и благодатные оазисы. Надо сказать, что таким везением мы были всецело обязаны Саиду, возложившему на себя миссию прокладки маршрута и определения порядка движения. Путь наш в результате получился далеко не прямым, неоднократно прерываемым продолжительными остановками, что значительно удлинило его по времени и расстоянию. Однако благодаря этому мы обошли все песчаные бури и поймали все прохладные ветры, избежав мучительных неудобств пустынного климата, насколько это вообще было возможно. Несколько раз нам встречались другие караваны, и в рассказах их погонщиков о пережитых невзгодах мы неизменно слышали этому подтверждение. Все караван-баши, как один, искренне дивились нашему маршруту, горячо призывая нас не углубляться в пустыню, чтобы избежать гибели. Мы, конечно, не могли открыть им цели нашего путешествия и говорили всем разное, что приходило на ум.

В конце концов мы достигли местности, где уже не попадались даже случайные путники, а спустя три с половиной месяца после выхода из Дамаска подошли к большому оазису, не обозначенному ни на одной карте, кроме карты Саида. Этот оазис, судя по ней, входил в «живое кольцо» вокруг великого города. Двоим из наших проводников он был знаком, но что лежит дальше, не знал уже никто, ибо никто не решался проникать туда, явственно чувствуя в налетавших оттуда ветрах дыхание смерти. В этом оазисе мы рассчитывали устроить лагерь, сделав его своей базой для хранения и последующих доставок съестных припасов и всего необходимого и временным поселением для помощников, чтобы они могли сменять друг друга. Он был достаточно обширным, со множеством источников и даже небольшим озерцом в центре, предоставляя все условия для длительного проживания. К тому же, по словам Саида, он был расположен так, что его почти не касались основные пути песчаных бурь.

Едва разместившись, мы приступили к постройке жилищ из холстов и пальмовых листьев, хранилищ для припасов и загонов для мелкого скота и домашней птицы, которых планировалось доставить сюда последующими караванами, если наше пребывание здесь затянется надолго. Вся архитектура лагеря, расположение и устройство всех его частей вплоть до ничтожных мелочей была заранее продумана нами совместно и тщательно с применением наших новых способностей, сложенных воедино. По прибытии же на место она была приложена и прилажена к натуральной местности, с использованием всех ее черт и особенностей и гармонично вплетаясь в них. И уже через две недели среди пышной растительности выросла уютная деревушка из прочных и удобных хижин и хозяйственных построек, ничем не нарушая и нисколько не тесня царящей здесь природной благодати. Бо́льшая часть каравана отправилась в обратный путь, чтобы в условленное время доставить сюда новый груз, мы же всемером снарядили для себя маленький караван, чтобы продолжить путь, который, по словам Саида, должен был быть уже недолгим. В лагере при этом оставались еще пятеро наших друзей и помощников, готовых принять и передать вести и, если понадобится, выслать помощь.

К исходу второго дня пути мы разглядели вдали нечто, похожее на колышущийся столб дыма, к которому через некоторое время прибавился еще один. Саид сразу же указал на них, сказав, что это – цель нашего путешествия. Но как мы ни вглядывались, так и не смогли поймать этих туманных очертаний, которые постоянно менялись, то проступая яснее, то расплываясь, а временами – исчезали совсем. Прикинуть же расстояние до них было совершенно невозможно. Когда сумерки уже значительно сгустились и пора было остановиться на ночлег, мы вдруг заметили, что дюны исчезли и местность вокруг стала ровной, как поверхность стола. Это было удивительно, так как никогда раньше мы не наблюдали в пустыне ничего подобного. И еще нам стало казаться, что путь наш едва заметно идет в гору, хотя глаза ни в одну из сторон не находили ни малейшего подъема или наклона этой необъятной сказочной плоскости.

Ночь была совершенно неописуемой по ощущениям. Привычные звездные картины, нисколько не изменившись, предстали перед нами как-то по-новому. Вместе с желанным свежим ветерком и движущимися тенями они будоражили воображение, разгоняя сон и маня в свои бездонные просторы. Беседовать не хотелось, хотелось остаться наедине с этим благоговейным величием, воспарив в него и растаяв в нем. Мы безмолвно сидели у костра, глядя в небесную даль и рисуя в ней алмазными россыпями каждый свои неповторимые картины. Продолжалось это, казалось, целую вечность, и уснули мы только под утро каждый на своем месте.

К своему удивлению, мы прекрасно отдохнули, хотя проснулись, как обычно, с первыми утренними лучами. Едва же мы тронулись в путь и еще нисколько не успели устать, нашим глазам вдруг предстало зрелище, поразившее нас и наполнившее наши души благоговением и восторгом. В этот час воздух еще не успел раскалиться и поэтому не колыхался и не искажал видимости. Стоящая же в нем дымка вдруг рассеялась, словно на нее набежала волна чистого воздуха, и из нее, будто по волшебству, вдруг выросли гигантские колонны. Они именно выросли, застав нас в полный расплох, точь-в-точь как повествовали письмена на панцире. И они были именно гигантскими, ибо, даже находясь еще на весьма значительном расстоянии, давали почувствовать свое необъятное величие, незыблемо царя над раскинувшимися вокруг просторами. До них было еще не меньше полдня пути, но нам явственно казалось, что они уже высятся над нами. Однако это величие вовсе не наваливалось тяжким гнетом, сковывая движения и мысли и наполняя душу холодом и тоской. Напротив, оно неудержимо возносило в какие-то невообразимые выси, переполняя сладостной легкостью и искрящимся блаженством, от которых захватывало дух и хотелось, закрыв глаза, надрывно распевать какие-нибудь прекрасные стихи. Мы долго стояли как вкопанные, будучи глубоко поражены этим неожиданным и невероятным впечатлением, не имея ни сил, ни желания выйти из-под него. Но мало-помалу мы успокоились и стали с жадным интересом разглядывать их, с трудом веря в то, что видим их наяву. В головах у нас никак не могло уложиться, что легендарное творение неизвестно кого, наводящее мосты между мирами через бесконечность и направляющее непостижимые разумом силы, находится прямо перед нами и что до очередного великого чуда, к которому мы так вожделенно стремились, уже осталось лишь полдня пути.

После того как мы успокоились, колонны перестали казаться нам столь непостижимо огромными, как нам привиделось сначала. Но прежде всего нами овладело горестное уныние, ибо их вершины не венчались Полусферой: ее не было и в помине. Больше того, сами колонны имели разную высоту, и даже на таком большом расстоянии было видно, что верхняя их часть разрушена. Располагаясь кругом в центре обширной, но очень пологой котловины, они торчали из песка словно головешки сгоревшего шатра, ясно говоря о том, что здесь произошла какая-то ужасная катастрофа. Именно ужасная, если смогла уничтожить сооружение, пережившее череду тысячелетий. Однако сами колонны стояли безукоризненно прямо, числом восемь штук, как и было описано в манускрипте, стойко перенеся все, что бы здесь ни случилось. И стоило лишь всмотреться, они вовсе не выглядели мертвыми руинами, продолжая являть свое многовековое величие, несмотря на разрушенные верхушки.

Сгорая от нетерпения, мы, сколь могли, подгоняли верблюдов и, забыв о привалах, неудержимо приближались к этому очередному творению неизвестных рук и таинственного разума. Многие побуждения манили нас к нему. Мы стремились увидеть колыбель рода человеческого, зачатого божественным светом и разнесшего из нее свое семя по всему миру. Мы хотели войти в великий город, бывший сердцем человеческой культуры и воспетый в легендах как жемчужина ее созидания. Мы жаждали прикоснуться к святыне, к которой на протяжении многих времен стекались потоки паломников из всех земель, немалая часть которых оставалась на всю жизнь и умирала у ее подножия. Нас влекло желание узреть храм вселенской мудрости, бурным водопадом низвергавшейся когда-то из бездны миров и растекавшейся среди народов щедрыми реками. Нас неудержимо звало страстное вожделение посетить еще один легендарный чертог, созданный непостижимым разумом повелителей бесконечности. И мы, забыв о зное, жажде и усталости, неотвратимо приближались к нему.

Солнце едва подобралось к своей самой высокой точке, когда мы въехали наконец в незримый магический круг, очерченный колоннами. Вокруг царили мертвая тишина и бездонная пустота, но мы сразу почувствовали себя вступившими в сердце легендарного города, ясно ощутив его неиссякаемое обаяние, неподвластное векам и стихиям. Обступив одну из колонн, мы переполнились божественным благоговением, прикоснувшись к ее идеально гладкой поверхности, с трудом веря, что это происходит наяву. Объять разумом размеры и величие того, что находилось сейчас перед нами, было невозможно. Казалось, что уходящее ввысь сооружение было высечено из цельной горы. Желтое почти прозрачное тело с клубящейся в толще мутью, точь-в-точь как в описании, выглядело чем-то потусторонним, пришедшим откуда-то из-за грани мира… Тут внезапно в моей голове возникла картина сыплющегося из желоба песка, который, кстати, был удивительно схож с колонной по цвету, на что я обратил внимание только сейчас. Этот песок, стекая струей, постепенно превращался в жидкость, сначала – вязкую, затем – все более подвижную, которая, заполняя некую незримую форму, застывала в ней, образуя монолитный цилиндр подобно воску при отливке свечи. Я даже вздрогнул от неожиданности, подумав о том, что мне сейчас предстало таинство рождения великих колонн. Это открытие было невероятным, особенно то, что материалом для них мог послужить обыкновенный песок, но в целом вполне логичным. И словно прочитав мою мысль, Ибрагим, не отрывая ладони от колонны, зачерпнул другой рукой горсть песка из-под ног. В его взгляде, переходящем то на песок, то на монолитное тело колонны, я прочел несказанное удивление и полную растерянность, которые также переполняли и меня. Ибо это служило неоспоримым подтверждением моей догадки.

Налюбовавшись колонной и вдоволь насладившись ее необычайно приятной на ощупь поверхностью, мы, восторженно озираясь, направились к центру круга. В нем совсем не ощущался послеполуденный зной, здесь царило удивительное, не поддающееся описанию и осмыслению струящееся тепло, легкое и нежное, будто внутри этого храма мудрости имелся свой, рождаемый и направляемый ею ветерок. В том, что мы находимся в храме, причем в самом величественном из храмов, у нас не было ни малейших сомнений. Грандиозные изваяния возвышались вокруг нас, поражая своим божественным величием и, в противоположность гнетущему подземелью, вознося души и ставшие вдруг бесплотными тела в божественные выси. Они рождали чувство умиротворенности и защищенности, встав незыблемой стеной против всех злых сил. И еще нас переполняло ощущение, что то самое неведомое, на поиски которого мы сюда пришли, находится прямо среди нас и вот-вот нам откроется.

Однако постепенно впечатления, порожденные невиданным сооружением, улеглись, уступая место окружавшей нас реальности. Удивительно, но среди колонн в самом деле был какой-то особый, более мягкий климат, будто на них был накинут незримый полог. Песок под ногами лежал гораздо более плотным слоем, так что ноги не увязали в нем, и идти в результате было ощутимо легче. А в подножии одной из колонн в явно нарочно выдолбленной нише Ахмед обнаружил небольшой источник чистой и прохладной воды. Осмотревшись, мы решили разместиться лагерем прямо здесь, воздав хвалу великим неведомым мастерам, изваявшим это невероятное сооружение, и горячо попросив их не гневаться на нас за это, явив милость гостеприимства. Затем я, томимый любопытством, обратился к Ибрагиму с вопросом о возможном родстве колонн и песка, употребив сравнение с изготовлением свечи.

– Я был поражен этим, – ответил он. – Ведь они в самом деле построены из одного и того же материала. Только песчинки имеют безукоризненно четкое построение из частиц, удерживаемых теми непостижимыми узами, а в теле колонны все это беспорядочно перемешано и переплетено. Кстати, в центре тела по всей длине проходит пучок волокон, придающий колонне еще бо́льшую прочность, так что сравнение со свечой как нельзя более точно. Причем эти волокна состоят из того же материала, и меня это удивляет до крайности. Ведь если расплавленный и застывший в камень песок я еще могу себе представить, то как превратить его в волокна, да еще такие длинные, – совсем не могу. Еще меня поразили простота и очевидность этого казалось бы невероятного родства: ведь при владении искусством придания материалу разных построений ничего лучше и проще нельзя было и придумать. Песка здесь прямо из-под ног хватило бы на тысячу таких колонн. И еще я в очередной раз поражен могуществом и разумом зодчих, изваявших это великолепие, – ведь они поистине не имеют границ. Даже не найдя здесь больше ничего, мы должны были совершить это путешествие лишь за тем, чтобы увидеть это чудо воочию, прикоснуться к нему наяву, уверовав, что оно существует. Одна лишь эта память уже останется неизгладимой на всю жизнь.

Мы слушали эту восторженную речь затаив дыхание, готовые повторить ее каждый – от своего имени и сердца. Ибо нас всех переполняли одни и те же чувства прикосновения к великому, самому великому из земного. Мы стояли посреди легендарного храма, в который на протяжении многих столетий стремились потоки людей в желании прикоснуться к самому божественному из всех начал – мудрости. Вокруг же раскинулся священный город – колыбель человеческой сущности и венец ее расцвета, средоточие воплощений ее наивысших проявлений и ценностей. Он лежал перед нами как на ладони, со всеми своими постройками, улицами и площадями, стенами и воротами. Мы видели множество домов, больших и малых, часть из которых была освобождена из-под песка ветрами, о которых говорил Саид. Но мы видели не только их, мы необъяснимым образом видели и те, что находились под слоем песка, наш взгляд как бы проникал сквозь него и хорошо различал, по крайней мере, общие очертания, давая ясное представление об их архитектуре. Город простирался до самого края котловины, которая образовалась из песка, остановленного городскими стенами.

Все устройство города и его построек было удивительным и на первый взгляд совершенно непонятным, ибо нисколько не походило ни на один из городов, которые я когда-либо видел или о которых слышал в рассказах. Четкие улицы, расходясь от храма, делили город на правильные секторы, расширяющиеся к окраинам и часто пересекаемые и соединяемые поперечными улочками. Эти улочки причудливо многократно изгибались под прямым углом, иногда пересекаясь между собой, образуя замысловатый лабиринт. Все это было весьма хаотично и бессистемно. Между улицами располагались скопления домов, которые чередовались с пустыми площадями, причем в этом чередовании угадывались какие-то особые и пока непонятные порядок и смысл. Дома и постройки, входящие в такое скопление, выглядели монолитом, на взгляд представляя собой одно огромное по площади здание либо несколько накрытых общим колпаком, повторяющим рельеф каждого строения. Были, разумеется, и отдельные постройки, расположенные обособленно и имевшие, очевидно, какое-либо особое назначение. В целом архитектура города, по всей видимости, была весьма разнообразной, однако находилась где-то внутри. Снаружи же ее полностью скрывали эти странные колпаки, создавая впечатление, что участки города под ними наглухо закрыты от окружающего мира. Логика всех этих построений, как и их расположения, была совершенно непонятной. Однако мое сильно обостренное мудростью логическое чутье настойчиво говорило, что все они подчинялись именно логике, своей, рожденной именно здесь и направленной на достижение каких-то важных целей, стоявших именно здесь перед жителями этого города. Разумеется, понять эту целесообразность с первого беглого осмотра было невозможно.

Теперь, поскольку мы намеревались серьезно изучить это загадочное место, нам предстояло основательно в нем обустроиться. Мы разбили у подножия колонны с источником несколько шатров, натянули защитные пологи, разложили поклажу и разместили верблюдов на отдых. После ужина мы расположились на нарочно устроенной посреди лагеря площадке и при свете вавилонских факелов принялись обсуждать увиденное и первые впечатления от него. Прежде всего мы воздали хвалу Аллаху за ниспосланный нам легкий путь, приведший нас к желанной цели и не обманувший наших ожиданий. Затем воздали благодарность Саиду, воплотившему эту милость Аллаха и благодаря своим новым способностям столь блестяще организовавшему это путешествие, которое могло бы быть гораздо более длительным и менее приятным. Но главный наш разговор был, разумеется, о том, что мы достигли места, о котором не знал, наверное, почти никто из ныне живущих и о котором мы сами узнали лишь случайно, да и то – столь чудесным образом. Ведь едва ли кто-то еще смог бы прочитать письмена на нагруднике панциря. Причем это было не просто место на земле, в котором не бывал никто из ныне живущих. Это было одно из самых чудесных и знаменитых мест на земле: место, обладающее самой невероятной историей, сравниться с которой могла лишь история Вавилона и Мемфиса и, может быть, еще нескольких затерянных мест, посещенных теми, кто приходит и уходит, оставившими там свои невообразимые следы. Нас переполняли благоговение и восторг от сознания того, что мы наяву находимся в великом Иреме. Ибо то, что мы увидели здесь, не оставляло в этом никаких сомнений, в точности соответствуя описанию на панцире, несмотря на то что выглядело абсолютно безжизненным и оставалось наполовину погребенным под песками.

Солнце тем временем коснулось дюн, и на мертвый город опустился прохладный сумрак. Настал момент, которого мы все с нетерпением ждали с того мгновения, как вступили в священный круг. Сблизившись тесным кружком и на всякий случай приготовив панцирь, мы погасили факелы и зажгли лампу, в надежде на то, что она прольет свет на царящую теперь в этом благословенном месте тьму забвения. Ровный и теплый свет мгновенно раздвинул сгустившуюся темноту, озарив пространство храма далеко за нашими спинами и поднявшись высоко вверх, казалось, к самому незримому куполу. Затем, к нашему несказанному удивлению, он стал шириться и разгораться, заполняя весь необозримый простор пустыни, превратившись наконец в самый настоящий дневной свет. Оглядевшись вокруг, мы вдруг увидели город, словно стряхнувший с себя вековой песок и вставший перед нами гордо и жизнерадостно. Он был действительно прекрасен, но не роскошью и изысканностью, а строгостью и продуманностью. Здесь не было величественных дворцов, вычурных башен и колоннад. Все его дома, большие и малые, были построены из тех самых плит и блоков спеченного и сплавленного песка, однако и эта архитектура поражала своим разнообразием и красотой. В солнечном сиянии они действительно сверкали, словно золото и янтарь, переливаясь радужным разноцветием, будто в них были вправлены тысячи драгоценных камней. Устройство же домов, улиц, площадей и прочих присущих городу элементов, а также их расположение – теперь мы вдруг ясно поняли эту логику – все было посвящено достижению главной цели: противостоянию жестокой стихии и созданию наибольшего удобства для жизни посреди пустыни. Постройки были расположены так, что на улицах в любое время дня были затененные места, где можно было укрываться от палящих лучей. Улицы не имели длинных сквозных участков, чтобы не давать разгуляться ветру и останавливать гонимые им струи песка. Огромные колпаки, которые мы видели днем, покрывали целые островки домов и даже небольшие части города, защищая их и создавая в них более мягкий климат. И это была лишь малая часть тех удивительных и простых чудес человеческой мысли, которые мы увидели здесь. Мы находились в самой середине города, но видели все это как бы со стороны и с возвышения, да еще и все время перемещаясь, обозревая его с разных сторон. Сначала мы не обратили на это внимания, но когда поняли это, взоры наши обратились к центру. То, что мы увидели, наполнило наши души восторгом и благоговением: великий храм предстал перед нами во всем своем величии и великолепии. Грандиозные колонны, гордо вздымаясь до самых небес над тщетно стремящимся вслед за ними городом, торжественно несли, казалось, отлитое из золота гигантское кольцо, обрамляющее сверкающий нежно – и в то же время ярко-фиолетовый купол Полусферы. Он искрился и переливался бликами и отблесками и был ослепительно прекрасным, походя на скопление диковинных кристаллов благородного аметиста, и казался совершенно невесомым, плывя высоко над городом без всякой опоры. Город же, увенчанный и озаренный этим чудеснейшим из самоцветов, расцветал на глазах, наполняясь особым неотразимым обаянием, каким не обладал больше ни один город на свете, отовсюду манящим к себе жаждущих прикоснуться к нему.

Налюбовавшись этим сказочным чудом и вновь обратив взгляд на город, мы вдруг заметили, что он полон людей. Они были повсюду и во множестве. Они передвигались по улицам, сновали между домами, постоянно появляясь из них и исчезая в них. Они толпились на площадях и вокруг хаузов, торопились по делам или блаженно отдыхали, бойко торговались на рынках или степенно беседовали в тенистых дворах и на обширных террасах под навесами. Выражения их лиц были то деловыми и озабоченными, то сияющими радостью, то усталыми, беззаботными, сосредоточенными – словом, самыми разными, какими только могут быть. Но мы не видели среди них ни одного омраченного унынием, обреченностью, страданием или страхом. Словом, кругом царили оживление, довольство и умиротворенность.

Вдруг словно по чьему-то резкому окрику головы всех, кого мы могли видеть, повернулись в одну сторону. Все бесчисленно разные выражения, которые мы наблюдали только что, сменились на их лицах совершенно одинаковым выражением удивления и тревоги. На них не было страха, они лишь изумленно и недоуменно взирали на северо-восток, где вдруг засияло еще одно солнце! Два светила теперь медленно приближались к зениту, и на лицах ошеломленных людей все больше и больше проступала растерянность, переходящая в смятение. Ведь такое зрелище они видели впервые и не могли даже отдаленно предположить, что же оно означает. Мы тоже были ошеломлены и, затаив дыхание, созерцали происходящее.

Тем временем новое солнце заметно обогнало старое, и стало хорошо видно, что оно движется гораздо быстрее. К тому же оно не стремилось ввысь, а, наоборот, стало опускаться к земле, словно облако перед дождем. Но самое удивительное было в том, что оно начало приобретать очертания именно облака. Оно не было больше круглым, оно клубилось и постоянно меняло свою форму, разрастаясь до невероятных размеров. Оно беспрестанно и причудливо двигалось снаружи и внутри, и от этого невообразимого движения свет его становился вовсе нестерпимым для глаз. Глядя на него, я уже не сомневался, что за явление я вижу перед собой. Ведь его облик в точности совпадал с описаниями небесного чудовища, состоящего из света, явившегося в свое время египтянам и каинам. И едва я четко обозначил эту мысль, в моей голове многократным эхом громовых раскатов, прогрохотавших где-то в далеких далях, зазвучала череда леденящих душу звуков: «Хаза-ат-Тот!.. Хаза-ат-Тот!..» Они дрожали и переливались в моей голове, словно голоса поющих столбов подземелья, многократно повторяясь и проникая в самые глубины сознания, рождая неописуемые порывы броситься одновременно прочь и навстречу. Усилием воли я стряхнул с себя овладевшее было мною наваждение, мысленно напомнив себе, что это – всего лишь видение лампы, и продолжал наблюдать за происходящим.

А тем временем переливающееся, клубящееся и испускающее длинные лучи облако дьявольского света неотвратимо приближалось. Лица жителей города наполнились уже паническим ужасом, ибо жуткое заклинание, едва не захватившее мой разум, будучи лишь видением, очевидно, содрогало все их естество неистовыми ударами, мутя и рассеивая сознание. Когда же ослепительный кошмар распростерся над городом, люди не выдержали и, теряя остатки самообладания, разом бросились кто куда. Они бежали, не помня себя и не разбирая дороги, падая под ноги толпы и топча оступившихся. Спустя считаные мгновения улицы и площади опустели, заполнившись почти осязаемым ужасом, сковывающим и удушающим, сокрушающим любые попытки противостояния. Многие укрылись в домах, забравшись в подвалы и забившись в укромные уголки. Другие же, чувствуя недоброе, бросились прочь из города, стремясь к ближайшим селениям, чтобы там переждать беду. Жуткое облако живого света плыло над городом, обжигая его своим испепеляющим дыханием. Крыши и стены домов раскалялись на глазах, а лежащие на улицах трупы затоптанных людей вспыхивали и с шипением горели, испуская клубы черного дыма, пока не превращались в пепел. Чудовище держало путь к центру города, и его совсем не интересовали ни мертвые, ни живые, которых оно, вне всякого сомнения, легко могло бы догнать, если бы захотело.

Достигнув храма, оно сначала окутало его, а затем, просочившись между колоннами, заполнило все его пространство до самой земли. Причем, и это было хорошо заметно, большая его часть – плотный сгусток огня – расположилась прямо под Полусферой, прижавшись к ней и охватив ее снизу. Полусфера при этом начала темнеть, словно наполняясь черным дымом, пока не стала похожей на головешку из костра. И вдруг нестерпимый свет, гораздо более яркий, чем солнечный, вспыхнул над ней, разлившись на все небо. Он лился со всех сторон сплошным потоком и, проникая в Полусферу, заполнял ее собой. Жадно поглощая его, Полусфера стала медленно светлеть, приобретая свой обычный вид, затем – разгораться, становясь все светлее, и вскоре, превзойдя по яркости солнце, стала подобной горящему под ней облаку, слившись с ним в одно целое. Но и после этого она продолжала разгораться и терять свои очертания, пройдя уже все цвета каления вплоть до белого, и все, кто видел это, были поражены тем, настолько белым он может быть! В конце концов Полусфера превратилась в бесформенное пятно, уже не имевшее никакого цвета, призрачно переливаясь и причудливо искажая видимое сквозь нее пространство. Свет продолжал литься в нее, но уже не со всех сторон. Он образовал над ней гигантскую воронку, устремленную в небо, по которой, закручиваясь вихрем, стекал в нее, словно в огромную бочку. Создавалось впечатление, что Полусфера неудержимо и ненасытно сосет звездную бездну, стремясь поглотить без остатка свет всех звезд и всего, что только может его испустить.

Сколько дней продолжалось это явление, которому никто так и не смог придумать названия, невозможно было определить, ибо все течение времени превратилось в сплошной нескончаемый огненный день. Оставшиеся в живых люди, кому повезло не быть сожженными или зажаренными в своих убежищах адским жаром Хазаат-Тота, гонимые жаждой и голодом, стали понемногу вылезать наружу и покидать опаленный город. С окрестных дюн, стоящих холмами вокруг города, они с ужасом наблюдали за происходящим, забыв о пище и сне, умирая от истощения и изнеможения. Казалось, прошла уже вечность, как вдруг звенящую тишину, царившую здесь все это время, разорвал чудовищный громовой раскат, от которого задрожали земля и воздух на многие километры вокруг. Он пронизал головы и сотряс плоть ничего подобного не ожидавших людей, словно ураганом повергнув их на землю. Вместе с ним Полусфера, на неуловимое мгновение обретя свои очертания, раскололась на бесчисленное множество мельчайших осколков и, превратившись в облако пыли, стремительно разлетелась в разные стороны, моментально рассеявшись, словно дым, в раскаленном воздухе. От неимоверного жара почернели и рассыпались верхушки колонн, а переливающееся огненное чудовище вдруг сжалось в упругий комок и, вспоров небеса немыслимой молнией, исчезло в вышине, уступив место в ней тусклому заходящему солнцу. Жаркий ветер, влекущий за собой жесткие струи песка, устремился со всех сторон к опустевшему храму, где, закрутившись смерчем, поднялся вверх, словно желая заполнить песком опустевшее место Полусферы. Но очень скоро он стих, будто, подобно измученным жителям города, истратил последние силы. Над городом вновь воцарилась тишина, но уже не нестерпимо пронзающая звенящим напряжением, а навалившаяся тяжелым и холодным могильным безмолвием. Под покровом ночи люди осторожно потянулись обратно в город, но лишь затем, чтобы отыскать и собрать уцелевшие пожитки. Происшедшее представлялось им немыслимым и неведомым проклятием, посланным какими-то чудовищными потусторонними силами, неподвластными никаким богам. И оставаться в городе, посещенном ими, было для жителей равносильно безумию и верной гибели.

Непроглядный мрак опустился на все окружающее, и Ахмед, сказав, что мы больше ничего не увидим, задул лампу. Мы были глубоко потрясены увиденным, мучительной болью отозвавшимся в наших сердцах. Ибо мы увидели кончину великого и прекрасного города, бывшего колыбелью разума и мудрости в нашем мире, жемчужиной расцвета человеческого рода, гибель бесценного творения таинственных посланцев бесконечности, многие века служившего благородной миссии донесения до нас мудрости миров. Тяжкая скорбь овладела нами, ибо мы осознали, что ни мы, ни кто другой не увидят больше ни благословенного города, ни священного храма, ни таинственной Полусферы. Но скорбели мы недолго. Ибо впечатления от увиденного переполняли нас, и мы, слово за слово, почти сразу же принялись обсуждать его, забыв об усталости и несмотря на спустившуюся ночь. Не было никаких сомнений, что Хазаат-Тот был послан сюда своим повелителем, и нам было совершенно ясно – с какой целью. Великий Ктулху проведал или почувствовал, что здесь бесплатно и всем желающим раздается такая желанная для него мудрость, и, разумеется, не мог пренебречь столь заманчивым приобретением. И конечно же целью его не было разрушение Полусферы. Похоже, это произошло случайно – просто у нее не хватило прочности утолить алчность мастера, и поток света, несущего мудрость и всасываемого Хазаат-Тотом, оказался слишком большим и бурным для ее материала.

Уснули мы лишь на исходе ночи, сами не заметив – когда и как, ибо утомление в конце концов взяло верх. При этом мы даже не выставили дозора, чего не позволяли себе ни до этого, ни после. Впрочем, мы вполне могли положиться на четырех верных псов, которых, умиравших от голода, в свое время подобрали в Дамаске и великолепно обучили сторожевому делу. Проснулись мы поздно и весь день посвятили обустройству лагеря и обсуждению планов предстоящих действий. На следующее утро Музафар и Ахмед отправились обратно в оазис, чтобы доставить сюда следующую партию необходимых нам грузов. Мы же, отпустив оставшихся верблюдов на вольный выпас, приступили к осмотру города. По опыту обследования подземелья, мы поначалу пользовались помощью лампы, которая помогла нам сделать немало полезных находок, но затем, поняв систему устройства города, стали успешно обходиться без нее. Одной из самых ценных находок, сделанной в первые же дни, были несколько очень глубоких погребов с хитроумной системой дверей, на дне которых царил невероятный холод. Судя по тому, что мы в них нашли, предназначались они для хранения съестных припасов, в дальнейшем сослужив нам большую службу. В одном из дворов неподалеку от храма находился очень узкий и глубокий колодец с почти прозрачным земляным маслом. Его каменное тело было идеально круглым, представляя собой пустотелую колонну, и было непостижимо, как его смогли опустить на такую глубину. Благодаря ему мы отныне не знали нужды в ночном освещении, оживляя с наступлением темноты хотя бы крошечный участок города вокруг храма. В домах мы нашли множество замечательных приспособлений для ночного обогрева и приготовления пищи, основанных на использовании солнечного света, накоплении дневного тепла и применении в качестве топлива того же земляного масла. Несколько из них, которые можно было унести, мы забрали в храм для своих нужд, ибо, несмотря на достаточный комфорт внутреннего устройства домов, чувствовали себя в нем гораздо лучше. Немало было в городе и других архитектурных и технических диковинок, делавших жизнь в нем сколь можно более удобной в окружении пустыни. Но одно из творений неизвестных мастеров было единодушно признано нами истинным шедевром, буквально очаровав нас и заставив вспомнить о чудесах технической мысли, описанных в подземелье. Это было необычайно мудреное механическое устройство, главными частями которого было множество больших и совершенно прозрачных выпуклых дисков, вероятно, подобных заполнявшим световые шахты подземелья. Оно было установлено в особым образом обустроенном здании и предназначалось для плавления песка и изготовления из него различных строительных элементов и материалов, так как никаких других в окрестностях города просто не было, а доставлять их издалека было слишком трудно и дорого. Это устройство позволяло взаимно ориентировать диски, собирая солнечные лучи и настолько усиливая их, что они превращались в пламя, подобное низвергаемому Полусферой, только, разумеется, намного меньше. Мы сами, изучив имевшееся тут же описание, смогли испытать его в действии и в очередной раз воочию убедиться в могуществе человеческой мысли и мастерства.

Но больше всего в этом необыкновенном и, несмотря на мертвую пустоту и тишину, прекрасном городе нас манили дома. Ведь именно они были здесь самым большим и главным чудом. Объединяясь в большие и малые скопления под общей кровлей, защищавшей их от ветра, песка и солнца, они превращались, по сути, в большие дома или маленькие городки со множеством жилищ и всего необходимого для жизни. Залы, помещения, площади и дворы замысловато соединялись между собой проходами, переходами и крытыми мостиками, образуя причудливые лабиринты. Переходы имелись также между этими скоплениями построек, пересекая улицы над и под землей, объединяя в целое весь город. Словом, пользуясь всей этой системой ходов, можно было попасть в любое место города и даже, наверное, в любой дом, не выходя на улицу. Двигаясь по всем этим ходам и переходам, череде чердаков и подвалов, соединенных тоннелями и мостами, постоянно попадая в самые различные жилые, хозяйственные и общественные помещения, мы не переставали удивляться и гадать, что же заставило жителей создать такую странную и сложную архитектуру. Может быть, собравшиеся со всего света и непривычные к жестокому климату пустыни люди стремились создать посреди нее остров с более мягкими условиями? Или опасались того, что самумы могли полностью занести песком часть города? Или просто хотели создать что-то необыкновенное? Удивительно, но этот вопрос, казалось, не такой уж важный для нас, упрямо донимал наш разум, настойчиво призывая найти на него ответ, особенно в те моменты – мы это заметили, – когда мы зажигали лампу. Это наблюдение натолкнуло нас на мысль использовать ее, и она вновь, как и много раз в прошлом, указала нам верный путь.

Отправившись на очередную увлекательную прогулку по внутренней части города, мы взяли с собой лампу и, войдя наугад в один из домов, чтобы окунуться в долгое и неспешное блуждание по бесконечным коридорам, зажгли ее. Мы нисколько не сомневались в том, что она, как всегда, чем-нибудь удивит нас, и она опять не обманула наших ожиданий. Своим крохотным пламенем она озарила длинный путь от того места, где мы находились, через очередной лабиринт в соседнюю часть города, настойчиво зовя отправиться по нему. Мы, не задумываясь, последовали за ее пламенем, словно за путеводной звездой, и в конце концов очутились в нешироком и длинном зале, находящемся ниже уровня земли, имевшем хорошо защищенный от попадания в него песка выход наружу, к которому вела лестница из тех же спеченных песочных плит. Слабенькое пламя лампы удивительно ярко осветило помещение, и мы, оглядевшись вокруг, обомлели: стены и потолок были покрыты, вернее, заключали в себе множество черных вкраплений, располагавшихся в странном, но четком порядке, явно отражающем какой-то таинственный и глубокий смысл. Сомнений не было: это были те самые вкрапления, выжженные мерцающим светом Полусферы, о которых рассказывал нагрудник панциря. Вспомнив слова умершего паломника, я изо всех сил пытался вникнуть в этот смысл, но хотя и уловил путь, так и не смог по нему последовать. Этот порядок сильно отличался от всех, встреченных мною прежде. Он не содержал в себе букв и слов, и повествование заключалось в нем каким-то иным способом, для постижения которого явно чего-то не хватало. Свет лампы старательно выстраивал в моей голове какие-то последовательности, но у нее никак не получалось донести их суть до моего разума. И вдруг среди этой толчеи и невнятицы мне предстала совершенно четкая картина: мы все, взявшись за руки точь-в-точь как сейчас, взирали на эту же стену, но один из нас (непонятно – кто) был облачен в панцирь, а другой, так же как я теперь, держал горящую лампу. Я тут же рассказал об этом, в очередной раз поразившись и поразив друзей способностями лампы: ведь то, что я увидел, явно было подсказкой. Мы сейчас же принялись обсуждать это загадочное видение, готовые уже приписать лампе разум: чем же иначе можно было его объяснить? Однако Музафар вдруг вспомнил, что кто-то из нас в свое время в связи со свойством панциря объединять наш разум и способности воедино говорил о возможности его использования. Все волшебство сразу стало понятно: лампа лишь прояснила нашу память, однако оно так и осталось для нас волшебством, ибо объяснить его мы по-прежнему были не в силах. Воистину объяснение здесь могло быть лишь одно: и лампа, и панцирь, да и сам город были творениями тех, кто приходит и уходит.

Не медля ни мгновения, мы послали Ахмеда, как самого молодого, за панцирем, решив не тратить больше времени на праздные прогулки, раз уж лампа так красноречиво направила наши поиски. Вспоминая наши похождения в подземелье, мы нисколько не сомневались в том, что лампа направляет эти поиски по самым важным путям, и безоговорочно решили и на этот раз последовать ее указаниям. Принесенный панцирь единодушно передали мне, и, едва я надел его, он вспыхнул без всякой задержки, словно почувствовав и обрадовавшись, что очутился дома. Я же вдруг почувствовал какие-то тонкие флюиды, исходящие от моих товарищей, и ясно представил себе, как мы должны были соединиться. К моему большому удивлению, все они приблизились ко мне именно так, наши руки и тела в мгновение переплелись точь-в-точь как я себе и представил. Как оказалось, мы все представили себе это одновременно и совершенно одинаково. Мы стояли, обняв друг друга за плечи, талию, шеи и локти, сплетясь руками, лишь у Ахмеда осталась свободной одна рука, в которой он держал лампу. Спустя несколько мгновений мы почувствовали, как в нас сначала едва заметно, затем все сильнее заструились какие-то неописуемые и непостижимые силы, словно перемешавшаяся кровь по объединившимся жилам. Затем нами вдруг овладело удивительно яркое и сладостное чувство, будто над нами распростерлась Полусфера! Ни у кого из нас не было сомнений, что это – именно она, как и в том, что это было именно то чувство, которое испытывали прикасавшиеся к мудрости в черте священного храма во времена, когда Ирем еще был ее обильным источником.

Наконец мы, вспомнив, зачем пришли сюда, обратили взгляды на стену. Несмотря на свет лампы, она была покрыта ужасающим мраком, настолько глубоким, что его нельзя было назвать даже черным, его густоту просто невозможно было выразить словами. Однако вместе с тем, и это уж не поддавалось ни описанию, ни пониманию, было хорошо видно, что он далеко не однороден. Он явно клубился, меняя очертания, подобно Хазаат-Тоту, с той разницей что состоял не из света, а из тьмы. Вернее сказать, их – мраков – было множество, и все они глубоко отличались друг от друга, как отличаются друг от друга вода, воздух, камень, песок, пух, живая плоть и мысль. Казалось, там, в глубине, простирались целые миры, погруженные во мрак и состоящие из многоликого мрака, являющиеся зеркальной противоположностью нашим мирам, озаренным многоликим светом. Что за этой непреодолимой зеркальной поверхностью раскинулась такая же бесконечность, как и по эту сторону, с таким же бесконечным числом построений и явлений, но состоящих из мрака. Что все ее бытие настолько чуждо нашему, что нам и даже тем из нас, кто приходит и уходит, нет и не может быть туда пути, как нет и не может быть пути оттуда к нам. Что никому из обитателей миров по эту сторону зеркала не дано заглянуть за него. Но едва эта мысль пронеслась в моей голове, под сводами зала, а может быть, лишь в наших головах, заставив всех нас вздрогнуть, громовым раскатом прозвучал торжествующий голос:

– Я смог не только заглянуть, но и проникнуть туда! Там простирается то, что для порожденных светом – пустота и ничто, ибо они, в силу своего построения, неспособны воспринять его. Но свет и мрак лишь два из многих проявления одной всезаполняющей и бесконечной сути. Они противоположны, но едины и стоят бок о бок, проникая друг в друга и перемешиваясь, и вопрос лишь в способности перебросить мост из света во мрак и развитии способностей к восприятию мрака. И это вполне возможно, ибо царство Света есть порождение царства Мрака и является его продолжением, и между ними нет непреодолимой грани. Но под силу это лишь идущему путем обогащения сущности, никто же другой за отпущенный ему световой век не успеет овладеть мудростью в должной мере. И не стоит тешить себя бессмертием, ибо оно далеко не вечно.

Услышав эти слова, мы в очередной раз обомлели, догадываясь, кем они были произнесены, но безмолвно решили пока над ними не задумываться, а продолжить чтение этого удивительного повествования. Тем более что в этих словах ясно угадывалась очередная попытка мастера привлечь нас на свою сторону.

И мы вновь обратились к картинам, которые рисовала нам череда темных пятен на стенах лабиринта. Двигаясь все дальше вдоль этого удивительного повествования, мы все отчетливее постигали построения, движения и превращения многоликого мрака, заполняющего зазеркалье, и, к своему изумлению, все отчетливее улавливали в них, в общем, ту же логику, что вершила построения и превращения света в нашем мире. Разница ощущалась лишь в том, что мрак обладал несравнимо бо́льшим многообразием всех своих проявлений, ибо был невообразимо более древним. Царство же света, являясь, как справедливо заметил мастер, его порождением, прошло еще лишь самое начало своего пути в вечности. Мы, насколько позволяло нам повествование, путешествовали по просторам царства мрака, догадываясь, что это лишь преддверие, предыстория того, что нам предстоит увидеть, необходимая логическая основа для постижения бытия нашего.

В какой-то момент, не отмеченный нашей памятью, мы стали ощущать напряжение, словно накопленное многообразие мрака перестало умещаться в отпущенной ему бесконечности и все сильнее распирало ее. Внутри же всем нагромождениям и проявлениям стало настолько тесно, что они грозили вот-вот раздавить и перемолоть друг друга. Это напряжение стремительно нарастало, и становилось ясно, что очень скоро произойдет нечто невиданное и грандиозное: либо все накопленное обратится в прах, либо где-нибудь откроется чудовищная пустота, которая поглотит это напряжение, превратив его во что-то совершенно новое. И вот когда все вокруг уже неистово задрожало и задергалось, словно в судорогах, грозя вот-вот лопнуть от натуги, словно жилы в голове, и разом умертвить это исполинское существо, где-то в его недрах, в точке схождения множества необъятных и бесконечных потоков ужасающе тяжелого и вязкого Ничто вдруг вспыхнул свет! Эта вспышка была столь неожиданной и чудовищно ошеломляющей для всего окружающего, а сам свет столь невиданным, отталкивающе чужим и ужасающим явлением, что стискивающий эту крошечную, но неистовую искру мрак содрогнулся и попятился, отстраняясь от соприкосновения с ней. Она же засияла, ширясь и набирая силу, раздвигая и разгоняя его. Стонущие от запредельного напряжения потоки Ничто вливались и всасывались в нее гигантскими водоворотами, тут же извергаясь навстречу фонтанами света. Свет неудержимо устремился в просторы мрака, омывая его сгустки и заполняя пустоты. Я вспомнил вавилонские письмена, изумившись схожести картин, описанных там и созерцаемых сейчас. Эта схожесть могла означать лишь их истинность. Восторгу нашему не было предела: ведь мы увидели то самое рождение Света из Тьмы, рождение всех рождений, первую каплю крошечного ручейка, дающего начало необъятной реке сущего.

Эта повесть-изображение проплыла перед нами словно за одно мгновение, совсем без перерывов. На самом же деле это созерцание продолжалось много дней, в течение которых мы, помимо него, должны были заниматься также обычными насущными делами, чтобы обеспечить свое существование. В этом нам очень помог совет вавилонского Мудрейшего. Но все эти дела и заботы остались где-то позади, почти не затрагивая памяти, будто происходили во сне. Жизнь же наша теперь вся сосредоточилась в созерцании и осмыслении этого безмолвного, но самого красочного и захватывающего из всех на свете повествования.

А свет между тем все так же стремительно растекался среди мрака, отвоевывая у него новые и новые чертоги, создавая и заполняя уже свою бесконечность. Поверхность великого зеркала нескончаемо увеличивалась, становясь столь замысловатой, что ни один геометр не взялся бы описать ее. Изначальный мрак, звенящий от перенапряжения, питал пылающую невообразимым по силе пламенем искру, вливаясь в нее из зазеркалья и вырываясь из нее тысячеликим светом. В течение бесконечных времен свет собирался вокруг искры, вздыбливаясь гигантской волной, пока не достиг наивысшей густоты, после чего эта волна неудержимо устремилась во все стороны, начав свой вечный бег сквозь бесконечность. Удаляясь от своего истока, свет разделялся на потоки, омывающие огромные просторы, озаряя их собой на необъятные разумом времена. Однако они охватывали далеко не всю глубину бесконечности, оставляя обширные провалы, в которые проникал лишь незримый свет. Эти провалы оставались наполненными тьмой, но это был уже не мрак зазеркалья, это была уже тьма царства света, досягаемая для его проявлений и проникновений. Эта исполинская волна, несущая в себе великое созидающее начало, стала первой в истории бытия Волной Творения. Часть бесчисленных ликов света, еще несших в себе остатки мрака, соприкоснувшись с холодной пустотой, гасла и, остывая, превращалась в незримую пыль. Эта пыль, попадая в потоки пламени, превращаясь в пыль других порядков, способную поглощать свет и строить из него узы, связывая пылинки между собой. Так посреди бесплотного пламени и дыма появились частицы, а затем – и материалы…

Все эти текучие картины со всем необозримым разнообразием форм, сущностей и превращений вихрем проносились перед нашими глазами. И, казалось, даже ничтожную часть всего этого невозможно было не то что запомнить, но хотя бы как следует разглядеть. Однако, как показало время, ни одна из этих картин не проскользнула мимо и не осталась незамеченной. Все они аккуратно отложились в каких-то укромных тайниках нашей памяти в удивительном порядке, позволявшем легко находить и извлекать любую из них. Но вихрь восприятия этой таинственной книги совсем не обещал быстрого ее прочтения. Повествование было столь обширным, глубоким и подробным, охватывало такие огромные времена и просторы, раскрывая перед нами такое несметное множество явлений и предметов, что дни, проводимые нами в городе, совершенно незаметно складывались в недели, а недели – в месяцы. Мы даже перестали выезжать в оазис, ибо для полноты восприятия требовалось присутствие всех нас. Друзья наши, взявшие на себя миссию снабжения нас всем необходимым, поначалу удивлялись этому, не понимая, чем можно так увлечься в таком пустынном месте. Но, испытав на себе благоговейное обаяние храма, вполне поняли наши стремления, решив, что наше путешествие есть паломничество к Великой Святыне.

Мы же продолжали наше путешествие в царстве света, неудержимо несущегося от места своего рождения по нескончаемым просторам бесконечности. Несущиеся вместе с ним необъятные никаким воображением облака изначального дыма, пара и пыли, испепеляюще раскаленные, в течение времен постепенно остывали и сжимались, образуя сгустки. Другие же, наоборот, рассеивались, образуя скопления тумана и мерцания. Временами то здесь, то там в результате соприкосновения несущихся друг навстречу другу исполинских масс раскаленного и холодного, пустого и переполненного, невесомого и неимоверно тяжелого, слепящего сияния и непроглядного мрака, «да» и «нет», внутри них рождалось напряжение и, возрастая до запредельного, изливалось наружу потоком света, отправляя его в вечное путешествие по глубинам безбрежья. Это излияние света продолжалось неизмеримо и неосмыслимо долгие времена, пока он весь не покидал своих изначальных вместилищ. Остатки же материалов, лишившись своей сущности, либо рассеивались в пыль, либо, немыслимо сжавшись, превращались в камень, который не был уже ни материалом, ни даже ни на что не годным отбросом. Он был чем-то иным, чуждым царству света и бесполезно висел в нем, похожий на бездонные провалы Тьмы, гораздо более глубокой, чем мрак зазеркалья. Эти провалы жадно поглощали все, что соприкасалось с ними, гася в себе любое созидающее начало.

Свет же продолжал нестись навстречу нам и мимо нас, продолжая поражать нас бесчисленностью своих ликов. Они распускались несметными букетами сказочных цветов, изумляя пестротой своей радуги, перерастая одни в другие, причудливо переплетаясь, разветвляясь и поглощаясь друг другом. Они гнались друг за другом и разбегались друг от друга, а соприкасаясь, превращались в совершенно новые, которые тут же вовлекались в этот бешеный круговорот. Однако все эти деяния и превращения не были хаотичными и бессмысленными. Все они подчинялись хотя и очень сложной и подчас непонятной, но безупречной гармонии, и стоило всмотреться и немного напрячь мысль, как становилась четко видна безукоризненная и вполне понятная логика всех этих явлений и построений. И если всмотреться и вдуматься, из этой же логики становилось видно, что все эти превращения не бегут беспорядочно каждое – в своем, случайно избранном, направлении. Становилось совершенно понятно, что они, движимые некой внутренней направляющей силой, следуют одним путем, ведущим к совершенству всеобщей организации. Я даже вспомнил название этого пути, данное ему теми, кто приходит и уходит: «Путь восхождения сущего». Тогда мне было непонятно, о каком восхождении шла речь, теперь же все становилось ясно: это был путь восхождения от примитивного к совершенному, от тьмы к свету, от незримой пыли к разуму, и дальше – к бессмертию и способности повелевать силами и проявлениями бытия.

Год с лишним, проведенный нами в чтении этой удивительной книги, которое мы аккуратно чередовали с насущными заботами, молитвами и телесными упражнениями, пролетел, словно одна ночь, полная захватывающих сновидений. Наши спутники обнаружили в оазисе много интересных плодовых растений, пригодных для выращивания, и уже набрали несколько хурджунов семян, чтобы увезти домой. Но особенно радостной их находкой была редкая трава, которую привозили лишь иноземные торговцы, и то – понемногу. Она была очень сочной, и этот сок, будучи высушенным и добавленным в курительную смесь, превосходил по своему действию опиум. Они развели в оазисе целую плантацию и с вожделением подсчитывали прибыль от ее выращивания и продажи, так что наши занятия совсем их не интересовали. Мы же с упоением продолжали нестись в бурных потоках света по безбрежным морям пустоты.

Однажды, придя в очередной зал для продолжения чтения этой удивительной летописи, мы обнаружили в нем странную картину. Его стены и потолок покрывал сплошной ковер невиданной паутины, очень похожей на паучьи сети, но образующей ровные и совершенно одинаковые четырехугольные ячейки длиной в ноготь. Эти сети лежали на стенах одна на другой в несколько слоев, перекрывая друг друга. Мы были изумлены тем, что всего два дня назад, когда мы были здесь в последний раз, на стенах не было даже намека на что-либо подобное. Мы долго озирались по сторонам и заглядывали во все укромные уголки, пытаясь обнаружить кого-нибудь вроде пауков, но в зале и ближайших помещениях было пусто. Загадочная паутина, казалось, выросла за время нашего отсутствия сама собой. Нити на вид были удивительно шелковистыми и переливались перламутром. На ощупь паутина была как тончайший пух и в то же время выказывала заметную прочность. Кроме того, касаясь ее и даже поднося к ней ладонь, я почувствовал странное тепло и одновременно – холод. Эти два противоположных чувства удивительно гармонично чередовались и сочетались в ней, что и рождало иллюзию одновременности. Саид долго стоял у стены с обращенными к ней ладонями, словно ощупывая нечто незримое, и наконец взволнованно обратился к нам:

– Это – самое удивительное явление, которое я когда-либо наблюдал! Паутина то испускает тепло, то забирает его из воздуха, делая его холоднее. Поэтому нам и кажется, что она испускает холод. Причем это чередование происходит так быстро, что его невозможно уловить без той чувствительности к незримым проявлениям, которой я с некоторого времени обладаю. Ни один из известных мне материалов не способен на такое, Омар и Ибрагим подтвердят: этого не позволяет изначальное устройство. А здесь это происходит как само собой, словно кто-то управляет глубоким устройством паутины, словно перебирает струны, рождая музыку… Да-да! – тут его глаза восторженно блеснули. – Именно музыку, ибо это чередование тепла и холода поразительно упорядочено и гармонично. И… Абдул, это, пожалуй, по твоей части, ибо мне кажется… – произнося это, он даже задохнулся от волнения. – Она говорит с нами!..

Услышав эти слова, мы остолбенели. Мы все, а тем более я в последние годы, мечтали поговорить с теми, кто приходит и уходит, но мысль о том, что это происходит наяву, была столь неожиданной, что лишила способности соображать. Придя в себя, я, на ходу надевая панцирь, приблизился вплотную к стене и поднес ладони к самой паутине. То, что я почувствовал, было поистине невероятным. В мои ладони словно стали тыкаться сотни тончайших палочек, концы которых были либо ощутимо теплыми, почти горячими, либо – холодными, как железо, вынутое из подземного источника. Эти прикосновения были столь множественными и чередовались так быстро, что, казалось, рисовали на моих руках какой-то замысловатый узор. И, как выяснилось, это было именно так, только узор этот, подхваченный потоками света и тепла, несся какими-то запутанными путями через мое тело и панцирь, достигая головы, где и обретал свои очертания. Здесь он многократно переиначивался, и в конце концов в нем начинали угадываться образы, привычные и понятные для моего сознания. Я увидел, казалось бы, совершенно неподходящую для случая картину: мы все сидели на полу освещенного факелами зала и за нехитрым угощением вели обыкновенную беседу – то лениво и размеренно, то оживленно и жарко. При этом я остро почувствовал, что эта картина имеет какой-то смысл, что она появилась в моей голове неспроста и говорит о чем-то важном. Пытаясь понять, в чем тут дело, я поймал себя на том, что мы, приходя в эти залы и коридоры для чтения этой удивительной летописи бытия, не произносили здесь почти ни слова.

– А было бы, наверное, неплохо – вот так, сидя и ни о чем не задумываясь, просто непринужденно поговорить о том и об этом, – вдруг произнес я вслух.

И как бы в ответ на эту фразу в ладони мне простучало, пробежав все по тому же лабиринту через панцирь в голову:

– Говорите… о том… об этом… говорите… просто… непринужденно… сидя и ни о чем не задумываясь.

Я обомлел: эти слова, произнесенные столь удивительным и загадочным образом, явно были обращены ко мне!

– Ты слышишь и понимаешь то, что я говорю?! – дрожащим от волнения голосом спросил я.

– Слышать, что говорю, – понимать, что говорю. Говорите: было бы слышать – было бы и понимать, – простучало в ладони.

Друзья изумленно воззрились на меня, уже однако начиная понимать, что происходит. Я же лихорадочно обдумывал эти слова, пытаясь понять их смысл. И я понял!

– Саид был прав, – обратился я к друзьям. – Паутина говорит языком тепла и холода. Я понимаю ее язык, а она понимает наш. Но чтобы выучить наш язык и говорить с нами свободно, ей надо слышать наши разговоры, и она просит нас просто говорить здесь между собой о чем угодно. Думаю, чем разнообразнее будут наши разговоры и чем больше слов в них прозвучит, тем лучше и быстрее мы поймем друг друга.

Все происходящее казалось нам сном – столь невероятным оно было. Мы начинали осознавать, что стоим лицом к лицу с теми, кто приходит и уходит. Что они каким-то образом догадались о нашем присутствии в городе, который в свое время служил местом соприкосновения их с людьми, и решили послать нам весточку о себе. Но мы, несмотря на обилие форм и проявлений жизни и разума, описанных в подземелье, никак не могли поверить в то, что покрывающая стены паутина может быть одним из них. Вместе с тем мы остро чувствовали их присутствие, и сердца наши временами замирали от мысли о том, что встреча с ними становится все более реальной и может произойти в любой момент.

Отложив на время чтение великой истории, мы несколько дней посвятили простым разговорам посреди зала с паутиной. Мы предались воспоминаниям, обсуждениям насущных забот, мечтам и планам на будущее. При этом мы старались использовать все свое искусство мысли и красноречия, чтобы явить тому, кто мог нас слышать, наиболее полное представление о нашем языке. И однажды, придя туда в очередной раз, мы поняли, что старания наши вознаграждены. Войдя в зал, мы сразу почувствовали на себе неописуемо причудливые переливы тепла и холода, сравнимые лишь с переливами света в гранях катящегося бриллианта. В этой тепловой феерии ясно читалось приветствие, прилетевшее из далеких звездных миров от тех, кто на протяжении тысячелетий нес нам вселенскую мудрость, которая затем возвращалась к ним умноженной тысячекратно. Подойдя к стене, мы по привычке обнялись и переплелись руками, и я, даже забыв, что не надел панцирь, поднес ладонь к паутине.

– Да пребудет в неугасаемом сиянии разум, зародившийся на пути восхождения! Течения вседвижущих сил принесли нам весть о том, что после многих столетий мрака на том конце моста вновь вспыхнул свет. Вместе с ним возродилась надежда на то, что потоки мудрости вновь заструятся по мосту в обе стороны. И ныне мы – познающие всего безбрежья, объединенные общей целью, – приветствуем собратьев по стремлениям!

Слова эти не успели еще отзвучать в наших головах, а я уже почувствовал, как лица моих друзей вытягиваются от изумления. Именно почувствовал, так как оглядываться не было времени. Восторгу нашему в очередной раз не было предела: ведь мы слышали голос тех, кто приходит и уходит!

– Мы также приветствуем вас, о братья! – неожиданно почти закричал Ахмед. – Скажите: эта паутина на стенах – один из вас?

– Нет, – разнеслось в наших телах переливами тепла и холода. – Паутина – это приспособление, доносящее вам наши обращения и делающее их понятными вам. Оно же впитывает ваши обращения, упаковывает их надлежащим образом и передает нам.

– Где вы? Мы пришли сюда в надежде не только услышать, но и увидеть вас!

– Увы, сейчас это невозможно. Мы находимся столь далеко от вашего мира, что вы не сможете этого даже представить. Свету, самому быстрому из явлений бытия, летящему сквозь безбрежье, понадобятся сотни веков, чтобы преодолеть этот путь. Возможно, вы и встретите кого-нибудь из подобных нам, но мы не можем этого предсказать.

– Тогда как же мы можем говорить с вами?

– Нам ведомы скрытые пути в обход бесконечности, провалы и тоннели в построении безбрежья. Благодаря им паутина, бесконечно удаленная от нас, одновременно находится рядом. Мы посылаем по этим путям особые силы, способные двигаться по ним. Они-то и достигают паутины, донося до вас наши обращения, и приносят нам ваши. Мы, конечно, можем пользоваться этими путями для достижения далеких миров, но путешествия эти весьма затратны, а особой нужды в этом сейчас нет. Для наших общих целей вполне достаточно обмена мыслью, что происходит, например, сейчас.

– Как же происходит передача этих мыслей? Как мы, столь далекие друг от друга во всем, можем понимать друг друга? Каким образом мы понимаем ваше наречие тепла и холода, когда у нас нет ничего даже близкого?

– Тепло и холод – это лишь способ отражения и записи мысли, каких множество. Ведь слова, которые произносите вы, это тоже запись и передача мыслей, только – дрожью. А любая письменность – это система логических последовательностей. Владея логикой в достаточной степени, можно прочитать любую письменность, вопрос лишь в способности воспринять способ ее записи и передачи.

– Откуда же паутина появилась здесь? Выросла из каких-то зачатков, приползла или ее кто-то принес по вашему повелению? Ведь два дня назад ее здесь не было и следа.

– Ее появление одновременно можно и нельзя назвать всем тем, что вы перечислили. Едва мы приняли сигналы, исходящие с того конца моста, мы послали туда череду особых сил, призванных сотворить из имеющихся там материалов средство сношений между нами. Наиболее подходящим для места и других тамошних условий, а также – ваших способностей восприятия, оказалось построение в виде этой самой паутины.

– О каких материалах вы говорите? Здесь ведь только песок, и нет ничего похожего на нити паутины!

– Вы просто не знаете о них. На самом деле и песок, и воздух того места, где вы находитесь, полны материалов, из которых можно составить множество построений.

– А кто послал вам сигналы о том, что мост снова переброшен?

– Очевидно, это сделали вы сами, приведя в действие некое приспособление, испускающее и направляющее потоки флюидов.

Мы завороженно слушали этот бесхитростный разговор, похожий на обыкновенную беседу словоохотливого лавочника с заезжим торговцем, не веря в то, что ответы на жадные вопросы Ахмеда летят сквозь невообразимые дали и что мы наяву слышим тех, кого несбыточно мечтали услышать. Эта явь была невероятнее самого причудливого сновидения, наполняя наши сердца радостью и гордостью. Ведь она говорила об исполнении нашей мечты, о том, что мы добились ее исполнения сами, своим усердием, решительностью и целеустремленностью. Кроме того, думаю, мало кто из ныне живущих мог бы похвастать тем, что ему довелось вот так запросто беседовать с теми, кто приходит и уходит.

Ахмед, увлекшись, продолжал сыпать вопросами, уже переходя на житейские темы вроде: «Как выглядит убранство ваших жилищ?» – или: «Каким видам искусств вы предаетесь на досуге?» Мы же уже начали беспокоиться, что тратим драгоценное время наших собеседников на праздные разговоры. Ведь у каждого из нас в голове также роилось множество вопросов. Наконец Омар выступил вперед и, деликатно взяв Ахмеда за локоть, спросил:

– Вы так торжественно приветствовали нас, подчеркнув какую-то особенность нашего разума. Что же такое «путь восхождения» и чем наш разум заслужил столь почтительного приветствия?

– Путь восхождения сущего – это путь света, излившегося из Врат Творения и несущегося в вечность по бесконечным просторам безбрежья. Растекаясь во все стороны, подобно волне от упавшего в воду камня, он, рассыпаясь на множество ликов, вступает в сношения с такой же многоликой пустотой, порождая изначальные материалы, из которых затем складываются все более сложные построения, миры и миры миров, то и дело озаряясь сиянием жизни и вспышками разума. Восхождение здесь означает творение и движение от простого к сложному, от низшего к высшему. Но, расходясь от Врат Творения круговыми волнами, изначальный свет в большинстве направлений теряет силу и затухает. Его поглощает пустота, которой еще слишком много в безбрежье. В других же направлениях – продолжает свое созидающее движение, не ослабевая и даже усиливаясь, ибо его созидание порождает свой свет, который вливается в общий поток. Эти пути и называются путями восхождения сущего, ибо по ним творение, словно растущее из семени дерево, ширясь и ветвясь, восходит от первой пылинки ко всему своему нескончаемому многообразию. Однако не весь свет, льющийся из врат, способен к созиданию сущего в должной мере, ибо для этого необходима определенная мощь. Эта мощь накапливается в постоянно сгущающейся зазеркальной пустоте и, достигнув, как когда-то в первый раз, запредельного напряга, изливается из врат круговой волной. Эти волны получили имя волн творения, ибо каждая из них творит свою эпоху бытия в безбрежье, добавляя свое в уже сотворенные прежде и неся его на смену уходящим. Промежутки времени между этими волнами столь огромны, что даже понятие «вечность» для их определения весьма условно.

Однако зазеркальная пустота так же вечна в своем восхождении, как и свет творения, и ее восхождение также продолжается до сих пор и будет продолжаться вечно. И на всем его протяжении продолжается накопление мудрости, ибо всякое творение, даже сотворение самой ничтожной частицы, не проходит бесследно в общем потоке восхождения. Любое творение, присущее каждому из зазеркалий, особым образом заносится в скрижали мудрости, которая, множась, вместе с потоком флюидов прорывается однажды в очередное зазеркалье, неся в его пустые еще просторы наследие предыдущего. Это наследие становится основой творения в новом зазеркалье, приумножаясь и усложняясь в его восхождении. Таким образом, каждое восхождение обогащает мудрость, текущую от истоков. В нашем безбрежье каждая из волн творения добавляет в эту бездонную копилку свой бесценный вклад. Разумеется, этот вклад будет больше всего там, где созидание достигает своего наивысшего размаха, а этим местом станет, без сомнения, самый стержень пути восхождения сущего. Именно оттуда потечет мудрость, какой еще не было нигде и никогда, вобравшая в себя всю предыдущую. И самой полной ее квинтэссенцией будет наиболее сложная форма бытия, которой из всех, ныне существующих, является разум, как вершина восхождения жизни. И вместилищем этой наивысшей мудрости, следовательно, будут его носители – разумные существа, обитающие в мирах, зародившихся на стержне пути восхождения. Мудрость, конечно, заключена и в построении всех других форм бытия, но в носителях разума она представлена наиболее полно, ибо лишь в них отражена наивысшая степень восхождения. Волей творения, которое несет в безбрежье шестая волна, скопление миров, в число которых входит и ваш, зародилось на самом острие одного из путей восхождения, образованных этой волной, причем самого яркого, широкого и бурного, не имеющего равных по разнообразию построений и проявлений. В таких мирах всегда наиболее ярко выражено то неповторимое новое, что присуще именно этому пути, его собственная первичная форма, не поглощаясь и не растворяясь в накопленном предыдущем, а, наоборот, возвышаясь над ним. Такие вклады в общую мудрость наиболее ценны для дальнейшего процветания и восхождения сущего, а также – для того нового, которому когда-нибудь еще предстоит возникнуть за пределами нашего безбрежья. Ваш же мир замечателен среди всех других тем, что не только кристально отражает первичную форму пути восхождения, но имеет также свою, пусть совсем ничтожную, но неповторимую ни в одном из других. И эта особенность делает его уникальным за многие времена творения. Следовательно, построения, слагающие ваш мир, заключают в себе наивысшую вселенскую мудрость, а ваши плоть и разум являются ее носителями до самых ее вершин, носителями того, что достигнуто общим восхождением вплоть до нынешних времен. И никто в безбрежье, даже далеко опередивший вас в познании этой самой мудрости, никогда не сможет сравниться с вами в этом. Именно поэтому к вашему миру и вашей расе направлены сейчас внимание и стремления познающих всего безбрежья. Именно ваша раса может открыть им пути в те глубины мудрости, о существовании которых до нынешних времен никто даже не догадывался. И наша святая цель сейчас – уберечь ее от стремлений тех, кто идет к достижению своих целей не через созидание, а через разрушение, стремясь получить то немногое, что можно получить сразу, и не задумываясь о том, что в грядущем это немногое, будучи сбереженным сейчас, возрастет немерено.

– Так поступает Великий Ктулху? – вырвалось у меня.

– Да, так поступают прежде всего пожиратели сущности. Сущность любого предмета, материала и существа есть совокупность заключенных и текущих в нем первичных сил, включая многоликий свет и еще множество других, которые могут и не могут быть определены вашими чувствами. Эти силы обусловливают все их проявления и лики деяний. Именно в их сущности, именно в построении этих сил и заключена вся накопленная прежде и обогащенная новым созиданием вселенская мудрость. Она записана в них, словно в скрижалях, особым образом, и именно она движет этими силами, обеспечивая гармонию сущности каждого и сущности всеобщей. Иными словами, сущность и есть мудрость, они – неразрывны, они – одно. Единство же сущности и формы обеспечивается узами, которые образуют силы, текущие внутри формы. Эти узы не только удерживают сущность в единстве с формой, но и направляют потоки сил, которые, двигаясь в каждом предмете по-своему, создают его неповторимый, присущий только ему облик, его неповторимые среди всех других проявления и лики деяний. Поэтому каждый предмет обладает еще и своей неповторимой мудростью, которая, пусть даже ничтожной крупицей, но тоже обогащает мудрость всеобщую. Узы эти прочны в силу своей природы, ибо они естественны для формы и сущности, совокупленных в единое целое. Разрушение их возможно лишь при разрушении одной из этих частей, что неминуемо ведет к разрушению самого предмета и обращению его в те материалы, из которых он был построен. На этом и основан способ постижения мудрости, называемый «путем обогащения сущности». Он основан на глубоком разрушении построений формы применительно к вам – живой плоти, который затрагивает самые глубины этих построений, включая узы, удерживающие сущность в единстве с ними. Способ разрушения для каждого предмета или существа – свой, причем он непременно должен исходить изнутри и быть естественным для этого существа, иначе сущность разрушится вслед за формой и мудрость пропадет впустую и безвозвратно. Например, если существо просто сжечь на костре, силы, составляющие его сущность, рассеются, едва огонь разрушит плоть. Поэтому разрушение должно прийти изнутри, разрушив лишь то, что удерживает сущность, не затронув ее самое. Тогда она сохранит всю совокупность составляющих ее сил и их построение, каким оно было, находясь в единстве с формой. При этом разорванные узы, оставаясь живыми, стремятся вновь обрести утраченную связь и, едва ощутив поблизости родственную форму, воссоединяют с ней свободную сущность, гармонично встраивая ее в уже имеющуюся. Таким образом, существо получает дополнительную сущность и заключенную в ней мудрость, и так может повторяться бесчисленное множество раз. Пожирателям сущности необходимо лишь подобрать сочетание сил, способное вызвать внутри предмета цепь превращений, влекущих разрушение уз, и настроить узы своей формы на воссоединение с его сущностью. Это – непростая задача, она под силу лишь достаточно преуспевшим в познании мудрости и лишь после всестороннего и глубокого изучения жертвы. Но ее решение дает большие преимущества в постижении мудрости и использовании ее в свое благо, так как это можно сделать незамедлительно, не тратя много времени на познание и осмысление познанного, на поиски путей его использования. Обогащенная таким образом сущность делает все это сама и сразу. Именно этим и привлекателен этот жестокий путь, и именно поэтому к нему прибегают все больше и больше молодых рас, созревших для постижения вселенской мудрости, не исключая и вашей.

– Не исключая и нас самих… – скорбно вздохнув, произнес Ибрагим. – Но ведь этот путь бесчеловечен и не может быть оправдан никакими высокими целями. Неужели они, озаренные столь высокими разумом и мудростью, не понимают этого? Ведь созидание не может идти бок о бок с разрушением и строиться на его основе!

– Увы. Представления о человечности и бесчеловечности, добре и зле, созидании и разрушении, о высоких целях и путях их достижения у всех рас, населяющих безбрежье, различны. И объяснять Ктулху, что он поступает бесчеловечно по отношению к другим расам, бесполезно: он просто не поймет этого. Во-первых, потому что его понятия о морали совершенно иные, чем у вас. Во-вторых, все восхождение его расы происходило в постоянном взаимном уничтожении многочисленных рас друг другом, причем его расу, вернее – ее первоначальные формы, уничтожали все, кому было не лень, и в огромных количествах. Можно сказать, она была для других источником не то что мудрости, а просто пищи. Так что для него разрушение и пожирательство вполне естественны. В-третьих, он ни к кому не питает ни ненависти, ни злобы, ни каких-либо других плохих чувств, хотя и добрых – тоже. Он никогда никому не причинил зла с другой целью, кроме обогащения своей сущности. И он никому не желает зла, а тем более – смерти, и не несет их никому напрямую. Но обогащение своей сущности считает наивысшей целью, ставя ее превыше чьей-то жизни и даже жизней всего остального безбрежья, и то, что кто-то при этом гибнет, его вовсе не волнует, для него это – всего лишь досадные издержки.

– Но ведь это ужасно! Ведь такая убежденность делает его деяния вдвойне страшными! Неужели ему нельзя противостоять?

– Увы, переубедить его в этом едва ли возможно, так как восхождение его расы шло этим путем от самого начала, и она сильно в нем преуспела. К тому же этот путь постижения мудрости, как уже было сказано, намного более простой и быстрый, чем все другие. Разве что если вдруг найдется путь еще более простой и быстрый, либо – менее затратный. Противостоять же ему невозможно, ибо его раса прошла несравнимо более длинный путь постижения мудрости, чем любая другая. Она ведет свою историю от второй волны Творения, тогда как все другие зародились в нынешнюю – шестую. Разумеется, накопленная мудрость делает его несоизмеримо более могущественным, чем все другие, даже объединившиеся. Он настолько глубоко проник в тайны изначальных сил бытия, что способен повелевать ими и направлять их одним лишь мановением руки или усилием воли, не прибегая к каким-либо приспособлениям. На это не способен больше никто, и все противостояние сводится лишь к хитростям, позволяющим уходить от его посягательств. Однако все они срабатывают только один раз, и мы вынуждены постоянно придумывать что-то новое. И значительные надежды в этой нескончаемой гонке мы возлагаем как раз на вашу расу, как на носителя наивысшей мудрости, и на ее уникальный разум. Это – одна из главных причин нашего интереса к вашей расе, а также – того, что мы стремимся приобщить ее к познанию вселенской мудрости. Кроме того, вы, двигаясь по этому пути, шаг за шагом открываете перед нами ту самую наивысшую мудрость, которая заключена в вашей сущности, помогая нам в ее постижении. Так что наши стремления еще и взаимно выгодны, как и стремления всех в безбрежье, не исключая и самого Ктулху. Ибо он – немалое побуждение для нас на этом пути, а мудрость, накопленная и обогащенная им, не пропадет бесследно и в конце концов тоже станет общим достоянием. Поэтому мы призываем вас продолжать постижение мудрости в той мере, в какой сможете, и по возможности вовлекать в него других. Это принесет пользу не только вам, но и всем носителям разума в безбрежье. Надеемся, что мы еще вернемся к нашим беседам. А пока хотим лишь предостеречь вас: если вы вдруг станете свидетелями стычек между неведомыми вам существами, не вступайте в них на чьей-либо стороне, дабы не быть вовлеченными в противостояние непримиримых.

Едва эти слова отзвучали в наших головах, потоки тепла, испускаемые паутиной, рассеялись, а сама она странным образом потускнела и обвисла. Мы поняли, что беседа с теми, кто приходит и уходит, закончена, и поток сил, питавших паутину, иссяк. Мы оторопело стояли посреди зала, с трудом веря в происшедшее, ибо оно было невероятным, самым невероятным из всего бывшего с нами до сих пор, настолько невероятным, что нами на этот раз даже не овладел восторг, сопровождавший все предыдущие невероятные события. Эта беседа что-то повернула в нашем сознании, побудив нас не восторгаться и не гордиться очередным открытием, а сразу же приступить к осмыслению услышанного. Это могло означать лишь то, что разум наш вырос, поднявшись на какую-то ступеньку, более высокую, чем та, на которой он стоял раньше. В простых и доступных словах мы получили объяснение того, что же такое мудрость, какова ее суть, для чего необходимо и на что направлено ее постижение в самом высоком смысле, выходящем далеко за рамки обычного человеческого представления. Мы понимали теперь истинные высокие цели ее постижения, которые возможно было понять, лишь зная, насколько обширно и глубоко наше бытие. И миссия, возлагаемая на нас теми, кто только что говорил с нами, пробуждала в нас какое-то особое чувство ответственности за это самое бытие и призывала к дальнейшему движению по пути познания.

Переварив и обсудив очередное приключение, мы вернулись к чтению летописи безбрежья. Лампа, как и прежде, указывала нам путь сквозь лабиринт залов и коридоров, ведя нас причудливыми путями удивительного города, хитро скрытыми от буйствующих стихий. Однако даже здесь нам порой приходилось освобождать и даже откапывать участки стен от нанесенного песка.

Нашему взору вновь предстала бегущая бесконечность, но теперь общая картина ее бега значительно отличалась от виденного нами прежде, словно мы перевернули некую страницу этой великой летописи. Перед нами потекла череда материалов, на рождении которых мы прервали наше чтение. Изначально все они состояли из мельчайших частиц первородной пыли, имевших одинаковое построение, к тому же были невероятно раскаленными. Они являли собой гигантские светящиеся облака, заполнявшие просторы безбрежья и несущиеся в нем с непостижимой быстротой. Но с течением времен они остывали, замедляли свой бег и, сжимаясь, превращались в сгустки тумана, затем – дыма, и все теснее сближались между собой, повинуясь возникающим между ними узам, сотворенным многоликим светом и изначальными силами. Силы эти, действуя везде по-разному, изменяли первородные частицы, придавая им различную сущность и лики деяний и делая каждую неповторимой. Но, повинуясь логике построения, их разнообразие не могло быть бесконечным, и их образовалось лишь столько, сколько могло образоваться. Множась численно, они образовали расы частиц, из которых затем благодаря изменчивости уз составилось несметное множество материалов. Частицы неслись и роились перед нами вихрями и россыпями, группируясь, составляясь, комбинируясь и распадаясь в бесчисленных построениях, каждое из которых имело свой неповторимый лик, свой особый смысл и свое строгое место во всеобщем устройстве бытия. Материалы переплетались, рождая новые и образуя невероятную пестроту, и, направляемые силами Творения, воздвигали все новые ступени своего восхождения.

Складываясь и перемешиваясь во всем своем многообразии, материалы образовывали в безбрежье причудливые по своему содержанию облака, уже совершенно непохожие на первородные. Они также, летя сквозь бесконечность, остывали и сгущались, становясь плотными, и благодаря крепнущим узам обретали построения, продиктованные силами Творения. Эти построения выстраивались перед нами лишь на мгновение и уносились в глубины мироздания, однако мы успевали отметить, что все они вполне понятны и логичны. Построения эти, по мере остывания, постепенно обретали форму жидкости, все более вязкой. И наконец наступал момент, когда поверхность их охлаждалась настолько, что узы между частицами теряли свою подвижность и растяжимость, и на наших глазах стали происходить настоящие чудеса. Частицы выстраивались и замирали в удивительном порядке – строго своем для каждого материала – и, постоянно надстраиваясь во все стороны, складывались в грандиозные архитектурные сооружения, разрастаясь вширь, словно ветвящиеся деревья. Они проникали друг в друга, сцеплялись и переплетались, образуя невообразимую мозаику форм и ликов деяний. Эти – уже твердые – построения создавали на поверхности сгустков корку, придавая им незыблемую форму и превращая их в предметы, которые, продолжая свое нескончаемое путешествие в безбрежье, в силу все тех же изначальных сил сближались, образуя группы и скопления. Так в безбрежье стали появляться миры, скопления миров и миры миров. Миры в своем большинстве группировались вокруг еще не остывших и продолжавших испускать свет и невероятный жар сгустков, неизмеримо превосходящих их по размерам, повинуясь их таинственной притягивающей силе. Эти сгустки становились для них светилами до тех пор, пока в силу остывания не утрачивали способности испускать свет. Мы были глубоко изумлены и потрясены, когда узнали, что наше солнце является именно одним из таких сгустков и ему, как и всем другим, суждено когда-нибудь остыть и погаснуть.

Миры в своем рождении, восхождении и гибели представали перед нами нескончаемой чередой в поражающем воображение многообразии. Но это была лишь малая часть из них, лишь те, что отражали различные, наиболее яркие и часто повторяющиеся в безбрежье сочетания сил Творения, те, которые являли собой образ и подобие для множества сходных с ними. И вновь за созерцанием этих бесчисленных захватывающих и ошеломляющих картин незаметно, словно песчинки в часах, потекли дни, недели и месяцы.

Входя в лабиринты Ирема, мы погружались в пустоту и безмолвие, не нарушаемые ничем и никем. Это поначалу несколько угнетало нас, ибо после посещения подземелья мы успели вновь привыкнуть к людскому окружению. Однако стоило нам объединиться в совокупность, мы переставали обращать внимание на окружающее и чем-либо тяготиться – нам становилось уже не до этого. Но в какой-то момент нам вдруг стало ясно, что мы в этом чуде архитектуры вовсе не одни. При нашем погружении в поток истории мироздания задний взгляд и какие-то другие наши чувства начинали ловить мимолетные признаки чьего-то присутствия. Заостряя внимание, мы стали замечать передвижения по коридорам, скольжение по стенам теней и бликов, мерцающие переливы в воздухе, слышать неясные шорохи и звуки. Сначала все это происходило только за нашими спинами, затем, словно привыкая и смелея, стало все меньше укрываться от наших взоров. Непонятные существа размером с кошку пробегали по коридорам на многочисленных ногах так стремительно, что их невозможно было рассмотреть и понять, как они выглядят. Когда же мы были заняты чтением, они собирались позади нас и замирали, сливаясь с полом почти до невидимости. При малейшем же нашем движении срывались с места и исчезали в лабиринте. Из щелей в стенах на наших глазах выползало, словно вырастая, нечто, похожее на побеги или корни какого-то растения, расползаясь по плитам. При приближении же к нему удивительно быстро ускользало либо пятясь в ту же щель, либо, стремительно вырастая вперед и укорачиваясь сзади, перемещалось по стене и скрывалось в других щелях, встреченных по дороге. В воздухе временами возникали странные световые проявления в виде радужно переливающихся плоскостей, не имеющих толщины, будто поверхность воды, по которой разлито масло, поставили вертикально и заставляли всячески перемещаться и поворачиваться. Либо это были искрящиеся облачка, будто в воде взболтали тонкий золотой порошок, принимающие самую разнообразную форму, нередко – правильных геометрических фигур: шаров, цилиндров и конусов. Неожиданно то тут, то там прямо в воздухе, словно издаваемые кем-то невидимым, раздавались неслыханные звуки, которые просто невозможно было описать. Они были либо однотонными, либо переливались невообразимыми трелями, либо до боли режущими и пронзающими слух, либо упоительно ласковыми и мелодичными. Иногда же эти звуки настолько напоминали человеческие голоса и разговоры, что мы вздрагивали и тревожно озирались по сторонам. Наблюдая все эти и многие другие непонятные явления, мы поняли, что свет возрожденного потока мудрости в Иреме заметили не только те, кто говорил с нами через чудесную паутину.

Однажды, проходя уже знакомым нам путем после двухдневного перерыва в чтении, мы увидели ошеломившую нас картину. Посреди укрытого куполообразным навесом двора находился пустой колодец, мимо которого мы проходили неоднократно. Окруженный невысоким незатейливым парапетом, он не представлял собой ничего интересного. Но сейчас из него торчало что-то, похожее на ствол огромного дерева в два обхвата толщиной, но не поднималось вертикально, а, перевалив через парапет, тянулось по полу через весь двор и уходило в тот самый коридор, которым нам предстояло идти. В первый момент мы растерялись, не зная, что делать дальше и чего ждать от этого непонятно чего. Но, поскольку оно оставалось совершенно неподвижным и не выказывало к нам никаких поползновений, вскоре успокоились и принялись разглядывать странный предмет. Поверхность его была грязно-бурого цвета, с многочисленными пятнами и вкраплениями серого и черного, бугристой и морщинистой, удивительно напоминавшей кору какого-нибудь старого дерева. На вид она была очень рыхлой, однако на ощупь оказалась достаточно твердой и также являла глубокое сходство с древесной корой.

– Оно – живое! – изумленно произнес Хасан, сосредоточенно ощупывая его поверхность. – Это, несомненно, растение: оно внутри устроено так же, как деревья. Однако имеет и отличия. Например, кое-что устроено по-другому, а в течении его жизни есть много такого, чего нет у других растений и чего им, в силу их существования, просто не нужно. Я, конечно, говорю о наших растениях, живущих в нашем мире, и объяснить то, что я вижу сейчас, я могу лишь тем, что это растение пришло из какого-то другого мира, где все эти невероятные проявления, или, как их называют, «лики деяний» имеют смысл. Там внутри творится настоящая буря превращений, каких я до этого не встречал нигде. Но главное, все эти проявления, да и все течение его жизни, происходят намного быстрее, чем у наших растений, да и у других существ нашего мира.

– Оно выросло из этого колодца так же быстро, как и паутина. Может, они опять хотят поговорить с нами?

– Нет, скорее всего, это – какое-то неизвестное нам растение. Оно, в отличие от паутины, живое. А может быть, это растение принесено ими оттуда: уж очень оно не похоже на наши растения.

– А может быть, это – один из них?! Ведь здесь вроде бы уже собралась интересная компания. И после того, что мы узнали в подземелье, не будет ничего удивительного, если это дерево окажется носителем разума.

– Так или иначе, надо идти вдоль него, тем более что нам как раз по пути. А там увидим. – Все эти фразы, полные возбужденного удивления, прозвучали настолько быстро и хаотично, что даже невозможно было толком отследить, кем они были произнесены.

И мы отправились дальше. Ствол дерева тянулся вдоль всего коридора, не имея ни сучков, ни ветвей, ни каких-то других отростков. Но когда мы пришли на место, на котором остановились в своем чтении, нашим глазам предстал целый сад причудливых побегов с невиданными листьями, цветами, колосьями и множеством других с трудом описуемых образований.

– Похоже, оно приготовилось изучать историю мироздания вместе с нами, – предположил Ахмед.

И тут произошло невероятное: из одного из «цветов» странного растения раздался его голос, в точности, до мельчайших оттенков интонации повторивший его фразу. От неожиданности мы оторопели, но быстро пришли в себя и, подойдя вплотную, стали с интересом разглядывать замысловатый, словно пришедший из сказки предмет. Он располагался на одном из побегов и был правильной округлой формы величиной с тарелку, обрамленный значительным утолщением. Из него по всей его площади торчало множество конически расширяющихся трубочек, похожих на раструбы военных рогов. Несмотря на изумление, мы сразу поняли, в чем здесь дело. Перед нами явно было приспособление для разговора с нами! Очевидно, в этих трубочках рождались звуки разных тональностей и при должном чередовании складывались в слова и фразы. А если так, то это дерево было не кем иным, как тем, кто приходит и уходит, или чем-то, передающим нам их мысли, вроде паутины. Но, в отличие от паутины, оно было живым. Поняли мы и то, что ему, как и предыдущим нашим собеседникам, для овладения нашим наречием необходимо слышать наши разговоры. И мы неожиданно для самих себя принялись представлять этому странному существу друг друга, рассказывая при этом различные истории из своей жизни. Оно же периодически повторяло в ответ отдельные слова и фразы. Сначала оно повторяло их, в точности копируя наши голоса и произношение, затем стало произносить их с нарочито вопросительной интонацией, словно прося пояснений их значения, что мы исполняли с большим удовольствием и усердием. Продолжалось это почти неделю, и однажды, придя на место, мы услышали:

– От имени всей нашей расы мы приветствуем вас и искренне просим разделить с нами благодатный поток мудрости, извлеченный вами и струящийся с этих легендарных стен сквозь ваши разум и сущность.

Слова эти прозвучали внятно и ровно, без запинок и пауз, будто наше наречие было родным тому, кто их произносил. Голос был звонким и в то же время достаточно мягким и весьма приятным для слуха. Он уже не походил на наши голоса и очень гармонично переливался различными интонациями – от глубокой торжественности до дружеской непосредственности.

– Мы счастливы быть полезными вам в ваших благородных стремлениях к вершинам познания на благо процветания жизни и разума всего безбрежья! – ответил я. – И мы рады видеть и приветствовать в нашем мире посланцев бесконечности! Мы готовы оказать вам любое посильное содействие и предоставить все необходимое для облегчения восприятия этого потока.

– Благодарим! Но нам вполне достаточно находиться рядом с вами на удалении, достаточном, чтобы не стеснять любых ваших проявлений.

– Как же вы воспримете этот поток, не соприкасаясь с нами?

– Ваш разум, запечатлев написанное на этих стенах, записывает его посредством течения и мерцания многоликого света, который не только течет внутри вас, но и испускается наружу, преодолевая некоторый путь, пока не рассеется. Этот-то свет, сохранивший заданный порядок течения и мерцания, мы и воспримем с помощью особых чувств. Наш же разум запишет этот порядок уже в другом виде, привычном для нашей сущности и памяти.

– В каком же виде мудрость будет записана вашим разумом? – спросил Ахмед.

– В виде соков. В живой плоти, подобной нашей и вашей, соки имеют важнейшее значение, ибо именно они обеспечивают жизнь и все ее проявления. Но в нашей плоти они имеют гораздо большее значение. Плоть нашей расы неизмеримо преуспела в искусстве приготовления и использования соков для обеспечения жизненных проявлений, ибо ее восхождение шло именно по этому пути. Если соки плоти других живых рас более или менее универсальны, то у нас для каждого из тысяч и тысяч жизненных проявлений, даже самых мельчайших, имеется свой сок, приготовленный с особой тщательностью именно и только для него. Такой сок обеспечит это проявление несравнимо лучше и точнее, чем универсальный, так как универсальность изначально предполагает неточность. Именно поэтому наша жизнь течет столь идеально и гармонично, насколько это вообще возможно. Мы не подвержены недугам, наши восприятия всегда точны и никогда нас не подводят, наши помыслы не подвержены порокам и направлены только на достижение высшей, самой естественной для жизни, цели – ее процветания и восхождения. И перечисление этих благ можно продолжать бесконечно. Если же где-то происходит нарушение, наше внутреннее течение с помощью тех же соков обнаруживает и всячески определяет его, а плоть безошибочно готовит соки для его исправления, даже если их никогда не существовало раньше. Причем происходит все это, вплоть до полного исправления, в самое короткое время, порой – в считаные мгновения. Построения же всех соков, сколько бы их ни было, аккуратно записываются и тщательно хранятся тоже при помощи особых соков, обеспечивающих память.

– Выходит, ваша память, по сути, кладовая соков, каждый из которых – скрижаль, на которой что-то записано?

– Именно так. Кстати, приспособление для разговора с вами тоже управляется соками. Для каждого тона каждого звука, который вы способны издать, нами подобран и приготовлен свой сок. Их так много, что мы можем передавать любые интонации разговора. А они уже управляют пленками, издающими сами звуки, заставляя их дрожать. Все эти совершенно новые для нас соки мы приготовили за время нашего знакомства. Теперь готовим только для запоминания новых слов. Это лишь один из примеров, достаточно яркий и простой для вашего понимания.

– Значит, ваша плоть может приготовить любые соки для любых жизненных надобностей?

– Разумеется, где-то все же есть какие-то пределы, но мы их пока еще не достигли. Пока что не было случая, чтобы мы не смогли обеспечить какой-то потребности, даже самой неожиданной. Необходимо лишь точно ее определить и описать любой логической последовательностью, например, потоками света или дрожанием, которыми записываются ваши мысли.

Все, что мы услышали, вновь глубоко поразило нас, в очередной раз показав бесконечность многообразия форм жизни и разума в безбрежье. Этот пример их построения был совершенно неожиданным для нас, хотя был, в общем, достаточно сходным с построениями жизни в нашем мире.

И мы вновь обратились к настенной летописи мироздания. Теперь вместе с чувствами восторга и благоговения перед предстающими перед нами картинами нас переполняло чувство радости оттого, что бок о бок с нами здесь стояли пока еще неведомые собратья по стремлениям. И еще – чувство гордости за то, что именно благодаря нам они могли получить хотя бы частицу той мудрости, за которой пришли. Удивительное повествование об удивительных явлениях, складывающихся в историю мироздания, потрясало все наше существо, пробуждая в сознании и разуме какие-то бурные потоки, выносящие заключенную в них мудрость далеко за их пределы, делая ее достоянием всех обитателей безбрежья. Именно эта мудрость, каким-то непостижимым для нас образом многократно приумноженная познанием и приобретшая какие-то новые качество и уровень, доступные только им и постижимые только ими, и была их целью в нашем мире.

Теперь призрачно текущие месяцы, которым мы уже потеряли бы счет, если бы не наши спутники, регулярно навещавшие нас, наполнились новым смыслом. Мы теперь чувствовали себя стоящими в одном ряду с другими познающими, пусть даже ступенью ниже, но были уже не бесполезны для стоящих выше, как когда-то каины для чужаков. И с гордостью чувствовали себя в числе тех, к кому были обращены слова, начертанные в вавилонском храме.

Проснувшись однажды, как обычно, в предвкушении новых открытий, мы с удивлением увидели странное, невиданное здесь до сих пор явление. В небе у самого горизонта висело темное облако. Дожди здесь вообще, а особенно сейчас, были большой редкостью. К тому же это облако двигалось, и довольно быстро, совсем не так, как обычные облака, да и при внимательном рассмотрении вообще на них не походило. Оно не меняло своих очертаний и было совершенно однородным, походя на висящий в небе кусок коричневато-серого хлопка. Оно лишь, приближаясь, увеличивалось в размерах и сгущалось. А приближалось оно удивительно быстро и направлялось прямо к нам. В душе у меня появилось совсем незнакомое гнетущее чувство тяжелой болезненной тревоги. Такого чувства у меня не было даже в самые трудные и опасные моменты жизни. Я поделился им с друзьями, и они ответили мне, что им это странное облако тоже не понравилось, хотя и непонятно чем. Мы решили не оставлять его без внимания, а пока, поскольку оно было еще далеко, решили продолжить наше занятие. Нам предстояло очистить от песка очередной участок коридора, но когда мы добрались туда, оказалось, что он уже расчищен и в нем царит невероятная суматоха. Помещение было полно тех самых световых иллюзий, казалось, собравшихся все вместе и образовавших неописуемые цветные переливы. А по полу и стенам с неуловимой быстротой носились те самые невиданные и почти невидимые из-за своей немыслимой скорости существа, издавая режущий уши стрекот. Музафар пытался поймать кого-нибудь из них, но они, кроме огромной быстроты и прыгучести, обладали также поразительной ловкостью и увертливостью. Мы смогли лишь разглядеть, что они похожи на пауков, которые не строят сетей, с небольшим телом и множеством длинных крепких ног. Музафар воззвал к ним не бегать так быстро, чтобы дать нам возможность разглядеть их и пообщаться с ними, после чего они с не меньшей быстротой забегали вокруг нас, не давая возможности не только разглядеть, но даже сосчитать их. Из их неистового стрекота мы наконец поняли, что они не могут двигаться медленнее, ибо вся их жизнь течет именно с такой быстротой, и более медленное движение, как и все другие проявления, для них просто невозможно. А сейчас они, кроме прочего, озабочены чем-то непонятным и зловещим, происходящим снаружи. На вопрос, чего зловещего они находят в происходящем снаружи, они ответили, что, во-первых, там «что-то не так, как должно быть», во-вторых, от него исходит «мысленная» угроза, ощутимая на расстоянии. Тут раздался голос нашего нового знакомого – разумного дерева, которое благодаря своей способности к невероятно быстрому росту неотступно следовало за нами по коридорам скрытого города. Оно сообщило нам, что эти таинственные существа обладают способностью слышать мысль, правда, не дословно, но очень точно различая ее эмоциональные оттенки. Музафар, обладавший теперь способностью ускорять свои проявления, взял на себя общение с ними, тут же поручив им следить за происходящим снаружи. Существа мгновенно умчались, а мы принялись обсуждать внезапные события. Дерево заверило нас, что в случае какой-либо опасности собравшиеся здесь ищущие встанут на нашу защиту, хотя мы никак не могли понять, какая опасность может нам здесь грозить. И все же мы решили отложить чтение истории, чтобы на всякий случай понаблюдать за происходящим.

Облако тем временем приближалось, неуклонно увеличиваясь в размерах и уплотняясь. К концу дня оно разрослось настолько, что могло бы накрыть весь город, и стало густо-серого цвета, совсем, однако, не похожее на грозовую тучу или песчаную бурю. Создавалось впечатление, будто оно настолько плотно, что в него невозможно проникнуть. Быстроногие пауки наперебой стрекотали о том, что внутри него обитает нечто, источающее недобрые намерения. На всякий случай, скорее – по давней военной привычке, чем чего-то опасаясь, мы перенесли съестные запасы и самое необходимое в один из домов, очень удобный для укрытия при возникновения каких-либо неожиданностей. Он имел несколько выходов, в том числе – довольно длинных потайных ходов. Верблюдов мы разместили в одной из больших построек на окраине подальше от возможных событий, собак же оставили при себе.

И вот наши стремительные разведчики сообщили нам, что облако достигло города и опустилось к самой земле, коснувшись ее. Мы поспешили наружу и увидели удивительную картину. Облако, слабо клубясь, висело прямо над нами на высоте, всего лишь раз в десять превышающей рост человека. Вид у него был совершенно неестественным: оно не выглядело ни дымом, ни туманом, ни поднятой ветром пылью, а походило на клубящуюся в воде грязь и было настолько плотным, что вызывало невыносимо тягостное и давящее чувство, живо напомнив мне описание каменных громад плоскогорья Льен-Го. Но при этом оно не заслоняло собой солнце, как-то странно отстраняясь от него, и создавалось впечатление, что солнечный свет ему неприятен, и оно тщетно, но всеми силами старается избежать соприкосновения с ним. Однако самым интересным было то, что совсем недалеко от нас часть его отвисла, словно ожиревшее брюхо, к самой земле, выглядя ужасно омерзительно, даже непонятно – почему. Эта ужасная выпуклость была уже настолько густой, что походила на пузырь, наполненный той же грязью, которая лениво перекатывалась внутри него, словно сквозь нее пробулькивал воздух. И вдруг совершенно неожиданно для нас, как-то странно напрягшись, оно с чавком выплюнуло из себя, словно гигантское испражнение, какой-то бесформенный комок, заставив нас содрогнуться от тошнотворного отвращения. Он с непередаваемо противным утробным звуком плюхнулся на песок, наполовину растекшись по нему, но не остался лежать, а, к нашему великому изумлению, задвигался, постепенно обретая удивительно знакомые очертания. Некоторое время он беспомощно барахтался, безуспешно пытаясь подняться, затем наконец встал вертикально, приняв облик обнаженного и покрытого слоем грязи человека. Правда, назвать его человеком никак не поворачивался язык, ибо он производил впечатление чего-то ненастоящего, словно вылепленная или сшитая кукла, ожившая благодаря черному колдовству. Выглядел он как-то нелепо и очень зловеще, к тому же держал в руках подобие булавы или молота, состоящего из массивного булыжника, насаженного имевшимся посредине отверстием на длинное древко. Глаза же его были совершенно пустыми, выражая лишь глубокую тупость. Он тяжело оперся на свое нелепое орудие и напряженно уставился на нас, словно мучительно силясь что-то понять или вспомнить.

Тем временем из выпуклости облака выпал еще один человек, затем – еще и еще. Падая на землю, они неуклюже расползались, торопясь освободить место следующим, и число их быстро увеличивалось. Все они походили на изгоняемые телом недоношенные плоды, совсем не готовые к жизни. Однако при этом каждый из них был чем-нибудь вооружен: каменным молотом, сучковатой дубиной, огромной костью с большой головкой и острым сколом с другого конца, ветвистым оленьим рогом, куском грубо свитой из толстых древесных волокон веревки с массивным узлом на конце, рогатиной или просто увесистым камнем. За то короткое время, что мы их разглядывали, их образовалась уже внушительная толпа, которая все продолжала увеличиваться. Все это в сочетании с их внешним видом и тупой свирепостью на лицах выглядело весьма угрожающе и начинало внушать беспокойство. Перед нами явно было воинство, явившееся с намерением достичь каких-то своих целей с помощью грубой силы. После столь долгого времени, проведенного здесь в полном спокойствии, мы никак не ожидали такого переплета и теперь лихорадочно соображали, что бы это могло означать и как нам действовать дальше. А для этого, разумеется, нужно было понять, что у них на уме. Я сделал шаг вперед и обратился к первому появившемуся из облака:

– Мы приветствуем собратьев-путешественников в этом благословенном месте. Мы прибыли сюда поклониться руинам великого города и прикоснуться к хранящейся здесь мудрости. Поведайте же и вы: кто вы, откуда и какие побуждения привели вас сюда?

– Мы служим великому посланцу божественной расы Шуб-Ниггурат, ибо он стал нашим спасителем, вдохнув жизнь в нас, бывших при смерти, обреченных на смерть или едва умерших. Он вселил в нас жизненную силу, хотя и не ту, что в настоящих живых, но достаточную для продолжения жизни. И мы благодаря ему вновь обрели жизнь, хотя и не ту, что прежде, но все же она – свет, а не ужасающая тьма пустоты. И мы благодарны ему за это и готовы служить его благородному стремлению постижения мудрости. Ему помогает в этом мудрость, заключенная в нашей сущности, которая хотя уже и не та, что у настоящих живых, но все же остается неповторимой среди миров. Сюда же он направил нас, чтобы добыть могущественный артефакт, способный, наполняясь живой силой, освобождать мудрость, заключенную в скрижали, начертанные разумными или же самим мирозданием. Повелитель почувствовал вспыхнувшие здесь проявления этого артефакта, и мы явились отыскать его. Если вы знакомы с устройством скрытого города, вы можете помочь нам в его поисках и заслужить милость повелителя, если же нет – не мешайте нам, дабы не навлечь на себя гибель. Мы все равно найдем его, хотя и не знаем, что он такое, и повелитель получит его, во что бы это нам ни стало.

Слушая его речь, я понял, что эти люди, с помощью каких-то сил возвращенные великим посланцем из-за грани смерти, не имеют ни собственной воли, ни, очевидно, собственного разума и всецело подчинены воле и разуму своего повелителя. Я был очень рад тому, что они не знали, какой артефакт он разыскивает, и начал было придумывать, как запутать их окончательно и отправить восвояси. Но Ахмед, до которого, видимо, еще не дошла суть происходящего, опередил меня.

– Вам не придется утруждать себя поисками, – сказал он. – И тем более не придется платить за него какую-либо цену. Вы приобщитесь к мудрости, освобождаемой им, наравне со всеми ищущими, присутствующими здесь или способными воспринимать ее на расстоянии. Мы, с помощью чудесного панциря извлекая мудрость миров из скрижалей, начертанных ими на стенах великого города, не жалеем ее ни для кого.

– Отдайте его нам, если дорожите своими жизнями! – захлебываясь от алчности, проговорил оживший. – Повелителю нужна не мудрость, которой вы милостиво готовы поделиться, ему нужен артефакт, будь он панцирем или чем-то еще. С его помощью повелитель сможет и без чьей-то милости извлекать мудрость в той мере, в какой пожелает. Если же вы откажетесь отдать его по доброй воле, повелитель все равно получит его, но уже перешагнув через ваши трупы.

На лице Ахмеда, обладавшего широкой душой, отразилась глубокая досада: он понял, как он ошибся, приняв этих отродий Шуб-Ниггурата за людей, да еще и навлек на всех нас беду. Но мгновение спустя она сменилась стальной решимостью.

– Вы получите его, войдя в скрытый город с южной окраины, – с притворной искренностью сказал он.

– Мы войдем через вход, который находится за вашими спинами, – ответил оживший. – Прочь с дороги повелителя!

С этими словами он взмахнул своим каменным молотом и ринулся вперед. Я, выхватив ятаган, нанес удар ему в сердце, однако это его не остановило. Продолжая двигаться на меня, он ударил своим молотом мне в грудь, но панцирь не только выдержал удар, но и значительно его смягчил. Шамширы Ахмеда и Саида, свистнув с двух сторон, начисто отсекли ему руку с молотом и голову, после чего он наконец рухнул к нашим ногам. Стоявшие за ним рванулись следом, но наши псы, воинственно оскалившись, с грозным рычанием бросились на них. Жуткие щелчки их челюстей, дробящих кости и вырывающих внутренности, разнеслись, казалось, по всему городу. Ожившие отпрянули назад, мы же резкими окриками поспешили отозвать псов, боясь лишиться верных сторожей, которых ждала неминуемая гибель от превосходящего числом врага. Сомкнувшись полукругом, мы приготовились к жаркой схватке, лихорадочно обдумывая план отступления. Но вдруг два стремительных смерча, налетев справа и слева, врезались в толпу оживших, двинувшихся было вперед. Они прошли сквозь нее друг навстречу другу и дальше, далеко разбрасывая вокруг ужасные клочья и обрубки тел, заставив оторопевших оживших вновь попятиться. Затем вернулись и встали между нами и ними, и мы услышали знакомый стрекот:

– Отходите в скрытый город! Мы задержим их. Торопитесь, ибо мы не должны убивать многих.

Вдруг Музафар и Ахмед рванулись навстречу ожившим и метнули в их толпу арканы. А мгновение спустя они уже волокли за собой по три связанных вместе пленника, призывая нас помочь им. Мы, все еще не понимая, что происходит, схватились за веревки, увлекая пленников ко входу в скрытый город. Псы бежали следом, временами оскаленно оборачиваясь. Смерчи, бешено крутясь, продолжали стоять перед толпой оживших, которые не решались сдвинуться с места.

– Для чего они вам? – задыхаясь от натуги, спросил Ибрагим.

– У нас появилась интересная мысль, – ответил Музафар, вталкивая пленников во входной проем.

Едва мы очутились внутри, огромный побег Дерева, вскинувшись и несколько раз изогнувшись, наглухо перекрыл вход.

– Им придется долго пробиваться здесь, – раздался знакомый голос. – И это займет много времени, за которое вы успеете собраться и выработать план незаметного ухода. Мы, разумеется, поможем вам и, если понадобится, задержим их. Мы могли бы, конечно, сообща и постепенно уничтожить их всех, заманивая в различные ловушки. Но наша миссия не позволяет нам так поступать, даже если их смерть безразлична для них самих. Мы не можем уничтожать бесцельно даже отжившее и бесполезное.

– Но ведь они могут разрушить твое тело, закрывшее вход, – встревоженно заметил Хасан.

– К тому времени, как они начнут его разрушать, жизнь уже покинет его, переместившись дальше по ходу ствола. А эта часть станет уже мертвым материалом, но достаточно прочным, чтобы задержать их надолго.

– А почему мы должны уходить? – вдруг спросил Музафар. – Мы не собираемся этого делать. Ведь у нас здесь еще много непрочитанного, и к тому же теперь появилось одно важное дело. В случае удачи оно послужит на благо всех нас и даже этого… как его?.. чьего-то там посланца. Но нам понадобится твоя помощь.

– Мы окажем вам любую помощь во имя познания и созидания, – ответило Дерево.

И только сейчас мы обратили внимание на то, что Дерево называет себя «мы».

– Простите нам наше любопытство, – не удержался Ибрагим. – Ты говоришь: «мы». Вы здесь не одно?

– Вы считаете нас одним существом? – с ярко звучащей в голосе улыбкой ответило Дерево. – В известном смысле это, конечно, так. Но на самом деле мы – раса, точнее, сообщество посланцев расы, обитающее под общей оболочкой. Это – устройство и образ нашей жизни. Мы связаны между собой гораздо теснее, чем вы, и нас можно рассматривать как одно существо. Но, с другой стороны, каждый из нас достаточно самостоятелен, и отчуждение одного или группы не влечет ущерба ни для них, ни для остального сообщества.

Мы слушали этот рассказ с большим удивлением и любопытством, забыв о грозящей нам опасности. Внезапно его прервал стрекот наших быстроногих друзей, сообщавших, что облако продолжает исторгать из себя оживших. И на поверхности их собралось уже внушительное воинство, которое разбредается по всему городу, проникая в его скрытую часть в разных местах.

– Мы перекроем проходы там, где это будет необходимо, – сказало Дерево. – Так какую помощь вы хотите получить от нас? И, кстати, зачем вы пленили этих несчастных? Для чего они могут быть пригодны?

Прозвучавший ответ Музафара глубоко поразил всех нас, даже быстроноги, казалось, замерли на месте.

– Вы можете приготовить сок, способный разрушить узы, удерживающие их сущность в единстве с плотью, только желательно без участия боли?

– Мы приготовим любой сок, если вы укажете нам путь, – слегка удивившись, ответило Дерево. – Нам надо знать, как построены эти узы, как они возникают, что в них является связующим началом, где они расположены и от чего к чему перекинуты. А еще лучше, если вы дадите нам это почувствовать.

– Думаю, мы сможем это сделать, объединившись в одно целое. У нас это получается запросто, попробуем объединиться и с вами. Ну а материалом послужат наши новые друзья, на это они, я думаю, сгодятся. Одного-двоих мы используем для изучения, а на остальных потом испробуем. Считаю, что это не будет разрушением, от которого нас предостерегали мудрейшие. Ведь эти существа были уже мертвыми – или на грани этого. И их глубоко почитаемый повелитель воскресил их лишь для того, чтобы использовать в своих целях, пока еще возможно. А мы используем их еще и с пользой для всех.

– Но ведь если нам удастся освободить их сущность, ее получим лишь мы, ибо их плоти близка лишь наша, – возразил Омар. – Наши же друзья не смогут ее впитать.

– А мы попробуем сделать ее, вернее, не ее, а заключенную в ней мудрость, доступной для них, так же как письмена на этих стенах. Я уже, кажется, где-то в глубинах своего сознания представляю этот путь. Но это, разумеется, можно будет сделать, лишь объединившись.

– Мы поможем вам в этом! Все ваши флюиды мы превратим в мерцающий свет, доступный для всех, как делали все это время.

Эти слова, сказанные непонятно кем, вдруг прозвучали в воздухе переливающимся металлическим дребезжанием, которое даже нельзя было назвать голосом. Мы были в очередной раз изумлены, причем не столько тем, что только что услышали, а скорее тем, что разнообразие жизненных форм безбрежья и их проявлений, что было описано в подземелье, теперь представало нам наяву.

Однако предаваться осмыслению и обсуждению увиденного, как мы привыкли, сейчас не было времени. Мы лишь сотворили очередной намаз да наскоро подкрепились, после чего принялись за дело. Я хотел было передать панцирь Музафару, но он, отстранившись, возразил, сказав, что именно голова, наделенная способностью к логическим построениям и анализу, сейчас будет важна нам как никогда. Поэтому именно эта часть нашего объединенного целого должна быть усилена больше всего, насколько это вообще возможно. Двое пленников благодаря дурману привезенной из оазиса травы впали в полное беспамятство, а зажженная лампа неожиданно указала нам построение, которое нам надлежало принять для наилучшего исполнения новой задачи.

Итак, мы как могли объединили пленников, переплетя их руками и ногами. Музафар и Саид, способные читать первородные силы – многоликий свет и дрожание, – возложили на них руки, как бы стараясь проникнуть ими внутрь тел. Следом за ними, обняв их за плечи и обнявшись между собой, встали Омар и Хасан, зрящие в построение материалов и глубины жизни. В самом центре оказался я, готовый принять потоки, исходящие от всех, чтобы анализировать их, строя логические последовательности и картины, и определять новые направления поисков. Впереди же и позади меня, завершая магический кристалл, встроились Ибрагим и Ахмед, видящие гармонию и определяющие наилучшие направления потоков сил. Едва мы, крепко сцепившись, заняли этот порядок, свободные части наших тел оплели тонкие побеги Дерева, вокруг задвигались и заиграли радугой цветовые плоскости, не имевшие толщины, а с одной из стен свесилась знакомая нам паутина.

Словно давно и с нетерпением ожидая этого момента, панцирь вспыхнул почти мгновенно и, быстро набирая яркость, вскоре озарил весь зал. Потоки тысячеликого света, раскаленного жара и еще множества каких-то немыслимых флюидов потекли внутри магического кристалла с бешеной быстротой в бесчисленных направлениях, погружая нас друг в друга и перемешивая в общую массу. Передо мной неуловимо промелькнули вавилонские картины погружения в себя, и вот я уже проник в самые глубины жизни, созерцая и осмысливая то, что происходит внутри нее, что движет и управляет самыми ее основами, то, из чего она складывалась изначально. Словно сказочные чудовища бесчисленных обличий, материалы, ощетинившись узами, соединялись, распадались, превращались в другие, выстраивались и перестраивались в самых невероятных построениях и комбинациях, заставляя пребывать в постоянном движении массу, которую они образовывали. И все эти удивительные проявления, несмотря на ужасающую сложность и пестрящее многообразие, были столь четкими, упорядоченными и гармоничными, что, казалось, управлялись какими-то высшими разумными силами. Однако, стоило вглядеться, становилось понятно, что чем и как управляется. И что силы эти находятся не где-то за гранью, а здесь же, среди материалов и в них самих. Они заключаются и проистекают из самого построения жизни, которая имеет в своей основе всеобщую гармонию зарождения и восхождения всего сущего: живого, неживого и того неизвестного, чему еще предстоит появиться. Я уже видел совокупность сил, управляющих всем этим движением материалов, творящих великое волшебство созидания жизни. Именно эти силы в своей глубоко упорядоченной совокупности, отражающей, словно в зеркале, всю мудрость восхождения бытия от истоков в бесконечность, и являлись той самой сущностью, столь вожделенной для проникновения и постижения, а иногда – и отнятия. Однако каких-то особых уз, удерживающих эти силы среди материалов живой плоти, не было. Они удерживались там просто потому, что были присущи этим материалам, плоти и самой жизни, являлись их неотъемлемой частью, основой и проявлениями. Поэтому их изгнание являлось чем-то более сложным, чем разрушение уз, подобных тем, что обеспечивают построение и превращение материалов. Для этого необходимо было нечто, противоречащее жизненной гармонии, грубо ее ломающее, спутывающее и нарушающее пути течения этих сил, рождая тем самым хаос во всем построении жизни и делая эти силы чуждыми их вместилищу. И задачей нашей теперь было это нечто отыскать.

Я, увлекая за собой в глубины панциря всех, с кем сейчас был объединен, начал было погружение в мир материалов, составляющих плоть оживших, чтобы, анализируя их, логическим путем искать решение этой задачи. Как вдруг из пламени лампы под самый свод зала, заполнив собой все его пространство, выросло исполинское изваяние Великого Ктулху. Нависнув над нами, оно вдруг задвигалось и, шагнув со своего постамента нам навстречу, присело на пол, подогнув одну ногу под себя и опершись рукой о ближайшую стену. Движения его были простыми и свободными, будто он пришел к нам в гости. Он больше не был каменным, он был живым! Его огромное тело дышало неистовой жизненной силой и одновременно мудрым спокойствием и размеренностью. В глазах же, необычайно выразительных и проницательных, не было и следа враждебности и кровожадной алчности, как мы того ожидали и представляли. В них читалась отеческая снисходительность и мягкая назидательность, желание указать неопытным юнцам истинный путь.

– Ваши разум и логика мышления заслуживают наивысшей похвалы, – зазвучал в наших головах знакомый громоподобный голос. – Вы превосходно ориентируетесь в поисках путей познания. Впрочем, эта способность присуща вашей расе. Однако не побрезгуйте советом старика Ктулху: воспользуйтесь старой доброй болью. Именно она, как ничто другое, сотворит все необходимые превращения. Поверьте моему опыту, ибо никто не познал этой области в большей мере, чем я. Воспользуйтесь ею лишь на мгновение, и она укажет вам верный путь, нисколько не запятнав вашей моральной чистоты, и сбережет столь драгоценное для вас сейчас время.

Произнеся это, Ктулху сделался прозрачным и растаял в полумраке.

– Он прав! – воскликнул Музафар. – Нужна боль, короткая, но глубокая. Она не успеет убить, но направит силы.

– Уколи его! – подхватил Хасан. – Я укажу – куда. И добавь туда каплю вот этого сока.

Через мое сознание, излившись от Омара и Ибрагима, вихрем пронеслась струя кипящих материалов и, сделав круг и обретя непонятные, но совершенно четкие очертания, хлынула куда-то дальше.

– Построение принято и распознано! – прозвучал голос Дерева. – Сейчас приготовим сок.

Я с трудом осознавал то, что происходило сейчас в этом зале, с нами и внутри нас. Потоки сил, несущиеся сквозь нас и между нами бешеными кругами, превратили нас уже не в инструмент, а в невообразимую машину познания, причем не простого, направленного на постижение мудрости, а служащего достижению определенной практической цели. Машина эта производила все необходимые действия: проникая в материал, добывала исчерпывающие первоначальные знания о нем, осмысливала их, ища пути достижения конечной цели, и, находя их, рисовала в сознании полную его картину, передавая ее для воплощения в реальное построение. Причем наш объединенный разум выполнял все эти действия уже сам по себе, без участия воли, где-то в глубинах сознания, предлагая нашему восприятию уже готовые результаты.

Побег Дерева, словно змея, пополз по телу ожившего и, достигнув головы, выпустил из своего конца необычайно тонкий и острый шип. Он был весьма гибким и подвижным, напоминая конский волос.

– Иди за мной! – скомандовал Хасан, и я вместе с ним опустился в глубину плоти ожившего.

Шип мягко вошел в затылок и сквозь отверстие в черепе проник внутрь и пополз вдоль его стенки, следуя путем, который указывал Хасан, огибая выпуклости мозга. И вдруг я увидел место – маленькую точку, в которую должен был быть нанесен удар. Шип круто изогнулся и, удлинившись, вонзился острием прямо в нее, исторгнув из себя ничтожно крохотную каплю яда. Тело ожившего судорожно дернулось, несмотря на полное беспамятство, шип же неуловимо быстро попятился обратным путем и покинул тело, не причинив ему больше никакого вреда. Боль вспышкой разбежалась по всему телу и почти тут же угасла. Но поднятые ею волны флюидов покатились во всех направлениях, перестав подчиняться незыблемому порядку жизни и попирая созидающую гармонию. Они заставляли дрожащие от ужаса пузыри рождать ядовитые соки, разъедающие узы построения материалов и нарушающие пути течения жизненных сил. Я вдруг всем существом почувствовал, как дрогнула, словно пытаясь вырваться из невыносимого пекла, сущность бедняги ожившего, заключенная в глубинах построений его плоти. Соки же продолжали свое черное дело, превращая правильное и гармоничное течение жизни в полный хаос, ведущий к гибели. Весь этот кошмар благодаря ничтожно малому вмешательству продолжался считаные мгновения и затронул лишь самую малость, крошечные участки, далеко разбросанные по всему телу. Разумеется, такой ущерб не мог причинить ему никакого вреда и уж тем более отпустить сущность. Но для нас этого оказалось вполне достаточно, так как, не успели еще успокоиться флюиды в теле ожившего, вновь раздался голос Дерева:

– Построения приняты и распознаны! Чтобы ускорить приготовление сока, помогите определить пути.

В моей голове тут же появились, всплыв из глубин магического кристалла, очертания соков плоти ожившего, из которых боль начала создание своего черного зелья. От каждого из них, ветвясь и переплетаясь, потянулись цепочки превращений материалов. Одни бежали к началу, в сторону простых первородных частиц, другие – вдаль, образуя непроходимые нагромождения ужаса, несущие разрушение и смерть. Сознание не успевало за этими картинами, отражая лишь полную неразбериху. Подсознание же рисовало их четко и последовательно, словно безукоризненные ряды букв и цифр, не допуская пропусков, невнятностей и ничего лишнего. Эти записи оно передавало дальше на непостижимую кухню, где непревзойденным поварам предстояло приготовить блюдо, неповторимое среди многих тысяч, не ошибившись ни в одной крупице несметного числа компонентов.

– Сок приготовлен! – доложило Дерево. – Сейчас мы создаем другой сок, который, соединившись с первым, сделает его безвредным. Ваша плоть и жизненные соки весьма сходны, отличие, хотя и есть, очень незначительно, и это в случае необходимости обезопасит вас.

Услышав эти слова, мы, вдруг почувствовав сильную усталость, разом расслабились, разомкнув магический кристалл. Панцирь погас мгновенно, погрузив зал в полумрак. Быстроног прострекотал, что одному из пленников почти удалось освободиться от пут.

– Нужно дать ему уйти, – вполголоса сказал я. – Он все видел и конечно же понял, какой артефакт ищет их повелитель. И он приведет их в ловушку. Нам необходимо завлечь их в скрытый город как можно больше, тогда наши друзья получат достаточно мудрости.

С этими словами я с нарочитым облегчением снял панцирь и принялся натирать нагрудник рукавом халата. Друзья же наперебой заговорили о том, как будут проверять на пленниках новое зелье. Эти разговоры заставили пытавшегося освободиться удвоить свои усилия, и вскоре он сначала ползком, затем – на четвереньках исчез в коридоре. Мы же и не собирались причинять какое-то зло беззащитным, даже ожившим мертвецам. Мы освободили их и, сказав, что отпускаем их с миром, проводили ко входу, перекрытому Деревом. Мы уже прекрасно знали, что произойдет, когда мы появимся возле него, ибо, по донесениям наших разведчиков, возле него собралось целое войско оживших. Едва заметив сквозь щели свет факелов, они бросились на приступ и принялись крушить своими молотами и дубинами ставший уже сухим и хрупким омертвевший ствол. Пробив достаточную брешь, они стали быстро заполнять коридор, первым делом сунув в руки своим освобожденным товарищам оружие. При этом они не то чтобы не осведомились об их самочувствии, а толкнули их впереди себя навстречу гибели. Из этого сразу становилось понятно, что ожившие, даже если и были спасены от смерти до ее наступления, по сути уже не были людьми, а являлись слепым, бездушным орудием повелителя. Мы отступили в боковой коридор, тут же перекрытый Деревом. Этот коридор вел в систему проходов, по которой можно было быстро попасть в наше убежище. Ожившие же двигались бурным потоком, казалось, без всякого понятия, по имеющейся дороге с целью просто заполнить своей массой весь лабиринт. Голос откуда-то сверху сообщил нам, что они толпами проникают в скрытый город уже через несколько входов. При этом они совершенно не говорят и никак не общаются между собой, словно каждого из них ведет некая внешняя воля, и лишь два слова то и дело повторяются в толпе: «Сияющие доспехи». Мы поняли, что они проглотили нашу приманку, и теперь оставалось ждать, когда их войдет внутрь как можно больше.

Когда солнце выглянуло из-за горизонта, мы поднялись в одну из самых высоких построек города, откуда могли наблюдать за происходящим. Облако продолжало исторгать оживших, являя поистине чудо плодородия. Они заполняли уже огромное пространство, непрерывно исчезая в недрах скрытого города. По нашим прикидкам, они должны были уже заполнить значительную его часть и вот-вот перестать помещаться в коридорах. А судя по всему этому, время для добычи мудрости настало. Мы спустились в наш зал по тайным проходам, недоступным для оживших, и сказали Дереву, что можно пускать в ход сок боли. Дерево ответило, что его побеги уже проникли в нужные места, из которых сок, выпущенный в воздух в виде тумана, распространится по всем помещениям. Мы отправились по коридорам, так как нам хотелось понаблюдать за происходящим.

И вот по лабиринтам скрытого города поползли едва видимые, но отчетливо зловещие облака. Испускаясь из мельчайших отверстий в древесной плоти тонкими струйками, они распространялись в воздухе, заполняя пространство коридоров и залов, в которые все продолжали спускаться толпы оживших. Совершенно неожиданно мы вышли в коридор, заполненный ими. Одни лежали на полу, покрывая его сплошным ковром, другие карабкались через них, казалось, совершенно бессознательно, принимая при этом самые немыслимые позы и постепенно замирая. Их ничего не выражающие лица были похожи на языческие изваяния с пустыми глазницами, но они не были искажены болью или страданием. В какой-то момент замершие тела начинали неописуемо вздрагивать. Это вздрагивание не было предсмертными биениями, оно походило на бурление густой рисовой похлебки в котле. Они дрожали как-то мелко по всей своей поверхности и в глубине, словно кипя изнутри. Дрожь гуляла по ним взад и вперед, вдоль и поперек. Казалось, их плоть пытается вырваться наружу, спасаясь от проникающего в нее яда. Затем, спустя несколько мгновений, они вдруг жутко опадали и сморщивались, словно из них мгновенно высасывали все соки. Разом иссохшие, они ломались и рассыпались под тяжестью наползающих на них следующих и следующих, которых вскоре постигала та же участь. А под потолком лабиринта уже начинал скапливаться знакомый нам искрящийся туман.

– Они состоят не из настоящей плоти, – промолвил Хасан. – Она, без сомнения, живая, но какая-то сделанная по подобию. Лишь сущность придает ей нормальный вид.

– Ну а сущность-то у них настоящая?

– Сущность самая настоящая, такая же, как и у меня, – заверил Ахмед. – Только узы устроены немного по-другому. Поэтому мы не сможем впитать ее много, что, кстати, и ни к чему. И впитываться она будет медленно, не так, как в подземелье. Это как раз позволит нам бо́льшую часть мудрости передать нашим друзьям.

– И сок, приготовленный для них, безвреден для нас, – добавил Хасан.

– Ты уверен в этом? Это, наверное, действует противоядие?

– Нет. Противоядия здесь нет. Узы, строящие нашу плоть, отличаются от уз их плоти, поэтому отличается и разрушающий их сок. Различие совсем небольшое, но достаточное для полной безвредности. Сейчас мы вдыхаем его без всякой пагубности, хотя этого количества вполне достаточно для освобождения сущности.

– Ты уверен, что мы вдыхаем его без пагубности?

– Конечно. Ведь я специально слежу за этим. Ни в себе, ни в вас я не вижу ни малейших пагубных изменений.

– Кто же они такие, эти ожившие? – спросили несколько голосов сразу. – Неужели они тоже люди?

– Они, конечно, люди, но уже не те. Похоже, их повелитель, чтобы удержать в них жизнь, управлять ими и получать мудрость из их сущности, нашел способ изменения их плоти, так же как Ктулху – ее разрушения. Думаю, его можно постичь, если постараться. Материала у нас предостаточно, только стоит ли тратить время?

Все согласились с тем, что времени тратить не стоит. Действие сока было налицо, и сущность накапливалась на глазах. А значит, пора было подумать о способе передачи мудрости в общее достояние. Стоило мне надеть панцирь, я ясно почувствовал, в каком порядке нам надлежало объединиться на этот раз. Необъяснимо чувствуя дыхание окружавшей нас сущности оживших, я видел этот порядок как единственно верный. Друзья, без сомнения, тоже почувствовали его совершенно безошибочно, ибо мы сразу же, без колебаний, без единого звука и лишнего движения сплотились именно в этом порядке. И едва это произошло, мы с невероятной быстротой устремились в бездну сущности оживших, превратившейся в безбрежье составляющих ее первородных сил. Одновременно мы ощутили, как вся масса сущности, скопившаяся сейчас в лабиринтах скрытого города и продолжающая прибывать, двинулась и очень медленно, но вполне отчетливо поползла в нашу сторону. Было очевидно, что она почувствовала близкое присутствие плоти, родственной той, из которой была изгнана. Это движение, хотя и едва заметное, было незыблемо твердым и неотвратимым, не оставляя никаких сомнений в том, что направится в нашу сторону, куда бы мы ни переместились.

– Мы подобрали тон и произношение слов «сияющие доспехи» в точности такие, какими они звучали в толпе оживших, зовя их на поиски. Они шли за ними, словно на зов повелителя, – прозвучал под сводами железный голос. – Теперь с помощью этих слов их можно направлять куда угодно.

– А мы теперь можем превращать останки отдавших сущность в материал для своих надобностей и тем самым освобождать от них помещения, чтобы туда могли проникать другие, – сообщило Дерево.

Услышав все это, мы были изумлены, хотя нам было и не до того. Наши собратья, не скупясь, делали все для удобства и облегчения нашей работы, превращая город поистине в машину для добычи мудрости, как в давно ушедшие времена.

И сущность оживших потекла через нас… Она именно текла через нас, не оставаясь и не накапливаясь в нашей плоти, а лишь на мгновения задерживаясь в ней. За эти мгновения она вступала в совокупность с нашей сущностью, и многоликий свет, ее составляющий, оставлял в нашей сущности свой след. Он привносил в течение многоликого света нашей сущности свои течения и превращения, передавая таким образом ему записанную в них мудрость. Построения же нашей сущности, обогащенные этой мудростью, благодаря необъяснимому волшебству панциря и нашего нового магического кристалла изливались наружу в виде того же света и первородных сил. Но эти излияния уже были доступны для восприятия наших пришедших собратьев. Они отражались в сказочных зеркалах, летающих вокруг нас переливающимися тысячецветными радугами, плясали на стенах невероятной феерией мерцающих бликов и разносились по залам невообразимой, хотя и едва слышной гаммой неземных созвучий. К тому же мы самыми различными, порой – совершенно необъяснимыми, чувствами ощущали целый букет других проявлений, например, уже знакомые нам переливы тепла и холода. Одним словом, исходящие от нас письмена сразу же переводились здесь, наверное, на все наречия безбрежья.

Вскоре мы заметили, что для построения магического кристалла стало достаточно четверых из нас. Это было весьма ценным обретением, так как позволяло троим высвобождаться для отдыха и отправления насущных дел вплоть до поездок в оазис за припасами. Дерево, правда, охотно взяло на себя снабжение нас съестным, выращивая на себе настоящее изобилие для нас и наших животных – начиная от всевозможных плодов и семян и заканчивая чем-то, очень похожим на мясо. Особенно были этому рады наши верблюды, которым очень пришлись по вкусу сочные, хотя и довольно жесткие побеги, выращенные специально для них. Однако мы все же раз в две недели выезжали в оазис, больше для того чтобы не возбуждать любопытства наших спутников и не спровоцировать их на приезд к нам. Ведь момент присутствия здесь зловещего облака и толпы оживших был для такого визита, прямо сказать, неподходящим. Еда, намаз, телесные упражнения и краткий отдых – все это мы исполняли исправно, аккуратно чередуясь друг с другом в магическом кристалле.

Однажды я вдруг заметил, что сущность оживших, прошедшая сквозь нас, уходит куда-то дальше, в глубь коридоров, и поймал себя на том, что ни разу, как и никто из нас, не задумался над тем, куда же она девается потом. В этом, правда, не было ничего удивительного, так как разум наш был всецело занят прочтением и передачей мудрости. Интересным было другое: мне упорно казалось, что что-то заставило сейчас обратить на это внимание, как где-то рядом появилось что-то, заслуживающее его. Я напряг свои чувства и ощутил едва заметный посторонний запах. В этом запахе было что-то очень знакомое, хотя я мог совершенно точно сказать, что не чувствовал его по крайней мере год. Чем больше я в него внюхивался, тем отвратительнее он становился, обретая все более отчетливую тошнотворность. Но вместе с тем он казался совершенно обычным для глубоких подвалов, откуда, как я определил, он и доносился. И тут я вздрогнул от проснувшегося воспоминания: это был запах Шог-Готтов. У меня похолодело внутри: значит, они тоже находятся где-то здесь! Значит, они учуяли сущность оживших и неведомыми подземными путями приползли сюда, поднявшись в подвалы скрытого города. А может, их послал Хазаат-Тот или сам Ктулху? Я проследил поток уходящей сущности, и у меня не осталось сомнений: он стремился именно в тот проход, откуда исходил ужасный запах. Я рассказал об этом друзьям, и, когда настал наш черед отдыхать, мы с Омаром отправились проверить мою догадку. Войдя с зажженными факелами в проход и пройдя некоторое расстояние, мы обнаружили значительное понижение уровня, которого раньше здесь не было. К тому же проход был намного расширен и превращен в обширный зал, который был тускло освещен знакомым голубым сиянием. Это сияние отражалось в зеркальной поверхности подземного озера, которое простиралось почти на весь зал. Мы были чрезвычайно удивлены появлению всего этого в знакомом лабиринте и стояли неподвижно у самой воды, пытаясь найти всему этому объяснение. И вдруг обратили внимание на поверхность озера. Она была совершенно неподвижной, тогда как прямо под ней происходило ясно различимое и весьма разнообразное движение. Это были волны, водовороты, клубы и перекаты, переливающиеся к тому же удивительным разнообразием зеленых, голубых, синих и фиолетовых тонов, вплоть до совершенно черного. Туман сущности, струящийся из прохода и накапливающийся под сводом, опускался к поверхности, постепенно рассеиваясь, так что над самой поверхностью его уже не было вовсе. Запах же здесь был таким густым, что мы бы уже упали без чувств, если бы недюжинным усилием воли не заставили свое чутье ослабить его восприятие.

Озеро заинтересовало меня настолько, что я, подойдя к самому краю, присел на корточки и потрогал его поверхность. Но, к моему огромному удивлению, пальцы мои не погрузились в воду. То, к чему я прикоснулся, было заметно плотным, хотя и не твердым. На ощупь оно походило на сильно надутый воздухом бычий пузырь, упруго оттолкнув мои пальцы. При этом там, где я прикоснулся, расходясь в стороны, побежали радужные разводы. Поверхность озера вдруг развалилась на огромные части, которые беспокойно зашевелились и задвигались, переползая с места на место. От неожиданности мы с Омаром попятились далеко назад, поняв, что угодили прямо в логово Шог-Готтов. Мы уже хотели броситься бежать, как вдруг услышали булькающий и чавкающий голос:

– Властелин благодарит вас за щедрые воздаяния! Продолжайте ваше достойное дело, и оно принесет обильные плоды для всех. Но не беспокойте нас, ибо любое живое прикосновение нам враждебно. Возвращайтесь и не дайте иссякнуть этому благодатному потоку. Мы же не дадим пропасть ни капле накопленного вашей волной.

После того как этот странный голос, которому каждое слово, казалось, давалось с большой натугой, умолк, «озеро» Шог-Готтов стало успокаиваться, вновь слившись в сплошную массу и замерев в неподвижности. Удивлению нашему всем увиденным не было предела, особенно тем, что Шог-Готты, похоже, тоже способны были для наилучшего исполнения своей миссии объединяться в целое. Мы же вернулись в зал мудрости, где, удивив друзей красочным рассказом об увиденном, занялись насущными делами. И вновь, словно мгновения, будто воды быстрой реки в невозвратную даль, потекли недели и месяцы, неся нам поток мудрости и унося его, прошедший сквозь наш магический кристалл, дальше, в зловещее обиталище Шог-Готтов. Мы же неустанно обращали ее незримый свет в зримый, который наши новые друзья обращали еще и еще в какие-то непостижимые для нас формы, делая эту мудрость достоянием всего безбрежья.

– К нам приближается ураган, несущий тучи, полные воды и небесных сил, рождающих молнии, – внезапно сообщил Саид. – Столько воды в небе я еще никогда не видел наяву. Скажу больше: я никогда не слышал, чтобы в наших землях вообще такое бывало.

– Что же это за ураган и откуда он вдруг взялся?!

– Он прилетел из-за Теплого моря, но причина его мне не ясна. Он совершенно не вписывается в те явления, которые сейчас происходят в тех краях. Он просто не мог зародиться там, откуда он летит. Я не могу объяснить его появления, но чувствую в нем что-то зловещее, хотя его и нельзя назвать сильным.

Слова Саида весьма встревожили нас, и мы, прервав наше занятие, поспешили наружу, чтобы оценить угрозу да и просто горя желанием увидеть загадочное явление. Выйдя на обширную террасу, с которой был хороший обзор, мы увидели удивительную картину. Облако Шуб-Ниггурата, лишь недавно занимавшее все небо, быстро сжималось, уплотняясь и темнея на глазах, и, перестав рождать оживших, медленно и очень натужно поднималось от земли. Было похоже, что оно изо всех сил, которых явно не хватало, стремилось покинуть опасное место. Но расторопность жестоко подводила его, ибо над ним со всех сторон, словно намеренно окружая его, уже громоздились тяжелые и угрожающе черные грозовые тучи. Закатное небо заволокла сплошная свинцово-серая пелена, а откуда-то сверху упругими волнами налетал удивительно и непривычно холодный ветер, совсем, однако, не несущий с собой песка. Ожившие потерянно, словно ослепнув, метались по всей площади, ища если не входов в скрытый город, то хотя бы какого-нибудь укрытия.

Тем временем тучи совсем обложили облако Шуб-Ниггурата, обретшее к тому времени четкие очертания очень длинной лодки. Соединившись в кольцо и сделавшись угольно-черными, они вдруг содрогнулись и, жестоко ударив по ушам чудовищным громовым раскатом, извергли на несчастного целую паутину ослепительных молний. Облако-лодка озарилось изнутри, затем вспыхнуло ярким пламенем и, заклубившись напоследок клубами огня и дыма, рассеялось, сбросив на землю нечто совершенно непонятной формы. Оно тяжело шмякнулось о песок, сильно расплющившись и обмякнув. Но в следующее мгновение судорожно зашевелилось и стало удивительно проворно передвигаться по песку, постоянно и резко меняя направление. Это передвижение было настолько разнообразным, что его очень трудно было описать, а тем более назвать каким-то одним словом. Оно, барахтаясь, переваливалось через себя, катилось и кувыркалось, ползло самыми разными и причудливыми способами. Оно вставало на какие-то длинные наросты и бежало на них, прыгало и скользило, словно лодка по воде, проделывая и чередуя все это с удивительным проворством и ловкостью, несмотря на огромные размеры. Тучи же, спустившись совсем низко к земле и непрерывно грохоча, принялись метать вниз молнии, стараясь попасть в него. Иногда им это удавалось, и тогда часть странной твари в месте попадания вспыхивала, рассыпая искры и испуская клубы черного дыма, затем осыпалась пеплом. Но чаще всего молнии били в песок, вздымая облака пыли и желтого дыма, и исчезали в нем. Либо же их жертвами становились ожившие, обращаясь в кучки праха. Мы завороженно наблюдали это зрелище, уже не сомневаясь в том, что перед нами – сам повелитель Шуб-Ниггурат, чем-то сильно разгневавший небеса, навлекши на себя их кару. Мы во все глаза пытались разглядеть его, но это удавалось нам весьма слабо из-за большого расстояния и сгустившейся полутьмы. К тому же он, спасаясь от молний, двигался очень быстро, мельтеша и меняя свои очертания. Нам удалось лишь разглядеть, что он походил на причудливое сплетение корней невиданного дерева, вырванного из земли, начисто отделенного от ствола. Эти корни были самой разнообразной длины и формы, к тому же постоянно меняющейся, да еще и очень быстро двигались и извивались, позволяя ему совершать все его замысловатые перемещения. Удары молний, похоже, не причиняли ему большого урона, но были явно очень чувствительными и, без сомнения, в конце концов испепелили бы его полностью.

– Я знаю, кто ими управляет, – сказал Саид, указав рукой вверх и в сторону.

Обратив взгляды по его указанию, мы увидели еще одну удивительную картину, на которую поначалу совершенно не обратили внимания. В первое мгновение мы подумали, что посреди города вдруг вырос с десяток огромных столбов. Но, приглядевшись, поняли, что это бешено крутящиеся смерчи, затягивающие в себя песок и поднимающие его на высоту, которую трудно было определить. На самой же вершине каждого из них, словно на мягкой подушке, лежал странный предмет огромных размеров, похожий на туго набитый мешок с торчащими в разные стороны тонкими и длинными отростками, похожими на побеги растения.

– Кто же управляет тучами? Смерчи?

– Нет, те, кто находится наверху, – пояснил Хасан. – Это – живые существа, они способны повелевать ветром, тучами, теплом и холодом.

– Они прилетели сюда верхом на ветре и пригнали с собой эти тучи.

– Неужели для того, чтобы испепелить Шуб-Ниггурата? Чем же он мог им помешать? Может, они охотятся за одной добычей?

– Не похоже: они не ищут артефакта, уничтожают оживших и не спешат приобщаться к бесплатной мудрости.

– А может, они и Шуб-Ниггурат – те самые непримиримые, о которых говорила паутина? Может, между ними – какая-нибудь давняя вражда, как бывает у нас?

– Похоже, что так и есть, а иначе – зачем бы им уничтожать этого беднягу? Вроде незачем. Кстати, паутина предостерегала нас от вмешательства в их дела. А я-то как раз подумал о том, что мы могли бы встать на его защиту. Уж очень жаль повелителя… – вдруг сказал Музафар.

– Каким же это образом мы можем защитить его от молний? – Слова Музафара удивили нас до крайности.

– Мы могли бы атаковать и, возможно, уничтожить тех, что оседлали смерчи. У магического кристалла хватит сил собрать достаточно света и послать разрушающую огненную стрелу.

– Только не это! – решительно возразил я. – Мы не должны ничего разрушать, а тем более причинять вред всем этим существам. Я уже не говорю о том, чтобы ввязываться в чье-то противостояние. Повелителю, без сомнения, нужно помочь, но каким-то другим образом.

– Мы можем послать стрелу в тучи, ослабив их способность метать молнии, – ответил Музафар.

Тем временем пепельный небосвод вдруг озарила вспышка света, и один из смерчей осыпался песком на землю. Взглянув вниз, мы увидели, что среди мечущихся оживших появились огромные стремительно передвигающиеся по песку светящиеся черви. Шог-Готты, в отличие от нас, не брезговали никакими средствами ради сохранения своей поживы. Один из них, добравшись до очередного смерча, нырнул прямо в него и, подхваченный потоком, стал подниматься вверх. При этом он стал расплющиваться, пока не превратился в тончайшее огромное полотнище наподобие паруса. Достигнув странного существа на вершине, он моментально обернул его, запеленав, словно в саван. Затем последовала яркая вспышка, поглотившая сверток, и смерч, лишившись своего повелителя, осыпался вниз. Мгновение спустя другой Шог-Готт проделал в точности то же самое с другим всадником ветра. Поняв, очевидно, что их начали уничтожать, летающие твари перенесли стрельбу молниями на Шог-Готтов.

– Строим магический кристалл! Следуйте моему указанию! Панцирь – мне! – коротко и решительно приказал Музафар.

Я одним движением выскользнул из панциря и передал его Музафару. Мы тотчас же, без единого лишнего движения, сплотились в необходимом порядке, словно он был нам уже хорошо знаком. На этот раз потоки света и первородных сил, пробудившихся в нас, потекли совершенно непривычно, не имея ничего общего ни с чем из предыдущего. Они извлекали из наших глубин какую-то неописуемую мощь, таящуюся в материалах и узах, словно припасенную там для особого случая. Эта мощь, воплощенная в свете и пламени, неистово рвалась оттуда наружу, словно давно ожидала этого момента. Вырвавшись же, она тут же вовлекалась в общие потоки, несущиеся кругами внутри кристалла и уже выпиравшие за его пределы. Мы не видели, но ясно чувствовали, что свет, испускаемый кристаллом, уже окутал нас, скрывая наши очертания. Все возрастающая мощь уже невыносимо распирала наши плоть и сознание, рождая непреодолимое стремление излить ее в просторы безбрежья. В конце концов она стала выдавливаться наружу и скапливаться вокруг нас. И в какой-то момент, когда она уже нестерпимо давила и жгла нас снаружи, Музафар, напрягшись, взмахнул рукой в сторону туч, словно указывая на них. И тут же все гнетущее нас напряжение разом схлынуло, а свет, окутывавший нас, огненным шаром устремился в небо и, достигнув извергающей огонь грохочущей массы, нырнул в нее. Кольцо туч ярко озарилось изнутри, неистово заклубившись сначала ослепительным светом, потом стало багроветь и тускнеть, пока опять не потемнело. Затем оно вдруг сжалось, словно живое тело, пронзенное стрелой, затем – содрогнулось, как вначале, и внутри него пробежала кольцевая молния. В следующее мгновение грозные тучи бессильно обмякли и провисли, и из них неожиданно для всех хлынул дождь. Но это был не просто дождь, а ужасающий ливень, какого мне еще никогда не приходилось видеть. Вода не падала каплями, она лилась сплошными шумными потоками, она заполняла все пространство от неба до земли, не оставляя, казалось, места даже воздуху. Краем глаза я увидел, как бедняга Шуб-Ниггурат, о котором все забыли, изрядно потрепанный и опаленный, воспользовавшись этой передышкой, высоко подпрыгнул и завис в воздухе. Его окутало темное облако и, приняв форму все той же длинной лодки, стремительно, над самой землей, понеслось прочь, быстро растворившись во мгле. Ливень тем временем продолжался. Песок превратился в отвратительное густое и липучее месиво, а смерчи – в фонтаны грязи, щедро обдающие своих хозяев снизу. Ожившие торопливо вылезали из всех отверстий скрытого города, очевидно спасаясь от заполняющей его воды. Шог-Готты, успевшие за это время истребить еще троих или четверых всадников ветра, распластавшись среди луж, блаженствовали, то и дело переворачиваясь с боку на бок. Тучи, да и вся мгла заметно редели, и вокруг становилось все светлее, несмотря на все еще сплошные потоки воды сверху. Воздух же стал удивительно приятным, легким и свежим, доставляя невероятное удовольствие от вдыхания.

Никто впоследствии не мог сказать, сколько времени продолжалось это буйство стихии, ибо когда оно наконец закончилось, была уже ночь. Ветер, на котором улетели оставшиеся всадники, разорвал и разметал по небу остатки туч, которые затем просто растаяли без следа. Утром, когда взошедшее солнце начало высушивать песок, Шог-Готты вернулись в свое обиталище, нисколько не смутившись тем, что оно превратилось в настоящее озеро. Ожившие же, похоже, даже не заметили, что их повелитель сбежал. Лишившись, очевидно, последних остатков воли, они, по мере ухода воды, стали вновь втягиваться в скрытый город, вожделенно следуя за магическими словами «сияющие доспехи». В целом можно было сказать, что город успокаивался после ночной битвы. Мы, разумеется, не сомкнули глаз и до утра вообще не были способны нормально соображать, настолько потрясающим было все происшедшее. Утром же, после намаза и завтрака, мы наконец решили обсудить ночные события. Мы были изумлены появлением существ, повелевающих грозой и ветром, и подумали было, что это настоящие демоны или еще какая-нибудь нечисть. Однако то, что Шог-Готты могли их уничтожать, говорило все же об их принадлежности к живым существам. Но вот кто они – какие-то неизвестные твари из нашего мира или те, кто приходит и уходит, – мы так и не смогли решить. Не могли сказать нам ничего определенного и наши новые друзья. Они лишь предположили, что если эти существа явились из безбрежья, то произошло это очень давно, когда жизнь в нашем мире только зарождалась и он еще не попал под пристальное наблюдение ищущих. В обозримые же эпохи каких-либо проявлений этих существ никто не наблюдал. Саид сказал, что они прилетели с юго-востока из-за Теплого моря, но откуда именно – определить не смог, так как обратил внимание на этот ветер, лишь когда тот был уже на подходе.

Затем разговор перешел на то, как Музафар смог их обезоружить. Ведь история с огненным шаром ни у кого из нас решительно не укладывалась в голове. Я, конечно, уловил в той буре волшебства, что бушевала тогда в магическом кристалле, какие-то логические построения, но тогда у меня не было времени для их осмысления. Ведь длилась эта буря, несмотря на бесчисленность превращений, лишь несколько мгновений, да и большего времени для спасения несчастного Шуб-Ниггурата у нас просто не было. И первым вопросом к Музафару у всех нас было одно: как все это вдруг пришло ему в голову?

– Я уже когда-то говорил, – начал свой пространный ответ Музафар, – что правильно построенный свет может созидать, разрушать и превращать, необходимо лишь правильно его построить и направить. Для уничтожения этих тварей было бы достаточно простого сильного луча или даже вспышки, что вам и показали Шог-Готты. Но Абдул возразил против уничтожения, и я, кстати, с ним вполне согласен. Тогда мне пришлось потрудиться, ища другое решение. И, признаюсь, лишь близость работающего панциря позволила мне найти его достаточно быстро. Прощупав внутренность туч, мы с Саидом поняли, как можно ее изменить, чтобы она перестала рождать молнии.

– Неужели в панцире заключены силы, достаточные для этого?

– Силы эти заключены в нас, и гораздо более могущественные. Однако они связаны так крепко, что человек просто не может их использовать, он о них даже не знает, и в обычной жизни они ему совсем не нужны. Освободить их очень трудно, хотя иногда это возможно. Помню, Абдул рассказывал, как один его приятель говорил о людях, которые объявляли себя волшебниками, обладающими магическими способностями. Так вот, они – как раз те, кто, очевидно, нашел такие пути. Нам же сделать это помог панцирь, но пути все же указали мы с Ахмедом. Затем в дело вступили все вы, каждый – по своей части, а панцирь лишь усилил, а где надо – ослабил и упорядочил потоки. Так мы с вами стали волшебниками. Наши освобожденные силы превратились в свет, чем они, по сути, и являются. Мне осталось лишь прицелиться и спустить тетиву.

– Значит, получилось, что наш свет победил свет молний?

– Не совсем так. Свет раскалил воздух, ведь воздух вовсе не пустота, это тоже материал. Так вот, наш свет, заключавший в себе недюжинные силы, пройдя сквозь воздух, раскалил его настолько, что в нем рассыпались даже первородные материалы и осталось лишь то, что когда-то проистекло из искры зарождения, в том числе – свет, который мы и видели. Ну а внутри туч свет и жар раскаленного воздуха, а также силы, которые при этом освободились, изменили их внутренность, ослабив их и заставив пролиться дождем.

– А как вам удалось прощупать внутренность туч на таком расстоянии?

– Мы так же, как Саид, чувствовали их дыхание. Ведь все, что происходит внутри тела или материала, не заперто в нем. Оно рождает флюиды, исходящие наружу, отражаясь в них, как в зеркале.

Жаркие разговоры о происшедших событиях заняли у нас весь день, ночь же мы посвятили отдыху. Утром Дерево сообщило нам, что животные накормлены, а ожившие вновь заполнили скрытый город, несмотря на обилие в нем грязной воды и нанесенной песочной массы. Последние слова были явным намеком на продолжение извлечения мудрости. После бегства Шуб-Ниггурата толпа оживших перестала пополняться, а это означало, что источник мудрости, столь неожиданно нами открытый, скоро иссякнет.

Так оно и случилось. В течение двух с лишним месяцев от оживших не осталось и следа: все они постепенно втянулись в лабиринты скрытого города, наполненного испарениями сока боли, и тихо расстались со своей сущностью, упокоившись наконец с миром. А наши друзья-пришедшие самым добросовестным образом очистили коридоры не только от их останков, но и от остатков сока. Теперь можно было, ничего не опасаясь, предаться благородному занятию извлечения мудрости. В Иреме вновь воцарились умиротворение и торжественность, не нарушаемые ничьими вторжениями. В коридорах скрытого города осталась только сущность оживших, едва заметно струящаяся к дому, где мы с нашими друзьями творили непостижимое таинство извлечения мудрости, а затем направлялась в обиталище Шог-Готтов, влекомая, как сказал Ибрагим, какими-то особыми первородными силами. Этот размеренный поток, похожий на течение самой жизни, продолжался еще несколько месяцев, за которые мы не переставали удивляться тому, что нам вновь довелось стать жрецами освобождения сущности. Однако сейчас, по словам пришедших, мы поднялись на ступень выше: мы стали жрецами мудрости, ибо не присваивали ее себе, а дарили всем жаждущим, как в давние времена – жрецы древнего Ирема. К тому же мы нашли способ освобождать сущность без участия боли, хотя и не без ее помощи. И наконец, мы никого не лишали жизни, а, наоборот, позволяли упокоиться тем, кого повелитель ради собственной выгоды обрек на неприкаянность, возможно – вечную.

Когда же последние переливы незримого света освобожденной сущности растворились в полумраке коридоров, а Шог-Готты покинули свое обиталище, оставив на месте «озера» лишь обширную и глубокую воронку, мы решили вернуться к чтению летописи миров.

И вновь перед нами, всплывая из глубин, которые мы уже преодолели, и растекаясь вширь и вдаль, понеслась бесконечность. Но это была уже не бесконечность просторов, в которых творилось великое созидание миров. Это была бесконечность строящихся материалов. Это были сказочные сады и плантации, на которых царило настоящее буйство превращений мельчайших крупиц в огромные и причудливые строения, их разборка и перестроения во множества других, разрушение и обращение в первородный прах. Строящиеся материалы благодаря узам соединялись и переплетались между собой, образуя новые и многократно усложняя свои построения. Некоторые из этих построений, в конце концов замкнув все свои узы друг на друга, останавливались в этом виде, и их восхождение на этом заканчивалось. Другие же продолжали разрастаться и объединяться между собой, образуя новые узы, создавая основы для новых построений и давая понять, что это будет продолжаться, может быть, вечно. И вдруг мы стали замечать в некоторых особо больших и сложных построениях некие направленности и смысл. Эти построения среди множества других начинали вести себя уже не как материалы, а как-то по-другому, словно направляя свое восхождение на какую-то цель. Они производили внутри себя особые превращения, используя окружающие материалы и текущие вокруг силы, направляя все это на сохранение своего облика и внутреннего устройства. Материалы внутри них строились особым образом, чтобы посредством своих уз отправлять различные надобности всего образования, ставшего одним целым. Материалы снаружи образовывали оболочку для защиты и обособления от окружающего, а также – для сообщения с ним, поглощая необходимое и выбрасывая ненужное. Другие же были способны распознавать все движения и проявления окружающего и отражать их внутрь, чтобы направить все внутренние превращения на гармонию с ними или на противостояние им. И чем шире разворачивалась перед нами эта картина, чем больше видели мы этих образований, чем глубже проникали в их построения, тем больше возрастало наше удивление. Ведь мы сейчас, без сомнения, видели ту «жизнь материалов», о которой говорил Хасан, и те семена, из которых суждено было проклюнуться росткам жизни. Было совершенно ясно, что эти скопления материалов носили все признаки живого. Их было много. В разных уголках безбрежья, обладающих разными наборами материалов и сочетаниями потоков света и сил, происходили свои построения и превращения сообразно сложившейся там гармонии. Все они были удивительно разными, чаще всего – совсем не похожими друг на друга. Но суть их везде была одна: удачное сочетание материалов и уз, сложившееся в результате долгого усложнения построений и бесчисленных превращений между ними и внутри них. Они текли перед нами хотя и неуловимо быстро, но во всех мельчайших деталях, так что при желании в любом из них можно было полностью разобраться. Однако сейчас на это не было ни времени, ни терпения, и мы вглядывались в них только с целью самого общего ознакомления. Лишь ничтожная часть бесчисленных сочетаний материалов приобретала этот лик деяния, ибо слишком уж много удачных совпадений должно было для этого произойти. Но столь обширно было безбрежье, столь разнообразны его гармонии и столь огромно возможное число построений и их сочетаний, что возникновение этих зачатков жизни вовсе нельзя было назвать редкостью. Однако на огромных просторах безбрежья они были разбросаны неизмеримо далеко друг от друга, подобно крохотным островкам в необозримом море. Многие из них, не выдерживая натиска грозных первородных сил и жестоких стихий, затухали и обращались в прах. Но другие, обретая способности противостоять им, избегать их, приспосабливаться к ним и даже использовать их, продолжали свое восхождение.

С течением времен уцелевшие в борьбе со всем враждебным все больше обретали облик и приобретали лики деяний живого, становясь сгустками, по всем своим проявлениям совершенно не похожими на окружающие их скопления материалов. Их отличало внутреннее целенаправленное движение и внутренняя способность управлять им, целенаправленное использование для своих надобностей окружающих материалов и сил, способность подстраивать себя и все свои проявления под общую гармонию и, главное, целенаправленно отторгать от себя части, во всем подобные себе, то есть – плодиться! Сгустки эти, формируясь самыми различными построениями и имея самое различное внутреннее устройство, приобретали удивительно разнообразные формы. Твердые и мягкие, густые и текучие, сплошные слои и тончайшие пленки, войлок волокон и порошок, облака тумана и пыли, пляшущее пламя и мерцающий свет, клубы мрака и прозрачные переливы – лишь малая часть, которую мы можем хоть как-то себе представить. Но всех их объединяло одно: они продолжали восходить над неживым окружающим, все больше отличаясь и обосабливаясь от него, целенаправленно совершенствуя все эти новые лики деяний, постепенно становясь новой формой мирового устройства – существами. И тут в безбрежье развернулось настоящее буйство фантазии Творения. Восходя из сгустков, порой из одних и тех же, существа являли поистине безграничное разнообразие внешнего облика и внутреннего устройства, расползаясь по породившим их мирам и заполняя все их уголки, виртуозно приспосабливаясь к самым разным условиям обитания и даже зачастую изменяя их под свои надобности. Многие делили свою внутренность на участки и образовывали внутри себя части подобно нашим органам, снаружи же с помощью плотных оболочек обретали необходимую для существования форму. Они, подобно существам нашего мира и Дереву, строили свою плоть из пузырей и волокон, внутри которых двигались соки, струился воздух, насыщенный пылью материалов, направлялись потоки многоликого света. Другие оставались бесформенными и однородными, отправляя жизнь посредством простого перетекания соков, струений тумана или пересыпания порошков. Такие бесформенные существа порой достигали необъятных размеров, покрывая огромные поверхности своих миров живыми горными массивами и пустынями и заполняя их пустоты и впадины бескрайними живыми морями. Третьи представляли собой твердую массу и были подобны камням или кристаллам, незыблемым в течение всей жизни или способным двигаться и перемещаться. Течение их жизни обеспечивалось превращениями материалов и многоликим светом, которые направлялись внутренними построениями и заключенными в них силами. Самыми же удивительными и непостижимыми из всех были существа-пламена, существа-света́, существа-молнии, существа-мраки и существа-ничто. Все они, представляя собой особую группу форм жизни, были сходны по своей сути и внешне напоминали Хазаат-Тота – сгусток многоликого света, ведущего себя как живое существо. От всех других жизненных форм их глубоко отличало то, что все жизненные проявления в них, в общем сходные с таковыми других форм, не были связаны с какими-либо построениями, и основой их не являлись материалы. Более того, в них вообще не было материалов. Особые силы и многоликий свет, направляющие течение жизни в любом существе, внутри них находились в свободном виде, объединяясь лишь своими узами. Они поглощали материалы, необходимые им, извне, тут же превращая их в первородную пыль, выбрасывая затем использованную, которая вновь обращалась в какие-то материалы, лишь оказавшись снаружи. Однако венцом Творения в этом нескончаемом многообразии живых форм были совокупности нескольких или даже многих существ из разных миров, объединенных волею различных обстоятельств. Такие случаи, хотя и очень редко, происходили в основном в ранние времена восхождения безбрежья и обычно между существами, находящимися на ранних этапах своего восхождения. Таким существам легко было соединиться и проникнуть друг в друга, срастись или объединить свою плоть, а то и вовсе смешаться, взаимно обогатив друг друга своими проявлениями и обретя новые. Либо просто, оставаясь самими собой, существовать бок о бок, создавая и пользуясь общими благами, дополняя друг друга в недостающем.

И так продолжалось без конца вновь и вновь. Едва мы успевали проследить путь одной расы, перед нами возникала другая, а с других сторон спешили еще и еще. Они расползались и разлетались по безбрежью, оседлав свои миры и заполняя его новой и совершенно замечательной формой бытия – жизнью, невероятными превращениями которой можно было и хотелось любоваться бесконечно. И мы любовались и любовались день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Но эти любования не были праздными. Как и прежде, мы, даже не всегда это осознавая, проникали глубоко в суть всех построений и превращений, и все они подробно запечатлевались в нашей памяти, способной в любой момент извлечь любое из них для анализа и осмысления. Сейчас же мы лишь накапливали их, перенося эту удивительную библиотеку в свои головы.

Картины, плывущие перед нами, постепенно менялись. Нашим глазам то и дело представали миры, уже виденные нами, но на более поздних этапах своего восхождения. Населяющие их существа представали нам изменившимися настолько, что их с трудом можно было узнать. Одни настолько вживались в свои миры, что обретали с ними истинную гармонию и становились неразделимы, что неизменно вело ко всеобщему процветанию и восхождению. Другие, не найдя таких путей, вымирали, нередко разрушая и сами миры в отчаянных попытках выжить. Третьи в поисках гармонии находили способы приспосабливать места своего обитания для своих жизненных потребностей лишь в малой, самой необходимой степени, не нанося им ощутимого урона и позволяя естественным образом восполнять нанесенный ущерб. Те, кому удавалось преодолеть в своем восхождении некую грань, обретали способность сначала к его логическому упорядочению, а затем – и к осмыслению. Эти способности являли собой то, что породило в безбрежье зачатки разума и пробудило сознание. Преодолеть эту грань было нелегко и под силу лишь немногим. К тому же происходило это почти всегда случайно и неожиданно в силу стечения множества внешних и внутренних условий, то есть в результате какого-то особого толчка. Но стоило этому произойти, восхождение разума из зачатков происходило быстро и бурно, ибо разум способен направлять свое восхождение и создавать для него необходимые условия. Пути же его восхождения, как и пути восхождения жизни, были различными, хотя и далеко не столь разнообразными. Некоторые расы, обычно бесформенные или состоящие из множества мельчайших особей и неспособные к активному движению и разнообразной деятельности, направляли разум внутрь своей массы. Масса же эта, как правило, была неразрывно связана с миром, породившим ее, став с ним единым целым. Поэтому почти все проявления такого разума происходили либо в толще, либо на самой его поверхности. Так формировались разумные миры, разрастаясь и отпочковывая от себя подобных себе, завоевывая таким образом просторы безбрежья и проникая в его тайны. Другие, способные к передвижению в нашем понимании и изменению окружающих предметов и материалов посредством этого передвижения, стремились вырваться за пределы мест своего обитания и дальше – за пределы своего мира, движимые теми же стремлениями. И тем и другим это удавалось примерно в равной степени, ибо разум одинаково способен находить пути для своего восхождения, исходя из облика своих носителей, и способность эта зависит лишь от ступени его восхождения.

Преодолев границы своих миров, обретшие разум расы устремлялись в просторы безбрежья на поиски мудрости, используя для своих странствий его построения и проявления, столь же сложные и причудливые, как построения материалов и миров. Одни создавали для этого немыслимые приспособления из поистине сказочных материалов, движимые потоками многоликого света. Другие настолько глубоко проникали в гармонию безбрежья, настолько полно вливались в нее, что могли обходиться без всего этого, пользуясь лишь течением присущих ему сил. И опять же успех сопутствовал тем и другим примерно в равной степени. Разумеется, пути их нередко пересекались, порой не обходясь без жестоких столкновений, обращавших в прах целые миры и их скопления и низвергавших в забвение населявший их разум. Другие же, наоборот, объединяли свои усилия, многократно повышая тем самым их плодотворность. Молодые расы сменяли уходящие, наследуя их мудрость и обогащая ее своей. Преуспевшие же в познании находили способы продления отпущенного им века и, пройдя свой путь и обратившись в прах, возрождались в новом облике и продолжали свое восхождение.

Многочисленные формы разума проплывали перед нами в своем восхождении, как до этого – формы жизни. Причем в их описаниях большое место уделялось проявлениям, присущим именно разуму: восприятию и отношению к окружающему, образу мышления, системам ценностей и моральным канонам. Особое место уделялось также описанию рас с примитивными стремлениями к власти и обогащению, поиску новых мест обитания и источников необходимых материалов, порабощению других рас. Достигались эти цели обычно посредством грубой силы с применением невообразимого оружия, рядом с которым поющие столбы подземелья выглядели детскими игрушками. Познание же для них ограничивалось лишь самым поверхностным изучением покоряемых миров и их окрестностей, необходимым не более чем для достижения этих целей. И нам приходилось с горечью признаваться, что наша раса пока что принадлежит именно к их числу.

Повесть восьмая

Два безбрежья

Ознакомившись, таким образом, с основными и наиболее яркими формами жизни и разума в безбрежье, многократно изумляясь их многообразию и невероятности облика, мы перешли было к ознакомлению со способами и путями познания, которые они изобрели и использовали. Но тут в лагерь прибыл один из наших помощников из оазиса и сообщил немало удивившую нас новость. Он рассказал, что неделю назад к оазису из пустыни пришел человек, по виду – весьма преклонных лет, одетый в истрепанные лохмотья и сильно изможденный. По-видимому, он долго шел пешком через пески без пищи и воды. Его сразу же накормили и окружили всяческой заботой, одарили одеждой и предоставили кров. Однако расспросы, кто он и откуда пришел, ровно ничего не дали, так как говорил он на совершенно непонятном и странном наречии, не произнося слова, а издавая череду разнообразных звуков: гортанных, шипящих, свистящих и вообще неописуемых, в самых невообразимых сочетаниях. Поначалу они даже не поняли, что это – речь, приняв эти звуки за кашель от воспаленного жаждой и пылью горла. Лишь иногда в промежутках между странными возгласами он произносил нормальные и вполне понятные фразы, хотя и в большинстве бессвязные. Они поняли лишь то, что он пришел из другой земли, из-за Большого моря, чтобы отыскать древний город, от которого лежит тайный путь на его родину. И почему-то всем сразу стало понятно, что говорит он именно о городе колонн. Друзья наши не решились отвести его туда сразу, так как он пребывал в весьма плачевном состоянии, однако нас решили известить незамедлительно.

Услышав эту новость, мы сразу почувствовали, что Аллах послал нам еще одну тайну, связанную с теми, кто приходит и уходит, а также – со священным городом. Разумеется, мы решили сделать в познании очередной перерыв и, наскоро собравшись и поручив присмотр за лагерем нашим быстроногим друзьям, все вместе отправились в оазис. В этот раз два с половиной дня пути тянулись бесконечно долго и как никогда раньше томительно. Бесконечные дотошные расспросы нашего помощника были бесполезны, так как он не мог добавить к уже сказанному ничего существенного, повторяя вновь и вновь, что этот странный старик произнес лишь несколько понятных слов.

Приближаясь к оазису, я еще издали заметил стоящего на краю песков человека, также пристально вглядывающегося в нас. И почти сразу я уловил в его чертах что-то до боли знакомое. Когда же мы значительно приблизились, сердце мое вдруг бешено забилось: передо мной стоял почтенный Дервиш! Я узнал бы его среди тысячи стоящих вокруг, ибо с момента нашего расставания в Мекке он ничуть не изменился, если не считать крайней изможденности, сильно спутанных волос и землистого цвета лица. Первой моей мыслью было пустить верблюда вскачь и заключить этого столь дорогого мне человека в жаркие объятия. Однако в следующее мгновение я уловил в выражении его лица нечто, удивившее меня и охладившее мой порыв. Расстояние между нами было уже вполне достаточным, чтобы хорошо различить лица. И судя по тому, как его глаза впивались поочередно в каждого из нас, он прекрасно нас разглядел. Однако при взгляде на меня на его лице промелькнуло лишь слабое разочарование, словно он увидел совсем не того, кого ожидал. Надежда блеснула в его глазах, лишь когда он увидел нашего сопровождающего, меня же он явно не узнал. Это меня крайне удивило, раздосадовало и даже слегка обидело. Ведь я так мечтал об этой встрече, так хотел расспросить о его находках и поделиться своими, да и просто побеседовать о жизни. Ведь в конце концов, возможность продолжения своих поисков он получил благодаря мне, вернее, моей пластине! И как он при его потрясающей памяти мог меня не узнать?! На мой взгляд, всему этому могло быть только одно объяснение: с ним что-то произошло! Что-то, повредившее его память, а может быть, и все сознание, и рассказ нашего помощника говорил именно об этом. Поэтому я взял себя в руки и решил не подавать виду, а попытаться исподволь докопаться до истины.

Когда мы наконец подъехали, наш помощник, указав нам на Дервиша, сказал, что это тот самый человек. Затем он обратился к нему и принялся объяснять, что мы прибыли из того самого города и наверняка сможем помочь ему, если он сможет толково сказать, чего же ему нужно. Однако тот, похоже, понял только часть, и то с большим трудом. Видя это, я сказал, что попытаюсь сам поговорить с ним, и пригласил всех в уютную беседку, где задал ему все тот же вопрос: кто он и откуда? Сильно напрягаясь, будто с трудом подбирая слова, он повторил, что прибыл из-за моря с далекой земли, однако о том, кто он, не сказал ни слова. Когда же я спросил, куда он идет и какой помощи хотел бы от нас получить, он вдруг оживился и разразился длинной речью из тех самых странных звуков. Причем звуки эти оказались гораздо более странными и невообразимыми, чем мы себе представляли. Мы никогда не слышали ничего подобного и не могли даже подумать, что человеческое горло и язык способны исторгнуть такое, ибо эти звуки не были похожи вообще ни на что и совершенно чужды нашему слуху. К тому же издавал он их без всяких перерывов и промежутков, да еще и с одной монотонной интонацией, что было уж совсем непривычно и начисто сбивало с толку. Но мои надежды не были обмануты: вслушиваясь в эту какофонию, я, как и ожидал, постепенно начал разбираться в ней и через некоторое время стал понимать, о чем он говорит.

– Строя из света точное подобие своего сознания, мы бросали его в самые разные и отдаленные уголки безбрежья, используя пути сквозь бесконечность, доступные лишь этому лику света, многократно сокращая его путь. Свет этот, проникая в материалы, пропитывал их нашим сознанием, читая их восхождение от самых истоков и далеко в грядущее – до того последнего момента, когда они превратятся в другое. Это позволяло нам прозреть глубокое прошедшее и далекое грядущее миров, построенных из них. Свет проникал в существ, населяющих эти миры, пропитывая их сознание нашим сознанием, оно же затмевало их сознание и превращало их в нас в их обличье. Это помогало нам познавать весь путь восхождения этих миров и их живого от рождения до угасания. Это познание позволяло нам строить подобия облика и сознания тех, кто жил в этих мирах в прошедшем и в грядущем, воссоздавая их в точности со всеми жизненными проявлениями. Они же, в свою очередь, давали нам почву для дальнейшего, более глубокого познания их миров и их самих, проникновения в самые основы их бытия и в самую суть проявлений их разума – этого великого феномена бытия, постичь который – наша главная цель. Одновременно мы строили подобие сознания тех, кто носил в себе наше, а затем по наведенным мостам призывали его в себя. В итоге получалось, что мы менялись сознанием с ними, не теряя при этом своего. И хотя каждый из нас на время становился другим, такой обмен был обоюдно полезен и выгоден, ибо многократно увеличивал плодотворность нашего познания. В некоторых мирах, явивших наиболее благодатную почву для познания, мы образовали поселения, которые позволили нам расширить поле наших поисков, и ваш мир – ярчайший среди них. С помощью передачи и обмена сознанием мы вступили в сношения и союзы со многими расами безбрежья. Правда, были среди них и такие, которые проявили к нам враждебность, совершенно непонятную для нас, ибо мы никому не несем и не желаем зла. И нам не раз пришлось поплатиться за наши стремления. Однако и эти моменты нельзя было считать бесполезными, ибо враждебность тоже проявление разума. А если принять во внимание далеко не малое разнообразие ее побуждений, этот опыт в постижении разума также не является лишним.

Но однажды мы сделали то, чего нам не нужно было делать. Мы попытались проникнуть в сознание пожирателей сущности. Обычно эти проникновения в чужое сознание проходили незамеченными для его обладателей, и они, даже после возвращения им их сознания, так и не понимали, что же с ними произошло. Однако эти существа, и мы этого не учли, по-видимому, обладают какими-то особыми чувствами, позволяющими им распознать подобные вмешательства. И они не замедлили использовать наш способ познания для своей пользы и против нас. Они не подали виду, что разгадали наши намерения, и допустили нас в свое сознание, но лишь в какие-то темные его тупики, поставив там непостижимые зеркала, в которых мы видели именно то, что рассчитывали увидеть, хотя это были лишь умело построенные иллюзии. Усыпив таким образом нашу осторожность и теша нас бесполезными картинками, они сами проникли глубоко в наше сознание, ища в нем пути достижения своих ужасных целей. И они в конце концов их нашли. Они стали посылать в наше сознание, будто бы из глубин безбрежья, жуткие нагромождения картин, противоречащих друг другу и всякой гармонии, расстраивающие логику мышления и доводящие сознание до смятения. Когда же оно теряло способность правильно воспринимать то, что происходило вокруг, они посылали в него какой-нибудь невразумительный кошмар, побуждая его к защите от неведомой угрозы. И несчастное замороченное и вусмерть перепуганное сознание, уже с трудом оправдывающее свое название и неспособное четко выстроить защиту, слепо и истошно взывало к внутренним силам, таящимся в глубинах плоти и построений ее материалов. И эти силы, одновременно вырываясь из всех своих тайников, сливались в неуправляемую вспышку невероятной мощи, испепеляя плоть и превращая ее жизненные соки в яды и миазмы. Эта неудержимая волна смерти разрушала единство плоти и сущности, изгоняя последнюю из ее обители, что и было нужно пожирателям. С тех пор они начали настоящую охоту на нас по всему безбрежью. В конце концов мы нашли очень слабые и далеко не всегда срабатывающие способы защиты своего сознания от этих напастей. Но некоторое время назад мы, обитатели поселения в вашем мире, которое всегда славилось обилием плодов познания, обнаружили, что пожиратели придумали нечто новое, сводящее на нет даже эти ничтожные попытки спасения. Отложив все дела, мы торопливо принялись взывать ко всем нашим сородичам, разбросанным по безбрежью, предупреждая их о нависшей угрозе полного уничтожения нашей расы, однако в ответ получали лишь успокоения и просьбы не тревожить по пустякам. Разумеется, нас это крайне удивило, а затем и насторожило. И лишь совсем недавно мы выяснили, что наши послания не выходят даже за пределы вашего мира: расставленные вокруг нашего обиталища незримые зеркала возвращают их нам, переделанные в нелепые и бессмысленные «ответы собратьев». Одновременно против нас был брошен, похоже, весь созданный применительно к нам арсенал отнятия сущности. Я, один из немногих уцелевших, вырвался оттуда, чтобы использовать последнюю возможность предупредить других о близящейся гибели. У нас не осталось средств даже просто покинуть этот мир и устремиться к своим родным берегам прямиком через безбрежье. Средство достигнуть других миров есть только здесь, в великом городе мудрости, пристани, через которую со времен рождения этого мира пролегали пути сквозь бесконечность.

– Что же это за средство? – спросил я неожиданно для самого себя.

Этот вопрос вырвался помимо всякой моей воли, ибо я был полностью поглощен рассказом. Дервиш вопросительно посмотрел на меня, ясно выразив непонимание. И тут я, еще более неожиданно для себя, повторил свой вопрос теми самыми звуками, которыми изъяснялось это странное существо в облике Дервиша.

– Это врата в Лабиринт, не имеющий стен, который простирается по ту сторону бесконечности. Там царят совсем другие силы, способные переносить вошедшего, куда ему нужно, гораздо более короткими путями, чем путь через звездную бездну.

– Где же находятся эти врата?

– Они находятся в сердце великого города, в том месте, из которого он зародился, ставшем затем священным храмом всех народов. Храмом, в котором покоящийся на восьми колоннах гигантский кристалл света в течение многих времен нес вам вселенскую мудрость, посылаемую вашими собратьями из глубин безбрежья, хотя это было далеко не главным его назначением.

– Каково же тогда главное его назначение?! – задохнувшись от неожиданности, спросил я.

– Это – ключ для проникновения в комнату Странствий и входа в тот самый Лабиринт. Он собирает силы, струящиеся в безбрежье, как дамба собирает воду, а затем выпускает их узким, но могучим потоком в выбранное русло. Этот поток открывает врата в Лабиринт и, словно тетива, дает страннику нужный разгон для достижения цели. Выбрать же необходимый путь позволяет комната Странствий, которая предназначена именно для этого и снабжена всеми необходимыми приспособлениями. Все это грандиозное сооружение, включающее кристалл, колонны и их могучий фундамент, было воздвигнуто именно для странствий сквозь безбрежье, в которых ваш мир служил причалом на перекрестке звездных путей. Странники познания почти со времен рождения вашего мира пользовались им для совершения прыжков через бесконечность, а также – для отправки и получения посланий.

– Увы, – скорбно произнес я. – Еще многие времена назад кристалл был разрушен теми же пожирателями, что привело великий город к гибели и иссушило поток мудрости.

– Мы знаем это, – возразил Дервиш. – Однако мы знаем и то, что поток мудрости, хотя и не во всей полноте, неожиданно возродился, причем в обратном направлении. И в этом потоке, помимо самой мудрости, присутствуют некие особые символы, указывающие на то, что в ее передаче, как и прежде, принимает участие ключ, некий предмет, главное назначение которого – как и прежде, открытие входа в Лабиринт. А поскольку кристалл давно разрушен, это – какой-то другой предмет, возможно, принесенный сюда изначально, еще до постройки великого храма. И если удастся его отыскать, я смогу прорваться к своим соотечественникам и предупредить их о грядущей катастрофе.

Едва Дервиш произнес последние слова, я догадался, о чем идет речь. Таинственным ключом в потусторонний Лабиринт, без всякого сомнения, был панцирь, и мумия, облаченная в него, без сомнения, была не кем иным, как одним из странников познания, пришедших в совсем молодой мир. И возможно, ими были именно те, кто оставил в нем мою пластину и чей путь я повторил в своем первом видении. Разумеется, я вновь был глубоко удивлен неожиданно открывшейся мне правдой о панцире и Полусфере, об их главном предназначении. Никто из нас не смог бы даже помыслить о том, что они могут быть предназначены для чего-то, кроме познания и передачи мудрости, которые уже были для нас величайшими из чудес. Кроме того, я проникся глубоким сочувствием и состраданием к гибнущей расе собратьев по духу и стремлениям и исполнился желанием и готовностью оказать им всю необходимую помощь.

– Мы поможем тебе! – проникновенно сказал я. – Если вход, о котором ты говоришь, действительно находится в храме или хотя бы где-то в городе, мы отыщем его и отправим тебя на родину.

При этом я хотел добавить: «Ключ от Лабиринта – в наших руках!» – но, вспомнив стычку с ожившими, решил пока, на всякий случай, об этом умолчать. Затем я обратился к друзьям, уже давно пожиравшим меня вопросительными взглядами. Я слово в слово передал им наш разговор и предложил немедленно отправиться обратно в Ирем, чтобы не терять драгоценного времени. Однако Саид вдруг заметил, что два дня отдыха для нас вполне позволительны. Я не стал допытываться, что означают эти слова, ибо был занят другими мыслями, а способность Саида к предсказаниям, будучи многократно подтверждена, не вызывала никаких сомнений.

– Я уже давно чувствовал, – сказал, выслушав мой рассказ, Ибрагим, – что в этом храме прямо рядом с нами таится что-то, обладающее какой-то новой для нас гармонией. Причем ее нельзя назвать чуждой нам или противоречащей нашей, она – именно новая, возможно, та, в которой пребудет наш мир в грядущие времена. И эти две гармонии так мягко соприкасаются и так легко уживаются друг с другом, что между ними не существует четкой грани, и невозможно понять, где заканчивается одна и начинается другая. Я бы даже сказал, что они проникают друг в друга и вмещают друг друга одновременно. Одним словом, у меня такое чувство, что там находятся два мира, существуя в единстве, но являясь друг для друга потусторонними, зазеркальными. Присутствие там этого другого мира, его дыхание как раз и обеспечивает внутри храма тот особый комфорт, который мы почувствовали сразу. Оно окружает храм непостижимой стеной, которая создает в нем особые условия, не нарушая, впрочем, его доступности. И все это, разумеется, происходит неспроста и, на мой взгляд, вполне подтверждает слова нашего нового знакомого. И я чувствую, что войти в тот мир вполне возможно, в чем нам, без сомнения, помогут панцирь и лампа, а также – Саид и Ахмед, флюиды которых я сейчас чувствую особенно остро. Они наверняка уже нащупывают этот путь.

– Каким же образом? – не выдержал я. – Ведь мы сейчас находимся так далеко от этого места!

– Они, как и я, вспоминают все свои ощущения за тот срок, который мы провели в Иреме. Для построения полной картины нам сейчас не хватает лишь твоей логики, твоего анализа этих ощущений. Но это лучше сделать уже на месте, собравшись в магический кристалл.

После этих слов Ибрагима каждый из нас неожиданно стал вспоминать о каких-то своих ощущениях, задумываться о которых тогда было некогда. Теперь же они удивительно ярко всплывали в памяти, вполне гармонично вписываясь в нарисованную Ибрагимом картину. Все мы наперебой принялись делиться ими и обсуждать их, стремясь построить из них нечто целостное и логичное. Так что два дня, отпущенные Саидом, а также время возвращения в Ирем пролетели как одно мгновение.

Прибыв в великий город, мы прежде всего, разделившись, отправились проверить, все ли здесь в порядке. Саид же, надев панцирь, пошел прямиком в храм и долго пребывал там в полной неподвижности, словно в былые времена жрец мудрости. На наши вопросы он ответил следующее:

– Я совсем не случайно отсрочил наше возвращение в Ирем на два дня. Эти два дня, а также время нашего пути в город – как раз тот срок, за который опасность для нашего нового друга могла достичь этого места, если бы пожиратели сущности знали, куда он направляется и каковы его намерения. И я решил сразу по прибытии проверить это. Теперь же могу с уверенностью сказать, если, конечно, пожиратели не обладают какой-нибудь особой хитростью, что нашему другу удалось проскочить незамеченным. Ибо ничего тревожного я не ощущаю, и за время нашего отсутствия здесь ничего подозрительного не произошло. Это, кстати, подтверждают и наши друзья из скрытого города.

– Как же ты определил, какая опасность может угрожать Дервишу?

– Услышав рассказ о нем, мы с Хасаном решили попытаться это понять как раз с целью помочь ему, вернее, тому существу, сознание которого сейчас управляет его телом. А для этого, разумеется, нужно было в него проникнуть. И оказалось, что сделать это очень легко, что его можно, так сказать, прощупать пальцами. Достаточно было прочитать исходящие от него флюиды и потоки сил, как оно предстало перед нами, будто написанное на пергаменте. Пожалуй, в этой его особенности и состоит его уязвимость, хотя она же обусловливает все те его способности, о которых мы услышали. А стоило понять ее суть, стало примерно ясно, какие силы могут угрожать этому сознанию.

Услышав это, я не удержался и задал давно терзавший меня вопрос:

– А что произошло с собственным сознанием этого человека?

– Оно никак не дает о себе знать. Похоже, оно либо крепко усыплено, либо отправлено в какие-то глубины и удерживается там. Так что он сейчас не он, и с этим ничего не поделать, пока его не отпустят. И пожалуй, единственное, что мы можем сейчас для него сделать, – это отправить его домой. Может, они там сообща что-нибудь придумают, ведь он и сам теперь может спастись только таким образом.

– А может быть, им попытаться запереть свое сознание, перекрыть пути, которыми они сами проникают в чужое и читают его? Может быть, тогда разрушительные кошмары не смогут в него проникать? Правда, тогда они лишатся этого способа познания, но зато будут спасены от истребления и смогут найти другой.

– Очень может быть! Я, конечно, не так глубоко проник в его сознание, чтобы проанализировать этот способ, но посоветовать им, без сомнения, нужно: пусть попытаются.

Тем временем появился Ахмед.

– Я говорил с нашими друзьями, – сказал он. – Дервишу нельзя спускаться в скрытый город, ибо Шог-Готты, служители Ктулху, сразу его почуют. А против них здесь никто не устоит, разве что мы в магическом кристалле. Но мы не должны ввязываться в их противостояние, даже во имя спасения этой расы. Кстати, как она называется?

– Он не упомянул их имени, когда рассказывал о себе. Впрочем, я ведь начал понимать его не сначала, так что, может быть, я просто пропустил этот момент, – ответил я. – Но, думаю, сейчас это не слишком важно. Сейчас важно, чтобы Дервиша не обнаружили пожиратели. Если это случится, мы не сможем его спасти, даже если бы нам удалось справиться с Шог-Готтами. А при чем здесь, кстати, скрытый город?

– Именно там есть вход в комнату Странствий. Большинство наших друзей прибыло в наш мир как раз через нее. Они говорят, что в нее можно проникнуть и другим путем – прямо из храма, но для этого нужны три вещи: особые силы, чтобы войти в нее, особый ключ, чтобы отпереть ее замок, и особый пароль, чтобы она впустила нас. Пароль и ключ мы получим, пройдя через какой-то коридор в скрытом городе. Пароль будет заключен прямо в нас, куда – я не понял, они произнесли какое-то непонятное слово, и останется там навсегда. После этого мы сможем пользоваться им сколько угодно. Ключ будет вложен в наше сознание в виде череды световых символов, которые мы сможем извлекать из магического кристалла. Силы же мы обретем также в магическом кристалле с помощью панциря в храме. Так что нам прежде нужно посетить скрытый город.

– А как же Дервиш? Ведь ему туда нельзя?!

– Дервиш уже наделен паролем и ключом благодаря их сознанию в его теле. Он не обладает лишь силами, чтобы проникнуть в комнату из храма. Из скрытого города он мог бы попасть в нее и без них, но ему туда нельзя. Поэтому попасть в комнату он может лишь с нашей помощью. К тому же, я думаю, кому-то из нас надо его проводить, чтобы пожиратели не заморочили его по дороге и он не попал куда-нибудь не туда, а тем более – к ним в руки. Так что пойдемте! Вон, кстати, идут Музафар и Хасан. Они, как я понимаю, уже прошли через коридор, и мы можем оставить Дервиша на их попечение.

Дождавшись Музафара с Хасаном, я объяснил Дервишу наши намерения, и мы отправились ко входу в скрытый город. Едва мы спустились в галерею, вокруг нас задвигались световые иллюзии, а голос Дерева из глубины коридоров произнес:

– Ваши друзья уже прошли сквозь незримый коридор. Идите за светлячками, они укажут вам вход. Входите в него по одному, ничего не боясь и не удивляясь необычным ощущениям. Выход будет рядом со входом.

Тут же стайка мерцающих переливами огоньков устремилась в глубь галереи. Мы торопливо последовали за ними. Галерея шла то горизонтально, то с уклоном вниз и явно не принадлежала уже скрытому городу. Несколько раз прямо перед нами в глухой стене вдруг открывались проемы, в которые мы сворачивали.

– Это – иллюзия, чтобы скрыть проход от посторонних глаз, – объяснял Ахмед. – Без наших провожатых мы прошли бы мимо.

Через некоторое время пути мы очутились в квадратной камере, стены которой, к нашему удивлению, были выложены большими камнями, походя на кладку стен или подвалов крепости. Таких камней среди пустыни не могло быть и в помине, а довезти их сюда было просто невозможно. Однако при прикосновении к ним я со своей способностью проникать в материалы сразу почувствовал, что эти камни не настоящие. Их построения поражали своей безупречностью, которой просто не могло быть в натуральном материале. Частицы были подобраны и подогнаны одна к другой столь тщательно и плотно, что просто не оставляли места для посторонних вкраплений. Узы же держали их необычайно прочно и ровно, не допуская даже ничтожного смещения. Становилось ясно, что эти камни, начиная с самых глубинных построений, были рукотворными. Стены слабо освещались светлячками и были совершенно однообразны. Но вдруг камни на одной из них едва заметно заиграли радужными разводами, как те плоскости, что летали вокруг нас в коридорах скрытого города, образовав на ней неровное пятно чуть выше человеческого роста. Светлячки, один за другим, нырнули в него и исчезли. Мы поняли, что это и есть вход в коридор, но никак не могли понять, как можно войти в камень, пусть даже радужно переливающийся. Мы долго стояли перед ним, ни на что не решаясь. В конце концов Саид, поднеся к пятну ладони, сказал:

– Там больше нет камня. Он только что был здесь, но теперь там – лишь пустота, причем бесконечная.

– Мы должны войти туда, – твердо сказал Ахмед. – Мы должны довериться этой пустоте, там нет ничего страшного, ведь остальные уже побывали там.

С этими словами он решительно направился к стене. Перед самым пятном он на мгновение остановился, словно оробев, но затем, пересилив себя, вновь двинулся вперед и погрузился в него. Это было неописуемое зрелище: он именно погрузился в него, словно в воду, оно обволокло и поглотило его без следа и какого-либо движения. Выглядело это настолько необычно и ни с чем не сравнимо, что мы с Саидом опять замерли в нерешительности. Но, заставив себя наконец побороть робость перед неведомым, я подмигнул для бодрости Саиду и, решительно вздохнув, шагнул навстречу пятну…

Я не почувствовал абсолютно ничего. В глазах моих почти незаметно промелькнула картина, будто я вошел в воду и тут же вышел из нее. Кожа же моя не почувствовала никакого прикосновения или другого изменения, не возникло ни звука, ни запаха, ни качания, не произошло вообще ничего. Я лишь мягко, совершенно неощутимо провалился в непроглядно серую пустоту и повис в ней без всякой опоры. Все было точь-в-точь как в моем первом видении, в котором я плыл сквозь звездную бездну, только сейчас в ней не было звезд и вообще ничего. Я лишь плыл, двигался сквозь нее, причем совершенно не понимая, как и какими чувствами я ощущаю это движение, ибо чувства, которыми я ощущал любое нормальное движение в своем мире, сейчас молчали. Очевидно, мир, в котором я теперь находился, был настолько чужд моему родному миру, что для его названия на ум не приходило ничего, кроме «зазеркалья».

Вдруг я почувствовал, как в мое тело, накатываясь волнами, стало проникать что-то, отдаленно напоминающее дрожь, как от громовых раскатов или барабанного боя. Оно входило в самые мои глубины и, отпечатываясь там, как следы на песке, затухало. Волны эти катились сплошной чередой, ложась внутри меня как строки на пергамент, и я вдруг понял, что это такое: это на незримых страницах моего естества записывался тот самый пароль, а рядом с ними в особое вместилище вкладывался тот самый ключ, которые мне отныне предстояло хранить в себе, извлекая, когда возникнет необходимость.

Сколько времени продолжался этот призрачный полет, определить было невозможно. Но мне почему-то упорно казалось, что я поспею как раз к вечернему намазу. В какой-то момент волны дрожи перестали пробегать сквозь меня, и едва успел это осознать, я вновь неощутимо прошел сквозь поверхность воды и очутился в той же камере из рукотворных камней рядом с тем местом, в которое вошел. Ахмед был уже здесь в прекрасном расположении духа. Не успел я открыть рот, чтобы поделиться впечатлениями, как на стене появилось знакомое пятно, и из него мягко и неспешно выплыл Саид с лицом, излучающим удивление и восторг. Перед нами вновь закружились светлячки, увлекая нас в обратный путь.

Оживленно обсуждая происшедшее, мы вышли из скрытого города и направились к храму, немало удивившись тому, что, судя по положению солнца, пробыли мы там совсем недолго. Остальные уже ждали нас там с приготовленным ужином, чтобы не терять времени. Затем Музафар, облаченный в панцирь, зажег лампу и, обняв одной рукой Дервиша, увлек его в самый центр храма. Мы, уже почувствовав, как нам надлежит объединиться, поспешили следом и сплотились в указанном лампой порядке. Панцирь, что было весьма непривычно, вспыхнул ярким светом, быстро поглотившим всех нас. Я, как и в предыдущий раз, почувствовал потоки сил, исходящие от нас, собираемые Музафаром и направляемые Ахмедом через каждого из нас кругами и лабиринтами, которые затем, принимая почти видимые очертания, устремлялись куда-то дальше. Сквозь слепящий свет мы вдруг разглядели, как между противоположными колоннами храма, словно натянутые между ними разноцветные полотна, заиграли радужными переливами плоскости, похожие на те, что летали за нами в скрытом городе, перекрестившись точно на нас. В следующее мгновение они образовали вокруг нас такой же радужный купол, который вдруг стал проваливаться куда-то вниз. Навстречу же ему из недр земли поднялось что-то темное и, заключив нас в незыблемые стены, вновь опустилось в какое-то немыслимое подземелье. В какой-то момент мы вдруг осознали, что потоки сил больше не струятся сквозь нас, что нас больше не окутывает свет и мы уже, разомкнув магический кристалл, просто стоим рядом. Мы очутились в куполообразном помещении шагов двадцать в поперечнике. Купол по виду был из черного стекла, в котором мы отражались в причудливо вытянутом виде. Пол же был сделан из очень красивого красного гранита, идеально отполированного и искрящегося даже в слабом рассеянном свете, наполнявшем помещение. В центре, прямо рядом с нами находились два столбообразных постамента высотой больше половины человеческого роста, квадратного сечения шириной в локоть. Один из них был выполнен из великолепной темной яшмы с причудливыми разводами различных оттенков красного и коричневого с черными вкраплениями. Второй был сделан из камня, которого я раньше никогда не видел. Его рисунок, состоящий из замысловатых волн и пятен всех оттенков зеленого на черном, вообще поражал воображение. Оба монолита, как и пол, были зеркально гладкими. Наверху каждого из них в значительном углублении находился шар диаметром чуть меньше поверхности, на которой он лежал. Шары эти, без сомнения, были сделаны из металла, но из какого, мы так и не смогли распознать. Он походил на сталь, но имел оттенок, который даже невозможно было описать: какой-то темный, с едва заметной примесью черноты, синевы и чего-то еще. Он не походил даже на металл панциря и был настолько гладким и зеркальным, что явно был отполирован не обычными, известными нам способами, а с помощью тех неведомых сил, которые изваяли великие колонны, Полусферу и рукотворный камень в недрах скрытого города. Больше в этом странном помещении не было ничего.

– Вот мы и в комнате Странствий, – шепнул Ахмед.

– Как же мы тут очутились? – ошарашенно спросил Омар. – Ведь мы не сделали ни шага из храма!

– А мы и остались в храме. Мы с помощью панциря и направленных им наших внутренних сил вступили в соприкосновение с ним. Благодаря полученным нами паролю и ключам храм впустил нас в свое главное помещение, ради которого он и был построен, – эту самую комнату, которая находится в толще основания колонн. Внутри храма властвуют силы безбрежья, направляемые мудростью ищущих, они-то и позволили нам, незримо пройдя сквозь толщу песка и камня, проникнуть сюда.

При виде постаментов с шарами глаза Дервиша вспыхнули восторженным огнем. Он обратил просиявшее лицо ко мне и на своем новом удивительном языке произнес:

– Благодарю вас от имени всего моего народа! Отсюда я смогу достигнуть своего мира, чтобы сообщить собратьям об опасности и передать им ваш совет. Но мне опять понадобится ваша помощь, так как великий кристалл разрушен. А пока я проложу путь к своему миру через изнанку безбрежья.

С этими словами он решительно подошел к постаментам и, встав между ними, положил ладони на поверхности шаров. Шары, словно мгновенно раскалясь, озарились изнутри сиянием совершенно неописуемого цвета, которое распространилось на руки Дервиша. Одновременно таким же сиянием озарился распростертый над нами купол, и на нем заискрились мириады звезд, точь-в-точь как на ясном безлунном небе. Лицо Дервиша стало напряженным и сосредоточенным, а ладони с растопыренными пальцами начали едва заметно двигаться по поверхности шаров в разные стороны. При этом звездные скопления на куполе пришли в движение в такт движениям его рук. Казалось, он таким образом перемещал это волшебное изображение в нужных направлениях, двигаясь внутри него, и это, как выяснилось, было именно так. Оглядываясь вокруг, мы вдруг заметили, что бесчисленные звезды сверкали не только на поверхности купола, они заполняли все пространство комнаты, окутывая нас со всех сторон. Даже гранитного пола уже не было: мы просто висели среди знакомой мне по видению звездной бездны. Причем вся эта вязкая масса двигалась, останавливалась и поворачивалась в разные стороны вслед за движениями рук Дервиша. В первые мгновения у нас перехватило дух, но затем мы почувствовали, что ноги наши все же стоят на твердой опоре, и успокоились. Однако иллюзия, упорно противоречащая чувствам, оставляла в душе некоторое неудобство. Большим усилием воли стряхнув с себя завороженность, я перевел друзьям последние слова Дервиша.

– Скажи ему, – ответил Музафар, – что Ахмед и Саид отправятся с ним, чтобы убедиться, что он не попадет в ловушку пожирателей. Пускай его собратья затем отправят их обратно, но прежде научат пользоваться этой штукой. Думаю, нам это искусство еще понадобится. Мы, конечно, сами попробуем овладеть им, но тем не менее.

Дервиш тем временем благоговейно воззрился на окруженную радужным ореолом очень крупную звезду, висящую прямо перед его глазами. Не было никакого сомнения, что это и есть конечная точка маршрута. Я передал ему слова Музафара, на что он ответил почтительным поклоном. Ахмед и Саид, кивнув нам, встали позади него с обеих сторон и положили руки ему на плечи. Мы же вчетвером вновь сплотились вокруг Музафара, который встал прямо напротив Дервиша почти вплотную и тоже положил руки на поверхность шаров. Они оба, напрягши пальцы, буквально вцепились в них, словно стремясь проникнуть внутрь. Шары, словно вместе с нами ощутив заструившиеся по кругу потоки сил, засияли ослепительным светом, который быстро распространился на всех нас. Затем я увидел, как Дервиш, Ахмед и Саид, став какими-то бесплотными, двинулись нам навстречу и вдруг стали исчезать, словно пересекая незримую грань зазеркалья. Это зрелище невозможно было осмыслить, с чем-либо сравнить и даже просто передать словами. Я прекрасно видел их сквозь эту грань, но тут же переставал видеть те их части, которые пересекали ее. Я бы мог понять их постепенное исчезновение за этим магическим занавесом, находясь сбоку или сзади них, но то, что они исчезали, двигаясь на меня, содрогало и повергало в смятение мой разум, не укладываясь ни в какие логические рамки. Но, несмотря на всю невозможность происходящего, они в конце концов полностью вошли в это ужасающее своей непостижимостью Ничто, а пылающий свет вдруг сжался до неизмеримо мельчайшей точки, втянувшись, вероятно, в последнюю щель закрывшихся врат в потусторонье.

– С ними ничего не случится? – с тревогой спросил Омар.

– Эта машина, чем бы она ни была, безупречна! – ответил Ибрагим. – Более совершенного порядка течения сил просто вообразить себе невозможно.

– С ними все будет в порядке, – добавил Музафар. – Эта лодочка многие тысячелетия доставляла странников к желанным берегам, ни разу не сбившись с курса и не дав течи. А силы, что двигают ее, способны двигать целые миры. Они благополучно достигнут нужного порта и вернутся обратно.

– Когда же они вернутся?

– Думаю, что путь неблизок, даже через зазеркалье, – задумчиво ответил Музафар.

– Давайте попробуем это определить, – неожиданно предложил Ибрагим. – Абдул, надень панцирь!

Не успел я до конца понять его слова, как на меня натянули панцирь, не дав даже просунуть руки в рукава. Затем меня прижали к спине Ибрагима, который уже положил руки на шары. Остальные же обняли нас со всех сторон. Шары вновь засветились изнутри, пронизав сиянием руки Ибрагима.

– Вернись назад… – прошептал он.

Возникшая вдруг в моей голове звездная бездна задвигалась, как я сразу понял, в обратном направлении, только плавно и гораздо быстрее, чем у Дервиша. Через некоторое время одна из звезд, точь-в-точь как в видении, стала увеличиваться в размерах, и вскоре я увидел летающие вокруг нее точки. У меня перехватило дыхание: я увидел картину, что когда-то явила мне пластина. Тем временем одна из точек превратилась в шар, который не только летел вокруг звезды, но и поворачивался вокруг своего центра. Тут из глубин моей памяти всплыла строка с обратной стороны пластины: «Размеры и скорости изображенных тел во всем соотносятся с натуральными, позволяя сделать все нужные расчеты…» Я впился внутренним взором в медленно летящий шар и, дождавшись, когда он облетит полный круг, шепнул на ухо Ибрагиму:

– Вперед…

Звездная бездна двинулась с места и вновь поплыла по маршруту, проложенному Дервишем. Несколько раз я просил Ибрагима замедлить или остановить ее, чтобы пронаблюдать естественное движение звезд и их скоплений. Причем делал я это совершенно без участия воли, словно повинуясь какому-то внутреннему голосу. Когда мы дошли до конечной точки маршрута, я прошептал (или только подумал):

– Пройди этот путь по зазеркалью!

В то же мгновение окружающая меня прозрачная искрящаяся звездная бездна сменилась почти непроглядной тьмой, то и дело то тут, то там озаряемой холодными разноцветными всполохами. Я очутился в округлом, ужасно узком, чрезвычайно кривом и извилистом тоннеле внутри нее, стены которого были такими неровными и рваными, что к ним страшно было прикоснуться, а по полу, которого, впрочем, и не было, невозможно было передвигаться, не спотыкаясь и не оступаясь на каждом шагу. Было похоже, что этот тоннель проеден гигантским червем в этой вспыхивающей тьме, словно в гигантском плоде. Очутившись в нем, я вдруг ощутил страх, неудержимый, непреодолимый и совершенно необъяснимый страх, поймав себя на том, что никогда в жизни не испытывал его, по крайней мере, подобного этому. Я отчаянно бежал по этому ужасному коридору, не помня себя, путаясь в неровностях пола и задыхаясь в почти охватывающих меня стенах, словно находясь в глотке того самого червя. Коридор же причудливо извивался во все стороны, вверх и вниз, постоянно пересекаясь с лабиринтом других, еще более жутких тоннелей, и казалось, что этому пути вообще не будет конца, и уж тем более он никак не может быть короче звездного пути. Однако неожиданно он сузился до щели шириной в волос, и я, втянувшись в нее, очутился в комнате Странствий, где не было уже ни ужасной тьмы, ни прозрачной звездной бездны, а лишь два каменных постамента с шарами да вопросительно глядящие на меня друзья. Все это было таким родным и милым сердцу, что я сразу понял причину охватившего меня только что страха. Тот мир, в котором я, пусть даже и не на самом деле, только что побывал, был настолько чужд моему естеству и сознанию, настолько не подходил для них и отвергался ими, что они всеми силами стремились покинуть его. Ведь он был воистину потусторонним миром, противоположной нашему бытию стороной зеркала… Но, несмотря на все эти мысли, из моих уст вырвались совершенно неожиданные и непонятно откуда взявшиеся слова:

– Они вернутся через шесть или семь месяцев. Это – время пути по потусторонью в оба конца, ну и сколько-то – там… Причем для них это будут лишь мгновения, ибо течение времени по разные стороны грани – различно.

– Как тебе удалось это определить? – с большим интересом и некоторым недоверием спросил Музафар.

– С помощью всех вас, панциря, моей пластины и логики. – Слова продолжали лезть из меня без всякого участия воли, причем с совершенно спокойной и уверенной интонацией, заставляя верить в них даже меня самого. – Ибрагим дважды провел нас по маршруту, проложенному Дервишем от самого нашего мира до их мира. Все расположения и движения звезд и миров здесь в точности соотносятся с настоящими, плывущими в безбрежье, как на моей пластине. Свет везде и всегда летит с одинаковой скоростью. Остается лишь понять логику движения по потусторонью и сопоставить время пути здесь и там, что нам позволил сделать магический кристалл. Кстати, я, кажется, начал проникать в логику управления этой машиной, надо будет на досуге поупражняться: вдруг придется слетать к кому-нибудь в гости!

При этих словах лица моих друзей натурально вытянулись от удивления: они восприняли мою шутку совершенно серьезно, а я тогда и не подозревал, что ей суждено сбыться. Затем я, не выдержав, поделился с ними своими чувствами, испытанными в потусторонье. Оказалось, что их испытали все, однако, по словам Ибрагима, произошло это, скорее всего, потому что оно здесь было ненастоящим.

– Это была лишь его иллюзия, подобие, воссозданное комнатой так же, как и подобие безбрежья, лишь для прокладки маршрута. Однако подобие это настолько идеально, что мы восприняли его как настоящее. Настоящее потусторонье действительно противоположно нашему бытию, как белое – черному или жизнь – смерти. Мы же остались сами собой, поэтому наше естество и воззвало к разуму поскорее покинуть этот провал пустоты. Думаю, что когда мы проникнем в истинное потусторонье, все будет не так мучительно.

– Почему ты так думаешь?! – спросили мы все сразу.

– Проникнуть туда в нашем обычном виде невозможно, ибо зеркало непроницаемо ни туда, ни оттуда. Это можно сделать, лишь став своим отражением в зеркале, то есть – тем, что может существовать там. Те, кто приходит и уходит, подобрали к нему ключи, которые отныне вложены и в нас. С помощью этих ключей и сил магического кристалла можно преодолеть непроницаемость зеркала, что мы и сделали совсем недавно. Но, входя в него, мы неизбежно станем своим отражением и будем чувствовать себя там, как в своем мире, ибо так оно и будет. Впрочем, мы, пребывая там, едва ли осознаем это.

– А как же потом – обратно?

– В потусторонье нет ничего, подобного нам, даже в отраженном виде, мы все равно останемся для него чужими. И оно при первом же случае изгонит нас обратно с неизбежным обратным превращением.

– А если такой случай представится ему раньше, чем нужно нам?

– Этот случай представится лишь тогда, когда прекратят действовать силы, вызванные для прохождения всего маршрута, кстати, они же направят нас точно по нему, не позволив сбиться. Эта удивительная машина отлажена настолько идеально, что мы попадем только туда, куда надо, и никуда больше, если, конечно, сами не ошибемся при прокладке маршрута. Ну а пока я предлагаю употребить имеющееся у нас время для продолжения чтения летописи безбрежья, а в перерывах будем упражняться в управлении машиной Странствий. Мы ведь не отправимся в гости без наших товарищей!

– Все это просто невероятно и непостижимо! – растерянно и даже с некоторым испугом проговорил Омар. – Все, что происходит с нами после посещения подземелья. Если бы я не был способен проникать в суть всех этих явлений, я счел бы их чудовищным волшебством. Но я вижу их изнутри, могу понять их, хотя не могу описать словами, а значит, это не волшебство, это, по сути, такие же явления, как, например, огонь или ветер… Откуда у нас вдруг появились такие способности? За что Аллах наделил нас ими?

– Аллах наделил нас мудростью, – ответил Хасан. – Он направил нас сначала в подземелье, а потом – сюда, именно для того чтобы мы овладели ею. А уж она пробудила и усилила в нас эти способности. Ведь сущность оживших тоже не прошла сквозь нас бесследно, какая-то ее часть в нас все-таки осталась, добавив в нас той мудрости, что так вожделенна для тех, кто приходит и уходит. И я думаю, что этим дело не закончится. И еще я думаю, что это не простая милость Аллаха. Он, направляя нас по этому пути, наделяя нас всеми этими способностями и открывая перед нами все эти чудеса и тайны, готовит нас к чему-то особому, и весь путь, который мы прошли и по которому продолжаем идти, лишь начало…

В глубокой задумчивости над этими словами мы, обнявшись, встали между постаментами, а Музафар положил ладонь на один из шаров. Вспыхнувший свет мгновенно охватил нас, и, едва успев почувствовать стремительный рывок вверх, мы очутились на поверхности среди колонн. День был в разгаре. Мы поспешили в скрытый город, где узнали от Дерева, что отсутствовали два дня. Однако наши животные и пожитки были в полном порядке, к тому же нас самих ожидала целая гора изысканных угощений. И мы, воздав хвалу Аллаху и благодарность нашим друзьям, вновь обратились к давно желанному занятию – изучению великой истории мироздания.

Перед нами вновь потекли картины рождения и восхождения жизни в разных уголках безбрежья. Постигая его, мы вновь и вновь обращали внимание на то, что оно в какой-то момент выходило за рамки восхождения самой жизни и приобретало совсем другой смысл. Он заключался в том, что это было уже не восхождение отдельных существ, а восхождение соприкосновений и сношений этих существ, одинаковых и разных между собой, и сосуществования их рядом, а также – соприкосновений и сношений их с окружающим неживым. Особое же качество этот смысл приобретал в мирах, в которых населяющие их существа обретали разум, поднимая восхождение жизни в них на еще более высокую ступень. Здесь все эти соприкосновения, сношения и сосуществования становились еще более сложными и многогранными, особенно между существами, обретшими разум, формируя их жизненные уклады и понятия. Ближайшим тому примером был наш мир и отношения между людьми – совершенно одинаковыми снаружи и внутри существами, но порой такими разными по происхождению, положению, государственной и кастовой принадлежности и святой вере. Прежде мы даже не задумывались над этим, но теперь, наблюдая огромное разнообразие укладов жизни разумных существ и их восхождения в других мирах и невольно сравнивая их с нашим, начинали понимать, насколько сложными и противоречивыми могут быть, казалось бы, самые простые вещи и понятия в отношениях между ними: праведность, честь, справедливость, мораль, ответственность, человеколюбие, доброта, патриотизм, великодушие… И нас удивляло и ужасало, насколько разными, а порой и совершенно противоположными могут они быть и насколько по-разному пониматься и осуществляться.

Дни и недели вновь полетели незаметно, сливаясь в сплошной поток, подобно текущим перед нами картинам великой истории. Теперь к нашим обычным занятиям в перерывах добавились спуски в комнату Странствий, для которых нам уже не нужен был магический кристалл. Ибо каждый из нас благодаря обретенной мудрости получил способность вызывать и направлять достаточное для входа в нее количество внутренних сил. Мы научились управлять подобием безбрежья, создаваемым комнатой, посылая усилия нашей воли через руки фиолетовым шарам, которые, очевидно, служили рычагами этого неведомого механизма. Стоило нам таким же усилием воли выполнить особое действие, подобное открыванию замка в подземелье, из его глубин через те же шары раздавался безмолвный ответ, что маршрут проложен и запечатлен в памяти комнаты. Мы даже научились открывать врата в потусторонье, однако о том, чтобы войти в него, пока не было даже помыслов. Одним словом, мы благодаря нашим новым способностям успешно осваивали обращение с комнатой, которое, надо сказать, не было особенно сложным. В остальном жизнь наша шла тем же чередом, что и прежде, извлекая из начертанных светом скрижалей мудрость миров и делая ее достоянием всех ищущих, до которых наши друзья-пришедшие могли донести ее отсюда.

За всеми этими заботами мы временами теряли счет времени, и однажды, совершенно неожиданно для нас, за нашими спинами раздались знакомые голоса, а в следующее мгновение мы уже заключили в горячие объятия вернувшихся Ахмеда и Саида. Взаимной радости и потокам расспросов не было предела. Поведав им о наших успехах здесь, мы с замиранием сердца слушали их рассказы, с удивлением отмечая перемены, происшедшие в их поведении. Нисколько не утратив своей жизнерадостности, неиссякаемой веселости и юношеского задора, они приобрели степенность мудрецов, рассудительность правителей и скрупулезность стратегов. Создавалось впечатление, что они прошли долгий и трудный путь через множество миров, спасая их от разрушения и изменяя их устройство во имя процветания. Они восторженно рассказывали об удивительном мире, в общем, похожем на наш, с пирамидальными зелеными деревьями и причудливо многоярусными каменными замками, и об его удивительных обитателях, похожих на сказочные растения, увенчанные диковинными цветами. Образ их жизни и ее основные проявления в целом также были сходны с нашими, что позволило им прижиться в нашем мире, понять нас и признать собратьями. Но их восторженность сменилась скорбным унынием, когда они начали рассказ о том, как за ничтожный по сравнению со всем восхождением этой расы период времени она оказалась на пороге гибели. О том, как один за другим пали в прах великие и прекрасные города по всему безбрежью, как один за другим, вспыхнув мгновенной искрой, рассеялись в пустоте те, кто их воздвиг. Как, словно тонущий внезапную щепку, они с горячей благодарностью приняли наш совет, увидев в нем, может быть, последнее логически обоснованное средство спасения после исчерпания и провала всех других. Они были также безгранично благодарны нам за помощь Дервишу в возвращении на родину, тем более что он также принес с собой некоторые полезные соображения по поводу спасения от нагрянувшей беды. При этом они выразили надежду, что еще смогут вернуть ему его сознание и он вновь станет самим собой, вспомнив дорогих ему людей. Для этого необходимы два условия: во-первых, чтобы несущий в себе подобие его сознания был жив, во-вторых, необходим либо открытый мост передачи сознания, который им по нашему совету придется пока закрыть, либо прибытие его сюда, ибо сознание и его подобие связаны друг с другом.

Затем они с искренним усердием обучили Ахмеда и Саида всему, что было необходимо для странствий по Лабиринту потусторонья, растолковав их основы и порядок, дав почувствовать силы, творящие это великое таинство. Кроме того, они поведали Ахмеду и Саиду об устройстве разных миров, предупредив, что далеко не в каждый мир можно прибыть свободно и без вреда, сколь различны эти миры по своим построениям и условиям, далеко не всегда подходящим для нас, а очень часто – просто враждебным и даже смертельным. И лишь ничтожно малая их часть настолько похожа на наш, что в них можно существовать без особых стараний. Они научили Ахмеда и Саида распознавать эти построения и особенности миров, проникая в их подобия в комнате Странствий, чтобы выбирать подходящие или интересные для познания, а также чтобы подготовиться к проникновению в них. Разумеется, они дали им лишь самые начала великой науки странствий, чтобы не отнимать много времени. Чтобы, опираясь на них, мы уже все вместе с помощью наших новых способностей и приобретенной мудрости со временем овладели этим искусством в необходимой мере.

Слушая это, мы были до крайности изумлены и переполнялись безудержным восторгом. Ведь, мечтая о встрече и обращениях с теми, кто приходит и уходит, мы и помыслить не могли о том, что нам выпадет возможность побывать в иных мирах, что такая возможность для нас вообще может существовать. Вместе с тем рассказ о том, что далеко не все миры пригодны для нашего посещения, поверг нас в не меньшее изумление и даже в недоумение. Ведь мы по простоте душевной считали, что миры отличаются друг от друга не больше, чем земли в нашем мире, даже несмотря на то разнообразие форм жизни, о котором мы узнали начиная с подземелья. Нам и в голову не пришло, что такие глубокие отличия их друг от друга могли быть обусловлены не менее глубокими отличиями в устройстве миров, в которых они обитали. Теперь же мы с удивлением узнавали, что миры могут быть нестерпимо и даже убийственно холодными или горячими, в них может царить необычайная легкость или неимоверная тяжесть. Воздух там может состоять совсем из других материалов, непригодных для нашего дыхания или вовсе ядовитых, а то и вообще отсутствовать. Ахмед и Саид называли множество других отличий, до которых мы никогда бы и не додумались, по сравнению с которыми, например, обитание в них враждебных неодолимых существ или отсутствие пропитания были лишь самыми простыми и не заслуживающими особого внимания. Но все это, вместо того чтобы испугать и поколебать, лишь раззадоривало нас, разжигая безумное желание встретить грудью и с честью преодолеть все эти препятствия, получив в награду созерцание воочию и прикосновение к тем мирам, о существовании которых из обитателей нашего мира знали лишь единицы.

– То, что мы видим сейчас, – великая библиотека, перепись миров, пройденных и изученных теми, кто приходит и уходит, – говорил Саид, двигаясь сквозь звездную россыпь, заполняющую комнату Странствий. – В нее занесены все миры, посещенные ими хотя бы мимолетно, и записано все, что им удалось о них узнать. С помощью своих чудесных письменностей и способов записи им удалось создать точные подобия этих миров, благодаря которым мы сейчас можем распознать их устройство и понять, что нас там ждет.

– Так мы сейчас видим написанное?! – изумился я.

– Именно! – ответил Саид. – Все, что мы здесь видим, его движение и команды, передаваемые через шары, – написано особой незримой письменностью, и это – вовсе не иллюзии.

– Не понимаю, как можно написать на воздухе, если даже он – не пустота? Какова бы ни была письменность, ее все равно нужно на что-то положить!

– Написано все это, конечно, не на воздухе, но на чем-то таком, чего мы еще не знаем и с него посылается на купол, как стрела – в цель. А вот что происходит дальше?.. Купол либо благодаря чудесному устройству комнаты заставляет наши глаза видеть появляющиеся на нем картины именно в таком виде, либо… посылает их прямо в наши головы, как сновидения.

– Не могу в это поверить! – изумился я. – Даже после всего, что нам довелось увидеть и познать, не могу представить, что такое возможно… Остановись здесь!

Саид, очевидно отвлекшись на разговор со мной, перестал контролировать управление движением звездной бездны, и она вдруг быстро понеслась куда-то в сторону. Когда же он, спохватившись, остановил ее, мы очутились в каком-то пустынном месте, где светилась только одна звезда, вокруг которой, правда, летало множество шариков-миров. Причем большинство из них были сближены между собой и летали стайками. Я сразу выделил среди них один, который как-то настойчиво вызывал к себе мое внимание. Он летел обособленно, но находился как-то между скоплениями других примерно на равном удалении от них. Я положил руки на шары и приблизил этот мир вплотную к нам, благодаря чему он увеличился почти во всю комнату.

– Что ты можешь сказать об этом мире? – спросил я Саида.

Саид, глубоко сосредоточившись, погрузил в него руки, а затем и вошел сам.

– Этот мир очень древний и одновременно достаточно молодой. И еще я чувствую какие-то силы… Они чужды нам, их не должно быть в нашем безбрежье, ибо они не имеют в нем никакого смысла и толку. Но они исходят, слабо, едва уловимо, из самых глубин этого мира.

– Да! Именно это я и почувствовал, только не мог выразить это словами. И хотя в них нет ни смысла, ни толку, я чувствую, что они чем-то очень важны для нас. Именно этим и притягивает меня этот мир.

– Там тепло… – продолжал Саид. – Причем из его глубин исходит больше тепла, чем приходит от светила. Внутри нет раскаленного ядра, как, например, у нашего мира, и откуда берется это тепло, я не могу понять. Но оно исходит, мягко и равномерно, и будет исходить, не ослабевая, еще долго. Там легко… Сила, которая гнетет все сущее к земле, там слабее, чем в нашем мире. Я не знаю ее природы, я лишь чувствую ее здесь, но что-то подсказывает мне, что десять динаров там будут весить как семь. Там мало света… Там всегда царят сумерки, ибо этот мир окружен множеством других и все время находится в их тени. Там есть силы, враждебные нашей плоти, поэтому находиться там можно лишь недолго. Мы, время от времени объединяясь в магический кристалл, можем очищаться от их пагубного действия и этим продлить свое безвредное пребывание там. Но чтобы пробыть там достаточно долго, чтобы успеть познать те его тайны, что влекут нас, необходима особая защита, какой мы пока не в состоянии создать. Там есть вода, которая рождается в глубоких недрах из первородных материалов и через мельчайшие ходы поднимается к поверхности в виде пара. Там она остывает и скапливается в озерах. Ее там очень мало, и поэтому там не идут дожди, так как она рассеивается в сухом воздухе, не собираясь в облака. И лишь благодаря постоянному ее рождению в недрах озера не высыхают. Пройдет еще немало времени, пока ее не станет достаточно для того равновесия, которое есть у нас. Но для нас ее там вполне хватит. Там есть воздух… Судя по его цвету, в нем есть материалы, присущие и нашему, но есть и другие. Вредны они для нас или полезны, я сказать не могу, об этом лучше спросить у Хасана и Ибрагима, взявшихся за руки. Я сейчас пришлю их сюда, и, думаю, мы разберемся с этим миром до конца.

С этими словами Саид напряг пальцы на шарах, и перед нами возникла знакомая радужная плоскость. Саид шагнул в нее и исчез, словно погрузившись в воду. Она же, ослепительно заиграв переливами, рванулась вверх и растворилась в звездной бездне. Я же продолжил ощупывать выбранный мир. Я ощущал на нем горы и впадины, глубокие ущелья и обширные равнины, но все они были непохожи на наши, ибо состояли из очень правильных построений, хотя при первом взгляде представали бесформенными нагромождениями и провалами, а равнины казались какими-то мозаичными. Большинство впадин было явно чем-то заполнено, возможно, той самой водой. Но не это поражало меня в этом мире, не это томило меня желанием проникнуть в него. Вполне походя на все остальные миры, он по своему построению глубоко отличался от них и имел явно другое происхождение. Как правильно определил Саид, он не имел внутри круглого ядра, раскаленного или остывшего, как все окружающие его и наполняющие безбрежье, образовавшиеся одинаково: остывая и затвердевая сверху внутрь. Глубинной основой этого мира было нечто совершенно непонятное, правильной, даже – безупречной, геометрической формы с квадратным основанием и толщиной примерно в третью, словно отпиленную, часть куба. И уже на этом основании в виде сросшихся и сгладившихся наростов громоздилась остальная часть мира, приобретшая за бесконечные времена странствий по безбрежью обычную шарообразную форму. Но самым таинственным было не это. Если в наростах легко угадывались знакомые и понятные построения различных материалов, то квадратное основание не выказывало никаких признаков построения. В нем не угадывалось ни частиц, ни уз, оно было каким-то сплошным, и невозможно было понять, из чего оно состоит, и состоит ли вообще из чего-то. Но при этом оно было незыблемо твердым, с идеально четкими и ровными границами. И именно на его поверхности рождались и затем, словно черви, расползались по толще наросшей корки те самые непонятные силы, о которых говорил Саид. Соприкасаясь с этим основанием, блуждающие в построениях материалов первородные силы бытия рождали тепло, которое затем и поднималось к поверхности, согревая ее.

С потолка комнаты, прервав целиком поглотившее меня занятие, опустилось разноцветное полотнище и, развернувшись, выпустило из себя Саида, Хасана и Ибрагима. С большим интересом выслушав мой рассказ, Хасан и Ибрагим принялись сначала разглядывать, а затем – сосредоточенно ощупывать поверхность этого странного мира.

– В тамошнем воздухе есть материалы, необходимые для нашего дыхания, – сообщил наконец Хасан. – Правда, их почти вдвое меньше, чем в нашем, и поэтому нам там придется дышать чаще и настроить наши тела на более рачительное использование этих материалов. Возле озер воздух лучше: почти не отличается от нашего. Похоже, озера выпускают из себя эти материалы, даже не сами озера, а нечто, обитающее в них. Так что возле озер можно разбивать лагерь для ночлега и отдыха. Кстати, ночлег там будет долгим: целых три наших дня с небольшим. Там почти нет пыли, потому что не бывает дождей и очень слабые ветры, поэтому камень не размывается и почти не выветривается. Но зато в воздухе есть несколько материалов, пагубных для нашей плоти. Опять же у озер он почти чист от них, так как это самое нечто поглощает эти материалы. Но мы ведь не сможем все время сидеть у самой воды. Надо подумать, как защитить себя от отравы. Наверное, придется обратиться за помощью к Дереву, чтобы оно приготовило для этого какое-нибудь снадобье. В остальном тамошний воздух для нас вполне пригоден.

– А что обитает в озерах? Оно живое?

– Там вообще что-нибудь водится? Пропитание мы себе там найдем?

– А кровожадные звери там есть? И вообще, какие там еще есть опасности?

– Отсюда больше никаких опасностей не видно. Все опасности, которые могут исходить из воздуха, земли и с неба, мы уже увидели. Разумеется, могут быть еще мелкие, которые нельзя обнаружить сейчас на этом маленьком подобии. С ними станет ясно только на месте. Те, кто приходит и уходит, обычно путешествуют по неизведанным мирам внутри особых повозок, движущихся домов и оболочек, которые служат им защитой и кладовыми всего необходимого. У нас же ничего такого нет, но, думаю, оболочкой нам в какой-то степени послужит магический кристалл. Живых существ там, похоже, нет, по крайней мере – на суше: там для них нет пропитания. А вот в озерах, возможно, что-нибудь и есть. Ведь у их поверхности происходит активный обмен материалами – одни поглощаются, другие выделяются. Это вполне может быть проявлениями одной или нескольких тех невероятных форм жизни, о которых мы читали. А пропитание нам, очевидно, придется брать с собой, да и в любом случае нам не следует отправляться туда надолго. Для начала нам надо лишь осмотреться, чтобы просто понять, что же на самом деле означают слова «иной мир». Ну и, конечно, попробовать силы и приобрести первый опыт. Ведь, как я понимаю, наши путешествия еще продолжатся!

Мы еще долго изучали неожиданно выбранный нами мир в той степени, в какой позволяло нам его подобие, построенное нашими предшественниками. Тогда мы даже не задумывались над тем, какой поворот происходит в нашей жизни, мы думали совсем о другом. Увлеченные и окрыленные открывшимися перед нами новыми горизонтами, мы, как и перед путешествием в Ирем, лишь строили планы, обдумывали подготовку и пытались представить себе, что же нас там ожидает и какие открытия мы там совершим. И настроение у нас было таким, будто мы отправляемся всего лишь в Мемфис или в какое-нибудь другое таинственное место нашего мира.

Мы выяснили, что в выбранном нами мире нет комнаты Странствий, что не позволяет отправиться из него куда-то еще, а можно лишь вернуться обратно. Однако ведущий туда коридор где-то на самом подходе разветвляется на несколько проходов, ведущих в разные места этого мира, значительно удаленные одно от другого. Это позволяло попадать из одного места в другое через потусторонье, сберегая силы и время. Маршрут же позволяли проложить особые камеры, отдаленно напоминающие комнату Странствий, которыми заканчивался каждый из проходов. Кроме того, эти камеры могли служить укрытием и защитой, так как в них не проникали силы, властвующие снаружи, и уж подавно в них не мог проникнуть кто-либо, не обладающий таинственным ключом.

Овладев необходимыми, по нашему представлению, сведениями о цели нашего нового путешествия, мы приступили к сборам. Мы, конечно, представляли и понимали, что такое необычное путешествие требует гораздо более тщательной подготовки. Но некоторые из наших друзей-пришедших, побывав с нами в комнате, заверили нас, что для такого несложного, по их понятиям, путешествия мы вполне подготовлены, если не будем задерживаться там надолго. Решить же возможные проблемы нам помогут приобретенные нами знания и способности, в особенности магический кристалл, возможности которого гораздо обширнее, чем те, о которых мы уже знаем. Дерево снабдило нас замечательной едой в виде плотных коричневых ломтиков, похожих на вяленое мясо, которые содержали в себе все необходимое для питания нашей плоти и ничего лишнего, поглощаясь ею без остатка. По его словам, эту еду можно было сделать в виде порошка, чтобы растворять его в воде, и это было бы проще в употреблении. Однако для нас будет лучше, а для нашего здоровья – полезнее, если мы будем, как обычно, жевать и глотать пищу, во всем похожую на привычную нам. Мы были очень удивлены этой, казалось бы, самой простой и совершенно очевидной вещью, так как просто не могли о ней подумать. Еще Дерево одарило нас порошком, который, воспламеняясь от искры огнива, источал дым, почти невидимый и почти без запаха. Этот дым, будучи безвредным, уничтожал пагубное действие тех самых вредных материалов тамошнего воздуха и, накапливаясь в наших внутренностях про запас, продолжал защищать нас без вдыхания. Кроме того, наши друзья, большинство из которых мы так и не увидели, приготовили для нас еще несколько удивительных и очень полезных в путешествии предметов. Одним из них был поистине волшебный клей, который надлежало выдавливать из мягких трубочек. Он превосходно подходил для ремонта одежды и обуви, даже для кожаных подметок и бурдюков, делая место починки словно бы заросшим. Здесь же были мешочки для очистки воды. Стоило опустить их до половины в воду, они быстро и непомерно расширялись, всасывая ее через свои стенки и делая кристально чистой, какой бы грязной она ни была снаружи, очищая даже, по их словам, от ядов и других невидимых опасностей. Совершенно невероятным по виду и свойствам был шатер, помещавшийся в небольшом мешке и удивительно легкий. Стоило его вынуть, он начинал сам собой разворачиваться и увеличиваться, пока не превращался в подобие небольшого домика из непонятного материала, похожего на хлопок или пену, очень мягкого и какого-то воздушного, но необычайно прочного. Этот материал чем-то напоминал ткань ритуальных одеяний в подземелье Мемфиса, но был гораздо толще. При этом он словно прилипал своим основанием к земле и, несмотря на свою воздушную мягкость и легкость, выказывал необъяснимую незыблемость к любому ветру. Казалось, ветер, встретившись с его поверхностью, облетал ее, почти не касаясь. Входом в дом служила вертикальная щель с клапаном, которая тут же смыкалась следом. Внутри было необычайно уютно, а пол был мягким и упругим, так что на нем можно было спать. Роль окон выполняли небольшие участки стен, позволявшие прекрасно видеть изнутри, однако снаружи они были совершенно незаметны и непрозрачны. Чтобы уложить обратно в мешок, его надлежало просто сворачивать и сжимать руками как угодно, в результате чего он в конце концов превращался в плотный комок необходимых размеров. Но самыми удивительными, на наш взгляд, были пузыри для передвижения. Они надувались воздухом с помощью совсем небольшого и непонятного приспособления до размеров в половину человеческого тела. Их совсем тонкая оболочка была необыкновенно прочной, выдерживая даже попадание отточенной стрелы. Образовавшийся же прокол можно было тут же заделать тем самым чудесным клеем. Надутые пузыри после нагревания теплом магического кристалла становились летучими и способны были поднять над землей человека, держащегося за специальные выступы или накинутые веревочные петли. Подъемная сила их была невелика, но позволяла бежать огромными шагами, высоко и далеко прыгать или, отталкиваясь, пролетать значительные расстояния, многократно увеличивая скорость передвижения. Также их можно было использовать вместо вьючных животных. Воздух внутри них остывал медленно, поэтому летучести хватало весьма надолго, нагревание же не представляло никаких трудностей, и все это делало их очень удобными и несомненно полезными при отсутствии лошадей и верблюдов.

Кроме этих и еще некоторых других чудес, подаренных нам нашими таинственными друзьями, мы собрали необходимые нам наши обычные вещи, не забыв оружие и запасшись привычной едой. Ибрагим и Саид побывали в оазисе, сообщив нашим помощникам, что мы отправляемся в другой город, найденный нами поблизости и скрытый под нанесенными песками, так что некоторое время нас в священном городе не будет. Завершив все эти приготовления и поручив пришедшим заботу о животных, мы, нагруженные поклажей и в сопровождении нескольких из них спустились в комнату Странствий. На душе у нас было на удивление спокойно, ибо у нас совсем не было чувства, что мы отправляемся в какие-то совершенно чуждые нам невообразимые дали. Наоборот, мы чувствовали себя уверенно, ибо отправлялись по стопам своих предшественников-ищущих в изученный ими мир. Души наши наполнял лишь восторг встречи с новым, вожделение неожиданным новым путешествием и ожидавшими нас там потрясающими открытиями. Поборов зудящее нетерпение, мы внимательно наблюдали, как Саид ведет нас сквозь звездный океан, прокладывая маршрут. Затем, испрося у Аллаха благословения, сомкнули магический кристалл и, оставив церемонии прощания и лишь махнув рукой провожавшим нас друзьям, решительно двинулись в разлившееся перед нами ослепительное сияние…

Предельно четкая и бесконечно тонкая граница сменила сияние на непроглядный темно-серый мрак, очевидно, самый темный, какой только возможен, но все же не черный, а серый. Никакого ужасающего коридора с рваными стенами не было, лишь равномерная бесплотная и бездонная темно-серая пустота, совершенно неподвижная и безмолвная. Ни глаза, ни уши не ловили ничего, что могли уловить. Однако при этом было явственное ощущение движения, мчания вперед с чередующимися поворотами, кренами, словно огибанием чего-то, подскакиваниями вверх и провалами вниз. Но все эти порой очень резкие маневры не захватывали дух, а воспринимались спокойно, как самые привычные движения. Еще было ощущение, похожее на налетающий ветер, то горячий, то холодный. Ощущения же панического ужаса и стремления поскорее покинуть это место не было и в помине. Не было, правда, и чувства комфорта, не возникало вообще никаких чувств, все было равномерным, спокойным и серым, настолько густо и бездонно-серым, что эта бездонная серая густота засасывала и топила в себе. Однако сознание работало, и я ясно осознавал эту серость, царившую здесь во всех смыслах и поглотившую все человеческие чувства. Также я осознавал ощущение этого множественного движения, которое не было похоже ни на одно из ощущений нашего мира и распознавалось непонятно как. Мысль также работала, и она не преминула отметить, что мы сейчас, вероятно, существуем в том самом измененном виде, о котором говорил Ибрагим. Именно поэтому наши чувства здесь молчат, а работают лишь те, что присущи этому миру, хотя назвать эту серость миром никак не поворачивался язык, что, по-моему, было вполне справедливо. Скорее всего, это было нечто, находящееся где-то внутри зеркальной грани, между зазеркальями.

Неожиданно мы, после очередного сложного и многоступенчатого маневра, уперлись, и я это явственно почувствовал, в еще более плотную серость и, упруго пройдя сквозь нее, выскочили в упоительно знакомое и родное, полное нормальных человеческих ощущений окружающее. Мы, сомкнувшись в магическом кристалле, стояли в небольшом, но, видимо, очень длинном гроте, выход из которого виднелся впереди. Позади же нас переливалась знакомая радужная плоскость, которая, очевидно, только что выпустила нас из потусторонья. Едва мы разомкнули наши объятия, она исчезла, но стоило нам вновь сомкнуться, появилась на том же месте. Проверив таким образом вход обратно, мы наконец расслабились и принялись с интересом осматриваться вокруг. Грот был почти круглым, живо напомнив нам коридор звуков. Сходство было также в том, что тут и там из пола и стен торчали столбы и всяческие наросты разных размеров, совсем, правда, не нарушая правильной формы грота. При близком рассмотрении все они состояли из кристаллов кубической формы самых разных размеров, причудливо громоздившихся друг на друге, но в итоге составляющих плотное построение. Я совершенно неожиданно для себя, повинуясь воспоминаниям, постучал перстнем по одному из них, но он, в отличие от поющего столба, издал лишь едва слышное цоканье. Взвалив на плечи хурджуны с поклажей, мы были несказанно удивлены ее легкости, только сейчас обратив внимание на легкость любого движения, настолько непривычную, что, казалось, мы вот-вот оторвемся от земли и взлетим под потолок. Разумеется, мы совсем забыли о том, что гнетущая сила здесь слабее, чем в нашем мире, и в первые мгновения даже принялись хвататься за окружающие предметы, боясь взлететь. Но очень быстро мы обвыклись и научились размеривать силу для движений, перестав в конце концов замечать эту разницу. Мне, однако, тут же пришло в голову, что, привыкнув к этой легкости, мы по возвращении обратно, наоборот, почувствуем тяжесть нашего мира, что может поначалу создать нам неудобства. Я сразу высказал эту мысль друзьям, заметив, что нам здесь необходимо уделять особое внимание силовым упражнениям своих тел, дабы не оказаться по возвращении беспомощными. Впоследствии оказалось, что эта предусмотрительность вполне себя оправдала.

– Здесь те же материалы, что и у нас, – сказал Омар, ощупывая столбы и наросты на стенах. – Но построения их отличаются. Сначала почти незаметно, но, по мере нарастания, становятся все больше и больше. Взгляните: таких кристаллов в нашем мире нет, хотя они построены из тех же первородных материалов, и они, в силу самого устройства этих материалов, просто не могут быть такими. Я не могу понять, в чем тут дело, но, похоже, первородные силы творения действуют здесь как-то по-другому, очень мало, но отличаясь от таковых во всем безбрежье.

Обдумывая эти слова Омара, мы наконец двинулись к выходу из грота. Выйдя из него, мы увидели, что стоим у подножия невысокой горы, состоящей все из той же кристаллической породы. Перед нами лежало небольшое плато, за которым, после длинного пологого спуска, простиралась необъятная равнина, уходящая вправо и влево за горизонт, и лишь в противоположную от нас сторону вдали виднелись какие-то возвышенности. Слева из-за горизонта поднималось красное солнце, по размерам несколько больше, чем наше. Скалы вокруг были темно-серыми, до черного, равнина же внизу – коричневато-красной, и было непонятно – это ее собственный цвет или ее подсвечивает восходящее солнце. Удивительным было то, что нигде не наблюдалось ни каменных россыпей, ни отдельно лежащих камней, столь обычных для нашего мира. Этих камней как-то очень не хватало нашему взгляду, без них окружающая местность выглядела какой-то чужой, настораживающей и отталкивающей, и мы, надо сказать, далеко не сразу обратили на это внимание. И только тут мы вдруг осознали, что находимся уже не у себя дома, а в ином мире. При этом фраза «у себя дома» прозвучала в наших головах как-то странно, заключая в себе уже совсем другой смысл, в котором понятие «дом» охватывало уже целый мир, который мы покинули. Эта мысль даже на мгновение ужаснула нас, так как мы лишь сейчас представили себе, насколько мы на этот раз удалились от дома. И нам вдруг безудержно захотелось обратно «домой». Но это продолжалось лишь несколько мгновений, быстро уступив место другим мыслям. Нами овладел восторг, подобный тому, который мы испытали, войдя в Ирем. Сейчас же мы вступили в один из тех иных миров, о которых говорил почтенный Дервиш, намеки о которых звучали со стен подземелья, о рождении и восхождении которых повествовали письмена скрытого города и, наконец, о посещении которых мы грезили в своих мечтах. Мы ошарашенно озирались вокруг, не веря в явственность окружающих нас картин и в истинность происшедшего: все это просто не укладывалось в наших головах.

Однако мало-помалу мы успокоились, и в нас проснулась жажда проникновения в этот мир и исследования его, ведь это и было нашей целью. Прежде всего мы обследовали окрестности грота, не удаляясь далеко. Площадка была достаточно ровной, кое-где из нее поднимались глыбообразные наросты и торчали невысокие столбы, некоторые из них даже ветвились. Выглядело все это как-то очень уж геометрически правильным, как и весь окружающий мир, казавшийся от этого каким-то рукотворным, словно сложенным из кирпичей. Эти кристаллические образования были весьма прочными и лишь при сильном ударе молотка раскалывались четко по граням кристаллов, не разлетаясь осколками. Подобрав отколотые куски, мы решили устроить стоянку в гроте, на всякий случай рядом со входом в коридор, тем более что он находился почти у самого конца грота. Мы вынули свой чудесный дом, который не замедлил развернуться и раздуться, и сложили в нем часть поклажи. Затем, позавтракав и сотворив намаз, надули летучие пузыри, приспособив на них веревки с петлями и крючьями для привязывания к чему-либо на стоянках. Собрав необходимые для недолгого путешествия припасы и вещи, мы без особых усилий подогрели пузыри теплом магического кристалла и без лишних промедлений пустились в путь к равнине. Благодаря усердным упражнениям мы научились хорошо управляться с пузырями, однако они явили неожиданную резвость, так как здесь все было заметно легче. Мы же совсем об этом не подумали, и нам пришлось некоторое время обучаться заново. Но, несмотря на это, довольно длинный спуск с плато прошел столь быстро, что мы не успели и оглянуться. Движение это напоминало скачку на лошади, только снизу. Вися под пузырем, здесь необходимо было лишь немного перебирать ногами, чтобы находиться над самой землей и иметь возможность в любой момент затормозить или повернуть. Чтобы пролететь подольше, достаточно было слегка поджать ноги. Сильный же шаг, а тем более прыжок подбрасывал бегущего так высоко и придавал такую скорость, что возможность управлять полетом терялась полностью, и приходилось бросать вниз тройной крюк на веревке, чтобы остановиться. Но мы быстро поняли, как нужно действовать, и непривычная здешняя легкость стала уже работать на нас. Вообще же такое передвижение доставляло нам большое удовольствие: ведь мы воистину летели подобно птицам, о чем мечтает, без сомнения, каждый человек.

Достигнув равнины, мы увидели, что она на самом деле красная, а солнечный свет лишь подчеркивает это. Едва ступив на нее, мы обнаружили, что она покрыта толстым слоем слежавшейся пыли, рыхлым лишь у самой поверхности. Омар тут же определил, что пыль эта состоит из мельчайших частиц тех же построений и образовалась, очевидно, многовековым выветриванием породы. Следы, которые мы оставляли на ней, выглядели ужасно одинокими и совершенно чужими первозданно гладкой, насколько хватало глаз, поверхности равнины. Вспомнив пагубность вдыхания пыли в пустыне, мы надели на лица особые повязки, заботливо приготовленные для нас пришедшими. Да и сама равнина живо напомнила нам нашу родную пустыню, только была гораздо более пустой. И сознание того, что мы, похоже, единственные существа в этом мире, навевало гнетущую и ноющую тоску.

Однако мы, решив не поддаваться унынию, продолжили свой путь. Освоив этот удивительный способ передвижения, мы мчались вперед с быстротой скачущих налегке лошадей, держа при этом четкий строй и не растягиваясь, чтобы все время быть друг у друга на виду. Миновав два горных хребта, мы увидели обширное и совсем низенькое плоскогорье, по виду состоящее из той же кристаллической породы, и решили сделать на нем привал. Повернув к нему, мы с лету одолели подъем и вмиг оказались наверху. И едва мы огляделись вокруг, нашим глазам предстало удивительное зрелище. Почти у наших ног, обрамленное полосой голубоватого песка, словно гигантское зеркало, почти до самого горизонта простиралось озеро. Поверхность его была совершенно неподвижной, отражая в себе безоблачное зеленоватое небо и розовое солнце. Размеры же его просто поражали: казалось, оно занимало всю поверхность этого мира, кроме той, которую мы видели за время нашего пути. Недолго думая мы на полной скорости устремились к нему. До него оказалось не так близко, как нам виделось сначала: шагов двести каменной породы и примерно столько же песка под едва заметный уклон, не превышающий половины высоты колена от края плато до кромки воды. Мы с интересом разглядывали этот странный голубой песок, который лежал непривычно плотным слоем и почти не мешал ходьбе. Он сильно отличался от нашего не только цветом, но и на ощупь, представляя собой не крупинки, а скорее – чешуйки и пластинки.

– Порода разъедена, словно старое дерево – червями, – сообщил Омар. – Кристаллы те же, но частично разрушены, и в них въелись и впитались посторонние частицы. Они превращают породу в другой материал, и, похоже, через пару тысячелетий здесь все будет выглядеть по-другому.

Тем временим Хасан, подойдя к самой воде, зачерпнул рукой фиолетово-бурую тину, пенящуюся пузырьками и весьма неприятную на вид. Лицо же его при этом выражало глубочайший интерес, восхищение и восторг.

– Вот оно! – благоговейно произнес он. – Зарождающаяся жизнь, о которой мы читали в скрытом городе. Она еще не приобрела вида настоящих пузырей, но уже творит в этом мире свое созидание, превращая мертвый камень в благодатную почву для своего восхождения и насыщая удушающий воздух живительными источениями. Мы с вами попали в совсем молодой мир, которому с помощью вот этого великолепного творения лишь предстоит обрести свой облик.

С этими словами он заботливо опустил комок тины обратно. Музафар же тем временем вынул мешочек для очистки воды и опустил его в озеро. Пока мешочек раздувался, наполняясь водой, Музафар погрузил в него отколотую пластинку кристалла, затем жестами велел Ахмеду надеть панцирь и подойти к нему вплотную. Мы, поняв, что сейчас произойдет что-то интересное, собрались вокруг них. Они, как обычно, обнялись, а Ахмед тоже взялся пальцами за пластинку.

– Кристалл растворяется в воде, но не сам по себе, а по нашему повелению, – отрешенно сообщил Музафар, словно любуясь тем, что сейчас происходило в мешочке с водой. – А для этого ему необходимо тепло, которое он возьмет из воды. Хасан, мы сможем пить эту воду?

Хасан окунул в мешочек палец, растер воду между ладонями, затем лизнул и почмокал губами.

– Частицы кристалла совершенно безвредны и даже окажут нашей плоти некоторую пользу, а затем легко выйдут из нее, забрав с собой немного бесполезного мусора. Вода же, впитанная и выпущенная этой живой массой, обрела особые свойства, благодаря которым также окажет благотворное действие. Но она стала холодной! Она стала холоднее, чем все в этом мире! Здесь не бывает и не может быть такого холода. Как такое возможно?!

– Я же говорю: для растворения кристалла в воде нужно тепло, – ответил Музафар. – А этот кристалл вообще почти не растворяется в воде, разве что за столетия. Мы же с Ахмедом заставили его растворяться многократно быстрее. Но его построение очень прочно, и для растворения ему нужно много тепла, вот он и отобрал его у воды. Мы с Ахмедом еще раз проверили и доказали всем, в том числе и себе, что теперь можем управлять первородными силами. Ну а во-вторых, думаю, нам не грех будет полакомиться прохладной водой. Так что угощайтесь!

И он вынул из воды мешочек, раздувшийся до размеров небольшого бурдюка. Мы с наслаждением утолили жажду, затем столпились у самой воды, разглядывая поверхность озера, столь огромного, что оно напоминало море. Правда, поверхность его была совершенно гладкой и неподвижной, без единой малейшей волны, отчего оно, как и все здесь, казалось каким-то ненастоящим. Вода в нем не была прозрачной, ибо в ней от самой поверхности и неизвестно на какую глубину едва заметно клубилась та самая фиолетовая масса, и казалось, что все озеро состоит не из воды, а из этой вязкой тины, кажущейся совершенно однородной. Однако Хасан рассказал, что тина располагается лишь в самом верху слоем не больше локтя, и что она далеко не однородна. Основная ее масса, конечно, одинаковая, но среди нее обитает множество живых сгустков различного построения, которые поглощают ее и друг друга, образуя подобных себе. Они уже обладают всеми жизненными проявлениями, хотя всем им еще только предстоит стать существами. Они поглощают материалы, извлеченные водой из растворенной породы, тепло и свет. Из всего этого они сообща строят новые материалы, выделяя их в воду и воздух, изменяя этот мир и создавая этим основы для восхождения и процветания в нем жизни. Мы с интересом слушали этот рассказ, хотя он лишь повторял прочитанное нами в скрытом городе. Но теперь мы видели это наяву, проникая своими обостренными чувствами в тот волшебный мир едва зарождающейся жизни, который собственными руками зачерпывали из озера. Мы погружались в него и путешествовали в нем, и это было уже не в видении, мы прикасались к нему и чувствовали соприкосновение со всем его необъятным и нескончаемым многообразием. Ощущения эти были абсолютно неописуемыми, а поток их столь пестр и разнообразен, что предаваться им можно было и хотелось бесконечно. Однако мы все же превозмогли соблазн и решили продолжить наше путешествие, тем более что скоро нужно было уже подумать и о возвращении.

Слегка подогрев наши пузыри, мы спустились с плато и продолжили путешествие по равнине. Но сколько мы ни мчались вперед, ландшафт вокруг нас не менялся: слева громоздился нескончаемый горный массив, состоящий все из той же, уже начинавшей надоедать породы, от которого мы не хотели удаляться; справа где-то у самого горизонта тоже виднелись какие-то возвышенности. Впереди же, насколько хватало глаз, простирался совершенно гладкий ковер кирпичной пыли. Из-за большой продолжительности дня мы полностью потеряли чувство времени, спохватившись лишь тогда, когда почувствовали изрядную усталость. Хасан, погрузившись в свои глубины, определил, что нам пора поужинать и отдохнуть. Немного пожалев, что не взяли с собой свой дом, мы расположились на отдых у подножия гор. Перво-наперво мы совершили все ритуалы очищения от пагубных сил и отравленного воздуха, затем, поужинав нашей чудесной пищей, распределили дозор и на удивление сладко уснули.

Очень непривычно было засыпать и просыпаться при немеркнущем свете дневного солнца, и мы с тоской думали о том, что скоро наступит такая же долгая ночь, пытаясь придумать, как мы будем ее проводить. Прекрасно отдохнув, мы продолжили путь, который, однако, ничего нам не принес, кроме еще одного озера. Оно лежало прямо среди равнины и было несравнимо меньше первого, хотя тоже весьма обширным. В нем обитала такая же живая масса, хотя, по словам Хасана, носила некоторые отличия, в основном в форме и размерах сгустков. В окрестностях озера дышалось действительно легче, словно мы из пустыни прибыли в оазис. Однако, и мы подумали об этом только сейчас, во время всего пути мы не испытывали заметного недостатка воздуха и трудностей с дыханием. Нас это, разумеется, удивило, но удивило приятно, ибо лучше так, чем наоборот. Хасан же долго и упорно искал ответ, тщательно и дотошно обследуя себя и всех нас, и даже надел панцирь. В конце концов он не очень уверенно объяснил, что, похоже, наша плоть научилась обходиться имеющимся количеством воздуха, вернее – нужных ей материалов, без ущерба для всех своих проявлений. Причем это было еще далеко не пределом ее способностей приспособления к другим условиям обитания. Обследовав озеро, мы решили отправиться в обратный путь, чтобы вернуться ко входу в коридор до наступления ночи.

Повернув обратно, мы направились по нашим следам, которые были хорошо видны на нетронутой поверхности равнины. Да и вообще заблудиться здесь было просто невозможно, так как горная цепь, вдоль которой мы двигались, не имела ни разрывов, ни даже ущелий. После второго ночлега, также у ее подножия, мы отметили, что солнце наконец склонилось к закату. А когда на землю опустились сумерки, окрасив долину почему-то в темно-зеленый цвет, мы увидели знакомое плоскогорье. Это было весьма приятно – увидеть что-то знакомое после путешествия по чужому, какому-то очень уж чужому, миру. В гроте все было по-прежнему, только очень уж темно, и нам пришлось зажечь факелы, которых у нас было не так уж много. К тому же они светили довольно тускло, так как, в отличие от нашей плоти, не имели свойства приспосабливаться к недостатку воздуха, ибо, как объяснил Ибрагим, для горения тоже необходим воздух. Наш мягкий дом в целости и сохранности встретил нас уютом родины, и отдых наш после двух ночей под открытым небом был полон истинного блаженства. Однако, проснувшись, мы были удручены кромешной темнотой, которой почти не разбавляли даже многочисленные звезды, а привычной луны и вовсе не было. Причем самым удручающим было то, что нам в такой темноте совершенно нечего было делать, и мы не представляли себе, как нам скоротать это бесполезное время. Мы обсудили все увиденное, всячески исследовали собранные образцы каменной породы, пыли и живой массы, к тому времени успевшей высохнуть. Много времени посвятили молитвам и воспоминаниям о недавних приключениях и предыдущем путешествии – словом, устроили себе длинный отдых в ничем не нарушаемых тишине и спокойствии.

Проснувшись опять в полной темноте, мы были рады пришедшей вдруг мысли отправиться в какой-нибудь уголок этого мира, рассудив, что мы едва ли найдем поблизости что-то новое. Поэтому недолго думая мы после молитвы и завтрака упаковали дом и пожитки и, выйдя ненадолго, чтобы попрощаться с местом, где мы впервые вступили в иной мир, вошли в коридор. Здесь не было шаров, но подобие коридора, расходящееся на четыре прохода, покорно поворачивалось, повинуясь указывающим движениям наших рук. Саид провел пальцем от нашего нынешнего местонахождения до конца другого прохода, после чего мы решительно двинулись сквозь грань. Серые клубы и сгустки, облекая нас собой, опять поплыли нам навстречу. Затем вдалеке появился просвет, и через мгновение нас, как и в прошлый раз, вытолкнуло в обширную и высокую каменную нишу в скале, от которой начиналось длинное, но неглубокое ущелье с довольно ровным дном и крутыми стенами из все той же кристаллической породы. К нашему удивлению и радости, ночная темнота уже порядком рассеялась, и, судя по всему, до момента, когда можно будет отправиться в путешествие, оставалось недолго. Мы разбили наш шатер в глубине ниши и, расположившись, стали строить планы на предстоящий длинный день. Не преминули мы и обратить внимание на то, как хорошо мы освоились с путешествиями по коридору, – ведь это были уже не упражнения в комнате Странствий, а настоящие полеты сквозь бездну потусторонья между островами безбрежья, разделенными далями, охватить которые даже мыслью у нас просто не хватало воображения.

Тут я вдруг вспомнил о странном ощущении, охватившем меня в момент, когда мы, сплотившись в магический кристалл, двинулись навстречу грани. Тогда мной всецело владела мысль о предстоящем входе в коридор, и я не обратил на него должного внимания. Теперь же я вспомнил его достаточно отчетливо. Это было необыкновенно натуральное ощущение единства нашей плоти. Мы были не просто сплочены настолько, что ощущали глубокую связь между собой и объединение потоков сил в наших телах, как бывало раньше. Я ощущал, как мы прорастаем друг в друга, сливаемся и перемешиваемся между собой, а наши жилы соединяются, образуя общий кровоток. Руки и ноги наши становились общими, превращаясь во что-то невообразимое, но при этом сохраняя свое назначение. Головы же наши срастались в одну с единым мозгом, а глаза, уши, носы и языки расползались по всему огромному телу и покрывали его густой сетью каких-то неописуемых образований, обладающих сразу всеми чувствами, распознающими окружающий мир и проникающими глубоко в него. Эти, условно говоря, глаза ощущали все то, что мы научились ощущать за последнее время, с остротой, которая значительно превосходила ту, что мы приобрели вплоть до последнего момента. Силы же, текущие теперь в нашем общем теле, были несоизмеримо мощнее тех сил, которые мы почувствовали, разрядив грозовые тучи, сгустившиеся однажды над Иремом. Одним словом, я почувствовал, что мы, оставаясь все же собой, стали одним непонятно кем, не похожим ни на одно из существ, обитавших во всем безбрежье от самого начала вечности. Я тут же поделился этим странным происшествием с друзьями, и оказалось, что это же самое в равной степени ощутили все, но каждый – по-своему. Музафар увидел, что мы, объединив наши световые потоки, превратились в сплошной огненный шар, подобный Хазаат-Тоту, способный оторваться от земли и подняться к звездам, разорвать узы материалов и, превратив их в такой же свет, направить его по своим надобностям. Ахмед почувствовал, что мы, наоборот, можем собирать окружающий нас свет, запасая его в наших общих глубинах в виде тех же уз между частицами материалов, чтобы затем использовать на разные нужды. Хасан ощутил, в общем, то же, что и я, только гораздо более глубоко: будто мы стали поистине одним существом с едиными жизненными проявлениями, не только сочетающими в себе проявления каждого из нас, но и многих других существ нашего мира и безбрежья, впитанные нами вместе с поглощенной мудростью. Омар рассказал, что материалы, составляющие и производимые нашей плотью, причудливо перемешиваясь и соединяясь, а также вовлекая в этот круговорот материалы извне, получили способность выстраивать что угодно, подобно Дереву, только еще более изощренно, создавая снаружи или внутри нас защиту от любых враждебных воздействий, превращая нас в зеркальное подобие любого предмета, изменяя насколько угодно наши жизненные проявления сообразно условиям обитания, позволяя нам проникать в другие материалы и двигаться в них, преодолевая даже необъятные невероятно плотные толщи, и еще многое и многое. Ибрагим отметил, что мы благодаря панцирю и мудрости, открывшей в нас новые способности, достигли гармонии более высокого порядка, чем существует между людьми в нашем мире: гармонии на уровне плоти, материалов и первородных сил, позволяющей нам объединять все это, направлять и использовать для блага каждого из нас, нашей общей пользы и заботы об окружающих. Но самое главное, эта гармония позволяет совершенствовать магический кристалл, который, похоже, уже начинает обретать лики деяний живого существа, развивая его возможности и наделяя его новыми, о которых мы пока не знаем, но которые могут проявиться в любой момент и наверняка проявятся, когда в них возникнет нужда, как это уже бывало. Саид же вовсе поверг нас в изумление, сказав, что все эти ощущения отражают истинную картину. Мир, в который мы попали, несет в себе нечто необычное, и наш выбор его для первого путешествия в безбрежье был вовсе не случайным, ибо мы сразу почувствовали это нечто даже в его подобии в комнате Странствий. Его глубины, основа, на которой он построен, источают некие неизвестные силы, о которых он упомянул сразу. Эти силы и определяют состояние, построение, облик и способности ищущего, дающие ему возможность проникнуть в эти глубины и познать это нечто.

После этих слов, как и после всего сказанного, головы наши пошли кругом. Ведь изначально нашей целью было лишь посмотреть и ознакомиться, что представляют собой иные миры. Теперь же получалось, что ее достижение, как и все, ему предшествующее, лишь самое начало, что, в полной мере достигнув ее, мы лишь встали на пороге чего-то еще более таинственного и невероятного, отказаться от проникновения в которое мы, разумеется, уже не сможем. И, вспоминая все предшествующие события, начиная с магрибской пустыни, мы постепенно приходили к пониманию, что этому уже не будет конца.

Беседа наша затянулась весьма надолго, так как мысль о превращении нас во что-то иное сильно взбудоражила наше воображение. В конце концов мы согласились с шуткой Хасана, что раз уж мы стали обитателями иного мира, то и выглядеть должны как-то по-иному. И шутка эта, надо сказать, была далеко не лишена смысла и была вполне серьезной, ибо этот мир был не просто одним из многочисленных миров безбрежья, он в самом деле был иным. Мы пока не могли понять, в чем это выражалось, но это ощущалось весьма остро. И одной из причин этих ощущений, как сказал Саид, были те самые таинственные силы, которые уже начали оказывать на нас свое действие. При этом он поспешил успокоить нас, добавив, что оно отнюдь не является пагубным, что подтвердил и Хасан – специалист по жизненным проявлениям, а лишь открывает в нас какие-то новые глубины и возможности.

Насладившись сполна этой беседой, мы решили наконец, что нам пора возобновить познание нашего нового мира. Собрав все необходимое, мы отправились к выходу из ущелья. Выйдя из него, мы увидели картину, коей никак не ожидали: мы находились среди сплошного горного массива, который простирался от наших ног во все стороны, насколько хватало глаз. Мы почему-то никак не думали, что здесь могут быть такие обширные горные массивы, нам казалось, что весь этот мир выглядит так же, как та его часть, которую мы увидели в первые дни. Нынешний же пейзаж представлял ей ярчайший контраст. Горы эти выглядели весьма причудливо, хотя я никогда не видел гор нашего мира и представлял их лишь по рассказам и описаниям, из которых наиболее яркое содержалось в повествовании о каинах, и поэтому не мог судить об этих с должным знанием дела. В отличие от наших более или менее округлых конусов с острыми верхушками, они представляли собой многогранные усеченные пирамиды с плоскими площадками наверху, все линии которых были весьма четкими даже на большом расстоянии. В их расположении не угадывалось хребтов и гряд с отрогами, они были натыканы совершенно беспорядочно, но так, что совсем не оставляли значительных промежутков. Высота их была самой различной, однако сразу бросалось в глаза, что она была ограничена неким пределом, ибо достаточно много гор были одинаковой высоты, множество было в разной степени меньшей, но не было ни одной, ее превышающей. И опять же все они выглядели будто бы сложенными из кирпича, так как склоны их имели уступчатое построение, словно их сплошь покрывали лестницы с мелкими и крупными ступенями. Кроме того, на этих склонах не было видно ни скал, ни глыб, ни валунов, ни россыпей мелкого камня, столь обычных для наших гор. И разумеется, на них не было никакой растительности, и все это делало их похожими на гигантские постройки, которые вполне могли сойти за жилища пожирателей сущности, если только статуя Ктулху в подземелье отражала его настоящие размеры. Зрелище было поистине завораживающим, и мы долго любовались этим застывшим каменным городом. Затем надули и разогрели летающие пузыри и пустились в путь, решив для начала обогнуть гору, на которой находились, чтобы посмотреть, что там, с другой стороны. Путешествовать по склону горы, даже при наличии обширных ступеней, оказалось далеко не так удобно и быстро, как по равнине. Приходилось постоянно и очень активно управлять пузырем, благо мы успели хорошо этому научиться, чтобы не улететь вниз, тщательно и быстро выбирать место, куда поставить ногу и откуда оттолкнуться, точно размеривать силу толчка и учитывать еще множество хитростей, что отнимало достаточно сил. Но все равно передвижение с пузырями было несравнимо легче и быстрее, чем пешком, даже при здешней легкости.

Мы обогнули нашу гору, затем, спустившись по склону, перебрались на соседнюю, поднявшись на ее вершину, которая по площади, пожалуй, немного уступала Ирему. Мы намеревались перевалить через нее и продолжить путь, но едва подошли к краю плато, нашим глазам предстало удивительное и ужасающее зрелище. Внизу, немного дальше подножия нашей горы, зиял бездонный провал, из которого поднимались какие-то испарения. Это был даже не провал, а исполинская трещина, уходившая вдаль в обе стороны, и из-за нагромождения гор невозможно было увидеть ее начала и конца, если они вообще были. Глубину ее также невозможно было определить, так как дна не было видно из-за заполнявшего ее тумана, но было похоже, что она достаточно велика. Края, на котором находились мы, разумеется, с нашей стороны видно не было. Однако было хорошо видно, что разлом прошел прямо по некоторым из гор, расколов их и оставив с этой стороны лишь их половины, части и остатки. Другой край трещины был хорошо виден, и до него, на глаз, было не больше пяти полетов стрелы. Он имел четкие очертания и выглядел совсем свежим, искрясь в лучах солнца изломами кристаллических масс. На нем также виднелось множество расколотых гор, нависающих над бездной и составляющих с ее стеной одно целое. И опять же никаких глыб, обломков и осыпей. Казалось, даже этот гигантский разлом прошел аккуратно по граням кристаллов. Поначалу при взгляде вниз перехватывало дыхание и начинала кружиться голова, но скоро мы привыкли к этой глубине и перестали ужасаться. Туман внизу при пристальном взгляде не был столь уж густым, и, вглядевшись, можно было даже различить смутные очертания дна.

Этот феномен был совсем уж необычным для такого, казалось, совершенно умиротворенного места, и выглядел результатом какой-то невообразимой катастрофы, сотрясшей всю его толщу насквозь. И если все встреченное нами здесь до этого вызвало в нас обыкновенный интерес познающих, то это явление разожгло его сверх всякой меры, и мы тут же решили пройти вдоль края трещины, насколько позволит день. Путь не был особо трудным, и мы уверенно продвигались вдоль него, не приближаясь вплотную, лишь иногда подходили достаточно для того, чтобы заглянуть вниз: нет ли там чего интересного. Но совершенно неожиданно интересное мы обнаружили не внизу, а вверху. Преодолев несколько гор и затратив на это, по нашим прикидкам, почти целый день в нашем мире, мы увидели нечто, висящее над самой пропастью прямо в воздухе. Повинуясь взыгравшей в нас алчности ищущих, мы удвоили быстроту нашего движения – и уже через некоторое время поравнялись с ним. Это были два странных предмета, имевшие форму казана, накрытого крышкой и перевернутого дном кверху. Размеры их были огромны: поперечник был равен примерно третьей части ширины трещины, над которой они висели, высоту же из-за большого расстояния трудно было прикинуть, но все же мы предположили, что она никак не меньше высоты восьми человеческих тел. И эти непонятные сооружения висели над пропастью немного выше ее края совершенно неподвижно, непонятно как удерживаясь. Глядя на них, я вспомнил странное существо в подземелье, которое висело вот так же благодаря каким-то неизвестным силам в течение многих веков. Мы алчно разглядывали эти предметы, и на память нам приходили картины восхождения разумных рас безбрежья, которые для покорения его просторов строили особые корабли, способные плыть сквозь звездную бездну. Эти корабли имели бесчисленное множество обликов и устройств, среди которых были и подобные этим. И поскольку они никак не гармонировали со всем обликом этого мира, не оставалось никаких сомнений в том, что они приплыли именно оттуда. А если это так, то – у меня перехватило дух – там внутри должны быть они! Эта мысль, похоже, пришла всем нам одновременно. Саид и Музафар, встав рядом, протянули к ним руки. Я, подойдя, положил руки им на плечи, и незримый свет потек по кругу через нас и каждый из этих предметов попеременно. Но от них не исходило абсолютно ничего, что указывало бы на какие-то проявления внутри, лишь непонятная сила поддерживала незримые постаменты, на которых они покоились.

– Они пусты, – произнес наконец Саид. – Внутри них не происходит ничего, что указывало бы на жизнь. Они покинуты и замерли в ожидании, которое длится уже многие времена.

– А может быть, их стены просто непроницаемы для наших чувств или не выпускают их проявления наружу?

– Может быть, и так, но эти корабли столь сложны и, будучи населены, имеют столько проявлений, что не могут не оказывать ими влияния на окружающее их пространство, материалы и первородные силы. Да мы и сами чувствовали эти проявления, когда читали о них. Эти же – на редкость безмолвны, и я думаю, что их обитатели либо покинули их, либо…

– Либо?

– Либо мертвы.

Мы сплотились в магический кристалл, и свет наших объединенных внутренних сил несколько раз ярко вспыхнул, озарив окрестности. Затем Музафар направил его луч на один из висящих предметов, а Саид направил на него же поток ведомых ему дрожащих сил.

«Мы – ваши братья по стремлениям! Мы прибыли из мира, находящегося на стержне пути восхождения. Если вы слышите и понимаете нас, подайте знак, что вы живы», – мысленно произнес я, и мои слова, пройдя по кругу через всех нас, устремились потоками мерцающего света, дрожания, радужных переливов и тепла сначала к одному предмету, затем к другому.

Однако никакого ответа не последовало. Наши обостренные до предела чувства не уловили никаких изменений в окружающем пространстве. Напрасно мы, не сомкнув глаз, пробыли на одном месте до самых сумерек, несколько раз повторив наше обращение, – неподвижно висящие над пропастью предметы безмолвствовали. Поняв, что по крайней мере сегодня мы уже ничего не дождемся, а продолжать путешествие уже поздно, мы пустились в обратный путь с намерением еще вернуться сюда.

Возвращение наше заняло гораздо большее время, ибо нас уже не подстегивало вожделение ожидаемыми открытиями. Наоборот, мы были полны скорбных мыслей о тех, кто, быть может, преодолев нескончаемый путь, обрел свой конец в этой странной бездне посреди непонятного пустынного мира. Однако мы успели добраться до нашего ущелья до того, как темнота ночи сменила сгустившиеся сумерки. Ночь вновь обещала быть нескончаемо длинной, но мы решили на этот раз не отправляться в другое место, а, дождавшись все же рассвета, продолжить осмотр этой удивительной трещины в надежде найти еще что-нибудь интересное. Ибо после того, как ее обнаружили, мы были уверены в том, что если в этом мире вообще есть что-нибудь интересное, то оно может быть только здесь.

Проснувшись, как и ожидали, в полной темноте, мы стали строить планы на предстоящий день, решив отправиться в противоположную сторону, насколько сможем пройти, а затем вернуться к таинственным предметам в надежде на какие-нибудь перемены. После этого мы начали строить догадки о происхождении этой бездны, обратив внимание на то, что вблизи нее непонятные силы, о которых говорил Саид, чувствуются наиболее остро. И тут я вдруг вспомнил о лампе, о которой мы все напрочь забыли, хотя нарочно взяли ее с собой, чтобы испытать в ином мире. Однако чистейшее, совсем прозрачное земляное масло наотрез отказывалось загораться здесь, где в воздухе не хватало необходимых материалов. Провозившись нескончаемо долго и будучи на грани отчаяния, мы уже без особой надежды сунули в нее кусочек зажженного вавилонского факела. И, к нашей великой радости, лампа ожила. В ущелье стало немного светлее, и мы увидели незримый поток непонятного флюида, несущийся впереди пылающего потока многоликого света, извергшегося из искры зарождения. Нам пришло на ум, что этот флюид выплеснулся из зазеркалья, предшествовавшего нашему безбрежью, когда возросшее там до непосильного момента напряжение прорвало его грань и вылилось в пустоту волной Творения. Свет настигал флюид и поглощал его или же воссоединялся с ним, превращаясь затем в облака и сгустки, которым суждено было стать светилами, мирами и другими материалами и предметами, заполняющими безбрежье. Однако не весь флюид соединялся со светом, ибо его было больше. Оставшийся продолжал нестись сквозь просторы, постепенно, как и свет, собираясь в облака и уплотняясь. Но в них не было ни частиц, ни уз, образующих материалы, в них был лишь он, который, в силу своего непостижимого устройства, собирался в свои неописуемые построения, уплотняясь до крохотных, по сравнению с изначальными облаками, песчинок. Однако песчинками они были лишь в просторах безбрежья, и размеры их были вполне соизмеримы с истинными мирами. В силу безупречности построений они обретали свою особую и неповторимую форму. Однако, будучи построены не из частиц и материалов, не обладали ликами деяний истинных миров и не содержали в себе присущих мирам первородных сил, как, например, гнетущая, удерживающая на поверхности мира его предметы и материалы. Однако благодаря их собственным силам, хотя и чуждым силам безбрежья, на их непроницаемой и незыблемой поверхности постепенно все же оседала пыль некоторых материалов, обладавших, очевидно, каким-то родством с этими силами. Эта пыль, повинуясь сочетаниям их и своих внутренних сил, срасталась в кристаллы, каких не было больше нигде, покрывая эту поверхность все нарастающей сверху коркой. Таким образом, с течением времен эти странные образования приобретали очертания истинных миров со всеми присущими им проявлениями и ликами деяний. Они обретали свои светила и собирали на себе уже нормальные материалы безбрежья, становясь, таким образом, полноправными его частями, продолжающими свое восхождение уже как истинные миры.

Затем перед нами возникла ужасно знакомая картина, и мы сразу узнали в ней мир, в котором сейчас находились. Красные равнины с бурыми озерами сменялись фиолетовыми плоскогорьями и почти черными горами со срезанными вершинами. И вот перед нами мелькнула знакомая трещина, дно которой не было скрыто туманом, от него лишь, подобно знойному мареву, поднимались к небу те самые неведомые силы. Оно было ровным, как выложенный плитами пол подземелья, а вздымающиеся с обеих сторон стены ущелья выглядели, как совсем свежий разрыв. Создавалось впечатление, что недра этого странного мира вдруг раздулись, и покрывающая их кристаллическая корка, не выдержав давления, лопнула, дав свободу тому, что, накопившись и уже не помещаясь в ней, неудержимо рвалось наружу. Вдруг мы увидели на дне, которое значительно приблизилось, ярко сияющий световой шар, который, пульсируя и меняя очертания, двигался по гладкой поверхности. Затем он вытянулся, став похожим на короткого и толстого червя, и начал рыскать по дну ущелья, словно что-то на нем ища. И тут я, к глубокому изумлению, увидел себя внутри него! Тесно переплетясь и проникнув друг в друга, мы превратились в сплошную его плоть, которая не была похожа ни на одно из живых построений. Мы искали вход в это непроницаемое ничто, по которому ползло новое Мы, и мы нашли его! Неведомые силы широким потоком вдруг потекли нам навстречу, проникая и пронизывая нас, превращая в тончайшую пыль или дым. Мы же, нырнув в этот поток, впитались в эту неописуемую твердь, словно вода в песок, скрывшись в ее глубинах.

Непроглядный мрак окутал меня. Он был неимоверно тяжелым и гнетущим, вызывая мучительное томление. Ясно чувствовалось, что лампа, несмотря на все свои старания, не могла показать того, что скрывалось за той гранью, которую мы преодолели. И все это невыносимое напряжение разом спало, едва мы вновь оказались на поверхности. Казалось, лампа даже разгорелась сильнее, а мы заново обрели себя. И тут опять произошло удивительное: мы впервые увидели магический кристалл со стороны. Описать его было невозможно, ибо он не имел формы, походя на неправильный и постоянно меняющийся клубок или хитросплетение бесчисленных нитей и волокон, сплошь унизанных узелками, которые беспрерывно вспыхивали и переливались самыми разными цветами, словно бриллианты, пересыпаемые в ярких лучах. И лишь где-то в глубине этого сияющего клубка проступало что-то оформленное, четко многогранное, но также с неуловимыми очертаниями, да еще и беспрестанно вращающееся и поворачивающееся вокруг множества осей. Кристалл, переливаясь всеми этими неописуемыми проявлениями, неспешно путешествовал по дну ущелья, и в нем, в этих необычайно ярких и разнообразных переливах, явно ощущалось что-то новое, благородное и величественное, чего раньше не было и в помине. Словно бы, побывав Там, он приобрел нечто, поднявшее его на более высокую ступень совершенства.

Зрелище было настолько завораживающим, что мы любовались и любовались им, забыв обо всем, особенно о времени. И лишь когда кристалл добрался до стоящего или лежащего в ущелье огромного и непонятного сооружения, достигавшего его края и даже возвышавшегося над ним, лампа вдруг погасла сама собой. Кусочек факела внутри нее исчез, превратившись в самое невероятное из всех видений, рожденных ею. Мы были изумлены и возбуждены увиденным до крайности, ибо лампа показала нам то, что, как мы сразу поняли, нам здесь предстояло и что, по-видимому, изначально манило нас в этот мир, заставив выбрать именно его из множества других. В горячих обсуждениях увиденного прошел весь день, за который мы мало-помалу успокоились, решив непременно предпринять попытку проникнуть в эти таинственные недра, пусть даже и ничего там не приобретя.

Следующие два дня, таких же темных, мы посвятили всевозможным телесным упражнениям, очищению наших тел от ядов и пагубных сил этого мира, а также созерцанию звезд, которые, как мы только сейчас заметили, имели совершенно другое расположение, чем в нашем мире. Это, как и отсутствие луны, было очень непривычно и поначалу весьма удивительно, пока мы не осознали его полной логичности и очевидности: ведь звезды просто не могут располагаться одинаково в разных частях безбрежья. Когда же наконец небо на востоке (как странно прозвучало в этом чужом мире наше родное название!) достаточно посветлело, мы, заранее собравшись, отправились в путь по краю разлома, как и наметили, в противоположную сторону. Пройдя на летучих пузырях две горы, что заняло совсем немного времени, мы подошли к небольшому изгибу края ущелья, скрывавшему дальнейший обзор с нашей горы. Когда же мы преодолели его, нашим глазам открылась картина, поразившая нас до самых глубин, хотя мы шли сюда как раз за тем, чтобы увидеть именно ее. В ущелье, упершись в его дно заостренным носом и полностью перегородив его своим продолговатым телом и распростертыми крыльями, лежало подобие исполинской птицы, окованной блестящим металлом. Тело его было цилиндрическим и столь огромным, что хвост, состоящий из нескольких перекрещенных птичьих хвостов, возвышался над краем ущелья, торча вверх немного наклонно. Крылья, плавно вырастая из тела, лишь отдаленно напоминали птичьи и имели форму трапеций, сужаясь к концам. Размах их был настолько большим, что они упирались в противоположные стены ущелья, разрушив их кристаллическую породу и, похоже, намертво застряв в ней. Нос же был чувствительно смят, очевидно, от удара о дно. На теле и крыльях тут и там имелись изображения в виде кругов, овалов и четырехугольников, поверхность же сплошь состояла из слабо блестящего металла. Весь облик этого сооружения однозначно говорил о его рукотворности и о том, что оно упало сверху, претерпев при этом сильный удар. Размеры же его позволяли предположить, что оно прилетело из звездных далей и является как раз одним из тех самых кораблей. Покоилось оно совершенно безмолвно, и Саид, ощупав его своими чудесными чувствами, сообщил, что оно столь же безжизненно, как и виденные нами раньше таинственные предметы. Мы долго и потрясенно взирали на него, понимая, что перед нами – результат катастрофы, гораздо более ужасной, чем гибель кораблей в озверевшей морской пучине, и что едва ли хоть кто-нибудь из отважных странников на борту этого судна остался жив. И раскинувшееся у наших ног ущелье, а может быть, и весь этот мир, вдруг представились нам гигантской зловещей паутиной, расставленной кем-то кровожадным, заманивая и безжалостно поглощая неосторожных. Однако мы тут же вспомнили ночное видение, в котором лампа ни о чем таком нас не предостерегала, а, наоборот, звала проникнуть туда, куда, похоже, стремилась с ходу проникнуть эта блестящая птица.

– Может быть, эти суда пусты потому, что их обитатели уже там, – предположил Ибрагим. – Силы, исходящие оттуда, зовут – это чувствуется сразу, причем в этих призывах нет враждебности и коварства, они, хотя и чужды нашим первородным силам, имеют что-то родственное нам, и это тоже чувствуется. К тому же лампа ясно показала, что мы можем проникнуть туда и вернуться обратно, да еще и с какими-то приобретениями. Убежден, что мы должны это сделать. Только для этого нам, разумеется, придется стать одним существом.

– А мы ведь уже и так в определенном смысле стали одним существом, – ответил я. – И чем дальше, тем больше им становимся. Так что, думаю, мы ничего от этого не потеряем. К тому же мне кажется, это теперь – наш путь и наша судьба. И по-моему, нам не стоит терять время.

Все согласились со мной, ведь, по совести говоря, мы именно за этим сюда и пришли. Помолившись, мы уложили наше имущество и недолго думая сплотились в кристалл, сразу же ощутив в точности все то, что дала нам почувствовать лампа в ночном видении. Ловя необходимые силы и направляя их в нужные русла, мы вскоре, несомненно, почувствовали себя тем самым червем и неспешно, хотя и достаточно быстро, стали спускаться по стене в ущелье, не испытывая никакого страха сорваться, будто это ползанье по отвесным скалам было для нас самым привычным и естественным. Спустившись на дно, мы стали двигаться по нему, стараясь ощутить тот поток сил, который мы почувствовали в видении и который должен был увлечь нас сквозь это твердое ничто, открыв нам путь в его глубины. Однако все оказалось гораздо проще. Ощутив эти струящиеся от поверхности и переплетающиеся с нашими силы, мы вдруг обнаружили, что можем сами собрать их в тот самый поток и, соединившись и смешавшись с ними, впитаться в эту твердь, ставшую вдруг проницаемой для бесплотного дыма первородных частиц, в который превратилась вся эта смесь. Но мы не спешили углубляться в это сверхплотное ничто, которое по ту сторону оказалось, к нашему удивлению, совершенно бесплотным, так как, вспоминая мертвые корабли на поверхности, боялись, как бы оно не захватило нас навечно. Едва преодолев грань, мы старались определить путь возвращения обратно, что нетрудно было сделать, хорошо запомнив и четко поддерживая соотношение сил, текущих наружу и внутрь. Наружу стремились силы тверди, а внутрь – наши внутренние силы. Таким образом, стоило нам напрячь свои силы, мы погружались вглубь, а стоило ослабить – встречные силы выталкивали нас обратно, что очень походило на погружение в воду, с той разницей, что здесь мы сразу оказывались на поверхности независимо от глубины, на которую погрузились. Повторив эти необычные ныряния несколько раз и поняв, что можем не опасаться за возвращение, мы наконец углубились в это потустороннее «море». Интересно было заметить, что проникновение за эту грань резко отличалось от преодоления грани Лабиринта. Там это преодоление ощущалось совершенно отчетливо, словно ныряние в настоящую воду, хотя и длилось лишь мгновение. Здесь же прохождение грани не ощущалось вообще никак, будто мы проходили мимо нее. Менялась лишь освещенность: из солнечного дня мы попадали в ночной мрак, и то только потому, что сейчас действительно был день. Случись все это ночью – думаю, мы вообще не смогли бы уловить момента перехода.

Пройдя грань, мы провалились в пустоту, и это живо напомнило мне провал в звездную бездну в моем первом видении. Сходство ощущений было во всем: полная легкость, отсутствие всякой опоры и медленное движение вперед. Напряжения не было никакого, нужно было лишь совсем немного направлять поток внутренних сил, чтобы не быть вытолкнутыми в родное безбрежье. В том видении я находился внутри оболочки, хотя и не видел ее, здесь же я был частью того странного, но уже такого родного существа, состоящего из чудесным образом перемешанных нас, которое, вырастив по бокам огромные крылья, парило на них в этих непроглядных просторах. Однако непроглядными и пустыми эти просторы выглядели лишь в первые мгновения. Едва мы успели оглядеться, в нас стали просыпаться какие-то новые ощущения, совершенно неописуемые, но позволяющие нам все больше и больше определять окружающее пространство. Это пространство, по мере пробуждения новых ощущений, становилось все более неоднородным, в нем стали угадываться какие-то нагромождения и сооружения, которые, множась, постепенно заполняли его целиком. Однако эти нагромождения и сооружения также были бесплотными и свободно пропускали нас сквозь себя. Проплывая сквозь них, мы не чувствовали никакого прикосновения и тем более сопротивления, но мы чувствовали нечто другое. Все эти нагромождения и сооружения все же не были иллюзиями или бесформенным дымом, они представляли собой построения! Они не были ни предметами, ни материалами, в них не было ни частиц, ни уз, это были построения непонятно чего, того, с чем мы еще не встречались, и для нас оно было просто ничем. Однако мы явственно чувствовали эти построения, и они были не менее безупречными, логичными и многообразными, чем все построения частиц, материалов и предметов в нашем мире… Тут я вновь, как и в случае со словом «восток», поймал себя на том, что привычные слова «наш мир» прозвучали совсем в другом, гораздо более высоком смысле, обозначая уже все наше бытие, то есть нечто несравнимо большее.

Тем временем к нашим ощущениям добавлялись все новые и новые. Теперь мы не просто проходили сквозь эти удивительные построения, которые уже заполнили все вокруг, совсем не оставив пустого места. Они, выстраиваясь в строчки, словно бы входили в нас и проникали сквозь нас, но не просто проникали, а, и это мы чувствовали все отчетливее, отпечатывались в нас где-то в самых глубинах. Эти ощущения очень походили на то, что мы испытывали, когда перед нами проплывали картины мироздания в скрытом городе или, еще больше, когда мы пропускали через себя сущность оживших. Только сейчас эти ощущения были гораздо ярче и внятнее. И еще я вспомнил, что нечто похожее я, правда, очень слабо и невнятно, почувствовал в подземелье, когда в меня хлынул поток сущности поверженного темного воинства. И тут я вдруг понял, что это были за построения, и начал догадываться о том, куда мы вообще попали. Эти догадки вытекали из схожести ощущений и последнего видения лампы. Эти построения непонятно чего и из чего были не чем иным, как мудростью зазеркалья, записанной его многоликим Мраком, так же как мудрость нашего безбрежья была записана многоликим Светом. Это именно она выплеснулась тогда в наше новорожденное зазеркалье вместе с искрой зарождения и потекла по нему тем самым неописуемым флюидом, который, воссоединяясь со светом и пылью, отдавал им мудрость, прошедшую уже, должно быть, не одну тысячу зазеркалий и приумноженную каждым из них. Эта мудрость, хотя и была зазеркальной и записанной Мраком, имела то же свойство, что и наша, – стремление воссоединиться с материалом, дабы подвигнуть его восхождение к вершинам совершенства. Та же мудрость, которой в нашем молодом безбрежье не хватило материалов, стала, как и было в ней записано, собираться в сгустки и уплотняться до отпущенного ей предела, образуя те самые «предметы» особой формы, на поверхности одного из которых образовался наш новый мирок. Но даже обросши коркой бесполезной для нее кристаллической породы, она продолжала взывать к воссоединению, посылая свои призывы через звездные дали. И похоже, что один из таких призывов и был услышан нами, иначе как объяснить то, что мы сразу остановили свой выбор именно на нем среди бесчисленного множества других. Возможно, свою роль здесь сыграло наличие трещины в коре, обнажившей поверхность этого невероятного образования, для которого я даже не смог подобрать подходящего названия, из-за чего его призыв стал гораздо лучше слышен. И теперь эта мудрость, обрадовавшись давно желанным гостям, хлынула в нас, заполняя пустые страницы в библиотеках нашей памяти. Было непонятно, как происходит запись этих зазеркальных иероглифов в нашу память, было непонятно, как это вообще возможно, но в наших головах – я чувствовал это через общую плоть – явно что-то происходило. Там, подобно череде картин истории мироздания, только головокружительно быстро, текла череда непонятных символов, периодически озаряясь яркими вспышками и перемежаясь провалами пустоты. В конце концов становилось понятно, что эти символы, вспыхивающие светом и мраком, и заключают в себе мудрость, подобно рождающим образы письменам в вавилонском храме или письменности чужаков. Построения мудрости громоздились и громоздились перед нами, словно торопясь отдать нам то, что уже сильно залежалось в их недрах, и казалось, что им не будет конца. Однако чувствовалось, что они отдают нам далеко не все, а лишь выборочно. Эта их манера очень напоминала манеру рыночных торговцев, способных безошибочно угадать, кому из покупателей что нужно и кому что по карману. Мы же вполне довольствовались предложенным и брали, что дают, все равно ничего не понимая. Наш червь на своих необъятных крыльях неспешно плыл по просторам безбрежья мудрости, деловито подбирая щедро рассыпанные ею зерна. Я же все старался и никак не мог понять или хотя бы догадаться, что же на самом деле представляет собой бездна, в которой мы сейчас находились, как мы смогли сюда проникнуть и вообще в каком мы сейчас виде и на что похожи. У меня создавалось впечатление, что мы, вступив в соприкосновение со встречными силами, превратились, разумеется, не без помощи панциря, во что-то совсем иное, что не поддается описанию всеми нашими чувствами, даже вновь приобретенными и улучшенными мудростью. И это было вполне логично, ибо эта бездна сама была Иным даже по отношению к своему зазеркалью. Эта бездна была какой-то внутренней, изнаночной, совсем маленькой снаружи и необъятной внутри. Ее существование было выше моего понимания, и я в конце концов решил больше об этом не думать.

Внезапно, словно попавший на зуб камешек из плова, передо мной возник набор символов, совершенно отличавшийся от всех предыдущих, настолько четкий, что, казалось, имел очертания предмета, тогда как вся здешняя мудрость выглядела весьма абстрактно. Я даже вскрикнул от удивления и почти одновременно услышал возгласы всех остальных. Вообще все выглядело так, будто мы, засмотревшись в сторону, налетели на дерево.

– Это предмет из нашего мира! – воскликнул Омар.

– Это живое существо! – подхватил Хасан.

– Братья, спасите! Верните меня в родную Вселенную!

Последняя фраза прозвучала после длинной череды непонятных звуков, дрожаний, мерцаний и других неописуемых проявлений, совершенно ошеломив нас. Мы лишь с большим трудом сообразили, кому могла принадлежать эта истошная мольба. Странная же запись панически сновала между нами, лихорадочно ища, куда бы встроиться. Мы указали ей небольшое свободное место в нашей последовательности.

– Кто ты? – спросил я.

В ответ запись исторгла из себя череду каких-то очень неприличных, на наш взгляд, образов, однако нам удалось соотнести их с нашими цифрами, которых получилось сотни три. Вероятно, они отражали какую-то информацию об этом существе и его родине. Мы не стали допытывать несчастного, решив отложить беседу на более подходящее время. Вместе с этим оно сообщило нам, что здесь, кроме него, находятся еще трое его соплеменников, что все они попали сюда по какому-то проходу и тут же заблудились. Снаружи же их ждет, как мы догадались (оно произнесло совершенно непонятное и незапоминаемое название), звездный корабль, поврежденный при посадке и оставленный на попечение чего-то неодушевленного. Выслушав все это, мы единодушно решили прервать накопление мудрости и помочь собратьям, попавшим в плен явно по какой-то оплошности. Мы тут же настроились на поиск похожих изображений и, обострив все наши чувства и простирая их как можно дальше, продолжали путь. Однако строчки мудрости продолжали поступать в нас, ни от чего не завися и ничуть нам не мешая.

Вскоре перед нами проскользнули похожие строки, затем еще и еще. И вообще их неожиданно оказалось гораздо больше, чем три. Они появлялись с разных сторон, но нам не приходилось никуда поворачивать, так как они сами приходили к нам, так же как и вся здешняя мудрость. Более того, создавалось впечатление, и мы это заметили только сейчас, что мы вообще стоим на месте, а вся окружающая необъятность, собираясь и выстраиваясь в одну линию, движется нам навстречу. Растерявшиеся в этом непостижимом пространстве странники, превращенные им в цифровые последовательности, просто возникали и возникали перед нами. Мы же просто прочитывали их и запечатлевали в свободных местах нашего червя, который, вероятно, сам со стороны выглядел системой каких-нибудь символов. Всего мы таким образом собрали двадцать четыре существа, после чего появление их изображений прекратилось. Мы еще долго продолжали путь, старательно прощупывая окружающее своими чувствами, пока не поняли, что дальнейшие поиски бесплодны и пора подумать о возвращении.

Возвращение наше, в отличие от подобранных нами собратьев, прошло без всяких осложнений. Едва мы перестали напрягать наши внутренние силы на углубление, что мы за наше удивительное путешествие научились делать подсознательно, мы ощутили движение назад. Позади нас или над нами появилось знакомое пятно бесплотности, сквозь которое мы облаком пара вынырнули в наш странный мирок, кажется, в том же самом месте, где и вошли в безбрежье мудрости. По крайней мере, исполинская птица все так же высилась над нами. Первой нашей мыслью на поверхности было предположение, что эта птица и есть корабль спасенных нами загадочных существ. Едва мы обрели свой обычный облик и разомкнули магический кристалл, между нами, расползаясь во все стороны, закопошились удивительные существа. Несмотря на то что все они по построению плоти, в общем, сходны с нами, для нашего взгляда они были не менее удивительными, чем все наши друзья из скрытого города. Семеро из них имели вид каких-то непонятных скелетов, которые тут же соединились друг с другом в какую-то невообразимую конструкцию, чем-то отдаленно напомнив нам наш магический кристалл. Это нагромождение, в котором совершенно невозможно было понять, что к чему, принялось, причудливо двигаясь всеми своими частями, очень быстро и беспорядочно перемещаться туда-сюда. Трое удивительно напоминали скорпионов, однако имели гораздо больше ног и двигались также очень быстро, почему-то сразу вступив в остервенелую драку между собой. Трое имели куполообразный вид в локоть высотой и два в поперечнике, без всяких отростков. Они плотно прижимались низом к поверхности и очень медленно двигались вдоль стены ущелья. При этом они как-то странно и болезненно то раздувались, то сжимались, и было похоже, что им очень тяжело.

– Наконец-то! Век вас не забуду! – режущим уши голосом завопила огромная сороконожка с торчащими на длинных стебельках глазами.

Бросившись на оторопевшего Ахмеда, она обняла его всеми своими конечностями, затем, слегка изгибаясь длинным телом, стремительно побежала к стене ущелья и принялась ловко взбираться по ней вверх.

– Будете на Ап-То – заходите в гости!

– Куда же ты?! А я! – испуганно вскрикнуло нечто, похожее на уродливую жабу с огромным ртом и выпученными глазами, неуклюже прыгая на трех толстых и коротких ногах. – Помоги мне добраться до моего!

С этими словами существо выплюнуло длинное и тонкое щупальце, которое ловко обвило тело сороконожки у самого конца. Нескладное существо моментально оседлало ее, обхватив своими тремя лапами, и они вместе быстро скрылись за нагромождениями кристаллов.

– А мне здесь надолго хватит пищи, – прошелестел, хотя и довольно выразительно, комок сплетенных тонких щупалец или червей, удивительно ловко вытягивая их вперед и втягивая сзади.

Этот способ передвижения невозможно было не то что описать, но даже отследить. Он напоминал передвижение похожих на корни растения существ в скрытом городе. Существо удивительно быстро достигло стены ущелья и необъяснимым образом влезло в его кристаллическую породу, не имевшую ни малейших щелей и полостей, моментально в ней скрывшись.

– Я тоже найду, чего покушать в здешнем болоте, – пробулькал большой, с корову, бесформенный сгусток, отдаленно напоминающий Шог-Готта.

Перекатываясь, словно очень вязкая жидкость, он степенно потек по ущелью, вскоре скрывшись за выступом скалы.

– Хоть бы поблагодарили… – с укором и некоторой обидой заметил Омар.

– Как же, дождетесь благодарности от этих недоумков. Они и не знают, что это такое. Да они и не представляют, что во Вселенной вообще существует кто-то, кроме них. Они мнят, что все вокруг существует только для их брюха, а своим вполне достаточным вкладом во всеобщую гармонию считают лишь свои испражнения, да и то чересчур роскошным.

Эти слова произнесло существо, которое мы обнаружили первым. Оно походило на несколько удлиненную черепаху с круглой головой на довольно длинных ногах с короткими, но весьма подвижными пальцами. Все его конечности, голова и туловище были заключены в полупрозрачные оболочки, слегка надутые и поэтому не обтягивающие тела. На спине помещались три продолговатых пузыря, из которых торчали, соединяясь с необычным одеянием, гибкие трубки, похожие на вычищенные кишки. Кроме них, на оболочках тут и там имелись различные непонятные предметы и туго набитые карманы.

– Мы же очень и очень благодарны вам за вызволение из этой ужасной ловушки, которую наверняка амады здесь поставили. Кстати, будем еще больше вам благодарны, если вы при случае истребите их всех до последнего выродка, испепелите все, что они понатворили, а прах развеете по Вселенной, чтобы о них не то что памяти, а и слухов не осталось.

– Что вы такое говорите?! – ужаснулся Ибрагим, выражая наше всеобщее глубокое недоумение.

– Нижайше просим великодушно нас простить, но нам теперь не до болтовни, у нас еще много-много маленького ремонта нашего корабля, и мы очень-очень спешим восвояси. Так что будьте здоровы и отстаньте от нас, нижайше просим. Спасибо!

Протараторив все это сплошной скороговоркой, четверо черепах торопливо засеменили к стоящему хвостом кверху кораблю.

– Не забудьте передать поклон вашему Уду, и пусть скажет спасибо за то, что мы с ним в союзе!

Эти слова, произнесенные решительным и слегка надменным тоном, неожиданно прозвучали из-за наших спин явно вслед черепахам. Обернувшись, мы увидели троих гигантов на две головы выше нас, облаченных в потертые металлические доспехи. Стояли они, как и мы, на двух ногах, но имевших по два колена и заканчивавшихся круглой ступней, похожей на тарелку. И выходили они из туловища не по бокам, а из середины, казалось, из одного места. Две очень длинные руки выходили откуда-то из-за спины чуть ниже плеч. Они имели по четыре пальца и способны были складываться в нескольких суставах, делаясь значительно короче. Все туловище, руки и ноги скрывал панцирь, состоящий из множества пластин самой разной формы, соединенных мягким материалом, похожим на блестящую кожу, совсем не имея открытых промежутков. Шлем же имел какую-то немыслимую и нелепую форму со множеством различных выступов, судя по которой голова их была значительно приплюснутой. Он был также наглухо соединен с панцирем и, ко всеобщему большому удивлению, не имел никаких отверстий для глаз. Таким образом, эти существа, в отличие от всех, кого мы видели раньше, по телосложению в целом очень походили на нас.

– Махните на них рукой или что там у вас, – сказал ближайший к нам. – От них вы никакого проку не добьетесь. Им нет дела ни до чего за пределами их системы, кроме запасов солнечного света. В этом, кстати, их счастье: они не путаются под ногами и не суются в чужие интересы, поэтому и не нажили еще себе неприятностей. Да уйми ты, наконец, этих болванов. Надоели!

Стоящий справа от него направил на все еще дерущихся и уже порядком потрепанных скорпионов длинный диковинный предмет, который держал в руке. Раздались громкие, ни на что не похожие треск и визг, а из конца непонятного предмета вдруг стали выпрыгивать ослепительные огненные вспышки, летящие в скорпионов и гаснущие, немного не достигнув их. Скорпионы же вдруг стали необъяснимым образом разрываться на куски и разлетаться в разные стороны. Один из них, сильно хромая, попытался спастись бегством, но через десяток шагов несколько раз содрогнулся, словно от сильных ударов, и, завалившись набок и опрокинувшись на спину, замер. Странное оружие перестало трещать и извергать огонь, лишь кончик его курился едва заметным дымком. Мы были поражены увиденным, не в силах придумать ему названия, онемев от такой невиданной дикости.

– Что вы делаете?! – ошеломленно воскликнул наконец Омар.

– Да о чем вы говорите! Не стоит обращать внимания на эти отбросы разума. Они бы все равно разорвали друг друга, да еще и помучились бы перед смертью. Этого мусора расплодилось столько, что он путается у всех под ногами и его уже давно пора слегка почистить. Вы думаете, из-за чего они затеяли драку? Только из-за того, что они – из разных кланов, им, видите ли, запах не нравится, только и всего! А им даже делить-то нечего. Это, по-вашему, разумные существа?! Вы бы только знали, скольким нормальным расам они портят вид из окна! И такой мрази, к несчастью, во Вселенной развелось слишком много. Хорошо еще, что большинство из них можно хоть как-то использовать, например, в пищу или для работ. Этих, – он указал на медленно ползущие купола, – мы сейчас соберем, а тех – из скалы и болота – достанем потом. Давайте лучше поговорим о деле.

Мы были совершенно ошеломлены этой речью, не зная что и думать о нашем собеседнике. Мы, конечно, и понятия не имели обо всех увиденных существах, но такие презрение и жестокость по отношению к собратьям по разуму, на наш взгляд, не могли быть оправданы ничем. Ведь разум, как бы он ни проявлялся и на какой бы ступени восхождения ни стоял, был истинным чудом Творения и носителем мудрости, которая рано или поздно становилась общим достоянием. А существа, обладающие им, как бы они ни выглядели, заслуживали наивысшего уважения уже в силу своей разумности, а также – за то, что неизбежно привносили свой вклад в познание и обогащали всеобщую культуру. Поэтому обстановка глубокого взаимного доверия, гуманизма и общности великих целей, царившая в скрытом городе и далеко за его пределами между множеством истинно разумных рас, была воспринята нами как совершенно естественная и единственно возможная. Презрительная же ненависть ко всем окружающим наших нынешних собеседников, глубоко отличавшаяся даже от жестокости Ктулху, ибо не была основана вообще ни на чем, поражала и говорила лишь о примитивности разума ее носителей. И еще она говорила об их злости и враждебности ко всему живому, о том, что с ними лучше вообще не иметь дела. Желание же говорить с нами о каком-то деле явно было продиктовано, во-первых, тем, что они, очевидно, сочли нас столь же могущественными, как и они, если не превосходящими их. В противном случае они наверняка стали бы говорить с нами тем же тоном, что и с черепахами, или попытались так же «собрать» или «достать» нас для своих нужд. Во-вторых, разговор о «деле» явно предполагал какое-то корыстное стремление, выгоду или вообще попытку поставить нас себе на службу. Однако нужно было что-то отвечать, а на всестороннее обдумывание происходящего не было времени. Мы незаметно обменялись короткими взглядами, безмолвно договорившись не выдавать нашего изумления и тревоги, а также быть на всякий случай готовыми к сплочению в кристалл.

– Мы весьма польщены вашим доверием, – сказал я. – Но хотелось бы узнать, чем мы его заслужили. Ведь мы – всего лишь скромные путешественники, а вы видите нас впервые.

– Доверие рождают сила, интеллект и способности, – ответил гигант. – Вы смогли не только выбраться из этой хитрой ловушки, гасящей силу и мысль, но и вытащить из нее нас, да еще и всех этих… с которыми совсем не стоило возиться. Ну да ладно. А ведь в ней кануло немало славных воинов. Многие провели здесь немало времени, пытаясь понять хотя бы, чем она притягивает, какие, проглатывая, обещала им блага. Увы, этого никто уже не узнает. А вы не только смогли вырваться из нее, но и нашли способ двигаться там, чего мы, например, да и все остальные, совсем не могли. К тому же наверняка что-то там делали, может быть, даже изучали ее, и, как нам показалось, не прочь туда вернуться. Это вполне ясно говорит о том, что вы – серьезные и достойные ребята и контакт с вами будет безусловно полезен и выгоден. Разумеется, выгоден не только нам. Уверяю вас, у нас есть что вам предложить даже лично от себя, а если посмотреть шире, во Вселенной есть весьма немало лакомых кусочков, которые, уверяю, не оставят вас равнодушными. Стоит приложить немного усилий, самую малость, можно сказать – ничего, и вы будете иметь то, о чем многие могут лишь мечтать. Разумеется, конкретный разговор будет позже, сейчас главное – определить принципиальную позицию. Наше предложение такое: вы посвящаете нас во все, что вам известно об этой проклятой бездне, в ваши планы по ее дальнейшему изучению и в ваши соображения по поводу возможного использования всего этого, разумеется, кроме особо секретных моментов. Это будет, так сказать, ваша заявка, позволяющая оценить вас как исследователей, практиков и деловых партнеров. Независимо от оценки, это мы вам гарантируем сразу, вы получаете в собственность вполне самодостаточную систему с уютным мирком, совсем не загаженным продуктами цивилизации. Там же, совсем рядышком, рукой подать – вращаются несколько небесных тел, на которых полным-полно всех необходимых ресурсов, так что в обиде не будете. Ну а дальше – по взаимной заинтересованности. Что скажете?

Такой поворот событий был для нас совершенно неожиданным. Ведь, отправляясь сюда, мы и не помышляли о каких-то деловых сношениях с собратьями по разуму, мы даже не представляли себе, что такое возможно, и совсем не были к этому готовы. Кроме того, и это вызывало настороженность, было непонятно, что это – искреннее предложение сотрудничества или какая-то хитрость, которой от этих, прямо сказать, не слишком приятных и явно не отличающихся благородством личностей вполне можно было ожидать. Безмолвно посовещавшись, мы решили, что нам надлежит проявить деликатность и осторожность.

– Ваши доверие и интерес к нам и нашим трудам в познании приятны и лестны, а предложение интересно и заманчиво, – ответил Музафар. – Однако оно, как и всякое, требует обдумывания и обсуждения и, по крайней мере, доклада верховному эмиру, без одобрения которого у нас не принимаются столь серьезные решения. Вот если вы дадите нам некоторое время…

– Само собой разумеется! Мы и не предполагали иначе, наоборот, это выглядит как раз по-деловому. А если бы вы сказали «да» или «нет» сразу, это бы не прибавило доверия к вам. Думайте, обсуждайте, решайте… кстати, в случае чего ваш верховный эмир и все, кто там рядом с ним, тоже не будут обижены. Мы оставим здесь маячок для вас, у нас тут кое-какие дела в окрестностях, и, когда вернетесь, мы сможем продолжить разговор.

– Вот и славно. Договорились! – с прикрытым облегчением согласился Музафар. – Только в знак доверия оставьте в покое этих… которых вы хотели собрать и достать. Пусть и они получат свою выгоду.

– Вы излишне жалостливы к этому сброду. Уверяю, не стоит: они этого не оценят. Эти – ничтожная капля в море уже истребленных и тех, кого это рано или поздно постигнет. Ну да будь по-вашему, нас они мало интересуют.

Вдруг я почувствовал исходящую от Саида тревогу, а мгновение спустя мы уже объединяли наши внутренние потоки, вовлекая в них все первородные силы, которые только были поблизости.

– Берегитесь! – крикнул я, лихорадочно анализируя льющиеся от Саида и Ахмеда потоки ощущений и пытаясь найти на них ответ.

Но времени оказалось слишком мало. Червь, в которого мы успели превратиться, прижался к земле и даже расплющился по ней, не успев сделать ничего для спасения стоявших за нами. С оглушительным звенящим воем над нами пронеслись два огромных, не меньше пяти локтей в поперечнике, сверкающих диска, обрамленных светящимися кольцами. Они прошли сквозь расстрелявшего скорпионов, словно сквозь воздух, даже нисколько не содрогнув его, и понеслись дальше, казалось, даже не заметив этого. Воин же, аккуратно разрезанный на три части, безмолвно рухнул там, где стоял. Его товарищи, вовремя среагировав на мой крик, бросились на землю, избежав благодаря этому его участи. Диски же тем временем, успев улететь достаточно далеко, замедлили свой полет и, описав по ущелью полукруг, устремились обратно, вновь набирая скорость. На этот раз они летели почти над самой землей, явно намереваясь достать лежащих. Но мы, сделав прыжок, успели их заслонить.

– Хватайте их, друзья!!! – истошно закричал я, напрягая все свои силы.

Студенистое облако, образовавшееся из червя, на мгновение поглотило оба диска, охватив их первородными узами и пытаясь сдержать их полет. Однако мощь их была столь велика, что мы не смогли удержать их, а лишь ослабили и изменили направление. Не имея заранее представления об их мощи, мы не смогли направить на них достаточно сил, к тому же таинственные светящиеся кольца, сути которых мы не успели распознать, рассеяли часть из них, дав возможность дискам, словно смазанным мылом, проскользнуть сквозь облако. В результате диски, вынырнув из него, полетели вверх и в стороны, врезавшись в конце концов в стены ущелья и скрывшись в толще их кристаллической породы, брызнувшей искрящимися осколками. Одновременно со всем этим по ущелью покатился неописуемый грохот, и в воздухе засвистели в молниеносном полете какие-то небольшие предметы, похожие на наконечники копий. Они летели один за другим плотными струями, казалось, по всему пространству ущелья, хлеща, словно бичами, его стены и осыпая все вокруг дождем осколков. Нелепое сооружение из скелетов, тщетно пытавшееся скрыться за поворотом, было в мгновение разнесено в мелкие обломки и рассеяно по ущелью. Нам эти потоки копий не причиняли никакого вреда, ибо мы просто пропускали их сквозь себя, делаясь в местах их попадания подобными туману. Двое оставшихся воинов, лежа на земле, ловко уворачивались от них и недоуменно вертели головами, очевидно пытаясь понять, откуда извергается этот поток смерти. Диски, рассыпав фонтаны осколков, выскочили из стен и, описав вокруг нас крутой маневр, устремились в сторону разбитого корабля. Очевидно испытав на себе едва не остановившие их силы, они не решились атаковать нас вновь. На мгновение они скрылись из виду, затем появились опять и стремительно понеслись куда-то вдоль ущелья.

– Помогите! Спасите! – раздались вопли со стороны разбитого корабля.

Мы увидели неуклюже бегущих к нам двух черепах, которых преследовал то ли луч света, то ли поток пламени. Воины поднялись с земли и, вскинув свое оружие, разом выстрелили из него огненными сгустками. И тут мы увидели наконец, кто нас атакует. За черепахами по пятам гналось огромное существо на шести толстых суставчатых ногах, очень походившее на жука. Голова его была очень подвижной, а из плеч извергались, с визгом осыпая все вокруг, те самые металлические острия. Сгусток огня угодил ему как раз в одно из плеч, внутри что-то с громким хлопком полыхнуло, и поток металла из него прекратился. Второй сгусток попал в переднюю ногу, и она на мгновение обвисла. Но чудовище ловко поджало ее и продолжало свой бег на оставшихся пяти, ничуть не хромая. Челюсти его разомкнулись, и из них ударил луч того странного пламени. Воины бросились в стороны, но пламя все же коснулось одного из них. Доспехи на нем неимоверно вздулись и лопнули, а все, что было внутри, вспыхнуло, почти моментально превратившись в пепел. Затем луч скользнул зигзагом по ущелью, одним прикосновением испепелив несчастных куполообразных тихоходов. Мы же вновь приникли к земле, расплющившись по ней, так как понятия не имели о его построении и не решились испытывать кристалл на прочность.

Вдруг существо резко обернулось, а Саид указал нам куда-то за разбитый корабль. Увидеть то, на что он указывал, было невозможно, так как это было очень далеко. Но мы увидели это не глазами, а какими-то другими чувствами, очевидно теми, какими видел Саид. Мы увидели висящие над ущельем таинственные предметы, которые разглядывали накануне, пытаясь взывать к их обитателям. Они висели все там же, все так же неподвижно и безмолвно, а к ним стремительно и угрожающе приближались светящиеся диски. В их неподвижности и безмолвии читалась скорбная обреченность, будто они безнадежно взирали на приближающуюся беспощадную и неотвратимую судьбу. Мы наблюдали это, с замиранием ожидая того ужасного, что должно было сейчас свершиться, с тоской осознавая свое бессилие. И это ужасное свершилось! Диски один за другим ударили в один из кораблей, содрогнувшийся и закачавшийся при этом, и, пронзив его, вылетели с другой стороны. При этом первый из них полетел кувырком, ударившись о стену ущелья, затем – о его дно и о другую стену, после чего, изломанный и смятый, покатился кубарем по земле и в конце концов замер где-то вдалеке. Второй же, описав широкий полукруг, устремился к другому кораблю. Успев набрать огромную скорость, он ударил в него и, очевидно проникнув глубоко, застрял там. Второй корабль сильно закачался и задрожал, затем несколько раз перевернулся вокруг себя, озарившись внутри, как и первый после попадания дисков, множеством ярких вспышек, излившихся наружу ослепительными лучами. После этого оба изуродованных корабля, словно потеряв державшую их опору, рухнули вниз, а спустя несколько мгновений по ущелью прокатился ужасающий грохот, словно обе его стены в том месте разом обрушились на дно.

Мы были потрясены увиденной трагедией, ибо продолжали надеяться на то, что в кораблях еще могли находиться живые обитатели. Тут к нам неуклюже и задыхаясь подбежала черепаха, которая, к нашему удивлению, была только одна.

– Умоляю, спасите! – задыхаясь, прохрипела она. – Это наш кибернетический защитник. Но он почему-то не узнал нас. Едва мы приблизились к кораблю, он выпрыгнул нам навстречу и сразу, ни с того ни с сего, открыл огонь. Мы изо всех сил сигналили ему, но он то ли не принял наших сигналов, то ли не распознал их. Золо и Уту погибли, он сжег их…

– Как же, защитник! Это ваш боевой робот, который только и умеет, что уничтожать тех, кто вам мешает! Да он для этого и предназначен, сами-то вы этого не можете, – издевательски прохохотал оставшийся Воин.

С этими словами он вскинул свое оружие и метнул в изрядно приблизившееся чудовище еще один огненный шар. Он угодил роботу (как назвал это чудовище Воин) в другое плечо, и, полыхнув где-то внутри и прогрохотав, как в первый раз, робот лишился способности метать копья. Видимо вконец рассвирепев, чудовище выпустило откуда-то снизу еще два диска, которые, несясь с бешеной скоростью по прямой линии, достигли нас в одно мгновение. Но на этот раз мы были вполне готовы к их атаке. Обернув на всякий случай Воина своим отростком, студенистое облако ловко проглотило оба диска, уплотняясь по ходу их движения и постепенно тормозя его. Одновременно гармония внутренних и первородных сил вступила в совокупление с их световой оболочкой, лишая ее скользкого свойства и также замедляя их полет. Одним словом, диски угодили в вязкую и липкую слизь, плотно обволокшую их, и в конце концов беспомощно повисли в ней. И тут я почувствовал какие-то потоки, текущие от них и к ним. Я напряг свои чувства и различил в них чередования и последовательности непонятно чего, подчиняющиеся безукоризненной логике. Было совершенно ясно, что это либо своеобразная речь, либо письменность. Диски явно с кем-то сообщались, и, проследив направление этих потоков, я понял, что сообщались они с механическим чудовищем. Они, как и оно, не были живыми, но между ними все время происходило подобие разговора. Чудовище давало им команды, они же выполняли их, сообщая при этом, что происходит вокруг, могут ли они выполнить команду и если не могут, то почему. Робот в ответ давал им новые команды, пытаясь в конце концов добиться выполнения поставленной задачи. Проанализировав систему сигналов и их построение, а также возможности нашего общего естества, я, неожиданно для самого себя, обнаружил, что мы тоже сможем управлять ими. Но тут внимание мое отвлек ужасный и совершенно внезапный холод, и первой моей мыслью было то, что наш противник пустил в ход еще какое-то невероятное оружие. Однако оказалось как раз наоборот – просто я, увлекшись своей идеей, не обратил внимания на перестроение потоков в кристалле. Теперь же я увидел, что чудовище вновь направило на нас свой испепеляющий луч. Однако это неописуемое пламя вдруг остановилось прямо перед нами, словно встретив незримую незыблемую преграду. Ослепительно-белое, оно вдруг на глазах стало менять цвет, сделавшись желтым, затем – оранжевым, затем, все более густея, – красным. Цвета эти все быстрее бежали, сменяя друг друга, по ходу луча от нас к роботу. Затем луч стал укорачиваться, рассеиваясь с конца, а через мгновение разом погас полностью. Очевидно, чудовище, поняв бесплодность и этой попытки уничтожить нас, отказалось от нее.

– А теперь давайте уничтожим его! – победно возгласил Музафар, на мгновение расслабляясь после противостояния пламени. – Абдул, командуй этим дьявольским блюдам, сейчас мы их запустим! Целься в правые ноги, ведь одна из них уже подбита!

Даже не успев еще толком осознать всего происходящего, я напрягся, как мог, и направил на диски лихорадочно подбираемую череду сигналов, которым стоящий на их пути Саид придавал необходимое построение, а Музафар с Ахмедом наполняли их неистовой силой, чтобы заглушить все другие сигналы, которые мог послать им робот. Одновременно мы ослабили узы, удерживающие диски внутри нас, и те рванулись наружу, с каждым мгновением набирая мощь. Мы подгоняли их потоками первородных сил, цепко держа на нужном направлении, при необходимости слегка подруливая. Робот, судя по его судорожным движениям, сразу понял, что к чему, но, очевидно, просто в силу своего устройства не смог ничего сделать вовремя. Диски, вновь обретшие свои огненные кольца, нырнули под него и ударили каждый в свою ногу, срезав их под самое основание. Чудовище завалилось было вбок, но, к нашему несказанному удивлению, устояло, поставив каким-то непостижимым образом три оставшиеся ноги. Теперь оно стояло на боку, расположив ноги треугольником, и, похоже, еще вполне сохраняло боеспособность. Однако мы плодотворно воспользовались его заминкой, чтобы перегруппировать и вновь направить диски в атаку. Сделав по ущелью полукруг, они налетели сбоку и друг за другом врезались в его короткую шею. Искры и брызги металла фонтанами разлетелись далеко вокруг, голова же мгновенно повисла на каких-то тросах и шарнирных конструкциях. Становилось понятно, что уничтожить его не так-то просто, но, с другой стороны, было ясно и то, что повреждения уже весьма значительны. Оставалось лишь добить быстрым мощным ударом. Мы вновь развернули и направили диски, и они один за другим влетели в отверстие, образовавшееся при отрезании головы. Тело робота задергалось и заходило ходуном, затем озарилось изнутри яркими вспышками, сопровождающимися грохотом и клубами дыма. Он сделал несколько беспорядочных шагов, ноги его переплелись, и он наконец во весь рост повалился на землю.

– У дисков внутри были устройства, способные разорвать их в мелкие осколки с огромной разрушительной силой, – пояснил я. – Этим-то я и воспользовался. Не будь их – как знать, сколько бы нам пришлось с ним еще возиться.

– Ура! – закричали мы в один голос и на всякий случай, внимательно оглядевшись, начали наконец-то принимать свой обычный облик.

Воин, какой-то помятый, выпал откуда-то сбоку. Черепаха же оказалась среди нас в самом центре. Она ошалело вращала выпученными от ужаса глазами и едва слышно лепетала что-то невразумительное.

– А вы – мировые ребята! – воскликнул Воин. – Немного я видел операций, которые так лихо проворачивались! Как вам удалось перехватить управление этими летающими ножами? У вас ведь и аппаратуры никакой не видно. А что вы сделали с плазменным лучом, я вообще не понял! И во что это вы превращались? И как у вас это вообще получается? Вы вообще кто и откуда? Представляю себе вашу цивилизацию и уровень науки! Нам до вас, похоже, еще расти… Нет уж, поверьте мне, с вами, ей-ей, стоит иметь дело!

Мы, удивленно переглянувшись, едва не рассмеялись. Знал бы он о развитии науки в нашем родном мире! Ведь в нем обо всех технических чудесах, увиденных нами здесь, не было даже самого туманного представления, как и вообще о путешествиях меж звезд и о многом другом. Да знай он о том, как у нас в этом смысле на самом деле обстоят дела, он уж точно бы воспринял нас не более серьезно, чем «сброд» и «отбросы разума». И наверняка попытался бы нагрянуть в наш мир, чтобы «собрать» побольше наших собратьев для своего «использования». И именно поэтому, а также для поддержания престижа своей расы нам нельзя было подавать об этом виду.

– Мы не можем сообщить подробно, кто мы и откуда, а также раскрывать наши секреты, пока не получим разрешения верховных на какие-либо переговоры, – ответил я.

– Ну разумеется! – согласился Воин. – Я ведь тоже не могу углубляться в детали без позволения вышестоящих. А о вас я доложу в самом общем виде. Подготовьте программку первых переговоров, так сказать, знакомства, а мы, со своей стороны, подготовим свою. Я оставлю где-нибудь здесь среди камней маячок, и мы сможем связаться в пределах двадцати оборотов этого мира вокруг своего светила.

С этими словами он вынул откуда-то из своих доспехов непонятный предмет и приблизил его к нам.

– Вот. Настройтесь на его позывной – и тогда его услышите только вы, и никто другой.

Я незаметно толкнул в бок Саида. Он, поняв меня, сосредоточенно напрягся, словно прислушиваясь. Затем кивнул и уверенно сказал:

– Я запомнил, не ошибемся.

– Потрясающе! – вновь изумился Воин. – Вы с вашими способностями далеко пойдете. Ну а теперь позвольте откланяться. Меня уж, признаться, заждались, все сроки уже прошли. Так что честь имею и премного благодарю за спасение!

Отчеканив все это, словно на металле, он сделал рукой выразительный жест, очевидно выражающий приветствие, и четким шагом отправился вдоль скалы, вскоре скрывшись за выступом. Мы посмотрели ему вслед с облегчением, признавая, однако, что отказываться от этого контакта тоже не стоит. Все-таки это была еще одна разумная раса, встреченная нами лично, и, если судить по ее представителям, выглядела весьма колоритно в ряду других, хотя, разумеется, являла глубокую духовную примитивность.

Тем временем солнце начало склоняться к закату.

– Что же мне теперь делать?! – обреченным голосом прохныкала Черепаха.

– Возвращайся на свой корабль и как следует выспись, – посоветовал Омар. – Скоро наступит ночь, а они здесь долгие. А потом – посмотрим, может быть, поможем с ремонтом…

– Да чем же вы можете помочь?! Тут ведь необходим доковый комплекс, оборудование, запчасти, новые модули. Вы, конечно, творите чудеса, но не из ничего же вы все это сотворите? Да мне бы хотя бы проникнуть в него, я ведь и этого теперь не могу, я же с голоду помру! У меня же с собой ничего нет – ни пищи, ни капель, ни массы, даже воздуха хорошего!

– А может, тебе наша еда подойдет? Или тут в озерах съедобное водится – вполне ничего. Сейчас наш друг тебя обследует…

– Нет! Нет! Ни в коем случае! Я боюсь!!!

– Да не бойся, это не больно.

– Я боюсь чужой еды и вообще всякого чужого…

– Тогда зачем же ты в чужие миры подался?

На это Черепаха не нашлась что ответить, лишь зажмурила от страха глаза. Хасан подошел к ней и принялся ощупывать, как заправский лекарь.

– А почему ты не можешь проникнуть в свой корабль? – спросил я.

– Он не впустил нас, – дрожащим от страха голосом ответила Черепаха. – И защитник набросился на нас непонятно почему. Они почему-то перестали воспринимать или читать наши ключевые сигналы и считают нас чужими.

– А нормального входа с обыкновенным ключом в ваш корабль нет? – спросил Музафар.

– Все входы запрограммированы на ключевой сигнал, посылаемый нашим мозгом. Для каждого из нас он – свой, совершенно простой и естественный, его невозможно ни забыть, ни ошибиться, его нельзя даже соврать при желании. Ни корабль, ни защитник, ни другие системы еще никогда не сбились в их прочтении. А сейчас… Это все Умры виноваты, это они подстроили, это их любимое занятие – строить всем козни. И кто им чего плохого сделал? Если вы их когда-нибудь истребите…

– Тебе дай волю – ты бы, я смотрю, всех подряд истребил. Разве так можно?

– А как, по-вашему, еще можно?! Если все они только и думают, как бы навредить, напакостить, нагадить, насолить, на… мм…

– Я, кажется, понял, в чем дело, – сказал Ибрагим. – Они, побывав там, – он указал вниз, – как и мы, получили порцию зазеркальной мудрости. Она-то и внесла им какую-то помеху.

– Ну вот! Я же говорил! – разрыдалась Черепаха. – Уже не только в колеса палки вставляют, но и в головы начали! Хороша мудрость! Что мне теперь с этой мудростью делать? Подыхать только и остается!

– Пожалуй, мы сможем приготовить для нашего друга еду в магическом кристалле из той массы, что обитает в здешних озерах, – сказал наконец Хасан. – Эх, Дерево бы сюда, оно бы в два счета составило для него рецепт.

– Не-э-эт!!! Только не это! – завопила Черепаха. – Я готовлю еду только в терлинге или в клостыре, ну, в крайнем случае, в горячих камнях. И не хочу я рецептов от Дерева, не знаю, кто оно такое, но оно уж точно меня отравит, вот увидите!

– Н-да, – озадаченно протянул Ибрагим. – С ним все ясно. Что же нам с тобой, приятель, делать? Ведь мы даже не можем взять его с собой к нам, так как у него нет ни пароля, ни ключа для входа в Лабиринт.

– Не-э-эт!!! Не надо в Лабиринт! Только не туда! – захлебываясь слезами, продолжала выть Черепаха. – Из лабиринтов никто никогда не выходит, я точно знаю! Это специальные ловушки для порядочных биоидов, чтобы истребить их всех и оставить одну только мразь, какой и являются их создатели. А что мне делать у вас? Кому я там нужен?!..

– Да уж пристроили бы куда-нибудь. Но об этом сейчас говорить не приходится. Может, тебе надо было отправиться с этими меткими стрелками? Вы вроде как союзники. Они бы и довезли тебя до дома. Его ведь наверняка еще можно догнать.

– Не-э-эт!!! Ни в коем случае! – в ужасе взвизгнула Черепаха. – Это же бандиты, разве вы не поняли?! Сущие головорезы! Да они бы меня убили за первым же углом, в этом уж будьте уверены. Для них убить или замучить – любимое дело. Они этим и живут!

– Слышь-ка, приятель, а ну-ка произнеси этот свой ключевой сигнал, – неожиданно для всех попросил Саид, взяв за локти меня и Ибрагима.

Черепаха, продолжая рыдать, сосредоточенно посмотрела на него.

– Еще раз, – сказал Саид.

Черепаха склонила голову набок.

– Еще! – не унимался Саид.

– Зачем? – озадаченно спросила Черепаха, даже перестав рыдать.

– Я объясню, только повтори еще пару раз.

Некоторое время Саид стоял в задумчивости, и вдруг я ясно почувствовал этот самый сигнал. Он, в общем, был похож на те последовательности неописуемых символов, которые представали нам в бездне мудрости, однако заметно отличался от них, настолько, что их нельзя было спутать.

– А теперь, друг, тебе для пользы дела нужно передохнуть и перекусить, – обратился Саид к Черепахе. – Мы сейчас приготовим тебе что-нибудь лакомое, у нас с собой найдется все необходимое.

– Ты обещал объяснить!.. – требовательно простонала Черепаха, вновь приходя в ужас.

– Да не пугайся ты! – дружелюбно сказал Саид. – Я хочу и думаю, что нам это удастся, попробовать уговорить твой корабль все же впустить тебя. И момент, когда ты совсем раскис, я выбрал не случайно. Ведь именно в такие моменты мы бываем наиболее естественны и изначальны, как в детстве, не обремененные еще грузом серьезности, мудрости, ответственности и прочих нагромождений. Одним из таких нагромождений у тебя, как и у нас, является полученная там, – он указал вниз, – зазеркальная мудрость. И, похоже, именно она, как предположил Ибрагим, отложившись в твоем мозге, и затронула этот твой сигнал. Я же хотел получить его в чистом виде, каким он был до этого. И кажется, мне, то есть нам, это удалось. Теперь тебе нужно повторить его, успокоившись. Я думаю, что тогда он прозвучит опять в измененном виде. Сравним их между собой, сравним с построениями этой мудрости – и в результате, уверен, найдем потерянный ключ от твоего корабля.

После этих слов Черепаха успокоилась, даже как-то просветлела от надежды. Мы же, собравшись в кружок, вынули из хурджунов все наши съестные припасы, бурдюк с водой и чудесный мешок, наполненный живой массой из озера, которая все это время продолжала жить в нем как ни в чем не бывало. Мы, признаться, и сами изрядно проголодались, так как не ели уже давным-давно. Замешав по указаниям Хасана массу в походном казанке с кушаньями, приготовленными Деревом, и нашими родными приправами, мы сплотились в кристалл и приступили к таинству приготовления пищи. Хасан, держа казанок в руках, руководил направлением сил и тщательно следил за тем, что в нем происходит и что при этом получается. Наконец он кивнул и, придирчиво понюхав теплые испарения, сообщил, что угощение готово. Мы разложили получившуюся кашу по мискам, Черепахе же поставили весь казанок. Она заглянула в него, и глаза ее вновь наполнились страхом.

– А я точно не умру?! – с ужасом в голосе спросила она.

– Наш друг, – сказал Ибрагим, к которому она явно питала доверие, – большой специалист по живому и, как ты их называешь, по биоидам. Он тщательно обследовал все твое естество и течение твоей жизни, которое, надо сказать, не так уж сильно отличается от нашего. Так что можешь есть спокойно, будешь только здоровее.

Черепаха сняла с головы пузырь с трубками, приблизила к казанку свой хоботок и долго двигала им, обнюхивая дымящуюся поверхность. Затем вытянула к ней воронкообразный рот и с опаской отхлебнула раз, затем – другой, уже смелее и охотнее. Мы, забыв о голоде, с интересом наблюдали это забавное зрелище. Долго, вдумчиво и весьма потешно почмокав воронкой, Черепаха решительно опустила ее в кашу и принялась жадно лакать. Интересно, что она не всасывала, а именно лакала, совершая воронкой неописуемые движения, настолько потешные, что мы с большим трудом сдерживали распиравший нас смех, чтобы не обидеть это столь ранимое существо. Вылакав все содержимое, она тщательно вылизала казанок, и глаза ее наполнились блаженством. Черепаха истомленно опустилась на твердь мудрости и замерла в благостной дреме. Мы разом облегченно вздохнули и тоже наконец принялись за еду. Однако едва мы закончили, предвкушая передышку, Черепаха открыла глаза и встревоженно вскочила.

– Вы обещали отыскать потерянный ключ от корабля! – перепуганно заголосила она.

– Да подожди ты немного, дай передохнуть после еды! Никуда твой корабль не денется.

– Нет! Вы видите – вот-вот совсем стемнеет! Умоляю, пойдемте сейчас! Вы уйдете на ночь к себе, и что я буду делать один в кромешной тьме посреди этого проклятого места? Я опять провалюсь в эту кошмарную бездну, и никто уже меня оттуда не вытащит!

– Да не бойся, не оставим мы тебя одного, – сказал Музафар. – Ну что с ним делать? Пойдемте, что ли, а то ведь не отстанет, – эти слова он произнес уже тихо. – Ладно, пошли уже, горе с тобой. Вот вернешься домой – никуда больше не суйся, мой тебе совет.

– А чем я хуже вас?! – оскорбилась Черепаха. – Меня тоже влекут иные миры, я – такой же одержимый и неустрашимый исследователь, как и вы!

Мы вновь едва сдержали смех, изо всех сил пряча глаза. Но Черепахе не было до этого дела, она, обрадовавшись, вприпрыжку направилась к кораблю, однако то и дело оборачиваясь: идем ли мы за ней. Мы устало поплелись следом в надежде наконец отвязаться.

До наступления «кромешной тьмы» было еще далеко, и мы не спешили, несмотря на панические окрики и понукания. Под конец Саид и Ибрагим зачем-то догнали Черепаху и пошли прямо за ее спиной.

– Ну давайте же искать ключ! – не унималась Черепаха.

Ибрагим вдруг подошел к ней вплотную, присел на корточки и мягко и проникновенно, словно обращаясь к ребенку, попросил:

– А ну-ка произнеси свой сигнал.

– Да вы же уже, наверное, наизусть его знаете!

– Да вот вылетел из головы. Повтори, пожалуйста!

Черепаха укоризненно посмотрела ему в глаза. Ибрагим же бросил взгляд на Саида.

– Так я и знал! – обрадованно сказал тот. – Он совершенно чист, как младенческий плач, без всяких примесей мудрости! А ну-ка, друг, скажи еще раз этому непонятливому, – он указал вверх. – Только погромче, чтобы лучше расслышал.

Черепаха оторопела, но, не успев ничего сообразить, подняла голову к кораблю и с силой выдохнула воздух. И тут произошло чудо. Корабль ярко осветился множеством огней, и в его боку совсем невысоко от земли открылось отверстие, из которого к земле опустилось нечто, похожее на гигантский хобот с воронкообразным расширением на конце. Черепаха обомлела настолько, что ее воронкообразный рот отвис почти до середины живота. Некоторое время она стояла совершенно неподвижно, лишь хлопая глазами, затем, словно обезумев, принялась ошалело прыгать то на двух, то на всех четырех ногах. Тут уж мы не смогли сдержаться и, опустившись на землю, от души расхохотались.

Понемногу придя в себя, Черепаха, устроившись в раструбе хобота, словно халиф на троне, восторженно обратилась к нам:

– Просто не нахожу красноречия, чтобы выразить вам свою благодарность. Это тот бандюга – слушать было противно! Да любой уважающий себя биоид оскорбился бы его благодарностью. Ведь он вам жизнью обязан, его бы защитник разделал, как кравку к обеду! Я уже не говорю о том, что ему бы оттуда нипочем не выбраться, не подбери вы его. Да что с него взять: солдафон, они же двух слов связать не могут. А я… да я!.. Я век вас не забуду! Да я бы без вас тут окочурился, если бы защитник меня не поджарил. А похлебочку вашу я всю жизнь буду помнить – кто где еще мне такую сварит! Да я всем о вас расскажу, да мы в жизни не встречали таких благородных и таких могущественных… Да эти вояки, если вы примете их предложение, будут перед вами на задних лапках плясать, только не советую я вам с ними связываться. Для них нет ничего святого, это – подлецы и вероломы, каких свет не видел! Словом, – Черепаха наконец перевела дух, – я сейчас поднимусь и все там проверю, вдруг там еще что-нибудь не в порядке. Только вы пока никуда не уходите!!! Я еще спущусь, а потом улечу в челноке, корабль мне одному все равно не починить.

– У тебя там больше ничего от сигнала не зависит? – спросил Саид. – А то мудрость из тебя никуда не делась. Она, конечно, тебе очень пригодится, но сигнал опять может испортить.

– Нет, здесь уже все на кодах, которые в мозг не заложены.

– Ну, тогда счастливо!

Обхватив Черепаху воронкой, хобот взмыл вверх и исчез в отверстии, которое сразу закрылось. Мы облегченно вздохнули: это, казалось бы, совершенно безобидное и убогое существо изрядно нас утомило, и было отрадно, что оно не стало навязывать нам никаких деловых контактов. Однако мы поняли, что нам опять предстоит ночевка под открытым небом на сдутых пузырях, – ведь, не предполагая таких приключений, мы не подумали взять с собой наш дом. А не исполнить просьбы нашего несчастного друга мы, разумеется, не могли.

Обустроившись как сумели, мы расположились на отдых. Худо-бедно выспавшись, мы едва успели позавтракать, когда корабль вновь вспыхнул огнями и к нам вновь спустилась Черепаха, сияющая, словно новенький динар.

– У меня все в порядке, даже лучше, чем я ожидал! – сообщила она. – Корабль внутри полностью исправен, все системы работают, так что в нем можно даже жить. Только снаружи он поврежден, да еще и застрял между этими стенами, да еще и в таком положении, что ему отсюда никак не взлететь. И как его угораздило угодить в эту трещину, никак в толк не возьму. Будто притянуло его что-то. Может, захотел стать мудрее? Ну вот и умудрился! В общем, без ремонтной базы его в пространство никак не поднять. Так что я, с вашего позволения, откланяюсь, не дожидаясь прибытия летающего дока. А то меня уже дома заждались, да и я сам соскучился. А вас я снова благодарю и буду благодарить вечно. И всем буду рассказывать, как вы вкусно еду готовите! А может быть, еще и встретимся где-нибудь, вы уж меня тоже не забывайте! Ну, счастливо вам путешествовать!

– Подожди-ка! – вдруг спохватился Ибрагим. – Расскажи-ка быстренько – как вы попали в бездну мудрости? Туда ведь просто так не проникнуть. Этой тверди вон даже ваш корабль с лету не пробил.

– Да я и сам так ничего и не понял, – озадаченно ответила Черепаха. – Мы ехали на внутриходе, и Золо сказал, что реактор начал чудить. И вдруг мы стали погружаться туда, но я ничего не подумал, ведь для внутрихода это – обычное дело. Потом я почувствовал, что меня не стало: ни тела, ни рук… осталось одно сознание, которое беспомощно повисло в пустоте, не в силах ничего сделать, даже пошевелиться. Только одно «Я», и кроме этого «Я» больше ничего! Понимаете? Я тоже не понимаю. Но это было именно так! И никого вокруг… Я вообще не могу описать этого состояния… Нет! Даже вспоминать не хочется, страшно! Но я еще помню, что было чувство, словно оно притягивает, но не тянет силой, а манит, влечет, понимаете? Алчность и вожделение: «Мне надо туда!» – будто там меня такое ожидает!.. Ну вот и попал! А потом в это мое беспомощное сознание что-то начало громоздиться, каким-то немыслимым навалом… В общем, я совсем обалдел. И как еще вас смог заметить, прямо удивляюсь. А если бы нет? Так и висел бы вечно! Если это была эта ваша мудрость, то ну ее, такую! Чтобы всю оставшуюся жизнь кошмары во сне видеть!

– Все понятно, – сказал Ибрагим. – Очевидно, этот ваш реактор является источником неких сил. И когда он начал, как сказал Золо, чудить, силы эти претерпели некие изменения, став сродни силам, исходящим из бездны мудрости. Сложение всех этих сил сделало твердь проницаемой для вас, а вас – способными проникнуть в нее. Мы ведь проникли туда таким же образом, только мы могли управлять этими силами и знали, куда идем. Вы же просто ничего не предполагали и оказались там по трагической случайности. Кстати, если поискать, там наверняка можно найти еще кого-нибудь, ведь Воин говорил, что туда кануло немало путешественников. Да, тут надо соблюдать осторожность, особенно если она манит и влечет.

– Я же говорил, что это ловушка! – Черепаха опять начала впадать в панику. – Нет! Я не хочу здесь дольше оставаться. Прощайте, и удачи вам на вашем пути!

– Счастливо! – ответили мы хором.

Черепаха взмыла на своем хоботе ввысь и исчезла в недрах корабля. Огни погасли, и вокруг вновь воцарилась тьма. Мы расположились кружком вокруг костра из нескольких факелов, вспоминая светильники подземелья. Мы решили подождать здесь, пока Черепаха не отправится в путь, а затем вернуться к нашему дому, где провести остаток ночи.

– Им, видно, сильно не повезло, – сказал Ахмед. – Ведь чтобы проникнуть туда, нужно, чтобы силы совпали в точности, а это очень маловероятно, я бы даже сказал – ничтожно мало.

– И тем не менее они иногда попадают туда, – ответил Ибрагим. – Кстати, я чуть было не проговорился о том, что не знаю, что такое «реактор». Ведь я хотел это сказать, и оно уже чуть было не сорвалось у меня с языка. Но я вовремя опомнился, иначе что бы они о нас подумали. Ведь они восприняли нас явно как высших существ, для которых все их корабли и внутриходы – вчерашний день восхождения.

– А между прочим, это не так уж далеко от истины, – заметил Омар. – Они, как я заметил, шагу не могут ступить без своих мудреных приспособлений. А помните, паутина рассказывала нам, что Ктулху способен направлять потоки сил без всяких приспособлений, лишь усилием воли и разума? Ну а мы-то в магическом кристалле тоже можем делать нечто подобное! Правда, лишь с помощью панциря, но ведь кое-что можем уже и без него! Мудрость все-таки делает свое дело. Правда, это касается только нас, а не всей нашей расы. А в общем, они, конечно, далеко нас обскакали, прямо обидно за род людской.

– Ничего, разум безбрежья нам поможет, как чужаки – каинам. Да и мы, думаю, тоже кое на что способны. Мы ведь можем нести мудрость другим людям, как несем ее ищущим.

– Если нас не сожгут… По-моему, люди еще не готовы воспринять мудрость в таком виде. Тут надо быть осторожнее, чтобы не хватить через край. И вообще об этом надо крепко подумать.

– А вы мне вот что объясните, – вступил в разговор Хасан. – Как это мы с ними так запросто разговаривали, понимая друг друга? Ведь не на одном же наречии мы все говорим. Или это тоже мудрость?

– Именно, – сказал я, вдруг отчетливо поняв то, что было лишь в догадках. – С потоками мудрости, которые в последнее время текут к нам отовсюду, мы, среди всего прочего, постигаем логику построения наречий, как паутина и Дерево, и у нас это получается даже быстрее. Я обратил на это внимание еще тогда, когда мы впервые встретились с быстроногами. Ведь мы тогда почти сразу поняли их. Здесь же и мы, и наши новые знакомые, нахватавшись зазеркальной мудрости, преуспели на этом пути – ведь они тоже поняли нас сразу. Правда, у них, может быть, есть для этого и какие-нибудь особые приспособления. Словом, похоже, Омар прав: мудрость делает свое дело и, что отрадно, без всяких жертв. Безусловно, мы должны продолжать идти этим путем, и я думаю, что мы еще вернемся сюда, и, возможно, не одни.

– Правильно! – подхватил Музафар. – Возьмем с собой Ктулху! Здесь ему хватит надолго, и губить никого не надо.

– Да, здесь, пожалуй, хватит многим, – рассудил Ибрагим. – Тем более что, судя по видению, этот мир в безбрежье далеко не один.

– А ведь мы сразу его почувствовали! – напомнил Ахмед. – Мы ведь выбрали именно его, хотя в комнате было лишь подобие безбрежья. У нас, похоже, развилось чутье на мудрость.

– И похоже, она сама нам в этом помогает. Ведь даже Черепаха отметила, что она влечет и зовет. Очевидно, эта мудрость, так же как и отнятая сущность, не может долго существовать сама по себе, без носителя, и стремится к воссоединению. Ее призывы летят сквозь безбрежье, побуждая Ищущих следовать за ними. Беда лишь в том, что далеко не у всех хватает изначальной мудрости проникнуть в ее бездну и вернуться обратно. Вот в этом-то им и нужно помогать. Разумеется, не всем. Например, те, кого мы здесь встретили, явно не готовы к обладанию ею. Они наверняка постараются использовать ее с целью «собрать», «достать» или, того хуже, «истребить». Ведь судя по тем своим стремлениям, которые они нам раскрыли, они далеки от стремления к созиданию. С такими надо быть осторожнее. Но вызволять оттуда, конечно, нужно всех, кто попал туда по неосторожности и не в состоянии выбраться обратно. Об этом тоже стоит подумать.

– И еще жаль тех двоих, что погибли. Они хоть и убоги сознанием и мышлением, но все же тоже люди. Может быть, мудрость сделала бы их лучше. Но особенно мне жаль скорпионов, тихоходов и этих, что соединились между собой. Их можно было бы попытаться спасти, но луч, как его назвали?.. Испепелил их всех. Кстати, а что произошло с этим лучом, как мы смогли ему противостоять? Музафар, это была твоя идея, расскажи!

– Да мне это, можно сказать, паутина подсказала: тепло и холод, они лучше всего противостоят друг другу. Так вот, когда защитник ударил лучом в первый раз, нам с Ахмедом все же удалось его прощупать. Он состоит из первородных частиц, в которые превращены особые материалы, специально для этого созданные. Эти материалы нагреваются и раскаляются до невероятного жара, превращаясь в первородную пыль, и, будучи направлены особыми силами, несутся упругим потоком с огромной скоростью, превращая в такую же пыль все на своем пути. Однако материалы и первородные частицы под действием других сил могут и отнимать тепло друг у друга. Именно на этом и основано наречие паутины: быстрое чередование поглощения и отдачи тепла и, как следствие, быстрое охлаждение или нагрев участка пространства. В пространстве безбрежья это делать очень трудно, так как там очень мало материалов, там царит настоящая пустота. Но на поверхности миров, где есть воздух, да еще смешанный с пылью, водяным паром и другими материалами, это проще простого. Нужно только, как обычно, знать, какие силы как направить. Мы с Ахмедом, с помощью, конечно, всех вас и панциря, создали на пути луча именно такой участок, проще говоря, направили ему навстречу поток холода, заставив материалы поглощать тепло. Встретившись с этим потоком, луч начал просто рассеиваться в месте соприкосновения. Нам нужно было лишь поддерживать силу потока равной силе луча, но это не составляло особого труда, так как охладить легче, чем нагреть. В конце концов луч сам начал охлаждаться, и защитник то ли понял его бесполезность, то ли у него просто не хватило мощи его поддерживать.

– Удивительно! Это просто какое-то волшебство! Выходит, мы, превратившись в червя, можем выстроить защиту от любого оружия?

– Ну, я бы поостерегся это обещать, – ответил Музафар. – Но думаю, что здесь мы обладаем немалыми возможностями. Однако для этого нужно хоть раз увидеть это оружие со стороны или хотя бы иметь самую малость времени, чтобы понять его суть, а еще лучше – знать ее заранее. Вообще же я уверен, что защиту можно найти от любого оружия, главное – успеть.

– А что касается червя, – присоединился Ибрагим. – Так совсем не обязательно в него. Мы можем превратиться в кого угодно. Просто тогда мы об этом не задумывались, а это построение само по себе оказалось наиболее подходящим для случая. Может быть, это и правильно: окружающая гармония сама подскажет нашему разуму подходящее построение, и даже без участия воли. Так было, например, когда защитник обстреливал нас копьями и дисками. Но если мы сами захотим превратиться в кого-то конкретно, думаю, мы сможем это без особого труда.

– Кстати, а что в самом деле произошло с дисками? – с интересом спросил Омар. – Ведь даже Воин очень удивился тому, что мы смогли их укротить и направить по своему усмотрению.

– Пока мы удерживали их в себе, – ответил Саид, – мне удалось проникнуть в них своими чувствами и прочитать их мысли, если эти удивительные течения можно так назвать, а также – их разговоры с защитником. Это, конечно, не мысли и разговоры живых существ, но суть у них та же. Тут подключился Абдул, и мы моментально раскусили систему управления ими. Ну, подбор сил – это по моей части, а направить и усилить – это Ахмед с Музафаром. Конечно, разобраться и понять, да и просто осознать все это тут же невозможно. Но разуму с помощью панциря это и не требуется: он делает это где-то в своих глубинах быстро и точно, минуя сознание. Поэтому нам это и кажется удивительным и невероятным, почти волшебством, хотя все это лишь то, что окружает нас, что можно увидеть, почувствовать и к чему можно прикоснуться. Волшебство же заключается в овладении искусством управлять им и использовать его, то, о чем когда-то говорил Дервиш. Нам в этом помогает обретенная мудрость, раскрывая нам пути овладения этими искусствами, постижения этого окружающего и совершенствования наших чувств и способностей. Панцирь же помогает нам делать то, что мы сами пока сделать не в состоянии, а также ускоряет и усиливает создаваемые нами потоки до необходимых уровней, которых мы сами пока не можем достигать за нужное время. Но я думаю, что постепенно мы обретем способности обходиться во всем этом без него, ведь уже сейчас мы достигли поистине невероятных высот по сравнению с тем уровнем наших способностей, когда впервые их у себя обнаружили, и даже с тем, когда впервые надели панцирь.

– Меня занимает еще вот какой вопрос, – продолжил я. – Как мы все-таки преодолели твердь мудрости и в каком все-таки виде мы там находились? Ведь картины, представавшие нам там, а также наши ощущения были самыми разными, порой противоречивыми. Мне показалось, что мы, да и те, кого мы там подобрали, не были не то что собой, но даже материалом, из которого построены.

– Мне кажется, что я смог уловить эти построения, – ответил Ибрагим. – Ни мы, ни другие не потеряли своих построений, оставшись самими собой. Мы лишь предстали себе и друг другу в том виде, в каком нас отразило наше восприятие. А оно, подчиняясь царящим в этой бездне особым законам, изменилось. Проще говоря, мудрость – это ведь запись бытия, а мы, как и все, есть часть этого бытия и, следовательно, часть мудрости. А значит, мы, то есть все наши построения, тоже где-то записаны, и записаны той же самой письменностью мудрости. Вот мы и увидели друг друга в виде этих самых записей. На самом деле мы увидели там гораздо больше, но наша собственная мудрость, которую мы имели на тот момент, позволила нам распознать лишь то, что мы могли распознать, а именно – себя, друг друга и родственные нам построения, то есть подобных нам существ. Однако я уверен, что и то, что мы распознать не могли, тоже не прошло мимо нас. Оно, так же как и мудрость оживших, отложилось где-нибудь в глубинах нашего разума и со временем еще проявится, и не только у нас, но и у всех тех, кого мы выручили и не уничтожил защитник. А твердь мы преодолели, влившись в гармонию этой мудрости, прочитав ее течения и настроив свои в унисон с ними. Мы как бы впитались в построения мудрости, как влага впитывается в землю, а мудрость приняла нас, как земля принимает влагу. Да, мы взаимно проникли и объединились с ней, так же как наша форма едина с нашей сущностью. В этот унисон, конечно, попасть очень трудно: слишком много сочетаний должно совпасть. Но это значительно облегчилось нам помощью самой мудрости, которая, как любая сущность, стремится к обретению формы. Она-то, неся нам навстречу готовые решения, помогла в поиске путей проникновения. Только у нас это получилось в результате сознательного поиска, а у других – в результате каких-то случайных и совершенно неожиданных для них совпадений вроде чудачеств реактора. Ведь ни у кого из них, в отличие от нас, не было намерения туда проникать, более того, они и не представляли, что это возможно, понятия не имея о том, что это вообще за твердь. Они наверняка считали ее лишь обычной поверхностью, состоящей из какой-либо породы. Разумеется, они и застряли в ней, не имея понятия, в чем застряли и что необходимо для того, чтобы оттуда выбраться.

Мы еще долго беседовали, сидя кружком вокруг слабо светящих факелов, совсем не замечая течения времени, как у нас много раз бывало, когда мы затрагивали интересные для нас темы. Мы всячески обсудили повадки встреченных нами здесь тех, кто приходит и уходит, строя многочисленные догадки и пытаясь представить себе бытие их рас, отмечая при этом, что они из всех, встреченных нами за все время нашего путешествия, гораздо ближе к нам. Обсудили то, что вдруг открылось нам об этом мире, раскрыв нам удивительную тайну его построения и сущности, отметив, что дальнейшее проникновение в его недра наверняка сулит еще более удивительные открытия. Обсудили и то, что само существование таких миров раскрывает перед познающими неведомые ранее, бесконечные и совершенно новые по своей сути пути и горизонты. Увлеченно поговорили и о новых способностях, которые благодаря накопленной мудрости появились у нас в последнее время, а также – о развитии приобретенных раньше, что, несомненно, поможет нам в нашем дальнейшем пути познания. Разумеется, разговор зашел и о самом этом пути, о том, что его продолжение нами не подлежит никакому сомнению. Более того, перед нами теперь открывались несколько путей, по которым можно было пойти, надлежало лишь сделать выбор или избрать очередность. Говорили также о многом другом, что приходило в голову по ходу беседы.

Разговоры наши были неожиданно прерваны ярким светом, которым вновь озарился корабль черепах. Его бесчисленные огни вмиг разогнали темноту ночи, превратив мрачное ущелье в сказочный коридор, ведущий в волшебное царство вечной благодати и процветания. Заискрившиеся бесчисленными звездами и переливами кристаллы стен являли истинное великолепие убранства какого-нибудь мифического дворца или священного храма, рождая восхищение и благоговение. И при созерцании всего этого воспоминание о происшедшем здесь вчера ужасном жестоком побоище казалось невероятным и нелепым, а само оно – кошмарным видением, которого не было и просто не могло быть на самом деле.

Затем на теле корабля примерно на середине его длины между крыльями степенно и медленно стала открываться закругленная дверь, очевидно, весьма больших размеров. Открывалась она весьма необычно: не распахиваясь, как обыкновенная дверь на петлях, а, немного приподнявшись над телом корабля, сдвинулась назад, обнажив обширный проем, освещенный изнутри. Вскоре из него показалось нечто, похожее на небольшую птицу, но других очертаний, нежели сам корабль. Его окутало светящееся облако, подобное кольцам вокруг боевых дисков защитника, и птица отделилась от корабля, зависнув над ним. Дверь так же неторопливо задвинулась на место, а из хвоста птицы вдруг с гулом вырвались два потока пламени, через мгновение превратившись в потоки света, подобные плазменному лучу защитника, только гораздо толще и короче. Птица рванулась вдоль тела корабля к земле, заставив нас замереть от ужаса при мысли о том, что она сейчас со всего лету врежется в незыблемую твердь мудрости. Однако она, к нашему огромному облегчению, описала широкую дугу и, набирая скорость, устремилась вверх, в просторы безбрежья. Мы долго провожали ее взглядом, наблюдая, как она уменьшается в размерах, превращаясь в звездочку, неотличимую от множества других, висящих в этой необозримой бездне. И даже не заметили, когда погасли огни корабля и на ущелье вновь опустился мрак.

– Прощай, Черепаха! – промолвил Хасан, озвучивая мысли всех нас. – Счастливого тебе пути…

После того как челнок растворился в небесной тьме, мы решили, что вполне исполнили свой долг перед собратьями по разуму и можем наконец вернуться в наш дом для полноценного отдыха. Ночная темнота нас нисколько не смущала, так как мы прекрасно помнили все вехи нашего пути, вплоть до самых мельчайших, и нисколько не боялись с него сбиться. Поэтому мы, не мешкая, собрали пожитки и, надув пузыри, отправились в путь. После всех экзотических и чуждых нашему естеству передвижений в виде цепочки символов сквозь твердь мудрости привычные телесные движения и приятное чувство полета доставили нам истинное удовольствие, а темнота и прохлада придали этому путешествию особую остроту ощущений. Уютный дом встретил нас поистине домашним теплом. Поскольку темы для бесед были исчерпаны еще в ущелье, остаток ночи мы всецело посвятили телесным упражнениям и очищению плоти, которыми в последнее время пренебрегали.

Следующий бесконечно длинный день и пришедшую за ним бесконечно длинную ночь мы провели в путешествии по ущелью в надежде достигнуть его конца или начала. Но нам это так и не удалось. Было похоже, что эта гигантская трещина опоясывает весь мир кольцом, деля его кристаллическую скорлупу на две половины. Кое-где, правда, там, где ущелье значительно сужалось, дно его уже начинало вновь зарастать породой. Мы строили много различных догадок о происхождении этого огромного разлома, пытаясь представить себе силы, способные разорвать этот невероятный панцирь. Самой логичной среди них нами в конце концов было признано стремление мудрости все же вырваться наружу, дабы воссоединиться с какой-нибудь формой. Возможно, в тот момент поблизости оказалось большое скопление какого-нибудь материала со свободными узами, и, почувствовав его, мудрость так сильно расперла свою кору изнутри, что та не выдержала и дала трещину.

В последующие дни мы побывали еще в нескольких краях этого мира, воспользовавшись тремя оставшимися выходами из Лабиринта. Однако нам не открылось больше ничего нового, а тем более интересного. Необъятные, ровные, как стол, долины, покрытые слежавшейся в камень красной пылью без единого следа живых существ, низкие плоскогорья из однообразной кристаллической породы, большие и маленькие озера, наполненные живой слизью, – привычные и уже начавшие надоедать ландшафты, которые мы неизменно встречали везде, пролетая на своих пузырях огромные расстояния. Похоже, что тот горный массив, через который проходило ущелье, был здесь единственным в своем роде. Омар даже предположил, что он вовсе не характерен для этого мира и образовался здесь не в ходе формирования коры, а именно в результате той самой катастрофы, что вызвала разлом, затронув гораздо бо́льшую территорию, чем окрестности ущелья.

Тем временем неожиданно выяснилось, что наши съестные припасы и противоядия подходят к концу. Обсудив все это, мы пришли к согласию в том, что нам пора подумать о возвращении. Мы с удовлетворением отметили, что достигли главной цели нашего путешествия, поставленной нами изначально, – увидеть и почувствовать, что же есть такое «иные миры», и попробовать свои силы в подобных путешествиях. Разумеется, это был самый простой случай, который можно было себе представить: он оказался поистине прогулкой с одними лишь хурджунами за спиной. Мы поняли это, увидев здесь настоящие корабли покорителей безбрежья, и смогли представить, что такое настоящие путешествия к иным мирам и что для них необходимо, даже если избрать путь через Лабиринт. И это открытие было для нас не менее важным, чем покорение просторов нашего, как мы его, неожиданно для самих себя, стали называть, мира. Еще более важным и уж совершенно для нас неожиданным событием, которого мы никак здесь не планировали, была встреча, да еще и столь драматическая, с ищущими, причем с сильно отличавшимися по духу и мышлению от всех встреченных нами ранее. Разумеется, читая письмена в скрытом городе, мы узнали о великом множестве и разнообразии живых и разумных форм в безбрежье, но живая встреча, пусть даже с весьма близкими к нам, превосходила по впечатлению даже самые невероятные описания. Однако самым неожиданным и потрясающим открытием, что ожидало нас здесь, была, без сомнения, бездна мудрости. Мы вдруг поняли, что наш путь в ее познании только начался, что за этим порогом перед нами открывается настоящий простор, настоящая бездна, в которую нам еще лишь предстоит погрузиться. В том, что мы рано или поздно перешагнем этот порог, у нас не было никаких сомнений, и в голове каждого из нас прочно укоренилась мысль, что мы еще вернемся сюда.

На исходе длинного здешнего дня мы долго стояли на краю того самого плоскогорья, с которого начали знакомство с этим миром, ставшим за это время тоже немножко родным. На душе было сладостно от мысли о возвращении домой и в то же время тоскливо, словно мы покидали гостеприимный дом радушных хозяев, к которым успели привязаться. Затем, подобрав наши вьюки, мы отправились в грот, где глухая стена, заиграв радужными разводами, пропустила нас сквозь себя в знакомую серую тьму, наполнявшую Лабиринт. Перед нами в виде едва различимых коридоров появилось несколько путей, из которых мы выбрали самый длинный – путь возвращения в родной мир. Мы шагнули на него и вновь сорвались в уже привычную пустоту, увлекаемые ее множественными невообразимыми движениями, мчащими нас сквозь незримые просторы потусторонья. Понять, сколько времени продолжался этот полет, было невозможно, ибо понятия «время», а следовательно, и его ощущения там просто не существует. Но в конце концов мы опять натолкнулись на упругую стену и, преодолев ее, очутились в знакомом помещении, в котором сразу заработали все наши обычные чувства. Несколько мгновений там было совершенно темно, затем из мрака проступил знакомый звездный купол комнаты Странствий. Влекомые чувством сладостного нетерпения, мы лишь окинули ее взглядом и, поочередно войдя в радужное облако между шарами, взмыли вверх сквозь какие-то толщи, в мгновение оказавшись на поверхности посреди храма. Чувства невообразимого восторга, упоения и благоговения овладели нами настолько, что мы просто опустились на песок, упиваясь его родным прикосновением, теплом и светом родного солнца и дуновениями родного ветерка, и лежали так довольно долго.

От сладостной истомы нас пробудил звонкий лай, а через мгновение в наши объятия бросились наши обезумевшие от радости собаки. Нас тоже охватил восторг, и мы обнимались и ними, как с самыми близкими друзьями. Затем мы вместе с ними поспешили в скрытый город, где, к взаимной радости, вновь очутились в компании наших друзей-ищущих. От них мы с большим удивлением узнали, что отсутствовали восемь месяцев, так как нам самим казалось, что это было от силы десять дней. За это время сюда несколько раз наведывались наши товарищи из оазиса и даже, проявляя видимое беспокойство, предпринимали поиски по городу. Больше же за время нашего отсутствия ничего примечательного не случилось, животные и имущество были в полном порядке.

Узнав обо всем этом, мы решили, прежде всего, не медля ни дня, отправиться в оазис, чтобы успокоить наших спутников. Нам, разумеется, на терпелось поведать друзьям о нашем путешествии, как и им – услышать о нем. Но унять тревогу и возможные подозрения было делом первостепенной важности, и с увлекательным рассказом мы решили немного повременить. Мы собрали диковинные вещицы, найденные в городе, чтобы представить их, как принесенные оттуда, где мы находились столь долгое время. История же нашего путешествия в погребенный город была приготовлена нами заранее и содержала как увлекательные, так и леденящие душу моменты. Особенно много места в ней было отведено описанию трудностей и лишений, выпавших там на нашу долю, чтобы не возбуждать в наших друзьях желания тоже там побывать. С этим мы и отправились в оазис.

Наши помощники встретили нас бурной радостью и глубоким облегчением, так как передумали уже всякое, не зная, что делать дальше. Однако вместе с этим они не теряли времени даром, отправив за это время два каравана с фруктами, пряными кореньями и дурманной травой. Мы остались довольны тем, что они нашли себе здесь интересное и, похоже, весьма выгодное занятие и пока не испытывают тоски по дому, а с другой стороны, не проявляют особого любопытства к нашим делам. Одарив их невиданными находками, поведав о своих «приключениях» и немного погостив, мы, благословив их труды, отправились обратно в Ирем.

По возвращении мы прежде всего, призывая все свое красноречие, сколь могли подробно, рассказали собравшимся вокруг нас ищущим о своем путешествии, то и дело благодаря их за помощь в его организации. Они с большим интересом слушали красочное описание на самом деле не такого уж красочного молодого мира, в котором лишь робко зарождалась жизнь. Рассказ о встреченных нами представителях звездных рас не вызвал у них особого оживления, так как, по их мнению, эти расы обладали весьма примитивным мышлением, а таких в безбрежье было более чем достаточно. А вот рассказ о бездне мудрости поверг их в такое изумление, что они даже на некоторое время замолчали. Они были настолько поражены услышанным, что сначала даже не поверили в его истинность. Разумеется, правдивость наших слов не вызывала у них никаких сомнений, они лишь поначалу усомнились в том, что наше погружение в бездну мудрости не было иллюзией. И лишь после того, как мы извлекли из памяти магического кристалла запечатленные в ней силы, исходившие от этой бездны и царившие внутри нее, а также их сочетания с силами кристалла, позволившие нам проникнуть в нее и двигаться в ней, ее внутренние построения и изображения попавших в нее существ, их сомнения рассеялись. При этом мы сами были чрезвычайно удивлены такой способностью кристалла, ибо раньше и не подозревали о ней. Когда же они, побывав в комнате Странствий, сами ощутили манящие потоки неведомых сил, исходящие от этого мира, ими овладел истинный восторг ищущих, открывших нечто невероятное и совершенно новое. Ибо это открытие, сделанное, к нашему глубочайшему удивлению, только нами и только сейчас, было на самом деле открытием для них. Никто из множества ищущих, представителей великих рас – покорителей безбрежья, никогда не встречал ничего подобного и даже не предполагал о возможности его существования. Даже те из них, кто бывал в этом мире, по какой-то странной причине не заметили или не обратили внимания на эти потоки, которые мы почувствовали сразу даже в маленьком подобии безбрежья. Мы же не только почувствовали их, а как раз они и привлекли нас в первую очередь, заставив выбрать для своего первого путешествия именно этот мир. Никто из них не почувствовал коренного отличия этого мира от множества других, его особого построения, его невероятной сути, и уж подавно ни у кого не возникло мысли проникнуть в нее. Изумление и восхищение наших друзей лилось на нас нескончаемым потоком красноречия, а во все концы безбрежья по незримым путям уже неслись вести о непостижимом открытии, сделанном нами.

Слушая и осознавая все это, мы и сами усомнились было в том, что все это не являлось сном или видением, рожденным ядовитыми примесями тамошнего воздуха. Однако множество доказательств говорило все же о том, что все это было на самом деле. Этими доказательствами были новые удивительные способности как магического кристалла, так и каждого из нас в отдельности, которые можно было обрести, лишь вдоволь наглотавшись совершенно особенной мудрости, превосходящей даже ту, что несет на своем острие очередной путь восхождения. Мы научились, разумеется, используя панцирь, так направлять первородные и наши внутренние силы, что те творили настоящие чудеса. Они изменяли наши построения, превращая нас невесть во что, однако именно в то, что было необходимо в текущий момент. Пойманный студенистым сгустком ужасный снаряд защитника, четырехгранный и спирально закрученный наконечник чудовищного копья, откалывавший огромные глыбы кристаллической породы ущелья – вот он! – лежит на ладони у Хасана. А светящиеся диски! – их не остановила бы даже крепостная стена. А наши способности с ходу понимать друг друга, говоря на своих наречиях?! Так преуспеть в логике, распознавании и анализе ее систем, да еще за такой короткий срок, можно было лишь благодаря особой мудрости. Проникнуть в тайные наречия невообразимых машин возможно было, лишь овладев новыми, не известными больше никому и необычайно тонкими чувствами. А управлять этими машинами было под силу лишь истинным виртуозам владения теми же первородными силами, теми же чувствами и той же логикой. А существа, спасенные нами? Уж они-то никак не были видением. Они были спасены именно нами и именно оттуда, что сами же красноречиво подтвердили, как подтвердили и то, что эта бездна оставляет какие-то таинственные следы в уме и памяти. Словом, доводов в пользу того, что найденный нами феномен вполне реален, было достаточно, по крайней мере для того, чтобы уделить ему должное внимание и в дальнейшем вернуться к его изучению.

А пока мы с удовольствием вернулись к чтению великого повествования – уже привычному для нас здесь занятию, по которому мы за наше путешествие успели порядком соскучиться. Вообще надо сказать, что жизнь наша с момента посещения подземелья приобрела совершенно новый смысл. Все наше естество теперь было направлено на познание, жаждало его и терзалось скукой в моменты его отсутствия. Познание стало поистине смыслом и целью нашей жизни, и мы уже не мыслили для себя какого-то другого дела, которому стоило бы эту жизнь посвятить. И уж подавно не мыслили праздного существования в духовных и телесных наслаждениях, которое при нашем состоянии вполне могли себе позволить и которое избирали многие обеспеченные люди. Особенно теперь, после знакомства с ищущими, прочтения летописи мироздания и посещения того маленького мира с его бездной, наши души и разум рвались дальше, в новые миры и бездны, в которых, без сомнения, для нас вполне хватило бы и места, и работы. И, принимая во внимание обретенные нами способности, наш вклад во всеобщее познание, без сомнения, был бы далеко не лишним.

Пока же мы углубились в изучение путей и способов познания, которые изобрели и которыми шли многочисленные расы, кланы и отдельные представители познающих, стремившихся к постижению мудрости. Это было очередным погружением в очередную бездну, вновь поглотившую нас с головой. Способов и средств познания было великое множество, по сути дела, каждая раса изобретала что-то свое, неповторимое, исходя из своих способностей и особенностей восхождения, а также местных условий. Однако, если смотреть глубже, все эти бесчисленные способы сводились лишь к двум путям, имевшим одну суть: проникновение в построения материалов и овладение силами. Суть эта была вполне понятна, и другой просто не могло быть, так как именно на ней строилось все бытие. Решая эти задачи, одни шли по пути создания и совершенствования технических приспособлений, помогающих, облегчающих, усиливающих, ускоряющих и тому подобное процесс познания в целом или отдельные его стороны и моменты, вплоть до полной его передачи этим приспособлениям и устройствам, объединяя их в огромные и полностью самодостаточные машины. Однако познающий при этом нисколько не утрачивал своей главной роли в процессе познания, ибо ему необходимо было, используя результаты познания, постоянно развивать науки, дающие почву для дальнейших изобретений и совершенствований как приспособлений и машин, так и самого познающего, особенно его разума. Таким образом, здесь восхождения познающего и его технического вооружения шли бок о бок по восходящим кругам, обусловливая и направляя друг друга.

Другие же шли путем развития и совершенствования собственных способностей к проникновению в построения и овладению силами через достижение единства и гармонии с ними. Этим путем шли в основном те, кто, в силу каких-то своих особенностей, был неспособен создавать технические конструкции и машины, например разумные жизненные формы, не оформленные телесно или не имеющие подвижных частей и поэтому неспособные обращаться с посторонними предметами. Обычно само их изначальное устройство обладало необходимыми для этого свойствами и, постоянно совершенствуясь разумом и гармонией с окружающим, наделяло своих обладателей поистине безграничными способностями. В итоге они получали возможность, не имея ни рук, ни глаз, ни языка, прекрасно обходиться без них и жить не менее полноценной жизнью, чем кто-либо другой, не менее уверенно и успешно двигаясь к вершинам познания. Однако по пути совершенствования себя шли не только они. Погружение и возвращение во всеобщую гармонию, из которой они когда-то вышли, позволяло черпать из нее мудрость еще многим и многим, даже тем, кто уже преуспел в познании при помощи технических изысков. Этот путь, в сравнении с первым, был ценен тем, что давал возможность в самом прямом смысле прикоснуться к сокровенному, напрямую почувствовать и осмыслить познаваемое, окунуться в его глубины своим собственным естеством, а не через посредство каких-то приспособлений. И разумеется, представление о познаваемом при этом имело такую полноту, какой не способна дать даже самая грандиозная машина. И мы не без гордости отмечали, что мы, конечно при изначальной помощи панциря и обогащения сущности, вступили именно на этот путь.

Особое место среди путей познания занимал путь обогащения сущности. Прежде всего, потому что он не был, как два первых, естественным результатом восхождения расы и ее разума. Ведь выйти на него было невозможно ни путем совершенствования приспособлений, ни погружением в гармонию. Он был чем-то иным, чем-то искусственным, придуманным, изобретенным, как кушанье или лекарство, ибо не укладывался в суть, в общем, родственных друг другу первых двух. Причем никто из ищущих, посвященных и мудрейших так и не смог поведать нам, как он был открыт. Ответа на этот вопрос мы не нашли даже в скрижалях скрытого города. Отыскать его можно было, либо досконально изучив самые глубины сущности предметов и основ ее единства с их формой, либо благодаря какой-то невероятной случайности, возникшей при некоем чудовищном стечении множества событий, возможном лишь в просторах безбрежья и течении вечности. Но каким бы образом он ни был открыт, он, бесспорно, был гениальнейшим из открытий разума и, увы, самым бесчеловечным из них. Однако и он имел право называться путем познания, так как результатом своим также имел накопление мудрости, которая, хотя лишь с течением времен и очень опосредованно, тоже в конце концов становилась общим достоянием.

Необъятное разнообразие способов и средств познания вновь понеслось перед нами, как до этого – разнообразие материалов и форм жизни. И хотя все они были лишь вариантами двух изначальных, часто походили друг на друга, отличаясь порой лишь в деталях, являли собой настолько захватывающее зрелище, что от него невозможно было оторваться. Мы не переставали удивляться тому, сколько сил и самых разных средств затрачивалось на это. Достаточно сказать, что ради познания создавались целые рукотворные миры и их скопления, способные двигаться между светилами, а в покоренных мирах воссоздавалось обличье тех, из которых явились их покорители. Неспособные же к активному движению и творчеству опутывали огромные просторы безбрежья паутиной своей плоти или цепочками своих тел, покрытыми защитной коркой, способной противостоять стихиям пустоты. Отделяясь от основной массы, скопления плоти или даже отдельные тела также отправлялись в странствия по безбрежью или потусторонним лабиринтам, оседая в подходящих мирах и покоряя таким образом да́ли столь же успешно, как и те, кто бороздил их на кораблях. Словом, разум, когда-то робко зародившийся в бесцельно копошащейся массе не осознающих себя существ, обиталища которой были затеряны среди множества мертвых миров, разорвав оковы и разрушив стены, разлился по безбрежью неудержимыми волнами и потоками, впитываясь в его тайны и растворяя в себе его мудрость.

Эта часть удивительной библиотеки скрытого города, по сути, уже даже не была постижением мудрости. Она скорее была увлекательной историей о носителях разума – удивительных существах, населяющих безбрежье, великом порождении великих явлений бытия – Творения и мудрости, ставших их вершиной. И мы, совсем как дети сказкой, увлеклись этой историей на долгое время.

Однажды, когда мы пришли в очередной зал, чтобы продолжить наше желанное занятие, Дерево, уже поджидавшее нас там, сообщило, что ему поручено передать нам просьбу ненадолго прервать чтение и отправиться в комнату Странствий. Там нас ожидает встреча с представителем Высшего Согласия Познающих Третьей Сферы безбрежья, прибывшего сюда для личной беседы с нами. В первый момент мы не поняли вообще ничего, слова эти прозвучали в наших ушах какой-то сумбурной бессмыслицей, ибо мы не могли себе даже представить, что кто-то из безбрежья может прибыть сюда для встречи именно с нами, а уж тем более – кто-то из Высших. Когда же Дерево повторило все сказанное, подчеркнув, что он хочет встретиться именно с нами, мы просто остолбенели от удивления и неожиданности, не веря в то, что нам может быть оказана такая честь. Понемногу придя в себя, мы стали жадно допытываться о предмете беседы, желая понять, чем мы могли заслужить столь высокое внимание. Дерево охотно ответило, что познающие прониклись к нам глубоким уважением за наши самоотверженные и бескорыстные стремления к познанию во имя общего блага. Интерес же их к нам обусловлен нашими способностями, которые, особенно после нашего путешествия в тот загадочный мир, удивили всех, ибо, похоже, некоторыми из них не обладает больше никто. Хотя то, что они намерены нам предложить, они предложили бы нам, даже если бы мы этими способностями и не обладали. На вопрос о том, что же это за предложение, Дерево ответило, что наш уважаемый гость пожелал передать его нам лично.

От всего этого головы наши пошли кругом, так как это событие не шло в сравнение ни с чем из предыдущего. Результаты путешествия в Ирем и так превзошли все наши грезы, но даже встречи наяву с теми, кто приходит и уходит, и посещение иных миров не могли сравниться по невероятности и значимости с оказанием нам уважения и доверия Высшего Согласия Познающих Третьей Сферы безбрежья, хотя мы пока и не знали, что это такое. Разумеется, мы без промедления, лишь поблагодарив Дерево за столь удивительное известие, поспешили в храм.

Опустившись в комнату Странствий, мы очутились среди знакомого скопления миров и светил, которое, едва мы заняли место перед постаментами с шарами, пришло в знакомое нам движение, указывая нам какой-то неведомый маршрут. Когда же движение остановилось, мы вдруг поняли, что комната показала нам, откуда к нам прибыл высокий представитель. Не успели мы окинуть взглядом эту новую картину, как пространство между шарами вспыхнуло ярким светом, и из него навстречу нам выплыло таинственное существо. Оно было похоже на человека, накрытого полотном ткани, спадающим до самого пола и полностью скрывающим его черты. Однако вместо полотна по его телу струилось множество длинных и тонких волокон, похожих на густую конскую гриву, только гораздо большей длины и отливающую голубым. Вся их толща мягко искрилась множеством мельчайших вспыхивающих и тут же гаснущих огоньков, образующих волнообразные переливы, окутывая силуэт едва видимым сиянием. Двигалось существо плавно и прямолинейно, никак не выдавая своего облика.

– Приветствую вас, жители Земли, от имени Высшего Согласия Носителей Разума, объединяющего расы доброй воли всего безбрежья! – зазвучал, казалось, прямо перед нами мягкий, но звучный голос, полный искренней интонации. – Не держите на меня обиды за то, что я не могу предстать перед вами в подлинном виде. К сожалению, я не могу находиться в вашем мире без защитного одеяния и энергетической оболочки, ибо здешние условия очень жестки для моего естества. Однако это никак не помешает нашему общению.

– Мы также искренне приветствуем собратьев по разуму и стремлениям, – ответил я. – Мы глубоко польщены честью вашего посещения и рады встрече с вами, и ни о каких обидах не может быть даже мысли. Мы готовы с большим вниманием выслушать все, что вы хотите сказать нам от имени Высшего Согласия и от себя лично. Хотим заверить вас и Высшее Согласие, что отнесемся ко всему, сказанному вами, с высшей степенью серьезности и уважения.

– Прежде всего, хочу пояснить, – продолжал представитель, – что Высшее Согласие есть объединение представителей разумных рас безбрежья, исповедующих добрую волю. Тех, кому дороги благо, процветание и восхождение жизни, чья цель – мир, созидание и познание во имя жизни, для бесконечного ее продолжения. Все их деяния и помыслы направлены именно по этому пути. Путь этот труден, миры разбросаны по огромным просторам, везде – свои условия, у всех рас – свои стремления, и направить их в нужном для всех направлении – задача нелегкая. Именно для этого и было создано Высшее Согласие, куда вошли представители миров и их скоплений, объединенные пониманием общих проблем и целей, озабоченных своей и общей судьбой. Вместе нам легче преодолевать трудности, невзгоды и разногласия, обеспечивать процветание и постигать мудрость во имя всеобщего блага и восхождения.

– Ваш разум достоин нижайшего преклонения, если вы в столь огромном числе смогли достичь такого согласия и столь успешно его поддерживаете, – задумчиво произнес Ибрагим. – Ваше Согласие – это то, чего и в помине нет у нас, хотя нас несравнимо меньше и нам гораздо легче было бы это сделать. А ведь как оно нам порой необходимо! Однако наш разум, очевидно, еще на созрел для таких решений.

– Разуму вашей расы пока еще мешает алчность и стремление к личному благу превыше общего и без взгляда в грядущее. Однако эти примитивные стремления затмевают созидающее начало далеко не у всех: даже в вашей расе, мы уверены, уже сейчас найдется немало таких, как вы. И когда-нибудь ваша раса осознает это и придет к такому же согласию, а со временем будет принята и в Высшее. Однако я прибыл сюда с предложением лично для вас. С тех пор как в этом городе вновь вспыхнул свет великой мудрости, к нему и к вам приковано самое пристальное внимание ищущих и познающих всего безбрежья, ибо мудрость вашего мира – венец Шестой волны, да еще, пропущенная сквозь ваш разум, является для них подлинным сокровищем. Ваш мир – единственный из множества миров на острие главного пути восхождения Шестой волны населен разумными существами, и только они могут представить эту мудрость другим во всей ее полноте и глубине, ибо они – главные ее носители и хранители. Именно в них она отражается наиболее естественно и гармонично, ибо это – их мудрость, и именно они, как никто другой, способны выразить ее наилучшим образом. Ваш же разум, кроме этого, обладает также свойством, каким не обладает, похоже, больше никто из ваших сородичей. Он способен, пропустив эту мудрость сквозь себя, облечь ее в форму, доступную для немедленного воплощения и использования, избавляя познающих от многих трудов, на которые порой уходят целые звездные циклы. Ваш разум дарит безбрежью способ познания, значительно ускоряющий и облегчающий многие из его путей и уступающий в быстроте и полноте лишь обогащению сущности. Однако он делает значительный шаг вдогонку за ним, ибо по своей сути в чем-то с ним сходен.

– Эту способность наш разум обрел благодаря панцирю, – заметил я. – Это именно панцирь – удивительное творение неизвестно кого – научил наш разум направлять многоликий свет и первородные силы, да и до сих пор помогает ему в этом. До этого чудесного приобретения наш разум ничем не отличался от разума других наших сородичей.

– Это не имеет значения. Главное – в том, что вы, так или иначе, обрели эту способность. Кстати, это говорит лишь о том, что ваш разум и разум всей вашей расы способен на это, ведь панцирь всего лишь некое, насколько я могу о нем судить, техническое приспособление, пробуждающее, развивающее и усиливающее проявление изначальных способностей. Он не может привнести в ваше естество ничего нового, он лишь учит вас пользоваться тем, чем вы обладаете. И вы, как я понимаю, уже заметили, что все больше и больше способны обходиться без его помощи.

– Это в самом деле удивительно, но именно так и происходит, – изумленно подтвердил Музафар. – Мы действительно все больше овладеваем чем-то немыслимым. Если бы не те знания, которые мы получили об окружающем нас сущем, я бы не сомневался, что мы постигли магию. Но это обыкновенные и вполне понятные силы, которыми, оказывается, можно управлять, и это не так уж трудно, если иметь необходимые знания.

– Именно поэтому Высшее Согласие и решило обратиться к вам как к существам, рожденным на острие пути восхождения и обладающим необходимыми знаниями и способностями. Но есть и еще одна причина: вы обладаете еще одной способностью, поразившей даже мудрейших, способностью, неведомой никому прежде и поэтому достойной всестороннего изучения и безусловному включению в арсенал средств познания. Это – способность чувствовать и распознавать мудрость, не связанную с материалами и течением сил, а заключенную в какие-то свои построения и хранящуюся в них. Вы обнаружили в безбрежье то, что пока даже не имеет названия, ибо неизвестно больше никому. Более того, вы смогли проникнуть в него и запечатлеть его построения в своей памяти. Мы проанализировали эти образы, и они открыли перед нами новые горизонты познания. Вы не только смогли зачерпнуть этой неведомой прежде мудрости и использовать ее в свое благо, но и, пропустив ее через свое сознание, сделать доступной для других. Разумеется, здесь еще много неясного, и, на наш взгляд, кто, как не вы, сможет пролить свет на эту тайну мироздания, если именно вам она доверила прикосновение к себе и проникновение в себя. Но даже не будь этого, мы все равно обратились бы к вам, ибо вы в полной мере доказали свое право называться познающими. Так вот, я от имени Высшего Согласия Познающих безбрежья обращаюсь к вам с предложением встать в наши ряды! Я предлагаю вам присоединиться к сообществу идущих по пути великого познания вселенской мудрости во имя блага и восхождения носителей разума всего безбрежья. Вы в полной мере продемонстрировали ваши благородные стремления, искренность и чистоту ваших побуждений и созидающее начало вашего мышления. Этим вы доказали единство ваших помыслов с помыслами всех рас, входящих в Высшее Согласие. И поэтому мы хотим и будем искренне рады видеть вас в своих рядах. Я убежден, что вы с вашим рвением к неизведанному и уникальными способностями внесете достойный вклад в наше общее великое дело. Область и направление познания для вас, безусловно, найдется, ибо познание бездонно, и, несмотря на бесчисленность познающих, работы на этом пути хватит для всех и надолго. Да вы уже, по сути, определили свое направление и не сомневаюсь, что сами изберете именно его, хотя можете предпочесть любое другое, как и все познающие, ибо любой вклад в любой области познания уникален и бесценен. Итак, я сообщил вам предложение сообщества познающих. Я не требую от вас немедленного ответа, наоборот, призываю вас спокойно и неспешно его обдумать, ведь принятие его будет означать для вас вступление в новую жизнь, а это – очень ответственное решение. Правда, никто не обяжет вас следовать этим путем вечно, и вы в любой момент сможете сойти с него и вернуться к прежней жизни. Мы же будем ждать вашего решения столько, сколько вам потребуется для его принятия. Если вы выразите согласие, к более предметным и детальным беседам мы приступим в удобное для вас время. Мы ознакомим вас со всем сообществом, направлениями и предметами поисков, разумеется, в общих чертах, после чего вы сможете более конкретно определить сферу деятельности для себя. Теперь же я оставляю вас для спокойного осмысления сказанного мною и обдумывания возможных вопросов.

Произнеся эти слова, представитель столь же мягко попятился к постаментам, где его поглотила яркая вспышка света. Мы же еще долго стояли, ошеломленно переглядываясь, не в силах поверить в то, что все это произошло наяву. Отправляясь в это путешествие, мы лишь робко мечтали о встрече с теми, кто приходит и уходит. Постигая здесь мудрость миров и обогащая свою сущность, могли лишь грезить о том, что наши новые способности будут замечены и как-то оценены. Спасая от пожирателей представителя гибнущей расы, мы могли ожидать лишь благодарности от его соплеменников. Вернувшись из путешествия в иной мир, мы могли лишь надеяться на то, что наши тамошние находки окажутся небезынтересными для наших новых друзей. Но о том, что Высшее Согласие Познающих безбрежья от имени всего их сообщества предложит нам пополнить их ряды и окажет нам доверие стать первопроходцами на открытом нами пути, мы не могли не только мечтать, но даже подумать. Придя наконец в себя, мы, расположившись прямо на каменном полу комнаты Странствий, долго и жарко обсуждали это удивительное приключение, начиная даже строить планы грядущих путешествий. О том же, чтобы отказаться от предложенной нам миссии, не было даже малейшей мысли, ибо это поприще было вершиной наших мечтаний.

Обсудив все и значительно успокоившись, мы отправились в скрытый город, где восторженно поделились невероятной новостью с его обитателями, которые, впрочем, не были ею удивлены. Они в один голос сказали, что с самого момента нашего знакомства вполне предвидели такое развитие событий и ожидали именно такого финала. Они горячо поздравили нас с оказанным доверием и выразили искреннюю радость по поводу осуществления нашей мечты и ценного приобретения сообществом познающих. Посовещавшись, мы решили на некоторое время отложить глубокое обдумывание своих дальнейших действий, а пока – вернуться к великой летописи. Ибо долг перед нашими теперь уже многочисленными друзьями велел нам завершить это благородное дело, прочитав ее до конца. К тому же мы неожиданно обнаружили, что обошли уже весь скрытый город, оставалось еще лишь совсем немного.

Три с лишним месяца мы с неослабевающим увлечением изучали ухищрения познающих в преодолении трудностей и препятствий на пути постижения мудрости. Их изобретательности в этой области не было пределов, и они всегда с честью выходили из любых затруднений, нередко помогая друг другу и делясь опытом. Этот опыт, складываемый в общую копилку, становился бесценным наследием для идущих следом, постоянно пополняющих сообщество. Когда же речь в повествовании зашла о потусторонних коридорах, лабиринтах и других иных путях покорения безбрежья, повествование неожиданно оборвалось, оборвалось буквально на полуслове. Тщетно пытались мы отыскать его продолжение в укромных уголках верхнего и скрытого города, с лампой и без нее, используя самые различные построения магического кристалла, – все было безрезультатно, его просто не было. Поначалу нас это очень удивило, но потом мы поняли, в чем дело. Очевидно, причиной этого обрыва послужило разрушение Полусферы Йог-Сот-Тотом. Великое перо, писавшее великую летопись, было сломано, и поток вселенской мудрости, многие века лившийся на Землю в этом благословенном месте, иссяк. Поняв это, мы также поняли, что закончилась и миссия, возложенная на нас Аллахом в этом путешествии, но закончилась лишь для того, чтобы уступить место другой. А для этого необходим был перерыв, чтобы настроить на нее разум и как следует обдумать и представить себе путь ее исполнения, хотя бы самое его начало.

Наши друзья-познающие одобрили такое решение, согласившись, что перед началом путешествия, обещавшего быть еще более долгим и, возможно, несравнимо более долгим, нам необходимо побывать дома, чтобы уладить все свои дела. Кстати, к нашему немалому удивлению, когда мы подсчитали время, проведенное нами здесь, получилось, что с того момента, как мы покинули Дамаск, прошло уже без малого десять лет! И вполне могло оказаться, что следующее наше путешествие могло затянуться на такой срок, которого мы и представить себе не могли, а могло случиться, что мы вообще стояли на пороге вечных странствий.

Обдумав все это, мы решили не тратить попусту время и сразу же приступили к сборам, с которыми управились быстро, так как собирать нам было почти нечего. Однако гнетущая тоска овладела нами, когда мы осознали, что покидаем Ирем. Мы несколько дней просто бродили по нему, вспоминая все, что происходило здесь с нами за эти годы, которые пролетели, словно несколько дней. Мы старались как можно глубже прикоснуться к этой великой святыне, чтобы накрепко всей душой запомнить это прикосновение. Наконец, успокаивая себя мыслью, что мы сюда еще вернемся, мы горячо распрощались с нашими друзьями и, просив их терпеливо ожидать нас, на исходе ночи выехали из города к оазису. Прощальный взгляд назад уже с гребня дюны запечатлел величественные колонны, которые все так же незыблемо возвышались над бесконечностью, провожая нас, как и бесчисленных многих за все времена, уносящих с собой их бесценный дар – великую мудрость нашего бытия.

Наши помощники в оазисе встревожились было, подумав, что мы велим свернуть поселение и покинуть его вместе с нами. Они к тому времени успели обзавестись семьями и нажить торговлей неплохое состояние, освоив еще и два соседних оазиса. Мы успокоили их, сказав, что они могут оставаться здесь хоть на всю жизнь, распоряжаясь всем по своему усмотрению, лишь с условием постоянной готовности к нашему возвращению. На следующий день в оазис прибыл небольшой караван за очередной партией товара, что было очень кстати, решая все вопросы нашего возвращения. Саид вновь взял на себя прокладку маршрута, и через четыре дня мы двинулись в обратный путь, лежавший в родные края. Длинный и однообразный, как и все другие, он был, как всегда, благоприятным для воспоминаний и бесед, которые хоть немного скрашивали и оживляли его. И в этот раз почва для бесед была благодатной как никогда. Мы только теперь, оглядываясь на все происшедшее, в полной мере осознавали всю невероятность и значимость этого путешествия, по которым оно не могло сравниться ни с одним из предыдущих. Это было нечто совсем другое, ибо, совершив его, мы сами стали другими в самом глубоком смысле, совсем другими предстали перед нами наш родной и привычный мир, родное и привычное небо, звезды и вообще все, что окружало нас всю нашу предыдущую, родную и привычную, жизнь. Путешествие это было замечательно даже не тем, что в нем сбылись наши мечты увидеть, говорить и подружиться с теми, кто приходит и уходит. Оно было замечательно тем, о чем мы тогда не могли ни мечтать, ни даже подумать: перед нами открылся мир в самом высоком и глубоком из всех возможных смыслов. Мир, о котором говорили вавилонские письмена, готовя мудрейших к бесконечно длительному его познанию, теперь лежал у наших ног так же, как пески пустыни – у ног наших верблюдов. Мы овладели мудростью, которой владели покорители безбрежья, и были посвящены в них Высшим Согласием, открыв себе путь в просторы, о которых не помышлял ни один из покорителей просторов нашего мира. Мы обрели и развили в себе способности, необходимые для покорения этих просторов и постижения их тайн. И самое главное, дававшее нам право на гордость даже перед Высшим Согласием Познающих, мы уже смогли внести свой вклад в великое познание бытия: мы открыли свой мир – мир, который вправе были назвать нашими именами. Мир, из которого зародилось и на котором взошло наше безбрежье, мир – послание мироздания предшествующего мирозданию грядущему. Мир, которому суждено бесконечно перетекать из бытия в бытие, обогащая и обогащаясь. И, открыв его, мы, разумеется, возложили на себя миссию сделать его достоянием всех, кому его содержание может послужить во благо.

И именно во имя этой миссии мы теперь возвращались домой, чтобы, по священному обычаю, в преддверии славных дел поклониться родному очагу и получить благословение тех, кто питал его до нас, кто питает его в наше отсутствие и будет продолжать питать после нашего ухода, чтобы он всегда мог встретить своим теплом нас, вернувшихся из далеких странствий. Мы возвращались, чтобы, может быть, в последний раз увидеть дорогих нам людей и посетить дорогие нам места, почтить дорогую нам память. Но была и еще одна причина, требовавшая нашего возвращения, – идея, появившаяся у меня совершенно неожиданно, хотя и вполне естественная и закономерная после всего происшедшего с нами, начиная с моего прикосновения к таинственной пластине пришедших. У меня появилось желание поведать обо всех этих событиях другим, сделать их достоянием хотя бы тех, кто способен воспринять их, не сочтя меня безумным. Я решил описать их во всех подробностях, какие только смогу припомнить, дав всему, чему смогу, объяснения в свете обретенных мною знаний бытия, дабы это повествование не выглядело причудливой, красивой и страшной сказкой. Друзья горячо одобрили и поддержали эту идею, согласившись, что эти истории, участниками которых были и они сами, не должны уйти в неизвестность вместе с нами. Они выразили готовность принять в этом деле самое активное участие и не пожалеть средств для оформления этого повествования в виде настоящей книги, изготовленной по всем правилам и со всем надлежащим искусством. Причем книг должно было быть несколько, в точности повторяющих друг друга. Мы сразу договорились, что одну из них мы возьмем с собой, куда бы ни отправились, как талисман нашего пути к достижению вершин мудрости, хранящий историю его начала. Вторую я, во исполнение обещания халифу, решил принести в дар его библиотеке – хранилищу мудрости, в котором я начал приобщение к ней. При этом я решил скрыть от него и других, что эта книга написана мной, никак не объяснив ее происхождения. Одну мы непременно, испросив позволения Высшего Согласия, хотели оставить в Иреме в комнате Странствий как напоминание о столь неожиданном начале наших странствий по безбрежью, а также – о его предыстории для тех, кто пожелает с ним ознакомиться. Остальные же мы решили отвезти в поселение на берегу Евфрата и передать мудрым, дабы с их содержанием могли ознакомиться те, кто будет готов его воспринять, ибо именно для них оно предназначалось в первую очередь.

Решив не откладывать это увлекательное дело в долгий сундук, мы принялись за него немедленно, начав, не без помощи лампы и панциря, старательно припоминать все, что касалось тех удивительных событий, собирая их воедино и располагая в нужной последовательности. Этому неожиданному занятию мы предались с вожделением и упоением, радуясь возможности прикоснуться к сокровенному еще раз и лелея надежду на то, что это повествование не сгинет в огне как черная ересь, а в конце концов дождется своих ищущих и, как письмена Вавилона и Мемфиса, станет достоянием дерзнувших пойти по нашим стопам.

Глоссарий

Азифф – звуки, издаваемые насекомыми.

Безбрежье, беспределье – пространство, космос, Вселенная.

Восхождение – развитие, усложнение, эволюция.

Зазеркалья – здесь: пространственные измерения, параллельные миры, альтернативные вселенные, то, что предшествовало нашей Вселенной, и то, что придет ей на смену.

Ктулху, Йог-Сот-Тот, Хазаат-Тот, Ньярлаат-Тотеп, Ми-Го, Шуб-Ниггурат, Шог-Готты – фантастические персонажи из произведений Г.-Ф. Лавкрафта.

Лик деяния – присущее объекту свойство, отличительная черта, способность (в физическом, химическом и биологическом смысле).

«Некрономикон» – «Заветы ушедших в иные миры» (Г.-Ф. Лавкрафт).

Построения материалов – атомно-молекулярная, кристаллическая, полимерная структура.

Предтечение – «предвремя», времена, предшествовавшие нашим.

Самум – сезонные ветры в пустыне, создающие песчаные бури.

Свет (многоликий, зримый и незримый) – энергия всех видов, в том числе и собственно свет.

Сущность – здесь: внутренняя энергия тел и организмов, их энергетическая основа, объединяющая их структуры в целое, обеспечивающая внутренние процессы, свойства и развитие. По замыслу автора – несет в себе закодированную информацию о строении и истории всего материального и содержит направленности дальнейшего развития.

Течение – время (в историческом и вселенском смысле).

Узы материалов – физические и химические связи, межмолекулярное взаимодействие.

Сноски

1

Скопидом (пск. диал.).

2

Стихи автора.

Content

Абдул аль-Хазред
Некрономикон. Аль-Азиф, или Шепот ночных демонов

Предшествие Двуликая Ночь

Повесть первая Прикосновение

Повесть вторая Меч и лампа

Повесть третья Гнездо Шайтаны

Повесть четвертая Перекресток Добра и Зла

Повесть пятая История каинов

Повесть шестая Ньярлаат-Тот

Повесть седьмая Начертанное светом

Повесть восьмая Два безбрежья

Глоссарий

Сноски