Карен Харпер

Последняя из рода Болейн

Дорогая читательница!

Уважаемый читатель!

Книга, которую вы сейчас держите в руках, не является историческим романом в строгом значении слова, хотя ей присущи многие черты, характерные для этого жанра, высоко ценимого многими любителями серьезного чтения.

Все герои и большинство второстепенных персонажей романа — вполне реальные личности; их характеры, поступки и образ мыслей показаны автором, как правило, в полном соответствии с тем, что хорошо известно ученым-историкам. Прекрасно описаны детали быта той эпохи — начала XVI века: королевские балы, танцы, маскарады, всевозможные увеселения; знаменитые и поныне дворцы и замки с их садами и парками; придворные наряды, драгоценные украшения; галантные манеры и коварные интриги… Не забыты и некоторые важные события того времени: партнерство и соперничество монархов Франции и Англии, борьба за императорский скипетр, церковная реформа Генриха VIII, предоставившая Англии независимость от папства. Весьма подробно описаны и первые европейские «саммиты» — личные встречи английского и французского королей, не столько дипломатические переговоры, сколько повод для бесконечной череды развлечений и демонстрации роскоши и утонченности каждого из дворов.

Но придирчивый любитель истории не найдет на страницах книги многих фактов и событий, определивших роль той эпохи в глазах потомков; они — увы! — оставлены «за скобками» книги или упомянуты вскользь.

А все потому, что книга Карен Харпер — это роман о любви. Подробный и психологически очень достоверный рассказ о Марии Болейн, женщине, которая родилась в знатной семье и весьма преуспела в придворной карьере: стала любовницей короля Франции и короля Англии, была выдана замуж по желанию своего государя, родила в браке двух детей (хотя до сих пор идут споры, от кого именно). И после всего этого умудрилась достичь практически невозможного: находясь почти у самого трона, вышла замуж за человека пусть и не богатого и не слишком знатного, но давно и горячо ею любимого. Мария Болейн сумела сберечь и отстоять свою любовь вопреки гневу влиятельного отца и еще более влиятельной сестры — королевы Англии. Без сожалений она покинула двор и стала жить в маленькой усадьбе опального помещика, родив ему еще двух детей. И это не плод авторской фантазии: брак Марии Болейн и скромного рыцаря Вильяма Стаффорда — исторический факт, и ученые мужи, как ни искали, не смогли найти ему другого объяснения, кроме любви; никаких иных мотивов столь неравного союза просто нет.

Можно считать эту книгу классическим «женским» романом на реальном историческом фоне. Многие сцены трогают до глубины души, а герои воспринимаются как вполне живые люди. Читатель словно оказывается рядом с ними, в их эпохе, радуется и негодует, огорчается, тревожится и ликует вместе с героями — сопереживает им, принимает близко к сердцу события их не такой уж долгой жизни (Мария Болейн, как и большинство ее современниц, прожила чуть меньше сорока лет).

И в этом чувстве духовной близости к героине романа и ее избраннику, вероятно, заключается главное достоинство романа, полюбившегося читателям многих стран.

Часть первая

Отрадна роза, но в шипы одета,

отраден клен, но он зимою гол,

отрадна ель, но нет под нею света,

отраден дуб, но груб у дуба ствол.

Отраден мед, но злы укусы пчел,

отраден перец, но на вкус не сладок,

отраден лук, но дух его тяжел,

отраден Моли[1], но внизу он гадок.

В отрадах вечен горечи осадок,

но тем для нас желаннее они:

ведь человек, увы, он слишком падок

на то, что дарят, только помани.

Что ж мне скорбеть о боли небольшой,

коль счастью век владеть моей душой?[2]

Эдмунд Спенсер

Глава первая

16 июля 1512 года

Замок Гевер в Кенте

Всякий раз, оглядываясь с высоты прожитых лет, она мысленно видела тот солнечный день в Гевере, когда впервые узнала, что в жизни существуют такие вещи, как сомнения, страх и боль. Все они были тогда такими юными: ей едва минуло восемь лет, Джордж был на год старше — значит, малышке Анне в то лето исполнилось пять. Июльское солнце нежно ласкало золотыми лучами зелень ухоженного маленького сада, окаймленные тисами лужайки и густую траву геверских газонов. Но грезы об этой красоте, о ласковом тепле меркли под гнетом воспоминаний, упрятанных в темные глубины памяти. Ведь именно в тот день она впервые узнала, что ее отсылают далеко от дома, превращают в инструмент в чужих руках, а дорогая матушка так опечалится из-за этого.

Прежде всего вспоминается, как визжит от восторга Анна, как Джордж высоким голоском выкрикивает команды, а в ответ раздается тявканье рыжих щенков спаниелей, такое громкое, что в нем едва не тонет гудение пчел над клумбами роз и турецкой гвоздики. Этот выводок всего четыре месяца назад принесла мамина любимица Глинда, но Джордж вознамерился выдрессировать их как следует и сделать так, чтобы они признавали хозяином его.

— А ну, прекратить! Немедленно прекратить! Я научу вас повиноваться, щенята неразумные! — Когда Джордж выкрикивал это, в его мальчишеском дисканте прорезались взрослые нотки и он ловко щелкал спаниелей ивовым прутиком. Щенкам было больно, они сердито тявкали, но все так же резвились и боролись друг с другом — мелькали только длинные шелковистые уши и неловкие пока лапы.

— Угомонись, Джордж! Бесполезно хлестать их и дрессировать, они еще слишком малы, — послышался чистый голосок Марии, сидевшей чуть в стороне от всей этой возни, в беседке, увитой диким виноградом. Ее начинали сердить и слишком громкий смех, и жалобное тявканье щенков. — Они же не охотничьи собаки, это комнатные собачки для дам. Для их дрессировки нужны только нежность и любовь. Оставь их в покое, не то пожалуюсь матушке или Симонетте!

Брат повернулся к ней, лицо его скривилось в презрительной ухмылке. Он упер кулаки в бока, выпрямился и сощурился от солнца, вглядываясь в затененное убежище сестры.

— Ты не смеешь помыкать мною, Мария. Я — старший, я — сын, и я уже владею тремя гончими и двумя соколами. И служба при дворе короля ожидает меня куда раньше, чем тебя. Мне отец обещал!

— И теперь обещал? — насмешливо бросила Мария. В последнее время Джордж очень сердил ее: он вел себя так, будто уже стал рыцарем или оруженосцем лорда, а не остался безвестным деревенским мальчуганом, отец которого служит при дворе и почти никогда не бывает дома. — Имей в виду, мы можем так и остаться с матушкой в Гевере, а может быть, в Бликинге или Рочфорде, и вовсе не попасть ко двору, — добавила она.

Обычно такого рода колкости выбивали Джорджа из колеи и заставляли утихомириться, но на этот раз вышло по-иному. Брат быстрым шагом устремился к ней и, когда он оказался в тени беседки, Марию удивили его раскрасневшиеся щеки и сошедшиеся на переносице брови. Вслед за рассерженным братом бежала разбираемая любопытством Анна, ее черные как вороново крыло волосы выбились из-под перевитой белыми лентами шляпки.

— Светловолосая госпожа Мария, унаследовавшая красоту бабушки Говард! Не воображай, что ты выше нас с Анной, потому что темные кудри и не такие тонкие черты выдают в нас кровь Батлеров. Крови Говардов в нас ни капельки не меньше, и когда-нибудь я стану хозяином здесь, в Гевере, а тебе придется слушаться меня, не то я выдам тебя замуж за какого-нибудь бедного рыцаря, у которого и земли-то чуть-чуть!

Горячность брата удивила девочку — ведь она не раз поддразнивала склонного командовать Джорджа или молча усмехалась, когда он пытался показать свое превосходство; однако он почти никогда не отвечал ей так, как в этот раз. Мария даже немного испугалась и готова была дать надменный ответ, если бы на нее не смотрели так доверчиво огромные карие глазищи Анны.

— Ничего дурного я не хотела сказать, братец, и никогда не говорила, будто во мне больше крови Говардов, чем в тебе. Наш господин часто повторяет, что мы должны гордиться своим происхождением от ирландца Батлера и могущественного Норфолка — разве наш дедушка не был хранителем казны отца нашего короля?

Джордж небрежно кивнул, словно поставил сестру на место, и вновь обратил свое внимание на щенков. Те же, устав от своей возни, растянулись в лужицах солнечных зайчиков у клумбы с ноготками.

Анна, напротив, не спешила уходить, стояла рядом, и ее светло-желтое платьице едва не касалось густо-зеленых юбок Марии. Малышка часто не сводила глаз со старшей сестры. Ее приводили в восторг золотистые волосы, ясные голубые глаза и хорошенькое личико Марии, красоту которой отмечали все, но крошка Анна гораздо сильнее самой Марии чувствовала, насколько это важно. Так или иначе, эта красота показывала, что Мария особенная, не такая, как все, и пусть Джорджу это не нравилось, зато малышка взирала на сестру с восторгом и обожанием.

— Мария, а почему нам нельзя пойти в светлицу повидать отца? Он так редко приезжает увидеться с нами! Что он рассказывает матушке такого секретного, что Симонетта отослала нас прочь из дома? Вот если бы он вышел сюда, поиграл с нами и со щенками! Только он не выйдет, я знаю.

Анна села рядом с Марией на деревянную скамью и сложила руки на коленях. Выглядела она при этом такой робкой и застенчивой, что Мария не в первый уже раз подивилась тому, как мгновенно может меняться настроение у этой девочки, непостоянной, как ртуть. Старшая сестра не ведала ни такого лихорадочного возбуждения, ни таких приступов гнева со слезами и криками, на какие была способна Анна.

— Милая Энни[3], Симонетта сказала лишь, что отец хочет сообщить матери что-то важное, а нам обо всем расскажут позже. Уверена, ты сможешь потерпеть до ужина, ведь отец в любом случае не уедет раньше завтрашнего утра, вот ты его и спросишь за ужином, проказница.

Малышка, у которой сошел со щек румянец, прикусила губу, и Мария поняла, что сейчас последует новый вопрос. Неужели она никогда не устает от бесконечных стараний разобраться во всем подряд? «Ум у нее быстрый, а во французском и в латыни она скоро и меня перегонит», — подумала Мария.

— Мария, — сказала своим тоненьким голоском Анна, — а как ты думаешь, король в жизни такой же, как на портретах? Когда я спускаюсь по лестнице или поднимаюсь в светлицу, мне всегда кажется, что он искоса смотрит на меня. У него такие большие, сильные руки! И вид такой строгий, даже страшно делается!

Глаза у нее стали будто влажная черная галька на берегу ручья, и Мария погладила ее белую щечку.

— Я тоже не видела Его величество, малышка, но ты же знаешь, отец очень гордится этой копией с портрета мастера ван Клеве[4]. Я думаю, король там очень хорошо нарисован. Я согласна с тобой, Энни: глаза и руки у него такие, что вправду страшновато, особенно ночью, когда повсюду в холле темно, только свечи чуть мерцают. — Она подумала и добавила: — Хочешь еще что-то спросить, Энни?

Мария улыбнулась младшей сестре; та яркая красота, которая злила Джорджа, заботила мать и радовала отца, сестренку восхищала и удивляла: а почему у нее самой нет таких золотистых волос, небесно-голубых глаз и такого ангельского личика, точно на витражах в бабушкиной часовне?

— Просто я надеюсь, Мария, что он вернулся не для того, чтобы увезти меня к королевскому двору: мне страшно было бы уехать от мамы, Симонетты, Джорджа и тебя. Страшно, даже если бы отец был там, потому что у отца и глаза, и руки как у короля. — Губы у нее задрожали, и это глубоко тронуло Марию, хотя сама она не испытывала таких детских страхов.

— Не нужно, Энни, не бойся. Мы еще слишком маленькие, чтобы уезжать отсюда. Первым, верно, уедет Джордж; конечно, мы с тобой можем быть с кем-нибудь помолвлены, но об этом пока и речь не заходила. Может, отец приехал сообщить, что его намного повысили, и он уже не просто дворянин королевской свиты? Я знаю, что отец хочет подняться высоко.

— Правда, Мария. И матушка говорит, что он своего добьется. А как ты думаешь, она тоже скучает по нему, как и мы?

— Ну конечно! Даже больше, я думаю. Но ей нравится здесь, а ко двору вовсе не хочется, хотя и не знаю отчего. Да и кому не понравилось бы жить в нашем Гевере, Энни? — Мария быстро обежала глазами невысокие кусты самшита и тщательно ухоженные клумбы с буйно цветущими ноготками, львиным зевом и нежными анютиными глазками.

— Отец скоро снова поскачет на королевскую службу, а нам будет тихо и спокойно здесь, с матушкой и Симонеттой. Вот увидишь! — успокоила она сестру.

Крошка одарила ее лучезарной улыбкой и сломя голову умчалась в другой конец сада, к Джорджу и щенкам. Вскоре на весь сад снова разносились мелодичный смех малышки и команды Джорджа, перемежающиеся возбужденным тявканьем щенячьего выводка.

Мария с гримаской неудовольствия поднялась со скамьи и ушла подальше от игр: ей не хотелось снова кричать на Джорджа и ссориться с ним. К тому же невинные вопросы Анны встревожили ее куда сильнее, чем жестокость брата по отношению к щенкам.

Отец совершенно неожиданно прискакал из самого Гринвича, едва не загнав коня. Он привез важные для семьи вести — это она знала. Однако девочку больше всего озадачило и встревожило то, что он отослал детей играть в сад, тогда как Симонетту позвал к себе. Для чего их гувернантке слушать, что он скажет, если только это не касается одного из трех ее подопечных — отпрысков рода Буллен? Сердечко забилось чуть сильнее, когда она обогнула окаймлявшие прямоугольник сада кусты самшита с их пьянящим ароматом и вышла на дорожку к дому.

Стоило ей выйти из сада — и тут же открылся нарядный фасад замка Гевер, будто драгоценный самоцвет в прозрачно-голубой оправе безоблачного неба. Стены из светло-желтого кирпича, декоративные дымовые трубы главного здания, ров, в котором там и сям плавали водяные лилии, — все это было окружено лугами, раскинувшимися между двумя рукавами тихой реки Иден. Мария хорошо знала историю замка, ведь то была славная история ее семьи, ее предков, и она — как и Джордж, и Энни — наизусть помнила все подробности.

«Замок построен нашим прадедом Джеффри Булленом, лорд-мэром Лондона, взявшим себе в жены гордую дочь лорда Ху, — проговорила девочка нараспев. — Поначалу это был простой охотничий домик, ныне же он превратился в родовое гнездо его внука, лорда Томаса Буллена, занимающего пост при дворе великого короля Генриха, и его супруги, леди Элизабет Буллен». Эта декламация задала ритм шагам Марии к дому, временно закрытому для нее и других младших Булленов. Она прошла через подъемный мост, теперь уже бесполезный в военном отношении, миновала ворота, где над головой нависали заржавевшие острия опускной решетки. Когда Марии было столько лет, сколько теперь Анне, она воображала, что эти ворота — пасть огромного страшного дракона, который в любой миг может захлопнуть челюсти и съесть юную красавицу, попавшую к нему в зубы. Тогда, давным-давно, она вихрем мчалась через ворота, дрожа от страха, что железные челюсти запрут ее в своей ловушке, а то и раздавят; теперь же она стала слишком взрослой, чтобы выдумывать подобные глупости.

На вымощенном булыжником парадном дворе было пустынно и тихо, начищенные до блеска свинцовые переплеты окон горели в лучах клонившегося к закату солнца и ничем не выдавали тех страшных тайн, которые с важностью обсуждались в скрытых ими комнатах. Что ж, она подождет родительского вызова в своей спаленке, подальше от визга щенков, надменных замечаний Джорджа и даже от по-детски наивных вопросов Энни. Может быть, Симонетта уже вернулась в детскую и расскажет ей, что это за важные новости, — разве Симонетта не ценит превыше всего счастье своих трех воспитанников?

Одна створка дубовых дверей, ведущих в холл, была распахнута настежь. В доме, который часто стоял наглухо запертым, свежий теплый летний воздух воспринимался как благодать. Солнечные лучи, в потоке которых плясали пылинки, ярко освещали потертый дубовый пол; девочка сделала шаг через порог и настороженно осмотрелась вокруг. Из светлицы долетали голоса родителей — приглушенные, но все же довольно громкие: там явно продолжалось горячее обсуждение. Мария подошла к парадной лестнице, поставила обутую в легкую туфельку ножку на первую ступеньку и тут же замерла в огромном квадрате яркого света — до нее долетели слова матери, которая от волнения повысила голос:

— Дорогой мой лорд Томас! Я признаю, что вам оказана честь, я горжусь тем, что вас назначили посланником при эрцгерцогине Савойской[5]. Но о втором деле даже речи быть не может! — Ее чистый голос затих, и Мария попыталась представить, как выглядит мамино красивое лицо, когда она гневается. Мать умела владеть собой, и девочка видела ее неизменно спокойной и доброжелательной. Конечно же, отец не будет настаивать на том, чтобы взять Джорджа с собой в чужие страны, куда его самого посылают с новым поручением.

— Не надо топорщить перышки, милая моя красавица-наседка. — В голосе отца слышались характерные властные нотки. — Я уже договорился, место предоставлено. Для всех троих у меня планы грандиозные, а здесь, уж поверь, так неожиданно представилась возможность. Никак нельзя упустить такой шанс — сразу и выдвинуться, и приобрести необходимый светский лоск. Когда еще нам прямо в руки свалится золотое яйцо, да к тому же совсем даром? Я, конечно, давненько подумывал: как только сестру короля выдадут замуж в другую страну, так и время подоспеет, но все случилось куда быстрее, чем я надеялся.

Завороженная голосами, Мария приблизилась к огромной двери светлицы; та была чуть приотворена, чтобы пропускать внутрь свежий воздух. Чувствуя себя виноватой, она оглянулась и посмотрела в глаза короля на портрете, висевшем в полутьме холла, там, куда не проникали лучи солнца, лившиеся на ее дрожащее тельце. Да, малышка Анна оказалась права: король смотрел на нее, обвиняя и грозя карами.

Вдруг сердце у Марии затрепетало, а в мозг врезалось каждое слово, произнесенное матушкиным дрожащим голосом:

— Молю вас, милорд, пусть эту милость отложат, пока ей не пойдет хотя бы десятый год. Ей же пока только восемь, она совсем ребенок и еще не получила должного воспитания.

У Марии подкосились ноги, и она, чтобы не упасть, прислонилась к резным панелям, украшавшим стены холла. Сжавшиеся кулачки комкали помпоны на зеленых юбках. Это о ней они говорят… ее отсылают в… в… где эта Савойя?

— Ты только представь, Элизабет: Маргарита Австрийская, правительница Нидерландов! Это же самая высокая ступенька, на какую мы можем пока взобраться! Она там получит такое образование, как нигде, кроме разве что самого французского двора. А когда возвратится, ей предложат не что иное, как место одной из фрейлин королевы Екатерины, всегда на виду Его величества!

— Разумеется. Как же по-другому? — тихим голосом ответила леди Элизабет Буллен, и Марию удивил и испугал прозвучавший в нем гнев.

Марии было слышно, как отец расхаживает по комнате — он часто так делал, когда что-нибудь обдумывал или отдавал распоряжения. Вот шаги приблизились к двери и повернули назад. Девочке хотелось убежать, однако колени у нее подгибались, а ноги словно приросли к полу.

— Не все женщины твоей красоты, Элизабет, предпочитают находиться всю жизнь вдали от средоточия власти, вдали от жаркого солнца, сколь бы ни были очаровательны их поместья, вроде Гевера.

— Солнце есть и здесь, милорд, и своя прелесть, а еще и душевный покой.

— Не трудись перечить мне, Элизабет, ты ведь знаешь мой нрав и мои мечты. Томас Буллен из купеческого рода — да-да, пусть смеются себе на здоровье. Мы всех их обставим и вскарабкаемся на самую высокую вершину королевства, коль нам и дальше станет благоволить Его величество.

Матушка заговорила снова, и Марию изумило то, что она решается оспаривать мнение своего господина: никто в семье никогда не осмеливался ослушаться его или перечить ему.

— Чем выше мы взберемся, милорд, тем больнее будет падать, может статься. Мне пришлось видеть короля вблизи, так же, как и вам, и поверьте мне: ему нельзя ни в чем перечить, иначе ослушнику придется очень плохо. Он никогда ничего не прощает, и я опасаюсь…

— Довольно, леди! Сколько раз мы уже говорили об этом прежде — и к чему пришли? Великий Генрих хотел сделать тебя своей возлюбленной — тебя, золотоволосую красавицу из рода Говард, Элизабет, молодую жену Буллена, но ты не пожелала принять эту честь. Клянусь всеми святыми, мадам, мне пришлось проявить чудеса хитрости и лести, чтобы нам вообще удалось пережить этот удар. Согласись ты тогда, и мы сейчас продвинулись бы куда выше нынешнего положения.

— А вы, милорд, считали бы это только честью? Вас ни на миг не смутило бы то, что вашу жену завлек на ложе принц Генрих и, быть может, заронил в нее семя, из которого произросли ее дети? Тогда в их жилах не текло бы ни капли крови Булленов — чем же вам было бы гордиться? — Весь этот монолог она произнесла ровным голосом, но при каждом слове сдерживаемые рыдания грозили прорваться наружу. Глаза Марии наполнились слезами — не столько от осознания смысла сказанного, сколько от звуков этого голоса.

— Конечно же, я бы мучился, но ведь ему предстояло стать королем, леди, нашим нынешним королем. Что ж, с тех пор прошло уже десять лет, но обещаю тебе, что впредь я ни за что не упущу подобную возможность! — Наступило долгое молчание, и Мария собралась уж было бежать от двери.

— Брюссель так далеко, Томас. А она такая юная, такая невинная…

Невинная? Пережитый несколько минут назад испуг уходил и вот уже сменился волнением от осознания важности, которую она теперь приобретала, и возбуждением от того неизведанного, что ожидало ее где-то там, далеко. Она повернулась к лестнице, однако голос матери, прозвучавший неожиданно близко, заставил ее снова приникнуть к двери.

— Я пойду позову Марию, раз уж Симонетту отослали укладывать ее вещи. Дети играют в саду за стеной. — Матушка легкой походкой вышла из комнаты, не заметив девочку, спрятавшуюся за дверью.

— И ничего не говори ей об этом, леди! — раздался вдогонку повелительный голос отца. — Я сам все скажу, чтобы она поняла, какое счастье ей выпало.

Элизабет Буллен, стройная, как девушка, вскинула голову и отправилась на поиски Марии, так и не обернувшись на голос мужа. Какими красивыми были у матушки и лицо, и фигура, как прелестно смотрелись ее золотистые волосы, в которых при ярком свете солнца поблескивали нити чистого серебра!

Мария решила пойти следом за матерью и встретить ее, когда та станет возвращаться. Мать так и не узнает о том, что Мария услышала разговор, и о том, как дочь опечалена. Может, чтобы успокоить матушку, ей надо сказать, что она уезжает с радостью? Или же маму обидит то, что дочь так легко готова расстаться с ней сейчас, да и вообще когда-нибудь?

Мария на цыпочках подкралась к входным дверям и, немного подумав, осторожно выглянула — проверить, ушла ли матушка со двора. Во дворе пусто и тихо; светло-коричневый булыжник, которым он вымощен, и стены замка из кирпича медового цвета купаются в ярком свете солнца. Как страшно ей уезжать отсюда, как сильно ей этого не хочется!

— Мария! — раздался голос отца почти у нее над ухом, и девочка подскочила от неожиданности. — Твоя госпожа матушка сказала, что ты играешь за стенами. А ты где была? — Отец возвышался над нею, красивый, уверенный в себе. Темная бородка аккуратно подстрижена, а бархатный камзол на плечах в лучах солнца кроваво-красен. Он слегка наклонил голову, пристально всматриваясь в дочь карими глазами. — Давно ты бродишь по холлу?

— Нет, отец. Мы гуляли с Джорджем и Анной, но они пошли дальше, а я… ну, я потом вернулась в дом.

— Ты чуть-чуть разминулась с матерью, зато у меня есть чудесный сюрприз для тебя, я расскажу тебе о нем наедине.

Отец взял ее за плечо своими тонкими сильными пальцами, а другой рукой, унизанной перстнями, показал на открытую дверь светлицы. Мария с опаской шла на ослабевших вдруг ногах, возбуждение в ее душе перемешивалось с детскими страхами. Ей чудилось, что король Генрих косым взглядом провожает ее из холла в светлицу. К беседам наедине с отцом девочка вовсе не привыкла — он ведь нечасто бывал в Гевере. Она так любила его, так сильно хотела ему угодить, как он сам стремился угодить королю!

Отец указал ей на круглый табурет под окном в свинцовом переплете (здесь матушка часто сидела за вышиванием), сделал шаг вперед, собираясь расхаживать по комнате, потом вдруг резко остановился, сел в свое кресло и откашлялся. Марии внезапно пришла в голову забавная мысль: знатный придворный, наверное, боялся сообщить ей о своем решении, против которого так резко возражала его жена Элизабет.

— Ты так красива, моя Мария, — у тебя безупречный овал лица, золотистые волосы, а хрупкая фигурка обещает стать тонкой и стройной. Большего я и желать бы не мог от послушной красавицы дочери.

— Я рада, милорд. Симонетта утверждает, что я точь-в-точь похожа на матушку, какой она была, когда вы только обвенчались и приехали от двора в Гевер.

— Возможно, Симонетта помнит много такого, о чем лучше не рассказывать, Мария. Но, когда ты вырастешь и станешь взрослой, ты будешь очень похожа на матушку. Хотя я молю Бога, чтобы ты выросла более рассудительной и более отзывчивой к воле своего господина. Окажешься ли ты и вправду такой, золотоволосая крошка Мария?

Говоря это, он наклонился к дочери и погладил ее руку. И снова, в который уже раз за те немногие часы, когда они виделись, Мария почувствовала горячую любовь к отцу, переходившую границы дочерней привязанности. Ведь этот высокий красивый вельможа короля был ее отцом, которого она почти не знала. И никогда еще он не смотрел на нее с такой улыбкой, никогда не говорил с ней наедине, не дотрагивался до ее дрожащей руки.

— Да, господин мой отец. Я всегда буду стараться угодить вам, обязательно, — отвечала она почти шепотом, а напряженные губы скривились в бледном подобии улыбки.

— Тогда мы с тобой, Мария, отправляемся ко двору Маргариты, эрцгерцогини Австрийской. Я — как королевский посланник, а ты будешь среди ее фрейлин, научишься тем изящным искусствам, которыми полагается владеть настоящей высокородной леди. Ты станешь носить замечательные наряды, познакомишься с замечательными людьми, овладеешь как следует французским языком. Тебе такое приключение придется по душе, разве нет, милая моя?

Девочка подняла светловолосую головку, и ее чистые голубые глаза наполнились слезами, встретившись с требовательным, пронизывающим насквозь взглядом отца.

— А там очень похоже на Гевер, отец?

— Нет, там лучше, там куда больше блеска, красоты, великолепия. Прекрасные люди, огромные замки, чудесные фонтаны и сады. Твоя красота и воспитанность, несомненно, очень понравятся эрцгерцогине.

— А вы будете рядом, отец? — Голосок у Марии задрожал при мысли о любимых чертах материнского лица, о вредных и милых Джордже с Анной, о Симонетте и смирной лошадке, на которой она любила кататься в Гевере.

— Да, дитя мое, поскольку я королевский посланник, ты сможешь видеться со мной, когда пожелаешь.

— Тогда, я уверена, мне понравится жить там с вами, — сказала Мария просто и доверчиво.

Отец быстро поднялся и погладил ее худенькое плечико.

— Вот, Мария, — поспешно добавил он, протянув руку к столику за спиной дочери. — Теперь ты вступаешь в высший свет, и я привез тебе розу Тюдоров из королевского сада в Гринвиче. Наступит день, и ты станешь дамой при английском дворе, девочка моя, так что помни об этом, когда окажешься среди великолепия и роскоши бельгийского двора.

Ее растрогал этот подарок, так не похожий на все, что прежде делал ее надменный и практичный отец. Конечно же, теперь она будет куда ближе ему, когда они вместе отправятся в далекие земли. Роза была красная, нежная, бархатистая, хотя и поникла немного, пока ее везли так далеко от родного сада.

— Роза просто чудесная, отец, — сказала Мария, взяла цветок за стебель и тут же ойкнула: в палец ей вонзился острый шип. Девочка надавила на палец, показалась алая капелька крови.

— Тебе надо научиться избегать острых шипов, глупенькая, — проворчал отец. — Ну, давай, бери свою розу и ступай наверх, к Симонетте. Она уже целый час укладывает твои вещи. Мы уезжаем из Гевера завтра на заре, а в понедельник должны отплыть из Дувра. Ступай, девочка.

Мария грациозно встала с табурета и, осторожно сжимая в руке цветок, сделала церемонный реверанс.

— А что сказала об этой чести госпожа матушка? — вдруг услышала она собственный голос.

Отец повернулся к ней лицом и посмотрел прямо в ясные голубые глаза.

— Она в полном восторге оттого, что тебе выпала такая редкая удача, — ответил он. — И она надеется, что ты не посрамишь благородную кровь Батлеров и Говардов, которая течет в твоих жилах, в жилах гордого семейства Буллен. А теперь ступай.

Девочка стремительно повернулась, зашуршали юбки, взметнулись золотистые волосы. Ей не хотелось, чтобы отец или кто-нибудь другой заметил только что родившиеся в ней сомнения и боль, написанную на челе и светившуюся в глазах.

Глава вторая

4 ноября 1514 года

Турнельский дворец[6] в Париже

Мария горько рыдала — в первый раз за два года с тех самых пор, как скрылся за могучими дубами и толстыми стволами берез яркий фасад замка Гевер и растаяли вдали фигурки матушки и Симонетты, Джорджа и Энни. Она ни капельки не плакала даже тогда, когда господин ее отец оставил ее одну среди многолюдного двора эрцгерцогини Маргариты — двора блестящего, но жившего по суровым правилам. Не плакала, мучительно тоскуя по дому в бесконечно тянувшиеся первые месяцы; и тогда, когда эрцгерцогиня была вынуждена с глубокой грустью расстаться с ней по настоянию лорда-посланника Англии, тоже не плакала. Вторично отъезжая в спешке из Англии, на этот раз с миловидной принцессой Марией Тюдор, любимой сестрой самого короля Генриха, маленькая Мария Буллен не пролила ни слезинки. А что толку в глупых бессильных рыданиях, если никто их не услышит и они ничего не изменят?

Теперь ей исполнилось десять лет, и она искренне рада была служить такой красивой и доброй госпоже, как «роза Тюдоров», тем более что той также пришлось покинуть родной дом. Впрочем, принцесса Мария стала королевой Франции, ее брак был залогом мира между двумя могущественными государствами, а сама она являлась связующим звеном между своим братом, властелином Англии, и своим супругом — символом Франции.

Но сейчас Мария Буллен не выдержала и расплакалась, так горько и бурно, что едва не задохнулась. Король Людовик XII[7], престарелый супруг Марии Тюдор, повелел немедля выслать из Франции всех английских фрейлин своей супруги.

Отец будет опечален, да и разгневан, но этого девочка не боялась: ее вины не было в том, что его грандиозные планы воспитать дочь при французском дворе, подле любимой сестры короля Генриха, пошли прахом. Нет, ей было до боли жаль саму la Reine Marie[8] — ведь ее хрупкая и добросердечная госпожа окажется один на один с чужеземным двором, со своим престарелым больным супругом-королем и его коварным племянником Франциском, наследником престола, опасным из-за обуревающей его жажды побыстрее занять трон. Девочку пронизывала и острая жалость к себе. Как теперь распорядится ею отец? Мария боготворила мягкую и добрую французскую королеву и так же не хотела расставаться с ней, как некогда — с родной матерью.

Сидя на стуле с роскошной обивкой в личных покоях королевы, Мария Буллен (la petite Anglaise[9], как называл ее сам король Людовик) была далеко не одинока в своих переживаниях. Рядом с ней шмыгали носом, всхлипывали и проливали слезы Элизабет Грей, Маргарет и Джейн Дорсет, рыжеволосая Роза Дакр. Даже леди Гилдфорд, которую смешливые фрейлины прозвали «наша матушка-заступница», то и дело вытирала опухшие от слез глаза, отдавая бестолково суетившимся француженкам короткие сердитые распоряжения о том, как укладывать вещи.

— Довольно, девушки! Вытрите глаза и соберитесь с духом, скоро вернется наша добрая королева. Не хотите же вы, чтобы расставание доставило ей еще больше горя, нежели она уже испытала! Ведь королева и без того умоляла позволить вам остаться — просила больше, чем дозволяют приличия, и дольше, чем допускает достоинство ее сана. — Она повернула седую голову к служанкам-француженкам. — Oui, oui[10], все планшетки и обручи корсетов сложите вместе. Это не важно. Возможно и то, — на одном дыхании продолжила леди Гилдфорд, неожиданно вернувшись к разговору со своими подопечными-англичанками, — что Его величество заявит свой протест на подобные утеснения своему упрямому кузену королю Людовику.

Мария, как и старшие девушки, поднялась со стула и постаралась принять спокойный вид. Она отряхнула свои бархатные юбки бледно-лилового цвета, немного припудрила пылающие щеки рисовой пудрой, которая имелась в запасе у Джейн Дорсет. Пусть она была намного моложе остальных, просто девчонка по сравнению с ними, но Мария изо всех сил старалась подражать манерам и походке придворных дам. Даже мягко облегавшее ее фигурку бледно-лиловое верхнее платье, в прорезях которого виднелось другое, нежно-желтое, было сшито в подражание причудливой французской моде, перенять которую отчаянно стремились все английские фрейлины королевы. Тесный внутренний рукав желтого атласа был украшен густой вышивкой и в нескольких местах разрезан, открывая взору кружева тонкой рубашки, которая слегка показывалась из овального выреза платья, а легкие бархатные туфельки и откинутые верхние рукава были того же цвета, что и верхнее платье. Само собой разумеется, Мария готова сделать куда больше, чем просто подражать моде, — лишь бы угодить красивой и печальной королеве.

Предшествующая отъезду суета вдруг стихла. Распахнулись белые с золотом двери, и вошла королева, шелестя огромными юбками из розового шелка, украшенными пеной кружев — работой знаменитых мастериц Шантильи[11]. Пятифутовой длины шлейф согревал королеву и добавлял платью изысканности, тонкую талию перехватывал поясок, украшенный мехом горностая и самоцветами. Шапочка с острыми углами также была отделана горностаем, а розовые туфли с закругленными носками усажены аметистами и изумрудами.

«Какой спокойной она всегда выглядит, какой ослепительно красивой», — подумала оробевшая вдруг Мария. Ах, если бы когда-нибудь она и сама стала похожей на королеву, столь же обожаемой своими дамами и своими близкими! Как сиял августейший брат Марии Тюдор король Генрих VIII Английский, крепко обнимая ее на прощание, целуя в щеку и произнося ласковые слова напутствия:

— Бог да хранит тебя, любимая сестра моя Мария!

А она схватила его огромную руку, унизанную перстнями, прижала к своей щеке и прошептала так тихо, что слов не расслышал никто, кроме нее самой, ее царственного брата и тоненькой золотоволосой фрейлины, которая держала подбитый мехом плащ своей госпожи.

— Не забывайте своего обещания, господин мой, даже если пройдут многие годы, — просила Мария Тюдор своего брата Генриха.

Король ответил резко, сразу же отведя глаза в сторону и даже не замечая (как показалось юной Буллен) обращенного к нему печального лица сестры.

— Разумеется, я не забуду об этом, леди, — сказал он и отвернулся от нее.

Этими воспоминаниями Мария раньше очень гордилась: она воочию видела достославного Генриха, короля Англии, а ее отец переминался с ноги на ногу чуть поодаль, за ее спиной. Последние события заставили померкнуть память о былом. И все же их королева, румяная, с иссиня-черными кудрями, мужалась, несмотря ни на что.

— Увы, милые, супругу моему королю угодно, чтобы я была французской королевой, меня не должны окружать те, кто ослабляет влияние французских обычаев. Сейчас, — она положила изящные длинные пальцы на дрожащую руку леди Гилдфорд, — мы должны подчиниться. Возможно, король смягчится, когда увидит воочию, насколько предана Франции его королева, хотя в ее жилах и течет гордая кровь английских Тюдоров.

— Когда ваш дорогой брат и наш повелитель король узнает об этой жестокости, он, несомненно, выскажет Его величеству все напрямик, — с горячностью воскликнула никогда не терявшаяся Роза Дакр. — Я сама расскажу ему все как есть, едва мы вернемся в Англию, госпожа!

— Нам нужно сохранять спокойствие, Роза, а мой брат, конечно же, узнает об этой… об этом недоразумении прежде, чем ты ему расскажешь. Я молю Бога о том, чтобы он не забыл свое обещание всегда заботиться о своей преданной сестре. — Королева слабо улыбнулась, но Марии эта улыбка показалась ослепительной.

Королева заметила серьезное личико Марии, их глаза встретились.

— Его величество все же сделал одну маленькую уступку, мистрис[12] Буллейн, — он сказал, что не собирался отсылать тебя, ибо ты еще совсем юна, да и прислана ко двору отчасти для того, чтобы получить французское воспитание. Его величество сказал, что он вовсе не собирался высылать «la petite blonde Boullaine»[13].

Она протянула девочке руку, Мария просияла и под изумленными взорами остальных фрейлин подошла к королеве.

— Моя госпожа, я так счастлива, что мне разрешено остаться! — Она присела в реверансе, потом выпрямилась. — Жаль, что не могут остаться те, кто вам дороже, однако я приложу все силы к тому, чтобы вы не чувствовали себя одинокой.

Учтивый ответ понравился королеве и немного успокоил остальных, столпившихся вокруг своей госпожи, чтобы попрощаться с нею. На людях никаких душераздирающих прощальных сцен не будет, дабы не давать пищи придворным сплетням и злорадным смешкам, которые у французской знати вполне уживаются с изысканными и церемонными манерами. Пожитки Марии Буллен спешно распаковали, последовали долгие прощальные взгляды, реверансы, пожатия рук — и вот Мария впервые в жизни осталась с глазу на глаз с обожаемой Марией Тюдор, одинокой новой королевой Франции.

В следующие несколько месяцев после высылки фрейлин-англичанок они часто проводили время вместе, что королеве казалось совершенно естественным, а юной Марии — прекрасным и удивительным. Пиры, балы, маскарады следовали один за другим, хотя стареющий и недужный король Людовик редко наслаждался ими. К возрастающему удовольствию большинства придворных, которым иначе пришлось бы ограничить свои развлечения вследствие временного недуга короля, молодая королева с головой окунулась в водоворот дворцовых празднеств. Поблизости неизменно скользил тенью обворожительный, умный и красивый дофин[14] Франциск. В свои двадцать лет он по уму и наблюдательности не уступал зрелым и пожилым. Молодая королева нашла его весьма очаровательным и даже неотразимым, так показалось юной Марии Буллен. В глазах десятилетней девочки он весь излучал обаяние, притягивал и завораживал.

Чуткая юная англичанка, компаньонка королевы Франции, многое видела и подмечала, но мало в чем участвовала в силу своего возраста; свою же веселую госпожу она боготворила. Впрочем, королева, хотя и была почти все время окружена придворными, не чувствовала себя с ними вполне естественно. Казалось, что красавице королеве Мари хочется, чтобы время летело как можно быстрее.

Нередко, когда они оставались наедине, закрывшись в покоях королевы, Ее величество снова и снова вспоминала Англию, своего дорогого грубоватого брата Хала[15], каким он был еще до того, как вступил на престол, о замечательных и радушных людях, которые составляли двор Тюдоров.

— Мне кажется, госпожа, я всех их могу теперь перечислить без труда, — призналась Мария королеве однажды вечером, когда они с бокалами подогретого вина сидели за позолоченной шахматной доской, почти не уделяя ей внимания, — их беседа перескакивала с одного предмета на другой. — Мне кажется, что я знакома и с нашей королевой Екатериной, и с Его величеством, и даже с его главными приближенными — например с сэром Чарльзом Брэндоном, восхитительным герцогом Суффолком. — Мария Буллен рассмеялась своим нежным мелодичным смехом при мысли о том, как удивился бы отец, если бы она показала ему, что узнает всех важных придворных прежде, чем он успеет указать на них своими проворными руками. Вдруг она, растерявшись, оборвала смех: королева заметно побледнела и сжала в кулаке шахматную фигуру из позолоченной слоновой кости так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Чарльз Брэндон… восхитительный? Почему ты именуешь его так, Мария? — Голос прозвучал неуверенно, а не гневно, как опасалась Мария; в нем слышались удивление и страдание.

— Ничего особенного я не хотела этим сказать, Ваше величество. Это то слово, которое вы сами употребили, когда рассказывали о нем, и я лишь хотела…

— Я действительно сказала «восхитительный»? Ах, он такой и есть, ma petite[16]. — Королева тепло улыбнулась ей, но взор ее был затуманен, а мысли, казалось, блуждали где-то далеко.

И Мария сделала для себя открытие: королева и сейчас видит его мысленным взором.

— А что еще я говорила о самом близком и верном друге моего брата-короля? — спросила Ее величество, теперь уже шутливым тоном.

Мария помнила наизусть все похвалы, все радостно пересказываемые события, однако тут она оробела и не решилась повторять слова своей госпожи. В ее наивную головку вдруг пришло ясное понимание того, что эта женщина могла любить кого-то другого, а вовсе не своего супруга, старого короля Франции. Конечно же, брак ее был делом государственным. Много лет назад ее рука была обещана Карлу Кастильскому, но они так и не встретились. Так разве не могла она отдать свое сердце кому-то другому, пусть она и принцесса и должна быть связана узами брака не по своему выбору? А разве ближайший к ее любимому брату придворный не был чаще всего рядом? Значит…

— Наверное, я часто говорю слишком много, всего не запомнить и не пересказать, Мария, — сверкнули в улыбке безукоризненно ровные белые зубы, а в карих глазах зажглись веселые искорки. Королева потянулась вперед над разделявшей их широкой шахматной доской, застучало по мрамору блиставшее самоцветами распятие на тяжелой золотой цепочке, унизанной жемчугом. Ее величество положила свою белую руку на маленькую ладошку Марии.

— Да простит меня Господь, Мария, но мне Чарльз Брэндон милее всех на свете — разумеется, после моего брата и моего законного супруга.

На глазах у нее выступили слезы, повисли капельками на густых ресницах. Она сильнее сжала руку Марии.

— Ну вот, я это высказала, и мне стало легче, Мария. Сохрани мою тайну, прошу тебя. О ней кроме тебя знают всего трое: Его величество, я и сам герцог. — Нежный голос затих, она разжала пальцы, державшие руку Марии, явно удивившись тому, что сжимала ее так сильно. — Понимаешь, Мария, мой господин король Генрих торжественно поклялся, что если я овдовею, служа Англии всем сердцем в качестве супруги короля Людовика, то я — только я сама — смогу избрать себе следующего мужа! — Все это она произнесла негромко, но очень пылко.

Мария сидела напряженно, с широко открытыми глазами — ведь ей поверяли тайны коронованных особ! — а пылкие признания королевы отдавались эхом в ушах и в сердце.

— Право же, Ваше величество, это дар весьма щедрого и чудесного человека. — Девочке трудно было подыскать нужные слова, чтобы успокоить королеву.

— Это Его величество, мой дорогой брат — щедрый и чудесный человек, ma cherie?[17] — прозвучал над доской музыкальный смех. — Что ж, может быть, и так, однако твердой уверенности в этом нет. Видишь ли, в то время ему было выгодно дать мне такое обещание. Если же ему будет невыгодно, а я пожелаю выполнения этого удивительного договора, то вот в чем вопрос, Мария: вспомнит ли он вообще о своем обещании? Этот вопрос даже ответа не требует. Сдержит ли он свое слово, если ему потребуется выдать меня замуж в какую-нибудь другую страну? Меня охватывает дрожь — от предвкушения возможной перспективы, но и от страха тоже.

Королева протянула над доской руку ладонью вверх — рука заметно дрожала, и шахматная королева на доске тоже задрожала в танцующем мерцании свечей.

Глаза Марии Тюдор сосредоточенно рассматривали красивое открытое личико Марии Буллен.

— Ты должна хорошенько во всем разобраться, Мария. Возблагодари Царицу Небесную, первую Марию из всех, за то, что твой отец — сэр Томас Буллен, каким бы он ни был честолюбивым и хитрым, а не король, потомок королей.

Мария не успела справиться со своими чувствами: рот ее открылся от искреннего изумления, а глаза, не научившиеся лгать, округлились. Ее, конечно, учили ничем не обнаруживать своих чувств — и при дворе эрцгерцогини, и при изысканном французском дворе, — однако она оставалась еще слишком наивной и доверчивой, чтобы овладеть этим искусством в совершенстве.

— Послушай меня сейчас внимательно, Мария. Вот как устроен наш мир! — Изящным, но решительным движением затянутой в шелка руки королева смела с доски все фигуры, те с шумом покатились по паркетному полу. — Забудь все выдуманные правила шахмат, Мария. Вот как идет эта игра по-настоящему. Вот великий король — он может делать все, что пожелает, в любую выгодную для него минуту. — Она так резко поставила затейливую резную фигуру шахматного короля в самый центр доски, что Мария подпрыгнула от неожиданности. — А вот это все, Мария, — маленькие пешки, которыми жертвуют по капризу короля, дабы он мог выигрывать каждодневные игры: при дворе, в парламенте, в отношениях с другими королевствами, — любые.

Она взяла пригоршню ярко раскрашенных позолоченных пешек из мрамора и расставила их как попало вокруг возвышавшегося над ними короля.

— Разумеется, короля окружают несколько рыцарей[18], которые самим себе кажутся знатными людьми, а не этими причудливыми конями. Но они тоже всего лишь пешки, хотя мало кто из рыцарей осознает это. И ты, Мария, и даже я — мы всего лишь пешки и ходим туда или сюда, как того пожелает вот этот король. — И ее проворные пальцы щелчками разбросали наугад несколько маленьких пешек.

— Но, госпожа, — дар речи вернулся наконец к Марии после столь неожиданной и странной выходки горячо обожаемой повелительницы, — вы-то на самом деле вот эта великая королева, а не какая-нибудь пешка!

— Нет, Мария, я же тебя предупредила: тебе необходимо выучить настоящие правила, если ты хочешь удержаться при любом дворе, будь то во Франции или в Бельгии, в прекрасной Англии или в далекой Аравии. — Комната снова наполнилась переливами ее смеха. — Короли могут возвести некоторых пешек в королевы, но не обольщайся: они так и остаются пешками, и вся их сила заключается лишь в том, чтобы сознавать это и принимать такое положение, что я и делаю!

Госпожа откинулась на спинку кресла, словно исчерпав силы от кипения противоречивых страстей, которые вызвали такой необычный для нее порыв к откровенности. Черные как вороново крыло локоны разметались по кроваво-красному бархату обивки, глаза все еще были задумчиво прищурены, щеки пылали, полная грудь ровно вздымалась. Взор королевы остановился на растерянной девочке.

— Я не собиралась произносить целую речь, Мария. Пойми, мое отчаяние никак не связано с тобой. Обычно я скрываю его за улыбками, милостивыми кивками и любезной беседой. И это еще один урок, который тебе надобно затвердить, petite Marie Boullaine[19].

— Я запомню, государыня. Я старательно учусь, и я благодарна господину моему отцу за то, что имею возможность учиться при вашем дворе и получать уроки из ваших собственных уст.

— Это не мой двор, Мария. Далеко не мой. Но, видишь ли, я очень привязалась к тебе, мне было бы жаль расстаться с тобой, а теперь особенно, ибо ты видела настоящую Марию Тюдор, узнала тайны ее сердца и все же держишься так, словно любишь ее, как прежде.

— Но так и есть, государыня, правда!

— Тогда, моя милая, надеюсь, что я сумею удержать тебя при себе, что бы ни произошло. А вскоре могут последовать важные события.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня.

— Да ведь тебе, Мария, всего десять лет, а «всегда» — это куда больше. Боюсь, я недолго пробуду королевой здесь, но я молю Бога об этом.

— Госпожа, я…

— Довольно, Мария. И поклянись, что никогда не поделишься моими опасениями и мечтами, о которых ты сегодня услыхала, ни с кем, особенно с твоим отцом, как бы сильно ты его ни любила. И тем более — с очаровательным дофином. Он тоже выжидает и присматривается ко всему, Мария.

Мария вновь удивленно вскинула брови, но ответила без малейшего колебания:

— Клянусь, государыня!

Грациозная королева Франции кивнула ей и поднялась из кресла, положив руки на углы огромной шахматной доски. Мария понимала, что госпожа израсходовала весь запас энергии и душевных сил; она терпеливо ожидала позволения удалиться. Но вот королева снова наклонилась к ней, и ее тихие слова вонзились в Марию, будто стальные жала стрел.

— Ты должна хорошенько понять, Мария, что ты — ничем не защищенная пешка. Ты такая хорошенькая, а с годами будешь становиться все краше. Я уже говорила тебе, что ты станешь вылитой копией своей матери, красавицы Говард — такой, какой она появилась при дворе моего отца, об руку со своим только что обретенным мужем. С нее не сводили глаз, ею все восхищались. Все, Мария, ибо ее осыпал милостями мой брат принц Гарри, когда он еще не женился на вдовствующей принцессе, испанке Екатерине[20].

Она прервала свой рассказ, не будучи уверена, как его воспримет юная собеседница, но светловолосая девочка смотрела ей прямо в глаза и ни разу не отвела взгляд.

— Отец твой честолюбив и стремится занять при дворе положение еще выше нынешнего, а потому не забывай: свое сердце нельзя открывать никому. Возможно, когда-нибудь ты сумеешь сделать так, чтобы самой распорядиться своей любовью, и я молюсь, чтобы это удалось мне. — Гибкая рука на миг задержалась на бледной щеке фрейлины. — Пока это в моих силах, моя англичаночка Мария, я сама буду защищать и направлять тебя.

Мария улыбнулась и закивала головой, в такт утвердительным кивкам слегка покачивались золотистые кудри. Она сделала реверанс и отошла немного назад, чтобы позвать прислужниц королевы, но тут госпожа снова заговорила.

— И знаешь что, Мария: мы обе возьмем себе по одной такой маленькой раскрашенной пешке как напоминание о том, что сообща владеем своей тайной. — Девочка протянула вспотевшую ладошку, и королева вложила в нее позолоченную фигурку из бело-зеленого мрамора. — Погляди, Мария, твоя — точь-в-точь копия моей, даже цвета Тюдоров на ней, изумрудный и белый. Поистине пешки Тюдоров!

И снова маленькую комнату наполнил ее серебристый смех; он звенел в ушах очарованной Марии, когда та покидала личные покои королевы.

Глава третья

29 декабря 1514 года

Особняк Клюни в Париже

Уже неделя прошла с того дня, когда почил с миром старый и больной король Людовик XII. Он уснул вечным сном так легко и быстро, как падает с крепкого дерева гнилое яблоко. Оставшийся на ветке плод был зрелым и сочным, и весь обширный сад плодородной Франции замер в напряженном ожидании.

Давно ожидаемые возгласы «король умер!» почти сразу же сменились громкими криками «да здравствует король Франциск!», когда на престол взошел энергичный двадцатилетний племянник покойного монарха. Сметливая матушка Франциска, Луиза Савойская, уже собрала новых советников сына, а умная и деятельная сестра его Маргарита непрерывно направляла ему поток указаний и пожеланий. Новый монарх предпринял все необходимые шаги, чтобы обеспечить долгожданное восшествие на престол (в возможности чего многие нередко сомневались) и упрочить свое новое положение. Одно чрезвычайно важное распоряжение касалось восемнадцатилетней королевы-англичанки, которая слишком быстро из «la nouvelle reine Marie»[21] превратилась во мнении двора в «la reine blanche»[22]: по королевскому указу ее поместили под строгий надзор в крошечный средневековый дворец Клюни.

Погруженной в траур молодой вдовствующей королеве не грозила ни малейшая опасность, однако новый король, ее племянник по мужу, решил укрыть и защитить ее. Впрочем, все понимали, что она сама может представлять угрозу, потому и последовали старинному обычаю: надлежало держать ее взаперти на протяжении шести недель, дабы новый король мог удостовериться, что она не носит под сердцем дитя покойного государя, каковое лишило бы Франциска столь долго и страстно желаемого престола.

«La reine blanche Marie» останется в Клюни до тех пор, пока Франциск и его алчная семейка не удостоверятся, что она не беременна, — хотя сам Франциск отлично знал, что старый Людовик давно миновал пору расцвета своих мужских способностей. Все же бывшая королева была молода, притягательна, очаровательна. Разве он сам не возмечтал соблазнить ее и убрать с дороги свою толстую и чрезмерно благочестивую жену Клод?[23] Не исключено, что вокруг нее могли увиваться и другие мужчины, так что Франциск должен знать положение вещей совершенно точно. После чего необходимо как можно скорее снова выдать ее замуж — в Савойю или к какому иному двору, тесно связанному с Францией. Следует удержать ее во Франции и не допустить возвращения к брату, который, вне всяких сомнений, использует Марию Тюдор для нового замужества, выгодного англичанам. Ни в коем случае она не должна достаться сопернику Франциска в борьбе за титул императора Священной Римской империи — Карлу Кастильскому, которому некогда была обещана ее рука. К тому же она была так хороша собой, так желанна, так замечательно созрела для любви, что он охотно оставил бы ее при своем дворе для собственных нужд.

Сама же вдова пребывала в смятенном состоянии духа. Ее потрясло то, что все так быстро закончилось: несколько коротких месяцев в вихре придворных, разодетых в парчу, непринужденно болтающих; морщинистые руки старика, обнимающие ее стан, — и все. С затаенным в душе отчаянием она написала письмо архиепископу Уолси[24], передав его через нового посла во Франции Томаса Буллена, другое — более осторожное — своему любимому брату, понимая, что вся ее переписка будет тщательно проверена новыми приближенными Франциска.

Промозглыми французскими ночами она подолгу лежала без сна и в темноте слышала лишь биение своего сердца, сумятицу мыслей и произносимые шепотом молитвы. Вопреки здравому смыслу она продолжала надеяться, что милый брат сдержит слово, она сможет вернуться в Лондон и обвенчаться со своим Суффолком. Закутавшись в траурную белую накидку, она мерила шагами покрытый роскошными коврами каменный пол и долго, мучительно ожидала зари, вглядываясь в сереющий восток поверх квадратного двора Клюни, ставшего ее тюрьмой. С карниза над окном склонялись к ней гротескные горгульи, а их демонические морды преследовали ее в коротких предрассветных снах и навевали страхи во время вышагивания по опочивальне. Чаще всего в такие мгновения милая крошка Буллейн (королева настояла, чтобы фрейлина была при ней и чтобы ей было позволено спать в опочивальне госпожи) начинала ворочаться на ложе и спрашивала, здорова ли госпожа и может ли она чем-нибудь утешить Ее величество.

— Ты утешаешь меня, ma cherie, уже тем, что ты рядом со мной в такое… в такое трудное время. Тело мое настоятельно требует сна, но мысли не дают мне уснуть. Никто меня по-настоящему не поймет, да оно и к лучшему. Довольно того, что ты рядом со мной. А теперь спи, Мария.

— Но я так сильно люблю вас, Ваше величество, — может быть, я сумею понять хотя бы отчасти. — В тусклом свете опочивальни измученная королева могла лишь с трудом различить длинные светлые локоны девочки. Она подошла ближе, плотно запахиваясь в покрывало цвета слоновой кости, и устало присела в ногах узенького ложа фрейлины. Заговорила едва слышным шепотом:

— Этот особняк, Мария, станет моим последним пристанищем, если я в ближайшее время не получу ответа. Здесь надо пробыть шесть недель, а прошла всего лишь одна. Я превращусь в тот серый холодный камень, который здесь повсюду!

Неужто при английском дворе даже не ведают, что происходит в Париже? Прости меня, Мария, — немного помолчав, сказала она уже чуть спокойнее. — Я знаю, что твой отец передал в Лондон все мои мольбы.

— Конечно, передал, госпожа, скоро придет и ответ.

— А он говорил тебе, что ответ придет скоро, ma cherie?

— Я… я же вижусь с ним, Ваше величество, не чаще, чем обычно. Как новый посланник во Франции, он очень занят, вы же понимаете. — Ее голосок смолк, повисло молчание, и вскоре обе они погрузились каждая в свои невеселые думы.

— Я знаю, что вы постоянно думаете о нем — своем брате-короле — и о… герцоге, миледи. Но ведь прошло всего семь дней. Скоро кто-нибудь прибудет.

— Верно, да только тот, кто прибудет скоро, — это мой любящий племянник Франциск, le grand roi[25]. И посетит он меня не за тем, чтобы выразить притворные соболезнования, а для того, чтобы принудить меня сочетаться браком с кем-то из его клевретов либо с одним из тех, кого выбрали его мать или сестрица. Как мне ослушаться его, Мария, не опираясь на могущество моего брата? Мне страшно, Мария, мне страшно!

Они, не сговариваясь, отыскали в темноте руки друг друга, переплели пальцы. Марии так отчаянно хотелось протянуть своей старшей подруге хоть ниточку надежды, какой бы тонкой та ни была.

— Несомненно, мой отец скоро снова навестит меня, и вы, Ваше величество, можете хотя бы спросить у него совета.

— Нет, милая Мария. Даже за все золото Франции я не согласилась бы обидеть тебя, но только его совет тоже будет приказом, которого я боюсь: «Вступите в тот брак, который ваш венценосный брат сочтет наиболее полезным для Англии», — вот что он скажет. Ну уж нет! С меня довольно этого!

Ее пальцы так внезапно сжали руку Марии, что той стало больно.

— Я должна найти — и найду во что бы то ни стало — путь между Сциллой замыслов Франциска и зловещей Харибдой, новым браком за границей, что готовит мне брат. Ни за что!

Мария Тюдор отпустила руку девочки и встала — плотно закутанная фигура в полумраке опочивальни. В глазах Марии ее королева была странно похожа на привидение в белом одеянии, какое у французов принято носить в знак траура. Юная фрейлина ощутила, как у нее покалывает в пальцах, к которым снова прилила кровь. Ей хотелось возразить своей прекрасной госпоже, что ее отцу, конечно же, вполне можно доверять как полномочному посланнику короля и что Генриху тоже можно верить — ведь он добрый христианин и сдержит данное сестре слово. Мария своими ушами слышала его обещание! Однако знала она и то, что ее госпожа не доверяет ни одному из этих двоих, коль скоро речь заходит о ее горячей и безнадежной любви к герцогу Суффолку, а потому девочка прикусила язычок.

— Мне кажется, la petite blonde Anglaise, я смогу теперь уснуть. Я не допущу, чтобы новый король нашел меня усталой и измученной, с темными кругами под глазами и залегшими на лбу складками. И сделай, Господи, так, чтобы зубная боль перестала донимать меня, когда придется принимать монарха.

Изящная фигурка королевы скользнула прочь от Марии, к огромному ложу под балдахином, уже убранным в светло-коричневый и белый цвета, с изображением саламандры — символики нового короля Франциска I.

— Я скажу королю, что ты должна остаться при нашей беседе завтра утром, Мария. Мне с тобой будет спокойнее, а он наверняка не станет лишать меня единственной оставшейся фрейлины-англичанки. Добрых сновидений, Мария.

— Да хранит Господь Бог нас обеих, Ваше величество, — послышался шепот Марии Буллен, и темная опочивальня снова погрузилась в тишину.

«В декабре даже свет дня выглядит морозным», — подумала Мария Буллен, глядя на свинцово-серое небо, нависшее над каменными балюстрадами особняка Клюни. По крайней мере, можно закутаться потеплее и снова побродить по римским развалинам в заледенелом парке.

— Если бы этот особняк Клюни стоял на берегу реки, мы бы точно окоченели, Ваше величество, — заметила она своей госпоже; та напряженно застыла в резном дубовом кресле, ожидая прибытия нового короля. Тяжелые юбки из златотканой парчи, собранной в тугие складки, казались высеченными из мрамора, но Мария-то знала, что ее государыня вовсе не холодная статуя. Она видела, как от порывистого дыхания Марии Тюдор вздымается тесный корсаж цвета слоновой кости и колышется изящно ниспадающий на него с плеч каскад тюля и белого крепа. Ровно мерцали драгоценные камни на внешних парчовых рукавах и в их декоративных прорезях, открывавших такие же внутренние рукава, и на тяжелом поясе, с которого до самого ковра, до носков бархатных туфелек, свешивались длинные четки.

Сама юная фрейлина замерзла и казалась себе невзрачной в платье из бархата и парчи, которое четко обрисовывало пока еще миниатюрные формы, обещавшие превратиться со временем в пышные округлости женской фигуры. В комнате царила абсолютная тишина, пока не заговорила ее обожаемая королева и подруга.

— Боюсь, что мы все равно окоченеем, Мария, — во всяком случае, души у нас заледенеют, — если только не удастся в самом скором времени покинуть этот особняк. Франциск прекрасно понимает, что я не жду дитя. Как страстно я жажду сжечь у него на глазах эту бесцветную парчу, шелка, тюль и креп, а потом смеяться и танцевать на его коронации в Реймсе!

Ее горячность испугала Марию, она ощутила, как защемило сердце.

— Вы просто утомлены, Ваше величество. Скоро, совсем скоро придут добрые вести. Зубы у вас прошли?

— Болят, Мария, все сильнее и сильнее. Мятное масло с камфарой совсем не помогает. Впрочем, у меня все болит — кто поймет, в чем причина, кто пропишет лекарство? — Она как-то странно рассмеялась, и Мария даже обрадовалась, когда раздался стук в дверь. Она тихонько отступила к самой стене, чтобы казаться как можно менее заметной в грядущем столкновении царственных особ. Неожиданно громким показалось ей шуршание белых юбок.

Створки дверей бесшумно, словно сами собой, скользнули в стороны — и вот явился он, куда более высокий и величественный, чем она привыкла видеть его на банкетах, маскарадах и играх. Могучие плечи, казалось, готовы разорвать белый бархат дублета, а голова с гладко зачесанными черными волосами и точеными чертами лица смотрела чуть ли не из-под потолка на завороженную Марию. В этот потрясающий миг Мария думала только о том, чтобы не разинуть рот, и была не в силах оторвать глаз от стремительных крепких ног, не прикрытых белым бархатом короткого, отороченного мехом горностая плаща. Франциск мелькнул перед ней и быстро подошел к ожидающей Марии Тюдор. Его белые одежды — дублет, короткие штаны, узкие чулки — были сверху донизу покрыты вышивкой, кружевами, тончайшими складками, обшиты изысканной каймой. Франциск излучал тепло и жизненную силу, хотя был одет в белое, как и обе дамы, с головы до ног. Филигранно расшитые золотом подвязки подчеркивали каждое движение мускулистых ног. Он сдернул с головы горностаевую шапку, украшенную длинными снежно-белыми перьями цапли, а золотой пояс, кинжал и богато разукрашенный гульфик, хранивший его мужское достоинство, — все кричало о богатстве и дышало жаром, какого отнюдь не испытывали обе англичанки в своих траурно-белых одеяниях.

Мария затаила дыхание, боясь нарушить хрупкую тишину, царившую в комнате, пока никто еще не сказал ни слова. Если на госпожу этот король из дома Валуа произвел такое же впечатление, как на ее фрейлину, беседа обещала стать очень интересной!

Франциск учтиво склонился, поцеловал бледную женщину в обе щеки и долго не выпускал ее из объятий.

— Ma cherie Marie![26] Как вы себя чувствуете, прекраснейшая моя королева?

— Я уже не королева, Ваше величество, и вам это хорошо известно. Однако благодарю вас, я вполне здорова.

— Но вы так бледны! Как бы мне хотелось, чтобы Франциск сумел вызвать нежные розы на ваших устах и белых щечках!

Казалось, его голос был из того же бархата, что и плащ, а обращался он к собеседнице таким ласковым и доверительно-нежным тоном, что Мария даже смутилась, увидев, каким ярким румянцем вспыхнули щеки ее госпожи под пристальным взглядом короля.

— Ваше величество, я прошу, чтобы моей английской фрейлине было позволено остаться. Она очень дорога мне.

Франциск плавно повернул гладко причесанную голову, и его пронзительные черные глаза обратились на Марию. Такого она еще не испытывала: эти глаза в один миг обежали ее всю, пронзили насквозь, оценили. Но присесть в реверансе она не забыла.

— La petite blonde Anglaise Boullaine. Oui[27]. Помню. Она растет настоящей Венерой, верно?

Чувственные губы, над которыми нависал длинный, с горбинкой нос, без запинки выговорили эту фразу, и сердце у Марии ухнуло куда-то вниз. Еще бы — такого комплимента ее удостоил сам король Франции! Она подумала, что он просто старается быть, как всегда, обворожительным. «Что за глупая девчонка эта “petite Boullaine”», — твердо сказала она самой себе.

Новый король и недавняя королева сели рядом у окна, под большим гобеленом, изображавшим Орфея и Эвридику, пытающихся вырваться из темной бездны Аида. Мария примостилась на позолоченном стуле в уголке и стала усердно делать вид, что не обращает ни малейшего внимания на их оживленную беседу.

— Вам совершенно нечего страшиться, Мари, — уверял своим звучным голосом Франциск. — Я позабочусь, чтобы у вас всего было в полном достатке.

После секундной паузы королева ответила просто, хотя голос ее чуть дрожал:

— Merci[28], мой король.

— Вам известно, что вы будете получать восемьдесят тысяч франков ежегодно и налоги с Сентонжа[29]. Вы ни в чем не будете знать нужды. И я хочу, чтобы вы всегда оставались здесь, с нами, окруженная любовью и защитой как своего супруга, так и боготворящего вас короля.

Мария Тюдор, до сих пор старавшаяся оставаться спокойной, на миг задохнулась. Хотя взгляд его стал чуть более настороженным, царственный Франциск крепко держал бледную женщину за руку и развивал свою мысль дальше:

— Дорогая моя, герцог Савойский принадлежит к семье моей достопочтенной матушки. Он честен, прямодушен и будет обожать вас.

Королева так энергично замотала головой, что иссиня-черные локоны выбились из-под обшитой белыми кружевами шапочки с острыми углами. От волнения она не могла говорить, и Марии захотелось подбежать к ней и обнять за плечи, успокоить. Но вместо ее рук дрожащие плечи Марии Тюдор обхватывала мускулистая рука короля Франции.

— Нет, cherie? Он вам не по сердцу? Тогда, быть может, тот, с кем вы ближе знакомы и кто неизменно любил вас, — герцог Лотарингский? Такой белокурый, такой высокий и красивый! Вы прежде не раз были веселы в его обществе.

Вдовствующая королева теперь разглядывала свой сжатый кулак, лежавший на колене, тогда как другую ее руку захватил в плен Франциск. От усталости и уныния ее молодое тело обмякло, его сотрясли рыдания, но слезы не брызнули из глаз. Мария Буллен в ужасе приросла к своему стулу.

— Вы получите в придачу большие доходы от Блуа и станете жить как настоящая королева! Мари, ma cherie, которого из них вы выберете?

Тогда слезы полились потоком, и девочке показалось, что она слышит, как каждая из них падает на нежный белый атлас платья, оставляя на материи серебристые дорожки. И все же доведенная до отчаяния женщина упорно не отводила глаз от своего сжатого кулака. Марии стало страшно за нее.

Король сидел неподвижно, как статуя, потом вдруг резко встал, потряс за плечи рыдающую женщину.

— S’il vous plaît[30], Мари, Мари!

Тело его напряглось, будто круп сказочного коня, который вот-вот встанет на дыбы. Тут уж Мария Буллен не смогла больше молчать, чем бы это ей ни грозило.

— Прошу вас, Ваше величество! — шелестя шелками юбок, она устремилась к своей госпоже. — Ей дурно спалось, у нее невыносимо болят зубы и ей… ей так необходим верный друг!

Она опустилась на колени рядом с королевой, не обращая внимания на неудовольствие стоявшего перед ними короля, погладила одной тонкой ручкой ее вздрагивающие плечи, а в другую взяла залитые слезами кулаки.

— Ваше величество, все будет хорошо. Разумеется, великий король сумеет вам помочь, если поймет ваше сердце, ведь разве вы не назвали его самым выдающимся chevalier[31] во всем королевстве? Он — христианнейший государь, он будет чрезвычайно добр к вам, миледи.

Мария Тюдор подняла взгляд, ее широко открытые глаза почти ничего не видели. На один краткий миг Мария испугалась, что госпожа разгневается на вольность фрейлины, которая посмела советовать королеве открыть свое сердце тому, кто вполне мог разрушить ее единственную возможность обрести счастье. Затем темные глаза королевы заглянули в невинные голубые глаза Марии, и напряжение стало понемногу покидать ее тело.

— Если бы только я был свободен и сам мог жениться на вас, Мари, — голос Франциска прогремел над самым ухом Марии, и та едва не отшатнулась от неожиданности, — то вам бы и вовсе нечего было бояться.

«Поверит ли он в то, что моя госпожа любит лишь его одного и, следовательно, не пойдет к венцу ни с кем из его вассалов?» — задалась вопросом Мария. Да и кто бы не влюбился в этого мужчину, подобного богу?

— Я истинно люблю и почитаю вас, мой Франциск, но не совсем так, как вы это понимаете. Несомненно, я полюбила бы вас безраздельно, если бы не долг перед другими, который есть у каждого из нас, и не мое восхищение вашим величием.

Мария Тюдор неожиданно встала, словно отдаляясь от застывшего в изумлении молодого короля. Она остановилась за спинкой кресла, глядя ему в глаза, щеки ее по-прежнему блестели от недавно пролитых слез. Фрейлина так и осталась коленопреклоненной у опустевшего кресла, а Франциск ожидал продолжения, слегка расставив ноги и подбоченясь.

— Любезный мой государь, еще прежде того, как я впервые увидела ваше прекрасное лицо, прежде, чем я была обещана королю Людовику, я полюбила другого. То была благородная любовь на расстоянии, но я по-прежнему люблю его глубоко, всем сердцем, и больше не стану любить на расстоянии. Да и брат мой король однажды твердо пообещал, что, случись мне когда-нибудь овдоветь, я смогу сама избрать себе второго мужа, а он благословит меня на такой брак.

Мария почувствовала, как напрягся стоящий рядом Франциск. Она буквально ощущала, как сжались его мускулы, как напряглась каждая жилка, и ей снова стало страшно за этих двоих. Мария же Тюдор стояла на месте спокойно, твердо.

— И кто же этот счастливейший из людей? — вопросил монарх.

Она помедлила с ответом, а затем произнесла имя — с глубоким волнением, в быстром потоке слов:

— Самый любезный королю Англии друг, Чарльз Брэндон, герцог Суффолк.

И это имя встало между ними — двумя гордыми молодыми людьми, каждый из которых желал исполнять лишь свою волю. Мария Буллен затаила дыхание, и у нее вдруг мелькнула мысль: ее отец разгневался бы за то, что она посмела вмешаться в дела особ, стоящих куда выше нее, и оказала сестре короля поддержку в «affaire du coeur»[32].

— Раз так, драгоценная любовь моя, то ваш брат, король Франции, поможет сбыться желанию вашего сердца! — сказал Франциск с громким смехом и обошел кресло, чтобы крепко прижать к себе изумленную женщину. — Право же, мы обвенчаем вас, когда он приедет, — разве не пожелал этого мой кузен король, разве не пообещал он вам счастья, которого вы жаждете? — Монарх говорил, глядя поверх черноволосой головки, как раз уместившейся под его подбородком.

Мария Буллен вдруг устыдилась того, что в такую радостную минуту она не может думать ни о чем, кроме одного: каково это — ощущать, что тебя крепко прижимают к такому могучему телу?

— Суффолк, как мне доложили, вот-вот прибудет из Лондона, дабы выразить соболезнования, так что мы обо всем позаботимся. Предоставьте это мне.

Мария Тюдор отстранилась и посмотрела прямо в его оживленное лицо.

— Он прибудет сюда… и скоро?

— Oui, ma Мари. Тогда мы втайне сменим ваши траурные одежды на подвенечное платье. А уж после сообщим об этом на весь свет, и я стану вашей опорой. Не страшитесь ничего!

— И даже гнева моего брата, государь?

— Этого — меньше всего. Он же дал вам свое слово. Неужто он не желает счастья прекрасной «розе Тюдоров» и своему ближайшему сотрапезнику? Я напишу ему и все объясню, а если он и не согласится поначалу, вы сможете жить у нас во Франции при дворе Франциска, среди пиров и веселья.

В его черных, как у сатира, глазах плясали искорки, и Марии Буллен вдруг вспомнилась картинка, висевшая у бабушки в замке Рочфорд: там очень похожий на него дьявол у врат преисподней поджидал заблудшие души.

— Ну разве не прекрасна будет эта невеста, демуазель[33] Буллейн? — Он сверкнул ослепительной белозубой улыбкой, и Мария была околдована.

— Oui, mon grand roi[34], — только и сумела вымолвить она.

— Значит, я позабочусь о том, чтобы ваша жизнь была исполнена радости, милая сестра моя Мария.

Фрейлина встала с колен и с немым обожанием созерцала эту блестящую пару. Она и сама просияла улыбкой своему новому королю, уверенная, что с этой минуты все будет хорошо.

Глава четвертая

20 февраля 1515 года

Турнельский дворец в Париже

Роскошные готические здания Парижа были сплошь увешаны шелком знамен и алыми полотнищами. Из узких окошек свешивались ленты и разноцветные флажки, а белые с серебром транспаранты с приветственными надписями были водружены на высоких шестах и тянулись через все тесные улочки по пути движения королевского кортежа. Изо всех окон высовывались во множестве головы простолюдинов, тогда как знать Франции созерцала происходящее с высоты седел или из окошек карет. Каждый вытягивал шею, щуря при этом глаза на свету холодного зимнего солнца. И каждое сердце наполнялось восторгом при торжественном въезде в город недавно коронованного Франциска I. Каждая душа исполнилась веры в то, что сегодня во Франции начинается новая волнующая и счастливая эпоха.

Это восхитительное событие одновременно знаменовало собой официальное окончание траура по усопшему Людовику, который упокоился рядом со своими царственными предками под древними плитами собора Сен-Дени. Сегодня истек положенный срок скорби и для молодой вдовы, Марии Тюдор. Мария и ее юная фрейлина-англичанка радостно вдыхали вольный воздух Парижа.

Но не освобождение из королевского заточения наполняло восторгом их сердца и заставляло их хорошенькие головки кружиться от бурной радости, которая буквально пьянила обеих. И не гром барабанов, не звуки фанфар, не экстаз французов, восторгавшихся своим новым королем. Чарльз Брэндон, ближайший личный друг короля Английского, стоял рядом с английскими дамами на узком дворцовом балконе с резными перильцами: Франциск исполнил все обещанное сполна. Мария Тюдор и ее возлюбленный, герцог Суффолк, два дня тому назад тайно обвенчались.

— Ваше величество! Я вижу серебристый балдахин над его конем! — закричала Мария Буллен, в детском восторге позабыв манеры светской речи, которым ее старательно обучали. — Ой, взгляните: конь даже не хочет стоять под этим балдахином, так и норовит прянуть в сторону. Какой он чудесный наездник!

— Правда, милая Мария. Он был отличным воином и наездником куда раньше, чем стал королем. — Новая герцогиня Суффолк обняла Марию за плечи своей изящной, унизанной перстнями рукой, и лисья опушка рукава меховой накидки защекотала девочке щеку.

— Ручаюсь, все короли отлично ездят верхом, — послышался голос герцога, лицо которого было скрыто от Марии пышными локонами его супруги. — И самый лучший наездник, с каким мне доводилось скакать бок о бок, — это Генрих Тюдор.

Одно лишь упоминание имени короля Генриха сразу заставило всех троих погрузиться в молчание. Мария метнула быстрый взгляд на прекрасную чету. Несомненно, сами Небеса предназначили их друг другу. У обоих одинаково белая кожа, темные глаза и волосы, у обоих такая благородная осанка, и они захвачены своей любовью… Нет сомнений, что Его величество Генрих, как только увидит их, от души пожелает счастья своему любезному другу и нежно любимой сестре.

— Как я надеюсь, что настанет конец ужасающему молчанию господина моего короля и лорд-канцлера Уолси, — донесся до Марии голос ее госпожи, почти потонувший в шуме улицы. Ей показалось смешным слово «молчание», потому что пение фанфар, грохот барабанов и народные клики под их наблюдательным пунктом слились в беспорядочный гул, напоминающий рев моря в сезон осенних штормов у Дувра. — Неужели он забыл о своих клятвах и о той любви, которую питает к нам обоим? — закричала Мария Тюдор, почти прижавшись к своему высокому мужу, чтобы он мог ее расслышать. — Слава Господу милосердному, что у нас есть сильные союзники — Франциск и его королева.

Глаза герцога сузились, в них зажегся огонь, который усиливался контрастом с густыми темными волосами и бородой.

— За нас — время и наша любовь, моя ненаглядная. Что же касается Франциска — что ж, в таких делах он союзник лишь самому себе.

Эти слова прозвучали как предостережение, а Мария Буллен, хотя и задумалась об их значении, перенесла все свое внимание на кипящую под балконом толпу. Теперь король, наряженный во все белое с серебром, был хорошо виден. Его снежно-белый жеребец почти целиком скрывался под позолоченными попонами и вычурным седлом.

Когда Франциск ответил на приветствия народа, Мария закричала и запрыгала вместе с толпой. Казалось, король плыл в бескрайнем море парчовых нарядов и пестрых знамен, пока не скрылся из виду, въехав во дворец. Она лихорадочно грезила о том, чтобы он с победой возвращался с войны — к белокурой англичанке Марии, чтобы ее красота, ум и безупречные манеры навеки привязали его к ней. Какой королевой стала бы она для него, как гордился бы ею отец! На свою коронацию она пригласила бы матушку и Энни и танцевала бы с Франциском, а они улыбались бы и восхищались. «Что за глупости!» — тут же укорила она себя: ей всего десять лет, она бедная фрейлина из Англии, и, скорее всего, он больше на нее и не взглянет. Она вернется в Лондон вместе со своей любимой госпожой, сестрой короля Англии, и в предстоящие годы будет лишь вспоминать о сегодняшнем замечательном событии. А что сказал бы господин ее отец, если бы только знал, какие странные мечты посещают его дочь?

— Мария, мистрис Мария! — герцог махал ей рукой: теперь, когда Франциск завершил торжественный въезд в город, они с сияющей герцогиней уже перешли с балкона в комнаты. — Довольно грезить, нимфа, и стоять на холоде. Входи в комнаты.

Она поспешно повиновалась, потому что неизменно старалась угодить этому рослому мужественному человеку, которого обожала ее принцесса. Он близкий друг короля Генриха, и совсем не удивительно, что пылкие Тюдоры так его любят. Сумеет ли она сама найти такого же очаровательного и любящего господина, как этот герцог или король Франциск?

Мария помогла госпоже снять плащ и заметила легкий румянец на ее лилейных щеках. Хотя зима еще свирепствовала вовсю, Мария Тюдор цвела здоровьем и красотой. Лорд Суффолк часто называл ее «моя собственная роза Тюдоров, хранимая в тайне». «Несомненно, — подумала восхищенная Мария, — этот румянец вызван огнем любви».

Влюбленные молодожены сели рядышком на обтянутое розовой парчой канапе, а Мария, которой доставляло удовольствие прислуживать им, налила в бокалы темно-красное бургундское (в такие моменты госпожа не допускала к себе французскую прислугу). Февральское солнце заливало комнату, заставляя сиять и переливаться надетое сегодня на новобрачной платье из бархата изумрудного оттенка, с низким вырезом.

— Спасибо тебе, милая малышка Буллен, — раздался звучный голос лорда Суффолка, хотя что за нужда благодарить ее за услуги, которыми она столь дорожит? — Ты уж прости меня, девочка, но я нахожу поистине удивительным, что столько тепла, доверчивости и невинности исходит от дочери самого хитрого лиса среди всех политиков, Томаса Буллена. — Герцог заметил в ее глазах смущение и обиду и поспешно добавил: — Те, кто служит королю, должны непременно быть умными и хитрыми, Мария. Я не хочу сказать ничего плохого о твоем родителе. Он служит королю верно, сообразуясь со своими понятиями.

Суффолк неспешно отхлебнул вина, не сводя глаз с внимательно слушавшей его девочки. Вдумываясь в его слова, она подалась вперед всем маленьким хрупким телом, одетым в чудесно шедшее ей платье из нежно-розового бархата, с глубоким вырезом у шеи. На мягком полотне рубашки, выглядывавшей из рукавов и из-за корсажа, цвели искусно вышитые цветы и порхали такие же вышитые бабочки. «Как она мила, — подумал герцог, — такая свежая, весенняя!» Каким-то образом эта невинная малышка с простодушным личиком сумела утешить и поддержать старшую годами и куда более искушенную женщину, которая теперь стала его ненаглядной супругой.

— Возможно, твой отец скоро доставит нам послание из Гринвичского дворца, от короля Генриха, малышка Мария Буллен, — сказал Суффолк, чтобы прервать молчание и успокоить ее. — Часто ли ты видишься с ним теперь, когда он служит в Париже, при дворе Его величества короля Франциска?

Голубые глаза Марии опустились, она стала разглядывать крепкие пальцы герцога, сжимающие бокал, ее снова охватило гнетущее чувство одиночества.

— Нет, милорд. Он так занят королевской службой, а я столь же ревностно служу обожаемой принцессе, поэтому… поэтому здесь, во Франции, мы редко находим время повидаться. — Она подняла глаза в поисках ласкового взгляда госпожи, надеясь найти у нее то утешение и понимание, какое встречала так часто, но Мария Тюдор ласково улыбалась мужу, словно вообще не слышала свою фрейлину.

— Служить Англии, Мария Буллен, — значит отказывать себе в том, что приносит нам самые большие радости. И для этого всем нам необходимо набраться мужества. Теперь я понимаю, отчего ты стала моей дорогой жене настоящим верным другом.

Девочка ответила ему благодарной улыбкой: она нашла утешение там, где и не искала. И только в эту минуту английский джентльмен Чарльз Брэндон, тонкий знаток как лошадей, так и женщин, в полной мере ощутил замаскированную наивным выражением личика неодолимую притягательность красоты юной фрейлины. Она повзрослеет, и эта красота сослужит ей немалую службу при английском дворе, когда им позволят вернуться… если позволят, конечно.

— Мария, подай, пожалуйста, мою шкатулку с драгоценностями — ту, украшенную эмалью. Я покажу своему господину кое-какие королевские регалии. — Мария Тюдор рассмеялась своим мелодичным смехом, словно сказала что-то особенно остроумное, а лорд Суффолк лишь прищурился и сделал еще глоток бургундского.

Мария хорошо знала шкатулку, которая требовалась госпоже: ящичек с тремя отделениями, выкрашенный белым, ярко-синим и золотым. Знакомы ей были и сами драгоценности, аккуратно разложенные на синем бархате, переливающиеся всеми цветами радуги; ей не раз приходилось доставать то одно, то другое украшение, когда ее королева одевалась, а в последнее время госпожа иной раз сидела над ними, глубоко задумавшись над чем-то. Несчастный усопший король Людовик осыпал ими свою молодую королеву, будто леденцами или детскими погремушками. Однажды, когда Ее величество принимала ванну, Мария вынула массивное жемчужное ожерелье и приложила на златотканую парчу своего платья, под которым лишь слегка угадывались юные груди, примерила диадему с сапфирами, так гармонировавшими с небесной синевой ее глаз, и представила себе, что…

— Спасибо, Мария. Оставь дверь открытой, чтобы ты могла сразу позвать нас, если прибудет посланник, твой отец.

Черноволосые головы новобрачных склонились над шкатулкой с драгоценностями, а Мария присела в реверансе и вышла из комнаты. Она спала теперь в маленькой передней, ведь они с почетом переехали во дворец Франциска и Мария Тюдор стала делить опочивальню с новым супругом.

Девочка взяла со стула незаконченное вышивание, с минуту виновато разглядывала его, потом бросила на свое узкое ложе. В последнее время она была слишком занята, чтобы уделять время такой кропотливой работе. Да и скучно это, когда не с кем поболтать, поделиться волнующими дворцовыми сплетнями, чтобы скрасить однообразие движений: вдела нитку, потянула, завязала узелок.

Садясь на стул, Мария аккуратно расправила юбки розового бархата: госпожа заказала ей новое платье недавно, чтобы надеть, когда окончится траур, и девочка не хотела помять его — а вдруг сегодня приедет отец? Придет сюда, но не для того, чтобы повидаться с ней. Она охотно прощала ему постоянную занятость делами, но, Боже, как ей не хватало его, как она страдала оттого, что он никогда не зовет ее к себе, не приходит к ней, даже подарка никогда не пришлет! Лишь короткие письма приходили — письма, в которых он наказывал ей верно служить сестре короля, быть благодарной за счастье занимать положение при дворе, не ронять достоинства крови Булленов, Батлеров и Говардов, которая течет в ее жилах. Течет? Скорее, страстно бурлит, знал бы он только! Бурлит, струится, рыдает о госпоже — а теперь, когда та счастлива, о ней самой, о Марии Буллен!

Она вдруг резко откинула голову, сердито уперев ее в высокую резную спинку стула. Она горячо любит отца и должна прежде всего поступать так, чтобы он ею гордился!

В полной тишине покоев до нее долетели негромкие голоса Марии и Чарльза Брэндонов. Они, кажется, спорят о зеркале, или ей только послышалось? Речь, конечно, идет о «Зеркале Неаполя» — большущем алмазе, вырезанном в форме капли и вправленном в кулон; он пылал, как костер, между полных грудей Марии Тюдор, чуть выше овального выреза бархатного или парчового корсажа.

— Он принадлежит тебе как вдовствующей королеве, правда? Назад его никто не заберет. А кардинал утверждает, что такая вещь могла бы смягчить недовольство Его величества тем, что мы обвенчались без его дозволения. Радость моя, эта цена невысока, а передать их надежнее всего через посланника Буллена.

Мария Тюдор пробормотала несколько слов в ответ, однако ее голос, обычно такой серебристо-звонкий, сейчас звучал глуше, чем голос супруга. Значит, они собираются отослать драгоценности королевы в подарок Генриху, а госпоже жалко с ними расставаться. Но это, решила Мария Буллен, и впрямь невысокая цена за расположение великого короля.

Неожиданно громко в дверь следующей комнаты постучали три раза, и девочка поспешила встречать гостя, уповая на то, что вид у нее достойный и подобающий. За дверью в напряженной позе стоял ее дорогой отец, уже поднявший кулак, чтобы постучать снова; за его спиной в полутьме коридора маячил услужливый паж с зажженным факелом.

— Отец! Как я рада вас видеть! — Как отчаянно ей хотелось обнять отца за плечи, закутанные в меха, но она застыла неподвижно, а отец распахнул дверь настежь и вошел.

— Принцесса и лорд Суффолк здесь, Мария? — Глаза его мигом обежали всю комнату.

— Да, отец. Они там, во внутреннем покое.

— Ожидают меня?

— Да.

— Притвори дверь, девочка. И доложи им о моем приходе. Да, Мария, не уходи никуда, я потом с тобой поговорю. Нам нужно уладить одно дело.

Сердечко у нее заколотилось. Уладить дело? Было видно, что отец сердит. На нее? Но ведь он всегда наказывал ей хорошенько служить принцессе, так, может быть, теперь она возвратится вместе с «розой Тюдоров» в Англию, ко двору? Ведь именно такой будущности для нее отец и добивался.

Она привычно закрыла тяжелую дверь и скользнула мимо молчавшего отца в опочивальню Ее величества. К своему несказанному удивлению, госпожу она застала в слезах, а герцог прилагал все старания, чтобы утешить ее. Он недовольно вскинул голову, покосился на девочку, остановившуюся в полутьме, не доходя до круга света, в котором сидели супруги.

— Посланник Англии, господин мой отец Томас Буллен желает видеть вас, Ваше величество[35]. Он ожидает.

Чарльз Брэндон вскочил на ноги, а Мария Тюдор стала вытирать щеки. Через полминуты, как уже не раз доводилось видеть Марии, гордая женщина полностью взяла себя в руки и кивнула ей.

— Проси его, Мария.

Она сделала реверанс и попятилась за дверь, едва не налетев на угловатую фигуру отца: тот скрестил руки поверх плаща на груди, одной рукой придерживая уже снятую шляпу.

— Ее величество просит вас войти, милорд.

Он кивнул и вошел, плотно притворив за собой дверь.

Каким привычным показалось ей вдруг все это: видеть отца и держаться с ним официально, вынужденно ожидать, пока он за закрытыми дверями беседует с другими, как в тот уже далекий день в замке Гевер, когда отец объявил матери, что увозит Марию далеко от дома.

На глаза навернулись непрошеные слезы, она почувствовала себя слабой, усталой и очень одинокой. По правде говоря, она была уже не нужна Марии Тюдор, не так нужна, как прежде. Девочка радовалась, что Ее величество счастлива, любима, так отчего плакать? Отец сердит, и она боится его неудовольствия, а воспоминания о Гевере и о матушке всегда причиняли ей боль. Ах, как ей хотелось, чтобы ее полюбил такой чудесный и знатный кавалер, как французский король-красавец!

Мария изо всех сил старалась взять себя в руки. Когда дело касалось чувств, у нее не получалось скрывать их так, как умели ее госпожа и другие дамы. Ей предстояло еще очень многому научиться, прежде чем являться ко двору короля Англии.

Она посмотрелась в маленькое серебряное зеркальце, отразившее ее лазурные глаза, и вытерла щеки, осторожно пощипывая их, чтобы вызвать румянец. Потом медленно припудрила лицо, пригладила волосы, накрутила на указательный палец свисавшие по бокам локоны, чтобы те выглядели завитыми. Зашагала из угла в угол, пытаясь выбросить все из головы, но мысли ее метались по комнате, стремились проникнуть за толстую дубовую дверь, туда, где красавица сестра великого Генриха вела беседу с его посланником. Разумеется, перед любимой сестрой короля он будет держаться смиренно.

И вдруг отец оказался перед ней. Лицо было бесстрастным, однако взгляд выдавал напряжение и гнев.

— Садись, Мария. Я буду краток.

«Пожалуйста, отец, задержись хоть ненадолго!» — подумала она, но села на стул изящно, правильно.

— Трудно сказать, долго ли пробудут во Франции принцесса Мария и ее… и герцог. А когда уедут, то направятся, возможно, отнюдь не к английскому двору. Поэтому она освободила тебя от обязанностей по службе, и ты теперь станешь служить королеве Клод в качестве фрейлины и будешь совершенствоваться во французском языке и придворных манерах.

На лице Марии ясно отразилось смятение, она сжала кулачки, словно собиралась умолять отца.

— Но, милорд, она ведь говорила, что нуждается во мне и желает, чтобы я оставалась с ними.

— С ними, Мария? — Голос отца источал яд, и глаза девочки расширились, будто ее ударили. Отец понизил голос и угрожающе наклонился к ней. — Глупенькая моя девочка, никаких «они» нет и быть не может, если только не утихнет гнев короля. Дурень Суффолк совершил государственную измену, вступив тайком в подобный брак. Он осмелился! Он осмелился настолько приблизиться к трону посредством брака! Это оскорбительно для его повелителя короля, его некогда лучшего и доверенного друга!

— Но ведь король Генрих пообещал ей, что она сможет сама выбирать себе супруга, если вдруг умрет король Людовик, — тихо возразила Мария.

— Ха-ха! Его величество пообещал! Когда-то, может, и пообещал, но теперь ветер подул с другой стороны. Ей отведена важная роль в делах государственных, а она взяла и все поломала.

— Она просто влюбленная женщина, милорд.

— А еще она дуреха и дорого за это заплатит, вот и начало… — Отец протянул руку и разжал кулак; на широкой ладони лежал алмаз «Зеркало Неаполя». «Каким он выглядит тяжелым и тусклым в отцовской руке!» — не к месту подумалось Марии.

— Я не позволю, чтобы ты пошла на дно вместе с ней, дитя мое. Мне казалось, что тебе лучше всего служить именно ей. — Он крякнул и сунул большой алмаз в карман. — Я ошибся.

— Новый король Франции одобряет этот брак, милорд. Он, конечно же, поможет переменить мнение Его величества.

Отец протянул руку, его пальцы больно впились в плечо Марии.

— Какая ты глупая! Да он просто обрадовался тому, что устраняет с дороги ценную пешку, которая могла вступить в брак, выгодный для Англии и опасный для него. Он и сам охотно сделался бы двоеженцем, лишь бы не дать Марии Тюдор выйти замуж за Карла Кастильского. Любезный и отзывчивый Франциск помог им с герцогом только для того, чтобы вернее погубить!

Слезы заструились по щекам Марии, закапали с подбородка. Слезы застилали ей глаза, она никак не могла их сморгнуть. Непроизвольные рыдания слегка сдавили ей горло. Отец снял с ее плеча свою тяжелую руку и на шаг отступил.

— Тебя заманили в ловушку, дитя, тобой играли, а я этого не допущу. У меня свои виды на тебя, и роль тебе отведена не маленькая. Могу лишь уповать на то, что король так и не узнает, что ты была посвящена в подготовку к этому браку, а мне ничего не сказала. И я молюсь, чтобы он не возложил на меня вину за то, что я им не помешал, хотя как я мог помешать этому хитрому лису Франциску свершить задуманное?

— Франциск и Клод со всем двором отправятся теперь в Амбуаз, — продолжал отец. — Это на реке Луаре, там будет основная резиденция короля. Ты отправишься с ними в путь на заре. — Он искоса взглянул на ее маленький дубовый гардероб. — Надо укладывать вещи, не теряя времени.

— Так они не останутся здесь, в Турнельском дворце? — услышала Мария свой голос словно со стороны.

— В Париже чересчур шумно, и церковные власти слишком близко. Король делает очередной ловкий ход. Нет нужды говорить, что принцесса Мария и герцог останутся здесь до тех пор, пока не разрешатся их трудности — в ту или иную сторону.

— А вы им поможете?

— Я помогаю только моему королю, дитя. — Он повернулся, пошел к двери, а Мария стояла, отчаянно ожидая доброго слова, ласкового взгляда. — И, конечно, роду Булленов, — добавил отец уже у самой двери. — Утри слезы, Мария. Нам очень повезло, что новая королева желает взять к себе на службу двух девушек-англичанок. Она благочестива, ее любит народ, хотя Франциск, как и наш король, находит себе любовь на стороне.

— Вы сказали — двух англичанок, отец?

— Нынешним летом к тебе присоединится твоя сестра Анна. Я отправляюсь домой: отвезу этот камешек Его величеству, а заодно заберу ее. Надеюсь, ты сама понимаешь, что об Анне следует хорошенько заботиться? Она уже показала свой ум и сообразительность, хотя с красотой Говардов, доставшейся тебе, ей никогда не соперничать.

«Что ж, — подумала Мария, — у меня будет Энни, значит, я уже не одна». Она широко распахнула отцу дверь; дремавший в соседней комнатке паж тут же вскочил, готовый следовать за господином. Да, но ведь Энни всего восемь лет, к тому же она мамина дочка.

— Анна так юна, милорд, — совсем как я, когда отправлялась ко двору эрцгерцогини Маргариты, — сказала Мария, а про себя подумала: «Теперь матушка будет совсем одна в садах Гевера».

— Она-то моложе, Мария, да соображает получше. И не забывай: все, что вы обе станете делать, обязательно отразится на мне и всей семье Буллен. Сделай так, Мария, чтобы я и твоя матушка гордились вами. А теперь быстро попрощайся с принцессой Марией. Я напишу тебе из Англии.

Дверь за ним закрылась. Мария обессиленно опустилась на свое узкое ложе. По крайней мере, у нее будет Энни, с которой надо заново подружиться, которой надо будет помогать, опекать, любить.

«А он за все время, что был здесь, даже не снял плащ», — горько подумала девочка. И снова подступили к глазам слезы.

Глава пятая

22 июня 1518 года

Замок в Амбуазе

Громоздкий, тяжеловесный средневековый замок в Амбуазе переживал чудо второго рождения. Массивные стены из каменных глыб покрылись затейливым узором легких арок, а очаровательные кремовые башенки потянулись, как пальцы, к высокому синему небу, шатром накрывавшему долину Луары. Некогда мрачные внутренние покои озарились светом, лившимся из громадных окон на полы наборного паркета; ароматные кустарники стали обрамлением регулярных садов, наполненных клумбами персидских роз и нежной лаванды. В фонтанах журчали высокие тонкие струйки прозрачной воды, стены галерей и комнат оклеили обоями, украсили итальянскими гобеленами и живописью. Замок короля Франциска гордо вознесся на ярко занимавшейся заре французского Возрождения.

Три года минуло с той поры, как ушли в небытие дряхлый Людовик XII и его допотопные порядки, и за это время вся Франция расцвела под вселявшей большие надежды десницей нового монарха. На гербе Франциска была изображена легендарная саламандра, способная выходить невредимой из огня, и еще ни разу король не изменил своему девизу: «Nutrisco et extinguo»[36]. В последние два года молодой король совершил победоносный поход на юг, навязал свою волю швейцарцам и вступил триумфатором в покоренный Милан. Сам Папа Римский оказал ему почет и уважение, король окунулся в атмосферу Италии, где расцветали науки и искусства, где достигало вершин Возрождение. С победой возвратился он в Марсель, переполненный новыми планами, захваченный стилем итальянского искусства, сопровождаемый Леонардо да Винчи, которому исполнилось тогда шестьдесят четыре года. Под властью и защитой Франциска его королевство устремилось в будущее. Он истреблял загнивающие сорняки средневековья и заботливо лелеял рвущиеся к свету ростки Возрождения.

Не обошли стороной эти перемены и Марию Буллен — ведь она жила в эти времена подъема и порыва в будущее. Оторванная от своей попавшей в опалу госпожи и покровительницы, молодой вдовствующей королевы Франции, она стала одной из трехсот дам и фрейлин, прислуживавших набожной, вечно беременной королеве Клод. Нынешней зимой Мария присутствовала на запоздалой коронации королевы, а затем радовалась вместе со всей Францией тому, что после двух любимых, но совершенно бесполезных с династической точки зрения дочерей королева родила наконец наследника престола. И сестра Марии, одиннадцатилетняя Анна, присоединилась к ней в качестве фрейлины при блестящем дворе Франциска, хотя Мария не могла понять, чем было вызвано столь долгое промедление — ведь отец обещал ей это целых три года назад!

— Ну скажи, Мария, — уже не раз жаловалась Анна, прибывшая в Амбуаз неделю назад, — отчего нам непременно нужно молиться в часовне или зубрить латинские тексты? Даже вышивать и то надо религиозные сюжеты!

Мария вздохнула, потому что Анна высказала вслух чувства, обуревавшие большинство тщательно оберегаемых demoiselles du honneur[37] Клод.

— Ее величество — женщина добрая и благочестивая, Энни, а мы находимся под ее опекой. Она не всегда будет отделять нас от другой половины двора. Просто нас слишком много, ей за всеми не уследить, но кого-нибудь из нас она скоро заметит и отличит. Вот посмотришь!

— Другая половина — это кавалеры du Roi[38] Франциска? Oui, ma Мари, но мне-то всего одиннадцать, вряд ли мне удастся повидать много beaute или gallantre. C҆est grande dommage[39].

Мария отложила вышивание на мраморный подоконник и восхищенно загляделась на прекрасную долину, окаймленную голубизной и зеленью лесов и покрытую полосками тщательно возделываемых виноградников.

Как раз сегодня, размышляла Мария, они с Энни замечательно вписываются в эту прелестную картину натуральных оттенков: на Анне было платье из золотистого атласа, в прорезях которого виднелась нежно-желтая, как нарцисс, парча внутренней юбки; сама же Мария была одета в платье из бледно-зеленого муара с расшитой серебряными нитями каймой низкого овального выреза корсажа, шнуровкой на талии, украшенной тонким кружевом, двойными рукавами с прорезями. Да, если сидеть спокойно, как сейчас, — разве золотой и желтый цвета не оттеняют искорки, пляшущие в карих глазах Энни, а ее собственный наряд нежно-зеленых оттенков разве не позволяет незаметно раствориться в этом пейзаже?

— Когда-нибудь, Энни, ты далеко пойдешь. Латынь у тебя великолепная, по-французски ты говоришь прекрасно, и уже сейчас ты такая умненькая и сообразительная. А посмотри на меня: мне четырнадцать лет, а я все еще фрейлина-англичанка, затворница, совсем одинокая, если не считать, что рядом ты, Энни!

— Пожалуйста, перестань называть меня так, Мари. Это звучит совсем по-детски, будто Симонетта все еще водит меня за ручку, не отпуская от себя. А мне теперь хочется освоиться в мире взрослых, да и отец говорит, что мой ум и обаяние когда-нибудь позволят мне подняться высоко.

Слова младшей сестры уязвили Марию, и она не сомневалась, что это отразилось на ее лице. Почему-то ей так и не удалось освоить искусство надевать на лицо маску пренебрежения, чтобы скрыть обиду или грусть. Ее голова на длинной точеной шее была обращена к окну, а увлажнившиеся глаза не отрывались от густой зелени долины Луары и окружающих ее невысоких холмов.

— Разумеется, Анна. Ведь отец никогда не ошибается. Как я и сказала, ты пойдешь далеко, будь то при дворе Франциска или нашего собственного короля, — в этом я ни капельки не сомневаюсь.

— Однако же, Мари, если б только я была похожа на тебя, а не была бы такой тощей, бледной и черноволосой, как ворон. Да еще, — тут она понизила свой детский голосок настолько, что ее стало едва слышно, и Марии пришлось наклониться к ней ближе, — если бы не эта нелепая рука.

Мария бросила взгляд на колени Анны, где та старательно прятала под только что начатым вышиванием не красившие ее пальцы: как и всегда, она скрывала крошечный обрубок шестого пальца, сросшегося с мизинцем левой руки.

— Да его никто не замечает, Энни… Анна. Ты отлично прикрываешь его суживающимся рукавом.

— Уж если кто-нибудь когда-нибудь станет смеяться надо мной, я уверена, что сразу же его — или ее — возненавижу и уж найду какой-нибудь способ заставить тоже страдать! — Она нахмурила тоненькие черные брови и прищурилась.

«У нее характер такой же несдержанный, как у Джорджа, ей обязательно надо научиться обуздывать себя, — грустно подумала Мария. — Отчего же мы не чувствуем себя такими близкими друг другу, как мне мечталось, когда она только приехала?» Вероятно, время, которое им предстояло провести здесь вместе, должно было помочь сблизиться.

— Мари, Анна! Нам разрешено отлучиться, прямо сейчас, если нам так хочется! Я была уверена, что нам удастся освободиться от службы после обеда, надо только терпеливо дожидаться. Я была убеждена в этом!

Эти добрые вести принесла рыжеволосая Жанна дю Лак, которой Мария безгранично восхищалась за яркую красоту и то внимание, какое оказывали ей многие придворные красавцы. Замечательная новость заключалась в том, что они свободны на ближайшие несколько часов и могут посмотреть на захватывающие турнирные схватки в парке, вместе с королем и его очаровательными друзьями.

Они не стали терять время на то, чтобы отнести вышивание в свои комнаты или подобрать подходящие головные уборы: час был поздний, праздник уже наверняка начался. Мария снова увидит Франциска, короля Франциска, о котором втайне грезила три года, с той минуты, когда его колдовские глаза на миг задержались на ней и он назвал ее юной Венерой. Каким он был чудесным, каким далеким! И какое счастье выпало тем, кто окружает его!

— Сейчас, Анна, ты увидишь всех тех великих людей, о которых мы тебе рассказывали, увидишь великолепие двора, — задыхаясь, пообещала Мария, и они поспешно сбежали по огромной витой лестнице из порфира, быстро миновав длинную галерею, которая связывала замок с регулярными садами. Франциск приказал расчистить обширное пространство для рыцарских поединков, и в теплые месяцы оттуда часто доносились призывный звук фанфар и приветственные крики зрителей.

— Oui, ты увидишь другую половину двора, ту, которую любой француз с горячей кровью предпочтет затененному мирку благочестивой королевы Клод, — вставила свое слово Жанна, когда они замедлили шаг, сознавая, что оказались теперь на виду, хотя залитые солнцем регулярные сады казались безлюдными. Безлюдными, если не считать седовласого и бородатого мастера-итальянца, которому теперь покровительствовал Франциск. Он сидел в профиль к девушкам, положив на колени блокнот для зарисовок, и задумчиво глядел на что-то вдалеке.

— Он Premier Peintre, Architecte et Mechanicien du Rois[40] — так звучит полное название его должности, — объяснила хорошенькая Жанна, словно просвещала гостей дворца. — Король говорит, что его да Винчи рисует здешнюю долину и представляет, будто он на родине, во Флоренции.

— Король сам сказал тебе это? — благоговейно спросила Мария.

— Я слышала, как на днях он говорил это Франсуазе дю Фуа[41], Мари, — небрежно ответила Жанна. Она обратилась к младшей сестре Марии: — Франсуаза дю Фуа — нынешняя королевская maitresse en titre[42], ma petite Анна, — объяснила она.

— Право, я уже рассказывала Анне о ней и обо всех придворных, Жанна, хотя до нынешнего дня ей не выпадало случая увидеть их воочию, — сказала Мария.

— Я так поняла, что в Англии королю приходится скрывать свою возлюбленную от двора. Это правда? Кажется таким нецивилизованным, — высказала свое мнение Жанна.

Мария была рада, что можно не отвечать: они добрались до празднично разукрашенных навесов, а турнир был уже в разгаре.

Время от времени раздавались подбадривающие возгласы зрителей, а распорядители зычными голосами объявляли имена, титулы соперников и исход каждого поединка. Надулся и снова опал под порывом ветра навес, и девочки стали вглядываться в участников текущего поединка поверх голов тех, кто не удостоился сидячих мест на трибуне для знати.

— Это же сам Бонниве! — взволнованно зашептала Жанна. — Я узнаю его по доспехам и навершию шлема.

— Ближайший друг короля, — произнесла Анна; смышленая девочка действительно за неделю пребывания в Амбуазе затвердила наизусть весь список знатных придворных.

— Ни для кого не секрет, что он обожает и мечтает соблазнить сестру короля мадам дю Алансон, которая вовсе не любит своего супруга, — поспешила добавить Жанна, чтобы произвести впечатление своей осведомленностью о скандальных происшествиях в высших кругах. — Идемте. Под навесом должны найтись свободные места, оттуда лучше видно.

Англичанки пошли за ней, осторожно пробираясь вдоль рядов сидений, покрытых мягкими подушками, мимо зрителей, разодетых в шелка всех цветов радуги, и стараясь не наступить на ноги в модных башмаках. Пристроились они в стайке других свободных от обязанностей цветущих девушек, служивших при многолюдном дворе, и стали вместе с соседками переживать и хлопать в ладоши.

К горькому разочарованию Марии, сам Франциск вышел на поединок первым, и они уже пропустили блестящую победу, одержанную им над противником по жребию — Лотреком, братом его возлюбленной.

Мария с Жанной принялись просвещать смотревшую во все глаза Анну, указывая на самых важных придворных, но многие сидели слишком далеко, по ту сторону ристалища, а другие — под этим навесом, но в первых рядах, и опознать их можно было лишь по затейливым прическам или перьям на шляпах.

— Вон та красивая и изящная дама, которая так оживленно беседует сейчас с матушкой короля, — это Франсуаза дю Фуа, его возлюбленная?

— Нет, что ты, ma petite, — с жаром перебила Жанна начавшую было объяснять Марию. — Это же любимая сестра короля, Маргарита, его «mignonne»[43], как он сам ее называет. А вон, подальше, сидит дама, вся в драгоценностях, — это и есть Франсуаза. У матери и сестры короля она не в чести, хотя во всем остальном Его величество прислушивается к их советам.

«Ах, — восторженно подумала Мария, — быть Франсуазой дю Фуа или любой другой дамой, на которую он взирает с любовью, — как это чудесно! Даже лучше, чем быть самой королевой, толстой, с бескровным лицом и вечно брюхатой: с ней король делит ложе только тогда, когда пустует очередная детская колыбелька. Всем известно, что Франсуаза дю Фуа уже третья по счету официальная фаворитка короля, однако она так дивно красива, так весела — нет сомнений, что этот роман будет длиться еще долго».

— Мари, послушай меня: Рене де Бросс снова смотрит на тебя влюбленными глазами, как смотрел в саду на прошлой неделе. — Жанна легонько подтолкнула ее локтем и бросила взгляд в противоположную сторону. — Не смотри на него, глупышка, иначе он поймет, что мы это заметили!

Мария почувствовала, как порозовели ее щеки, но ей удалось, пусть не без труда, сохранить на лице безразличное выражение.

— Мне он не нравится, Жанна дю Лак. Готова поклясться, ему не больше пятнадцати, у него еще прыщи не сошли. Было бы куда приятнее, если бы на меня обратил внимание его старший брат Гильом.

В ответ она услышала серебристый смех Жанны.

— Гильом, ma Anglaise charmante[44], уж два года как женат. Хотя мало кого из мужчин такие вещи заставляют остепениться, ходят упорные слухи, что этот супруг до сих пор хранит верность жене.

— Смотри, Мари, он идет сюда. Ты совершенно права, он еще очень неуклюж, — снова заговорила Жанна. Она взбила свои прекрасно уложенные рыжие пряди. — Может быть, нам с Анной пройти дальше? Я представила бы ее моей сестре Луизе.

Мария упрямо встала со скамьи вместе с ними. Ей не понравилось, как Жанна принимает на себя опеку над ее младшей сестрой, да и оставаться наедине с этим долговязым Рене ей вовсе не хотелось.

— Не будь гусыней, Мари, — упрекнула ее Жанна. — Ты выделяешься среди фрейлин своей красотой, об этом все дамы говорят, и не будет никакого ущерба ни твоей репутации, ни опыту, если тебя проводит придворный хорошего рода, пусть и с прыщами. Может, уговоришь познакомить тебя с его братом. — Она улыбнулась Марии и шутливо закатила свои зеленые глаза.

— Ну пожалуйста, Мария! А мне будет хорошо с ma bonne amie[45] Жанной, — присоединилась к просьбе Анна; обе они повернулись и стали осторожно пробираться между придворными.

Только на миг Мария ощутила себя вытащенной на берег лодкой рядом с морем разноцветных шелков — почти тотчас же подошел Рене, сдернул с головы шляпу с бледно-лиловыми перьями. Его долговязое тело было обтянуто светло-фиолетовым шелком, и даже слегка раздутый разукрашенный дублет и окаймленные бархатом внутренние рукава с глубокими прорезями не придавали мужественности его плечам, как не видно было крепких мужских мускулов на ногах с широкими, украшенными драгоценными камнями подвязками. Мария устремила взгляд за его спину, надеясь увидать чье-нибудь знакомое лицо, и лишь потом улыбнулась, кивнула и стала слушать, что он говорит, а Рене взял ее за руку и повел прочь от скамей. Ей не удалось даже краешком глаза увидеть Франциска, так что день все равно был потерян. Прогулка с Рене уже ничего не могла ни добавить, ни убавить, а ведь еще недавно день был таким чудесным!

— Как себя чувствует наша королева Клод после рождения дофина? — спросил долговязый юнец, учтиво склоняясь в ожидании ответа.

— Она еще немного слаба и недужна, месье, — отвечала Мария, мечтая о том, чтобы он не наклонялся так близко, не соприкасался с ней. Она вдруг рассердилась на себя за то, что они так рано покинули турнир. Ей все еще было хорошо слышно, как стучит копье о щит, как герольды торжественно возглашают имена следующей пары соперников.

— Без сомнения, вы грустите по вдовствующей королеве, Марии Английской, которой служили прежде, — продолжал тем временем свою болтовню Рене. — По крайней мере, она возвратилась к себе на родину. Известно ли вам, что ей пришлось откупаться от брата и даже отдать драгоценности, подаренные ей как королеве, а когда она прибыла в Кале, чтобы переправиться в Англию, то вынуждена была скрываться от разъяренной толпы? Во Франции принцессы не вступают в такие глупые брачные союзы. Ей повезло еще, что английский roi простил ее.

— Будьте любезны, Рене, — прервала его Мария, — не говорить о ней ничего дурного. Я и вправду очень грущу о ней. Я очень любила ее.

— Ах, ну конечно же, та Мари. А вы знаете, как замечательно идет вам румянец? У вас такие золотистые волосы, они так восхитительны, когда их не закрывает головной убор, а глазами и лицом вы — настоящая Диана, — проговорил он и, вытянув руку, ухватился за высокий, аккуратно подстриженный куст бирючины, чтобы не дать Марии идти дальше. — Я слишком долго боготворил вашу красоту издали, взирая на вас с другого конца залы. — Голос его пресекся от волнения.

«А вот это, — подумала осмотрительная Мария, — уже совсем другой подход к делу. Он явно хорошо усвоил придворные правила утонченной лести».

— Благодарю вас за любезность, месье Рене. — Она не могла решить, как лучше поступить: то ли сразу убежать, то ли сначала посмеяться. В этот момент Рене протянул вторую руку и медленно, осторожно обвил ее талию.

— Не могли бы вы называть меня mon Rene, cherie?

Мария не успела ни отступить назад, ни поднять к груди руку — он резко наклонился и впился в ее губы поцелуем. Глаза ее распахнулись от удивления, и она тут же подумала: даже в мечтах невозможно представить себе, чтобы она сумела заинтересовать такого обаятельного, решительного мужчину, как Франциск, если вокруг нее станет увиваться этот молокосос. Изо всех сил Мария толкнула его в грудь, но он не отступил. Наоборот, сжал ее сильнее, придавив к своей тощей груди, затянутой шелком.

Она отвернулась, едва сумев пошевелить головой, но, к своему удивлению, услышала как бы со стороны собственное пронзительное восклицание:

— Рене, не надо, s’il vous plaît!

Мария стала извиваться, пытаясь освободиться. Оба они слегка зашатались и налетели на куст, покрытый острыми колючками. Она завизжала от испуга и боли, а он наклонился, поцеловал ее в шею и резко потянул за низкий овальный вырез платья.

— Драгоценная моя Диана, я много чего могу сделать для вас при дворе. — Голос у него по-прежнему дрожал — казалось, он запыхался.

Он принадлежал к влиятельному семейству. Возможно, отец разгневался бы, услыхав, что она чем-либо обидела одного из де Броссов. А эта дурочка Жанна, уж конечно, станет сплетничать и смеяться над ней.

— Нет, не надо! — несмотря на все эти опасения, закричала она, когда его длинные пальцы проникли под платье и погладили напряженный сосок. Неужто он считает ее такой простушкой-англичанкой, которая ляжет с ним средь бела дня здесь, в королевском парке?

— Pardon, jeune monsieur[46], — раздался странный надтреснутый голос, а большая рука с тонкими пальцами опустилась на плечо Рене, тесно прижатое к обнаженному теперь плечу Марии. — Demoiselle не угодны сейчас проявления вашего внимания, monsieur, а опытный воин всегда ведь знает, когда необходимо отступить, sì?[47]

То был старый седовласый художник из Италии, которого так ценил король Франциск. Слава Богу, хоть самого короля не было поблизости и он не стал свидетелем столь постыдного зрелища!

— Синьор да Винчи! — только и вымолвил Рене и так быстро убрал руки, что Мария чуть снова не свалилась на колючий куст бирючины. Старик поддержал ее за локоть, а она резко дернула обнаженным плечом, приводя в порядок измятое платье.

— Вероятно, послеполуденные часы — не лучшее время для романов, тем более рядом с ристалищем, где проходит королевский турнир. Вы ведь месье де Бросс, я не ошибаюсь?

— Oui, синьор да Винчи. — Неожиданно Рене стал похож на огромного щенка, которому хозяин дал отведать плетки. То, что он так быстро отпустил Марию и не выказал ни малейшего гнева на месье да Винчи, объяснялось, вне всякого сомнения, той заботой и почестями, которыми окружил старика король, о чем знал весь двор. Говорили, что они проводят в беседах друг с другом долгие часы.

— Значит, подходящим следует считать какое-нибудь другое время, месье де Бросс. Я же буду иметь честь проводить вашу даму назад в замок.

Рене, заметно смущенный и не нашедший, что на это возразить, молча поклонился и нагнулся подобрать свою шляпу, упавшую на ровно подстриженный газон.

— Мадемуазель Буллейн, — коротко бросил он и скрылся, свернув за кусты на перекрестке дорожек.

— Уже давненько не приходилось мне выручать девушку из затруднительной ситуации, мадемуазель Буллейн, — промолвил синьор да Винчи тихим мелодичным голосом, и Мария восхитилась тем, как он почти поет французские фразы. — Вы дочь английского посланника, так ведь? — проговорил он нараспев следующую фразу.

— Oui, синьор да Винчи. Merci beaucoup[48] за вашу помощь. Эти ухаживания были совершенно неуместны.

— A-а, sì. Мы не станем более об этом говорить. Я услыхал вас, когда старался рассмотреть, как холмы на том краю долины соприкасаются с маленьким прильнувшим к скалам городком. Видите ли, Луара очень похожа на далекие низовья Арно.

Они неспешно брели по дорожкам, окаймленным ровными рядами колючего кустарника, и вышли к фонтану с видом на долину — здесь девушки по пути на турнир и заметили старика. Он не уходил отсюда с самого обеда.

— Я живу в Клу, в просторном доме, предоставленном мне Его величеством, но здесь виды гораздо приятнее глазу и больше напоминают мою родину. — Взгляд его глаз под густыми снежно-белыми бровями устремился куда-то поверх ее плеча и затуманился грустью.

— Флоренцию, синьор?

— Sì, Firenze[49]. Но теперь мой дом здесь. — Он вздохнул и жестом пригласил ее сесть с ним рядом на мраморный бортик фонтана. Польщенная, она аккуратно присела, а он взял оставленный здесь блокнот для зарисовок и палочку коричневатого древесного угля.

— Вот этот вид, — кивнул старик в сторону долины, — похож только на Францию и Италию или такой можно встретить и у вас, в Англии?

Мария медленно обвела взглядом подернутые легкой дымкой невысокие холмы, лазурно-голубые небеса и вогнутую чашу долины.

— В Англии я не встречала именно такого пейзажа, синьор, но у нас есть свои красивые реки и прекрасные охотничьи парки. А сады в Англии просто замечательные! — Голос ее прервался.

— Один такой замечательный сад вы видите сейчас глазами своей души. Вы можете рассказать мне о каждом лепесточке, о каждой бабочке и солнечных зайчиках, разве нет? Знать, как нужно смотреть, — вот самый великий Божий дар. «Sapere vedere»[50].

Теперь его левая рука легко заскользила по бумаге, но казалось, что он почти не отрывает взгляда от каменных башенок вдали. Мария смотрела затаив дыхание, хотя ей очень хотелось спросить, о чем он беседует часами со своим покровителем Франциском и что он сам думает об этом чудесном человеке.

Старик наконец завершил работу и склонился над своим блокнотом. Казалось, длинный нос указывает прямо на подернутые легкой дымкой холмы, леса и городки, которые он нарисовал без малейших усилий. «Он пишет задом наперед», — подумала девочка, когда да Винчи подписывал рисунок, но потом решила, что это итальянские слова выглядят так странно.

Он повернулся к Марии и несколько минут внимательно смотрел на нее, однако она чувствовала себя совершенно свободно.

— Клуэ[51] рисовал вас? — спросил он наконец.

— Нет, синьор, он ведь придворный живописец.

— А разве вы не принадлежите ко двору, мадемуазель Буллейн?

— Нет, синьор, я всего лишь одна из фрейлин королевы Клод.

— A-а, вторая половина двора, чинная и благонравная, — произнес мастер и поднялся. — А я вращаюсь чаще в земном мире проектов короля, — продолжал он на своем напевном французском языке. — Я черчу план канала в Ромартене, рисую декорации для придворных карнавалов, веду свои записки. Помню я других королей, другие проекты и записные книжки… Ну, довольно говорить о причудах старика.

Мария увидела, что по саду идут теперь и другие люди, которые возвращаются с ристалища. Вот если бы сам Франциск подошел поздороваться со своим художником, и тогда…

— Когда-нибудь я нарисую вас, — сказал мастер. — Знаете, вы могли бы быть флорентийской красавицей — такая белокожая, светловолосая, голубоглазая. В глазах у вас отражаются самые сокровенные мысли — это сейчас не модно, зато так трогательно и так по-женски. Как у Джоконды. — Он улыбнулся, и его глаза снова подернулись дымкой. — Я вас не забуду. Мы еще увидимся, мадемуазель Буллейн.

Старый художник закрыл блокнот, прижал его рукой в коричневом шелковом рукаве и медленно поклонился Марии.

— Не забывайте о моем девизе, прекраснейшая дама. При дворе умение смотреть и видеть может в буквальном смысле спасти или погубить жизнь. Adieu[52].

Он повернулся и медленно пошел по травянистым террасам, она даже ответить ему не успела и уж потом спохватилась — как нелепо было махать рукой его удаляющейся спине.

Уметь видеть — да, это верно. Знать бы еще, как не встретиться с этим молокососом Рене де Броссом, удержать от насмешек Жанну, а Энни — от излишнего любопытства.

Глава шестая

13 декабря 1518 года

Париж

Первые два дня пребывания в Париже послов короля Англии стали самым захватывающим событием в жизни Марии Буллен. Ее отца постоянно можно было встретить поблизости от Турнельского дворца, где поселились на время этого визита Франциск и Клод. Более того, бесконечные официальные церемонии и празднества вынудили забеременевшую вновь королеву Клод отказаться от обычного жесткого богоугодного распорядка, так что Мария получила возможность видеть чудесного Франциска совсем близко. А что самое замечательное, Мария попала в число двадцати фрейлин, составивших постоянную свиту королевы. Как шутливо заметил по этому поводу жизнерадостный Франциск, «миловидные demoiselles послужат превосходной декорацией такого великолепного fete[53]».

Уже в первый день официального визита тридцати тщательно отобранных Генрихом VIII послов и их личных советников Мария собственными глазами наблюдала королевскую аудиенцию. Франциск преисполнился решимости ни в чем не уступить, а лучше всего превзойти великолепие и пышность, с какими минувшей осенью кардинал Уолси и дорогой «кузен» Генрих принимали во дворце Гемптон-Корт[54] его личного представителя Бонниве. И вот теперь совершался брак по доверенности: годовалый дофин Франциск брал себе в жены двухлетнюю дочь короля Генриха и его супруги-испанки, королевы Екатерины Арагонской. Отношения между Англией и Францией достигли небывалых высот, и Франциск не намерен был допустить ни малейшей экономии на празднествах, которых требовали законы гостеприимства.

Все девушки, которым доверено было нести опушенные мехом горностая шлейфы матери, сестры и супруги короля, отличались белизной кожи и светлыми волосами — их специально отбирали из трех сотен фрейлин королевы. Завтра утром им предстояло нарядиться в нежно-золотые, бежевые и кремовые шелка, дабы гармонировать с великолепными декорациями, написанными великим мастером Леонардо да Винчи для грандиозного бала во дворце Бастилия[55]. Сегодня, однако, в той же Бастилии происходило более торжественное событие, церемония государственной важности.

В противоположность дорогому и смелому наряду, отложенному на завтра, Мария выбрала на день нынешний платье из розовато-лилового шелка с изящными парчовыми вставками. Гладкий корсаж сиреневого цвета туго обтягивает уже вполне развившиеся груди, слегка приоткрытые — по последней моде — низкой линией выреза, усаженной мелким жемчугом. Тихо шуршащие юбки при ходьбе переливаются оттенками цвета от розово-лилового до фиолетового. Длинные внешние рукава оторочены мягким, но недорогим кроличьим мехом, а внутренние рукава той же длины заканчиваются выступающими наружу узкими манжетами из бельгийских кружев.

Когда вместе с другими фрейлинами, которым были доверены тяжелые шлейфы ближайших родственниц короля, Мария приехала в тяжеловесную, сложенную из серых каменных глыб Бастилию, она была чуть ли не на седьмом небе от счастья. Скоро прибудут царственные особы и займут свои места. Затем, в точно выбранный момент, к ним приблизятся послы и с церемонными поклонами вручат свои верительные грамоты с приложенными восковыми печатями. Впрочем, некоторые из менее важных английских советников уже прибыли: они наблюдали за тем, чтобы все приготовления шли согласно протоколу, обшаривали глазами огромный парадный аудиенц-зал, переходили от французских церемониймейстеров к важному английскому посланнику при французском дворе Буллену с его советниками и секретарями.

К удовольствию Марии, в этой суете наступила пауза, и отец, блистательный в своем парадном наряде из бархата с горностаевой опушкой, с массивной золотой цепью поперек широкой груди, жестом подозвал ее к себе. Отец стоял за несколько шатким столиком, на котором лежали печати, воск и бумаги в некотором беспорядке, раздавал распоряжения, расспрашивал каких-то людей, которые по его приказаниям бросались бегом то туда, то сюда. Когда Мария подошла к нему, старательно избегая ступать по длинной дорожке из пурпурного бархата (по ней предстоит шествовать к восседающему на троне Франциску членам английского посольства), отец как раз велел очистить столик и убрать прочь. Рядом с ним остался лишь один молодой человек, выше всех прочих ростом и шире в плечах; они негромко беседовали, поэтому Мария остановилась в нескольких шагах, взволнованная в предвкушении грядущих событий.

Молодой человек внимательно слушал отца, вскинув крепкую русую голову, слегка расставив ноги; в такой позе он был одного с Томасом Булленом роста. Раньше Мария никогда не замечала этого человека. Либо он был французом, служившим у отца, либо только что прибыл из Лондона. Как бы то ни было, он мешал ей поговорить с отцом, а ведь ей редко когда выпадало побеседовать с тем наедине, и ни разу — когда он был в таком хорошем настроении. В нарастающем нетерпении она топнула ножкой, обутой в шелковую туфельку.

Оба собеседника замолчали и взглянули на нее; отец протянул к ней руку, унизанную перстнями.

— Как ты прекрасна в этом наряде, Мария! Ты здесь оказалась сегодня во многом благодаря тому, что ты дочь английского посланника, хотя и будешь выглядеть французской придворной. Кому ты сегодня прислуживаешь?

— Королеве, милорд, хотя у матери и сестры короля по столько же фрейлин.

— Славно, славно.

Он отвернулся и махнул рукой немедленно подбежавшему помощнику. Казалось, отец совершенно позабыл о том, что она стоит рядом и что они не виделись уже три месяца. В этот момент она снова заметила высокого мужчину и сообразила, что он так и не сводил с нее взгляда и продолжает подчеркнуто медленно разглядывать ее лицо, фигуру, розовато-лиловое платье с парчовыми вставками. Казалось, он изучает ее, нимало не смущаясь.

Первым побуждением Марии было отвернуться от такого неучтивого разглядывания и уйти прочь, однако она не теряла надежды еще поговорить с отцом. К тому же этот высокий мужчина чем-то заинтересовал ее, несмотря на то что девушку смущал его откровенно изучающий, пристальный взгляд.

Одет он был во все темно-коричневое, под цвет волос, хотя наряд его был не таким богатым и не таким вычурным, какие она привыкла видеть на знатных дворянах при великолепном дворе Франциска. Лицо грубоватое, широкоскулое, отнюдь не отличавшееся утонченностью черт, как у самого Франциска или Рене де Бросса. У него были угольно-черные, кустистые брови, тяжелый квадратный подбородок, нос от природы правильной формы, только сломан — возможно, не один раз. «Скорее всего, в драке, а может, на турнире», — подумала Мария. Ей не хотелось бы в том признаться, однако она находила, что стоит он в непринужденной позе, с каким-то грубоватым изяществом, излучая мужскую притягательность. Почему-то особенно заинтересовали Марию его губы, чуть искривленные сейчас в усмешке: он то ли забавлялся, то ли получал удовольствие от ее осмелевшего взгляда. Потом он заулыбался совсем уж нагло, и Мария отвела глаза, ощущая, как краска стыда заливает ее, поднимаясь все выше по груди, над вырезом платья, окаймленным шелком и жемчугом, захватывает шею, переходит на щеки.

— Скажи, пусть этот дурень проследит за всем в передней, пока не начали строиться gendarmes[56], — долетел до ее слуха раздраженный голос отца. — А, чтоб вас, я сам прослежу!

Он резко повернулся и скрылся из виду, только взлетели полы нефритово-зеленого плаща; за отцом трусил рысцой растерянный посыльный. Мария сильно смутилась, осознав, что стоит в двух шагах от разглядывающего ее высокого незнакомца, а поблизости совсем никого нет в этом огромном зале, обтянутом королевским пурпуром.

— Какая удача! — негромко сказал по-английски незнакомец.

— Простите, сэр? — Она постаралась ответить ледяным тоном и не шевельнулась, когда он бесцеремонно сделал шаг к ней.

— Да ведь лорд-посланник ушел и предоставил мне честь проводить его дочь — красавицу Марию Буллен.

Ее имя он выговорил как-то по-особенному, и Марию это заинтриговало.

— Не уверена, что он оставил вас в качестве моего спутника. — Она заколебалась, не желая уходить, хотя он явно переступал рамки своего положения. — Я должна вернуться к своим обязанностям.

Мария осторожно, медленно пошла вдоль кромки ковровой дорожки, а незнакомец непринужденно оказался рядом с ней.

— Будьте так любезны, позвольте мне представиться, леди Мария. Я во Франции впервые, а по-французски говорю с трудом, и то если постараться. Для меня большое удовольствие встретить столь очаровательную даму, с которой я могу беседовать на своем родном языке. Француженки представляются мне легкокрылыми бабочками, но я предпочитаю в любом случае добрую честную девушку-англичанку.

«Как это мы так быстро перебрались на такую тему?» — недоумевала Мария, не поднимая глаз. Его огромные ноги едва не наступали на оборки ее юбок.

— Что-то вы оробели, Мария Буллен! А всего минуту назад мне казалось, что ваши глаза горели не меньше моих. — Она резко вскинула голову, посмотрела прямо на него и снова столкнулась с тем же изучающим взглядом глубоких карих глаз. Он выглядел молодым, но отчего-то слишком приземленным.

— А вы секретарь из чьей-нибудь свиты, сэр? — парировала она, надеясь, что этот укол его заденет.

Но он лишь рассмеялся во все горло, и Марии оставалось отчаянно надеяться, что остальные фрейлины и ее отец не увидят их и не услышат, как неучтив ее спутник.

— Я телохранитель нашего великого короля Генриха, и он нередко удостаивает меня своей доверенности. Мы все, Мария, служим ему, даже если тихо сидим при дворе королевы Клод, больше похожем на монастырь. — Он улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами. Марии вдруг стало досадно, что у ее спутника такое загорелое лицо — это в декабре-то! — тогда как почти все англичане были совсем бледными.

— Право же, сэр, я не хотела вас обидеть, я…

— Именно обидеть меня вы и хотели, златовласая Мария. Touche![57] — Он снова улыбнулся ей, и она испытала еще большее раздражение, чем прежде. Как смеет он насмехаться над ней, да еще и читать ее мысли! Довольно с нее этого остроумия не ко времени! И не важно, что он придворный короля Генриха.

— Вас, Мария, выдают ваши чистые голубые глаза, — проговорил он с совершенно серьезным видом, и она сразу резко отвернулась, пошла прочь от него, зашуршав атласом платья. И не обернулась, даже когда до нее долетели его прощальные слова:

— Вильям Стаффорд, неизменно к вашим услугам, мадемуазель Мария Буллен.

Ей было весьма досадно, что минутная беседа вывела ее из душевного равновесия, а особенно то, что Вильям Стаффорд видел, как поспешно покинул ее отец, словно тому не было никакого дела до собственной дочери. И все же отец похвалил ее внешний вид, и она твердо знала, что он горд ее участием в подобной церемонии государственной важности.

Пышность и торжественность этой церемонии вскоре заставили ее позабыть и о безразличии отца, и о насмешках Вильяма Стаффорда. Король, как никогда, напоминал древнего бога, и Мария, стоя на закрытом ширмой возвышении в углу помоста, могла, глядя поверх полного плеча королевы, любоваться его орлиным профилем. Король восседал на троне; украшенный серебром плащ с окантовкой из перьев цапли выгодно подчеркивал силу и мускулистость его тела, затянутого в золотистый шелк. Милостивым наклоном головы и взмахом руки он приветствовал англичан, которые предъявили официальные документы, подтверждавшие их полномочия, и звучной латынью зачитали заученные наизусть приветствия короля Английского. Когда они умолкли, Франциск вместе со своими советниками и троицей разряженных и увешанных драгоценностями дам спустился с королевского помоста и пошел к выходу по длинной дорожке пурпурного бархата; вдоль нее выстроились две сотни gendarmes, вскинувших в салюте на уровень лица позолоченные боевые топоры.

Мария дрожала от возбуждения. Она метнула исполненный гордости взгляд на отца и встретилась с его внимательными глазами, когда прошла рядом, по левую сторону шлейфа королевы Клод. Но ей с трудом удалось удержаться от гримасы неудовольствия, когда она поймала на себе внимательный взгляд этого грубияна Вильяма Стаффорда, который стоял совсем близко от послов короля Генриха.

Второй день визита английских послов продолжился чудесной феерией красоты, блеска и великолепия. Сразу после полудня, после торжественной, с соблюдением всех канонов, парадной мессы в хрустальном морозном воздухе разнеслось пение фанфар, звон, треск и стук — начался парадный турнир. Хотя Мария, как и другие фрейлины, не имела возможности присутствовать при этом увлекательном событии, о такой потере не приходилось сожалеть: всю середину дня они посвятили окончательной подгонке новых замечательных нарядов, привезенных из Флоренции, а также репетиции той роли, которую им предстояло играть вечером на банкете.

— Такого чудесного платья у меня никогда еще не было! — призналась Мария белолицей, светловолосой и голубоглазой, как и она сама, девушке, которую звали Эжени. — Королева говорила, что синьор да Винчи рисовал каждый наряд в отдельности, чтобы они сочетались с его декорациями к маскараду. Ах, как мне не терпится все это увидеть!

— Это будет необычайное зрелище! — отвечала малышка Эжени, вытягивая над головой руки, окутанные роскошным шелком. — Я не выношу стоять, пока меряют, подгоняют… Да, и знаешь, Мари, эти платья нам нужно будет взять с собой, а надевать их уже в Бастилии — негоже подавать королю сласти, когда на тебе помятая юбка. — Эжени рассмеялась и отвернулась, а Мария блестящими от волнения глазами вбирала нежные переливы красок по всей комнате: девушки, все светловолосые, в шелковых нарядах — кремовых, белых, светло-желтых, золотистых, и лишь кое-где среди них виднеются более скромные наряды белошвеек, которые собирали свои разбросанные повсюду принадлежности, собираясь уходить. Как хотелось Марии, чтобы сам король пришел поглядеть на отобранных фрейлин и чтобы его взор остановился на ней, как когда-то давно!

Она вздохнула и сбросила платье. Она была одной из трех девушек, одетых во все белое с золотом, лишь на оборках пышных атласных юбок — крошечные розовые бутоны из шелка. Ей сказали, что синьор да Винчи написал на эскизе этого платья, что оно предназначено для фрейлины-англичанки Буллейн. Мария улыбнулась этому знаку внимания: мастер не забыл девушку, которую спас некоторое время назад в парке Амбуаза.

Похожая на маленькую проворную птичку швея набила рукава платья ватином и поспешно удалилась, неся его на высоко поднятых руках. Мария вместе со всеми перешла к куаферам, специально приглашенным по такому случаю. Вскоре она обнаружила, что главный организатор этого сложного и изысканного зрелища прислал многочисленные рисунки куафюр, которые надлежит сделать каждой фрейлине. И на одном таком рисунке, тщательно выполненном, было изображено хорошо знакомое ей лицо, тогда как на остальных были лишь абрисы голов с локонами или высоко взбитыми прическами. Мария завороженно рассматривала набросок.

— Это ведь точно мое лицо! — выговорила она, задыхаясь.

— Похоже, мадемуазель Буллейн, что premier peintre du Roi именно вам предназначил эту прическу, — улыбнулся ей куафер. — Сидите, сидите! Надеюсь, я своим искусством не разочарую месье да Винчи.

Время летело как на крыльях, и у Марии от волнения кружилась голова. Их кареты подъезжали к массивному зданию дворца Бастилия за час до того, как прибудут члены королевской фамилии, послы и две с половиной сотни приглашенных гостей. Улица, ведущая к воротам Бастилии, напоминала скорее тропинку в густом лесу, оттого что все лавки и узкие дома с башенками были увиты и украшены распространяющими аромат ветками самшита, лавра и гирляндами цветов.

Фрейлин провели в переднюю, примыкающую к парадному двору, где должны скоро начаться банкет, танцы и маскарад. Когда они облачились в свои наряды, их придирчиво оглядел со всех сторон один из церемониймейстеров, после чего предоставил их самим себе, строго наказав не выглядывать, когда прибудут царственные особы, а также не садиться и не облокачиваться о стены. И они стояли бежевыми и желтенькими группами, весело переговаривались, предвкушая великое событие и нервно хихикая.

Но вот церемониймейстер вернулся, и вместе с ним — сам мастер fete du royale[58] Франциска, синьор Леонардо да Винчи. Он постарел, еще больше сгорбился, как заметила Мария, однако от его лица и фигуры исходила какая-то удивительная сила жизни. Девушки сразу же умолкли.

— Великолепно, великолепно, — проговорил старик нараспев, покачивая в такт словам гривой снежно-белых волос. — Все нимфы Олимпа, а с ними и Диана с Венерой.

Мария стояла слева от него, и он медленно приблизился к ней. Глаза у него были усталыми и сильно покраснели. Мария сделала реверанс.

— Стойте прямо, моя Диана, стойте прямо. Sì, линии платья и прически безукоризненны. Я знал, что они оттенят ваше лицо так, как я вижу его в своих мыслях. — В знак одобрения он сжал руки, покрытые синей сетью вен, а Мария улыбнулась ему благодарной и ласковой улыбкой. Старик понизил голос и повернулся спиной к церемониймейстеру, топтавшемуся неподалеку. — Хотите посмотреть остальные декорации к моему произведению, ля Буллейн?

— Конечно, хочу, синьор да Винчи! А можно?

— Разумеется. Кто запретит художнику поделиться своим замыслом с теми, кого он создал?

Он указал ей на выход, не обращая внимания на встревоженного распорядителя, который явно не желал выпускать из-под своего присмотра ни одну из уже одетых в костюмы подопечных. Двойные двери, ведшие на центральный двор замка, были распахнуты настежь, и стоило им войти, как у Марии захватило дух. Вокруг царило волшебство. Посреди холодного декабрьского дня он создал сады, напоминающие Гевер или Амбуаз. Над ними раскинулся полог ясной звездной ночи, на синем бархате неба над головой дрожали золотые звездочки светил. От радостного изумления у Марии на глаза навернулись слезы.

Из этого состояния безмолвного восторга ее вывел негромкий старческий голос:

— Хотя вы и молчите, уверен, вы все понимаете. За вас всегда говорят глаза, charmante Буллейн.

— Но это великолепно, просто невероятно!

— Всего лишь навощенный холст, разрисованный звездами, с привешенными золотыми шариками, и освещается это сотнями свечек и фонариков. Но как смотрится, а? — Он улыбнулся, густые усы приподнялись. — Знаете, много лет тому назад я сделал нечто куда более грандиозное в Милане, для Лодовико Сфорца.

Мастер поднял тонкую левую руку и стал указывать.

— Королева Франции и королева-мать будут сидеть на нижней галерее, а сам король со своей любимой сестрой Маргаритой — вон там, в центре. — Он задержал взгляд на покрытом парчой возвышении, обильно увитом цветами, ветками самшита и побегами плюща. — Du Roi настоял на том, чтобы на стенах и на ковре были изображены его герб и фамильные цвета — светло-коричневый и белый. Но все равно это небеса Флоренции или Милана, есть здесь саламандры Франциска или нет. Все уже готово. Пожалуй, лучше мне вернуть вас вашему тюремщику, — снова улыбнулся он. — Пусть я и очень занят все время и не видел вас уже довольно долго, мадемуазель Буллейн, я хорошо представлял себе, как повзрослеет за это время ваше прекрасное лицо. Я не раз рисовал вас с того дня, когда мы познакомились, — часто в образе целомудренной Дианы, а однажды в образе Мадонны.

— Пречистой Девы, синьор? — Мария даже споткнулась.

— Sì. Не удивляйтесь и не воспринимайте это только как честь. Понимаете ли, у той Марии в глазах всегда была заметна печаль. Даже когда она родила Спасителя и преклонилась перед Ним, все равно она не в силах была затаить эту печаль. Adieu, mi Буллейн. — Он слегка поклонился и пошел назад, к своему творению; Мария даже не успела поблагодарить, попрощаться или расспросить его о смысле сказанного — беспокойный церемониймейстер сразу поторопил ее в оживленно щебечущую стайку, доверенную его попечению.

Девушки и не заметили, как пролетело время. Прозвучали фанфары. Все пришло в движение. К столам участников пиршества расторопные подавальщики доставили девять перемен блюд, и каждую торжественно возглашали герольды. Подали голос нежная флейта и звонкая виола, возникли перед гостями танцовщицы и певцы. А затем молчание воцарилось среди двадцати фрейлин: они понимали, что настал их черед.

Появились слуги с украшенными цветами подносами с пирожными и засахаренными фруктами, которыми златовласые нимфы станут угощать особ королевской крови и почетных гостей, как англичан, так и французов. Мария восхитилась цветками апельсина и лимона, которые в середине декабря украшали предназначенный ей поднос.

Задыхаясь от волнения, они выстроились друг за дружкой. Распахнулись двери. Девушки заулыбались и весело выпорхнули, заскользили между группами столов, сиявших золотом в трепетном свете шестисот свечей.

Гости обменивались впечатлениями друг с другом или громко вздыхали, их взор был снова поражен ослепительным зрелищем, а блюда и кубки наполнились деликатесами и тонкими винами. Они не спеша выбирали себе сласти, ни на миг не отрывая восхищенных взглядов от по-флорентийски утонченных живых творений мастера да Винчи.

Лишь после того, как чуть улеглось волнение, вызванное их нежданным появлением, девушки смогли рассмотреть происходящее в деталях. Мария вновь охватила глазами нависшие над двором небеса и вновь испытала восторг от их сияющего великолепия. Горели и переливались всеми цветами драгоценности на королеве Клод и Луизе Савойской. Мария не сумела отыскать среди гостей-англичан отца, хотя и вглядывалась внимательно в калейдоскоп лиц. Зато лицо короля Франциска ясно стояло перед ее глазами, когда она с улыбкой и поклонами протягивала поднос к гостям, сидевшим по обе стороны от прохода.

Франциск служил солнцем, притягивавшим к себе всю эту миниатюрную вселенную; он двигался среди гостей своим собственным курсом. На нем был великолепный наряд из белого атласа, расшитый крошечными золотыми циферблатами, астрономическими инструментами и циркулями, — несомненно, также произведение мастера да Винчи. Мария старалась как можно чаще смотреть на короля, поднимая на него взгляд всякий раз, когда переходила от одного гостя к другому либо протягивала поднос вправо или влево.

— Это дочь Томаса Буллена, так мне сказали, — объявил сидевшим рядом друзьям англичанин могучего телосложения.

Мария лучезарно улыбнулась ему и отвечала:

— Да, хотя я и воспитана при французском дворе, милорд, но душа моя верна Англии.

Несколько человек зааплодировали ей и похвалили друг другу такой ответ. Она не видела отца, с которым можно было бы поделиться радостью этой минуты, но спрашивать у чужих, где он сидит, было бы весьма неумно. Зато — увы! — она увидела пожиравшего ее глазами высокого и русоволосого Вильяма Стаффорда, сидевшего всего через одного человека от гостя, которого она угощала в эту минуту. Ах, как хотелось ей нарочно пройти мимо или уязвить его едким замечанием, лишь бы стереть с его губ эту улыбку и заставить не таращиться на нее во все глаза, — но сделать что-либо подобное на виду у множества гостей она, конечно, не посмела.

Когда Мария подошла к тому рубежу, за которым будет вынуждена угощать сластями Вильяма Стаффорда, несколько англичан, сидевших рядом, вдруг сразу поднялись на ноги, и она быстро оглянулась, надеясь обнаружить короля неподалеку. И едва не выронила позолоченный поднос: король оказался настолько близко, что ее раздувшиеся ноздри ощутили исходящий от него запах мускуса, а сверкающий золотом белый атлас дублета чуть не ослепил ее. Когда она присела в реверансе, ей показалось, что пол уходит из-под ног.

— Богиня в золотом и белом, чтобы гармонировать со своим королем, — шутливо проговорил Франциск на своем несравненном французском. Сердце у Марии заколотилось быстро-быстро, взгляд короля прожигал атлас ее платья и юбок. Она не в силах была отвечать. Бровь над одним из прищуренных карих глаз Франциска поползла еще выше. Мария задрожала, и тут, на ее счастье, он вдруг перевел свой взор на почтительно стоявших англичан.

— Вот теперь, — похвастал король, — вы способны еще глубже понять красоту и славу моей Франции. — В его глазах и белозубой улыбке отражалось пламя бесчисленных свечей. Франциск протянул руку со множеством перстней и на глазах у всего зала своими тонкими изящными пальцами потрепал Марию по залившейся румянцем щеке. Он возвышался над нею, уходя головой, казалось, прямо к нарисованным небесам, и девушка застыла на короткий миг, показавшийся ей бесконечно долгим.

— Однако же, Ваше величество, эта золотоволосая нимфа на самом деле прославляет прекрасную Англию, — произнес чей-то голос по-французски, но с сильным акцентом. — Это Мария, старшая дочь посланника Буллена.

Кое-где послышались приглушенные смешки, однако большинство, привыкшее к придворному этикету, ожидало, как отнесется к реплике король.

— Что ж, тогда я стремлюсь всей душой сблизить Францию и Англию еще больше, милорды, — ответил он с добродушным смешком, и все окружающие тут же взорвались громким хохотом, оценив остроумие монарха.

Мария сделалась пунцовой и быстро переводила глаза с одного лица на другое, мучась страхом: а что скажет по поводу подобных шуток отец? Она встретила взгляд Вильяма Стаффорда. Он не смеялся со всеми вместе, а выглядел весьма раздосадованным.

Франциск бережно принял из ее рук поднос и поставил на край стола, накрытого белоснежной скатертью. Потом решительно взял ее правую руку и крепко прижал к своему теплому, сильному, одетому в атлас телу.

— Полагаю, господа, что дочь английского посланника должна играть более важную роль в союзе двух наших великих народов. Кроме того, она подходит французскому королю больше, чем любая другая дама, присутствующая здесь сегодня. Чистота наших цветов — белого и золотого — уже сама по себе обязывает нас держаться вместе!

Он снова рассмеялся и, держа Марию под руку, пошел дальше, непринужденно беседуя с гостями и поднимая бокал в ответ на их льстивые тосты. Мария, впрочем, сколь ни была поражена и захвачена происходящим, заметила под темно-синими с золотом небесами синьора да Винчи важные подробности: мимолетный снисходительный взгляд королевы Клод, довольную улыбку сестры короля Маргариты, горечь в глазах Франсуазы дю Фуа. Наконец она немного успокоилась, увидев гордо улыбавшегося отца, который коротко кивнул ей, но все никак не могла прогнать из памяти неодобрительное выражение на лице дерзкого сэра Вильяма Стаффорда. Еще она думала о том, что прочитал бы в ее глазах Леонардо да Винчи, случись им встретиться сейчас, когда она шествовала под разрисованным им вощеным небом.

Глава седьмая

10 января 1519 года

Замок в Амбуазе

При дворе королевы воцарилась привычная гнетущая тишина: Клод, которой исполнился двадцать один год, в пятый раз за четыре года брака носила во чреве очередного королевского отпрыска и чувствовала себя дурно. Ее молодые жизнерадостные фрейлины снова тайком перешептывались в коридорах, тихонько делясь сплетнями и старательно приглушая хихиканье. Двадцать любимиц фортуны — фрейлины, которые присутствовали на роскошных церемониях в Париже, — слишком быстро перестали служить объектом восхищенных пересудов, и жизнь вернулась в будничную колею регулярных молитв, чтения, учебы и вышивания.

Для Марии Буллен, однако, отведенное королеве крыло Амбуазского замка с его монотонными повинностями и гнетущей тишиной на этот раз казалось желанным убежищем. Покои Клод — тихая гавань, в которой можно было набраться сил перед той бурей чувств и девятым валом событий, которые вполне могут бросить ее на коварные рифы власти Франциска, где влияние королевы утрачивает силу. Жаклин, Жанна, Эжени и ее собственная сестренка Анна могут роптать вполголоса и сетовать на то, что порядки стали еще строже, но Мария втайне радовалась выпавшей ей передышке.

Правда, слава о прогулке об руку с королем на банкете в Бастилии невероятно подняла ее престиж и влияние среди фрейлин. Анна заставляла сестру рассказывать и пересказывать все подробности, однако ни одной из своих слушательниц Мария так и не сказала ни слова о невеже Вильяме Стаффорде, о долгом поцелуе, который запечатлел на ее устах Франциск перед тем, как возвратиться к своей властной сестре; не сказала и о королевском обещании (произнесенном шепотом на ухо): они встретятся снова — вскоре и наедине.

Именно мысль об этом и пугала ее. Мария знала вполне достаточно о порядках при дворе и ничуть не заблуждалась относительно намерений короля. Она видела его красноречивый пронзительный взгляд и ощутила, как пробежались его пальцы по тугому золотистому корсажу, когда король бросил ей на прощание «adieu». Как драгоценен был для нее каждый волшебный миг, проведенный рядом с ним! И как страшилась она такого будущего, когда окажется подле короля!

Детские грезы о Франциске теперь развеялись. Казалось, Мария заледенела, ей никак не удавалось вызвать снова те сказочные мечты, которые без конца пленяли ее воображение с той самой далекой минуты, когда он взглянул на нее своими колдовскими глазами в замке Клюни, в холодных покоях принцессы Марии Тюдор. Теперь все было совсем иначе. Франциск был не воображаемый, а живой, из плоти и крови, и юная фрейлина уже не могла управлять его желаниями и галантными манерами, как управляла ими в своем послушном воображении. Она боялась за свою репутацию, боялась того, что отец и королева Клод оттолкнут ее, если она опозорит их своей связью с королем. Но, с другой стороны, разве не было в этом и чести — стать избранницей короля? Мария зябко передернула плечами, хотя сидела прямо перед большой жаровней в прихожей королевы.

— Тебе холодно, Мари? А мне кажется, здесь скорее душно. — Проворные пальчики Анны на минуту зависли над ткацким станочком, зажав тонкую малиновую нить.

— Нет, Анна, я не замерзла.

— После поездки в Париж ты стала так много времени терпеливо высиживать здесь, — заметила Анна, слегка прищурив миндалевидные карие глаза. — Раньше ты была рада хоть ненадолго сбежать из этих унылых покоев. — Она заговорила совсем тихо. — Должно быть, на твое настроение, Мари Буллен, сильно действует меланхолия Ее величества, когда она в положении.

— Не смейся надо мною, Анна. Сегодня на улице пасмурно. А если тебе так хочется развлечься прогулкой или поискать приключений на ледяном ветру в парке, Жанна с большим удовольствием составит тебе компанию. Я же останусь в ожидании распоряжений Ее величества. Кроме того, скоро сюда должны прийти королева-мать и мадам Алансон, а уж с ними скучать не приходится. По правде говоря, королевство держится на них не меньше, чем на самом короле.

— А ты часто мечтаешь повидать его снова, Мари? Как это здорово, когда великий король по-настоящему знает тебя, отличает от прочих и уделяет тебе внимание! Разве тебя не прельщает мечта о власти?

— Его величество всего лишь явил свою доброту, Анна. Я же говорила тебе — случилось так, что наряды наши были схожи, а я случайно попалась ему на глаза. Вот и все.

— Трусишка, — поддразнила ее Анна и рассмеялась. — Когда я в следующий раз увижу нашего отца, непременно спрошу, что он обо всем этом думает.

— Не стесняйся оставить меня одну, сестренка, если тебе больше нравится додумывать все самой. — Мария быстро поднялась со своего места, уронив с колен несколько льняных нитей.

— Милая сестра моя Мари воистину обнаруживает ту же горячность нрава, в которой она всегда укоряла нас с Джорджем. — Анна шутливо округлила глаза, поддразнивая Марию, а та наклонилась и собрала пряжу с пола и со скамеечки для ног.

Она сердилась больше на себя и интуитивно искала убежища в комнатах королевы, куда ни Анна, ни другие фрейлины добровольно за ней не последуют.

В покое королевы, от которой лишь недавно вышел ее исповедник, огонь еле теплился. Королева Клод полулежала на диване, держа на коленях раскрытый молитвенник, а по бокам, словно безмолвные стражи, застыли две придворные дамы. Живот королевы стал уже довольно большим. Мария обратила внимание на то, что с каждой новой беременностью (а они следовали одна за другой с малыми перерывами) живот королевы опускался все ниже и разбухал быстрее. Королева медленно перевела взгляд на Марию, глаза ее горели черными угольками на белом лице. Всем казалось, что левый глаз Клод косит, и это очень нервировало ее фрейлин.

— Мари, entrez[59]. — Мария сделала реверанс и присела на маленькую молитвенную скамеечку у ног королевы. — Что сегодня происходит за нашими стенами, ma demoiselle?[60]

— Я не выходила сегодня из покоев, Ваше величество, — безыскусно отвечала Мария.

— Но из окон небо выглядит все таким же хмурым, Мари?

— Oui, Ваше величество.

— Тогда что мне толку пытаться впустить сюда немного света прежде, чем пожалуют матушка моего дорогого супруга и милейшая Маргарита? Я вот лежу, собираюсь с силами для беседы. — Королева говорила больше для себя, чем для слушательниц. — Вы же знаете, они вносят столько живости, а у меня ее в последнее время, кажется, ни капли не осталось.

Тем не менее она приказала распахнуть внутренние ставни, и комната наполнилась бледным светом хмурого дня. Королева встала, чуть покачиваясь, и пробормотала, не обращаясь ни к кому из присутствующих особо:

— А мой бедный Франциск! Как он сердится на такую погоду! Ему всегда нужно чем-то заниматься, ему необходимы перемены. А этот ужас с выборами нового императора Священной Римской империи! Я ежечасно молюсь, чтобы выбор пал на моего супруга.

Королева, словно почувствовав приближение Луизы Савойской и Маргариты, повернулась к двери как раз в ту минуту, когда обе дамы стремительно вошли в ее покой. На Маргарите было бархатное платье огненного цвета, окантованное где только можно либо золотистым атласом, либо снежно-белым в черную крапинку горностаем. Более полная и сдержанная Луиза была одета в роскошное бордовое платье с тяжелым златотканым, горевшим самоцветами поясом и тяжелыми нитями жемчугов на груди. Каждая из гостий заботливо взяла королеву Клод за руку. Мария и две другие дамы отступили к стене — королева настаивала, чтобы при ней неизменно находились несколько фрейлин. Царственные же особы составили тесный кружок у очага. Несмотря на то что королева вновь села и старалась держаться прямо, ее спина была похожа на согнутый лук, тогда как две ее гостьи напоминали Марии тугие тетивы, с которых готовы сорваться тучи острых стрел.

— Бедная Клод, дочь моя, — начала своим гортанным голосом Луиза Савойская, — как поживает принц, которого ты носишь?

— Он ворочается и сводит меня с ума, матушка, — отвечала свекрови Клод, и Мария поразилась той кротости, с какой королева разговаривала с этими гостьями.

И в Маргарите, и в королеве-матери Мария без труда узнавала длинноносого черноглазого Франциска, и в каждой из них была глубоко спрятана взведенная пружина царственной воли.

— А как поживает в эти дни мой супруг? — спросила королева. — Очень ли заботит его мантия императора, которая должна принадлежать ему по династическому праву?

— Oui, oui, он весьма этим озабочен, — быстро проговорила Маргарита на своем певучем французском. — Но если кто и способен склонить на нашу сторону этих жалких германцев, располагающих голосами[61], так это королевский посол Бонниве. Папа уже за нас, мадам, но эта волчица, Маргарита Австрийская, ненавидит весь наш род. Ах, если бы мне только до нее добраться — я бы ее задушила за вечные козни!

У Марии закружилась голова при упоминании имени ее первой царственной покровительницы, добрейшей эрцгерцогини Маргариты. Ей было совершенно не понятно, с чего милой старушке так ненавидеть Франциска. Надо не забыть спросить об этом отца, если у него найдется время на объяснения.

— И деньги, мадам, еще одно затруднение — деньги, — продолжала Маргарита, оживленно кивая головой, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — Миллионы франков, а банкиры все норовят отвертеться от займов. Это королю-то Франции!

— Я благодарна за то, что родственницы моего дорогого государя способны поддержать его в делах управления. — После горячности Маргариты голос Клод звучал вяло и бесцветно. — Я часто не имею возможности помогать ему в его начинаниях.

— Но так и должно быть, милая дочь моя, — ответила на это Луиза Савойская. — Твоя поддержка государю проявляется здесь, в любви и заботе о его детях. Так и должно быть, — медленно повторила она.

— Я и сама отдаю этому предпочтение перед всеми иными королевскими обязанностями, ибо какой в них смысл, когда у du Roi есть вы и Маргарита?

Луиза Савойская молча кивнула, как бы закрывая эту тему, но тут в разговор снова вступила Маргарита.

— Поскольку ты спросила, сестра, скажу, что Франциск в последнее время весьма не в духе. Его беспокоит позиция Англии, а еще — и тебе об этом приятно будет узнать — он совершенно охладел к своей «даме», этой надутой Франсуазе дю Фуа. Уже давно пора ему было разглядеть, что собой представляет эта женщина.

— Право, Маргарита! Сомневаюсь, что наша милая Клод желает — в ее-то положении — выслушивать дворцовые сплетни…

— Но ведь вы тоже недолюбливаете эту женщину, матушка, она вам никогда не нравилась, — возразила Маргарита, поигрывая своими темными кудрями. — Эта белоснежная богиня что-то уж слишком увлеклась Бонниве и теперь пожинает, что посеяла. — Принцесса издала резкий отрывистый смешок. — Возможно, отчасти поэтому Бонниве и был назначен полномочным послом короля в Германии, подальше от сетей этой дамы.

— Помолчи, mignonne, — упрекнула ее мать. — Ты так поглощена мыслями о Гильоме де Бонниве, что напрашивается вопрос: тебя-то что интересует в нем? — Луиза нахмурилась и покачала головой.

Мария вдруг вспомнила: действительно, не раз поговаривали о том, что принцесса Маргарита давно уже неравнодушна к Бонниве, хотя замужем она за Алансоном.

— Как бы то ни было, — вставила неугомонная Маргарита, бросив украдкой быстрый взгляд на свою раздосадованную матушку, — наш roi du soleil[62] заскучал и утратил душевное равновесие, а погода не такова, чтобы сражаться на турнире либо устроить охоту на оленя или вепря.

Клод слушала все это с безразличием, и Мария, хотя и не видела лица королевы полностью, ясно представила себе ее ничего не выражающий взгляд и водянистые глаза, один из которых косил.

— Нам пора уходить, милая Клод, — прервала Луиза Савойская неловкое молчание. — Я бы хотела по пути задержаться в детских покоях.

— Разумеется, — учтиво ответила Клод, медленно вставая из кресла вслед за гостьями. — Вчера я навещала их, все было хорошо, а дофин уже говорит чуть ли не целыми фразами. Мне сказали, что первыми его словами были du roi. Очень уместно, вы не находите?

— Ты совершенно права, дочь, — проговорила свекровь, уже направляясь к двери и глядя на невестку поверх своего покрытого бархатом плеча.

Ястребиные глаза Маргариты приметили Марию, стоящую ближе всех к двери.

— Дочь Буллейна? — спросила она то ли девушку, то ли сама себя. — Однако сегодня вы не в золотом и чисто белом. — Маргарита рассмеялась и удалилась вслед за своей внушающей трепет матерью, распространяя ароматы изысканных благовоний.

Мария от всей души надеялась, что королева не усмотрела в этой реплике никакого упрека, ибо та благосклонно напомнила Марии, как мило она смотрелась вместе с любезным королем на празднестве. Но после этого Клод снова утонула в своих огромных подушках на диване и сразу же, казалось, задремала. Мария долго сидела у ее ног, затем поднялась уходить. И тут до ее ушей снова долетел голос королевы Клод.

— Не позволяй мадам дю Алансон подшучивать над тобой, а королеве-матери — запугать тебя, petite Буллейн. Но, с другой стороны, будь осмотрительна и не становись у них на дороге.

Мария обернулась, и ее юбки громко зашуршали в полной тишине комнаты.

— Merci, Ваше величество.

Королева Клод, однако, склонилась на подушки, словно забывшись сном. Слабый огонь очага освещал ее располневшую фигуру.

Скоро Мария поняла, как глупо с ее стороны было надеяться, будто можно избежать свидания со своенравным королем, стараясь держаться поближе к изолированному покою королевы. Как довелось ей узнать в тот же день, рука короля дотягивалась куда угодно, не ведая преград.

— Мари, здесь месье дю Фрагонар — в синем кабинете, — он хочет видеть тебя наедине, — взволнованно сообщила Жанна. Она наклонилась ближе и предусмотрительно понизила голос: — Нет ни малейших сомнений, что он послан Его величеством, Мари, ведь Фрагонар ближе всех к королю, поскольку это касается личных дел.

Мария ощутила, как громко и тяжело забилось сердце.

— Что ж, значит, я должна побеседовать с месье Фрагонаром, — только и сказала она.

Жанна прошла с ней по узкому коридору до приемной — одной из нескольких парадных приемных, редко используемых затворницей Клод. У двери Жанна остановилась, а Мария, постучав, вошла внутрь.

У месье Фрагонара были посеребренные годами волосы, а дублет и чулки сшиты из мерцающего серого атласа. Он поклонился Марии — церемонно и слишком низко.

— Мадемуазель Мари Буллейн… — Ее имя он, казалось, не произнес, а вдохнул, как аромат цветка. — Не могли бы мы с вами посидеть минутку вместе? У меня послание для вас от du Roi. — Он учтиво улыбнулся, а она села там, куда он указал. — Послание, предназначенное только для ваших ушей.

Рукой в кружевном рукаве посланец опирался на серебряный набалдашник трости.

— Наш король до сих пор очарован вашей красотой и учтивостью, которой он насладился — увы, слишком недолго, — находясь рядом с вами в Париже в прошлом месяце. Вы же — ах, несомненно! — также думаете о нем с нежностью.

Мария замешкалась с ответом, отчаянно перебирая в уме возможности, которые позволили бы ей отодвинуться от края разверзающейся пропасти. «Дурочка, — сказала она себе, — да разве не об этом ты мечтала целых четыре года?»

— Oui, месье. Конечно же, я с нежностью думаю о du Roi.

— Хочу по-дружески объяснить вам, мадемуазель: король в последнее время очень занят, на его плечах лежит тяжкое бремя. Какой радостной была бы обязанность облегчить это бремя и развлечь его приятной беседой и разнообразными занятиями, вы согласны?

— Все охотно готовы служить королю, месье.

Фрагонар внимательно всмотрелся в ее лицо.

— Oui. В таком случае должен вас известить, что Его величество просит, чтобы вы осчастливили его своим присутствием, мадемуазель Буллейн. — Он поднялся и тщательнейшим образом поправил выступающие сквозь серебристые прорези кружева надетой под дублетом рубашки.

— Когда же, месье? — спросила Мария, также поднимаясь.

— Сейчас. Разве вы не можете сейчас оставить свои обязанности? Время раннее, еще далеко до ужина и вечерней молитвы королевы. Могу ли я проводить вас?

Он распахнул дверь, и Мария подумала было, что сейчас увидит застывшую на пороге Жанну дю Лак, однако примыкающие покои и передняя были совершенно безлюдны. Чтобы успокоиться, сделала несколько неглубоких вдохов. Она ясно ощущала каждый шаг по длинной галерее, которая вела в крыло дворца, занимаемое королем. Хорошо хоть, на дворе был день, ее не вызвали среди ночи, как она ожидала со страхом, и тогда было бы ясно, что король собирается не только беседовать с ней. Месье Фрагонар ритмично постукивал своей тростью по мозаичному полу, будто регистрировал каждый ее вздох, каждый удар ее сердца.

— Мы пришли, mademoiselle, — объявил он наконец. — Этим путем можно, не привлекая внимания, попасть в дневной кабинет Его величества. — Он распахнул узкую дверцу, и они оказались лицом к лицу с высоким gendarme, вооруженным мечом. Проводник Марии только кивнул стражу своей завитой головой, и они пошли дальше, через две комнатки, уставленные шкафами с книгами и несколькими низкими столами, где располагались странные сферы, механизмы и часы. — Скажу вам пока adieu, мадемуазель Буллейн, — неожиданно произнес Фрагонар, когда они оказались перед очередной закрытой узкой дверцей. Он постучал три раза, поклонился и ушел тем же путем, каким они только что пришли.

Мария вздрогнула, когда он ушел, — не столько от волнения или страха, сколько от непонятной антипатии к этому столь учтивому проводнику. Почему-то он ей напоминал грациозную серебристую змею.

Дверца широко распахнулась, за ней стоял Франциск, залитый светом из комнаты за его спиной. Он прищурился, стараясь разглядеть свою гостью. Мария не ожидала, что он вдруг окажется так близко. Одет король был по-домашнему: короткие штаны и чулки из фиолетового атласа и распахнутый дублет коричневого бархата, под которым белела шелковая вышитая рубашка. Кричащей роскошью выделялись лишь бархатные, густо расшитые золотом башмаки с квадратными носами да еще огромный гульфик, также украшенный богатой вышивкой. Мария, сама не своя, начала было приседать в реверансе, но Франциск взял ее за руки и бережно втянул в комнату.

— Моя Мари, моя золотая красавица Мари, — проговорил он, словно размышляя вслух, а тем временем прижимал ее руки к бокам и внимательно в нее вглядывался.

— Сегодня я вряд ли похожа на вашу золотую Мари, Ваше величество. — Она сокрушенно опустила глаза, рассматривая повседневное платье из зеленого муара с тоненькой полоской кружев, окаймляющей округлые груди, которые чуть выступали из-за корсажа с глубоким овальным вырезом. — Однако вы меня вызвали так неожиданно, что я пришла как есть.

— Чего же еще может желать мужчина, cherie? Однако же я направил вам приглашение, а не приказание явиться. Если когда-нибудь я отдам такое приказание, вы сразу ощутите разницу. Или Фрагонар что-то не так сказал?

— Отнюдь, Ваше величество. Он был исключительно учтив.

— Зеленый цвет тоже к лицу вам, Мария. По правде говоря, как и все остальные цвета. Но зеленый особенно радует глаз в эти мрачные холодные месяцы, когда почти нельзя ни скакать верхом, ни охотиться. Одни только дела, тревоги да бесконечные поучения то от советников, то от родственниц.

Он улыбнулся, отпустил ее руки, и Мария вздохнула свободнее. Как удивительно было это ощущение собственной важности, когда она находилась рядом с ним! Конечно же, он не станет посягать на ее репутацию — ведь она дочь лорда Буллена, к тому же находится под покровительством королевы. Он гораздо старше Марии, а короли, насколько ей приходилось слышать, никогда не вступали в связь с незамужними девушками. Она приветливо улыбнулась ему.

— Теперь я вспомнил, — тихо проговорил Франциск, — отчего я думаю о тебе как о золотой Мари, в какое платье ты ни была бы одета. — Он шагнул к ней и тут же отвернулся. — Выпей немного вина со своим другом Франциском, Мари.

Оживившись от его ласкового обращения, Мария охотно взяла кубок с высокой ножкой и без всякого страха заглянула в черные глаза. И сразу же ее сердцем вновь овладела знакомая робость. Франциск ничего не говорил, только внимательно изучал ее, и огоньки, которые зажглись в его глазах, предупредили Марию о грозящей ей беде.

Она отвела глаза от его жаркого взгляда и стала рассматривать комнату. Стены были из темного дуба с обшивкой в несколько слоев, с позолоченными карнизами. Весело потрескивал огонь в камине за резным экраном. Вдоль одной стены стояли шкафы с книгами, обитые атласом мягкие кресла, длинная узкая кушетка, лежал огромный компас, на стене развешаны географические карты. Окно было одно-единственное, но слабое зимнее солнце освещало комнату, его лучи ложились полосками на ковер.

— Пойдем, Мари. — Она взглянула на него с испугом. — Пойдем посмотрим, какой вид открывается из моего любимого окна. Оттуда я вижу почти всю долину, а Луара похожа на зеленую ленту в твоих волосах.

Он облокотился о роскошные панели обшивки, повернул голову и высунулся в глубокую нишу окна. Мария присоединилась к нему, поставив сперва на стол допитый лишь до половины кубок. Слишком поздно она сообразила, что могла бы отгораживаться этим кубком от короля, когда они оказались совсем рядом.

Франциск по-братски прижал ее к своему боку, приобнял одной рукой за плечи. Он указал на крохотную деревушку, прижимавшуюся к скале напротив замка.

— Я поделюсь с тобой одной тайной, ma cherie. Однажды ночью, прошлым летом, мы с Бонниве и еще несколькими моими гостями переоделись в простую одежду и проскакали по улицам, бросая яйца в окна домов и во всех встречных. — Он рассмеялся, и Мария почувствовала, как при этом заходили ходуном его ребра и плечи. — Деревушка маленькая, но вино и женщины там не уступят никакой другой. — Он сжал ее плечи, усмехнулся, снова отпустил, его потяжелевшая рука просто лежала на ее плече. — Как же, черт побери, называется эта деревушка? Нужно будет непременно повторить эту шутку, если только удастся пережить нынешнюю чертовски скучную зиму.

— Я видела, как ваш мастер да Винчи однажды зарисовывал этот пейзаж, сидя в парке, Ваше величество.

— Правда, лапушка? Синьор Леонардо болеет — наверное, он тоже не переживет нынешнюю зиму. Он гений. Мы с ним очень уважаем друг друга.

— Говорят, сир, вы часто проводили с ним долгие часы в беседах… ну, обо всем. — Она почувствовала, как закололо у нее сердце от жалости к старику.

— Так говорят, лапушка? Тогда это один из немногих правдивых слухов о короле среди всех прочих, какие в последнее время так и летают по всему дворцу. Так, может быть, мы дадим двору новую пищу для разговоров, чтобы легче было скоротать угрюмые месяцы до весны, а, золотая Мари?

Он развернул Марию к себе, вглядываясь в ее губы. Не к месту она выпалила:

— Королева-мать и ваша сестра мадам дю Алансон были сегодня с визитом у королевы.

Франциск не отвел глаз, он навалился на Марию, прижав ее своим весом к стене.

— Вот и славно. Значит, им будет чем заняться, они не станут докучать милому Франциску весь чудесный сегодняшний день до вечера.

Он наклонился и прильнул к ее губам — сперва нежно, долго, затем страстно и настойчиво. Мария крепко зажмурилась и пыталась изо всех сил унять дрожь в коленках. Она ни о чем не могла думать в это мгновение, лишь ощущала прикосновение его груди, одетой в бархат, крепких мускулистых ног и проникающего между ее губами языка. Но думать-то ей надо, обязательно!

Его руки обняли тонкую талию, потом одна рука медленно, тихонько поползла к ее плечу, скользнула к овальному вырезу корсажа, потянула. Он слегка сдвинулся, и теперь его губы ласкали ей шею, целовали горло. Густые черные волосы щекотали подбородок Марии. Франциск вскинул голову.

— С той первой минуты, когда я увидал тебя, cherie, я не сомневался, что нам суждено быть вместе. Ты такая милая, такая красивая — глаза, губы, волосы. Венера моя, твой король был бы безмерно счастлив, если бы ты позволила ему и созерцать тебя, как Венеру, — обнаженной.

Мария открыла было рот, чтобы ответить на это, как сумеет, но он запечатал ей уста огненно-страстным поцелуем. Она собиралась сказать «нет», но ей хотелось его все сильнее, хотелось его ласковых взглядов, его комплиментов, его похвал. Умом она понимала, что все его слова преследуют лишь одну цель — соблазнить ее, но была не в силах побороть желание мужских объятий, королевских в особенности.

Его пальцы скользнули дальше, между округлых грудей, и Мария, к своему удивлению, выгнулась ему навстречу. Вторая рука Франциска протиснулась между ее бедрами и стеной и крепко сжала ягодицу сквозь плотные складки ее юбок. Она широко раскрыла глаза, внезапно ощутив, как прижался к бедру его гульфик, когда Франциск навалился на нее. Такой горячей мужской любви она и желала, но… но это был не обезумевший от любовного желания Рене де Бросс в кустах парка. Перед ней был Франциск, король Франции… Страх окатил ее ледяной волной.

— Умоляю, Ваше величество, умоляю, не нужно!

Он взглянул на нее сверху вниз, выгнув дугой одну тонкую черную бровь.

— Боишься, cherie? Мне бы надо называть тебя не Венерой, а Дианой, правда, невинное создание?

Она попыталась вырваться, но его крепкое тело не пускало ее.

— Ты же до сих пор невинна, так ведь, Мари?

— Это так, мой король.

— Значит, мне пока следует обращаться с тобой очень нежно. Где можно лучше научиться искусству любви, если не у самого короля?

Он сгреб ее в охапку и отнес к узкому ложу с одним мягким валиком, служившим подушкой. Мария подумала, что он уложит ее, но Франциск поставил ее на ноги, повернул к себе спиной и принялся расшнуровывать платье.

— Я много думал о тебе, краса моя, после того банкета в Бастилии в честь англичан. Все видели, какая мы чудесная пара. Я — такой темный, а ты — такая светлая, лучистая.

«А как же Франсуаза, ваша возлюбленная? — настойчиво спросил ее внутренний голос. — Я послужу вам для удовольствия лишь сегодня, а потом вы вернетесь к ней?»

— Позволь, Мари, — сказал король тихонько. Одним рывком он стянул с нее и платье, и рубашку. Мария дернулась в сторону, запуталась в складках своих юбок и чуть не упала, но руки короля крепко держали ее за талию.

— Ты должна довериться мне, краса моя. Довериться. Закрой глазки и доверься своему Франциску.

Он подтолкнул ее к ложу, а сам начал снимать свою одежду. Ей хотелось, чтобы он просто ласкал ее, заботился о ней, любил ее, а вот этого совсем не нужно! Однако же его любовь стоила того, чтобы потерпеть, раз пришлось.

Франциск наклонился над ней, потом лег рядом. Комната закружилась перед глазами Марии. Ее тело стало каким-то чужим. Она пыталась прижаться к чему-нибудь надежному, спокойному, но прижиматься могла только к Франциску. Ошеломленная, едва живая, она в последний миг пожалела, что не может убежать куда-нибудь далеко-далеко.

— Уф, — сказал король, когда все наконец осталось позади и он перестал давить ее своим могучим телом. — После Клод у меня не было ни одной девственницы. — Посмеиваясь, он поднялся, отыскал свои штаны и натянул их на ляжки. Марии вдруг стало холодно, одиноко, тоскливо. Широко открыв глаза, она смотрела, как он заправляет в штаны помятую рубашку.

— Нет-нет, лежи, лапушка, — приказал король, когда она сделала попытку подняться. — Я сейчас пришлю служанку поухаживать за тобой и одеть.

Он погладил ее обнаженный бок, снова склонился к ней, пока не послышался внезапный стук в дверь. Король встал, а Мария резко села на ложе. Растерявшись, она потянулась за нижней юбкой, чтобы как-то прикрыться.

Франциск зашагал к двери, сделав Марии знак, чтобы она молчала.

— Что там такое?

— Ваше величество распорядились доложить, если мастеру Леонардо станет хуже. Простите, сир, но он пребывает ныне у врат смерти и жаждет увидеться с Вашим величеством.

— Я отправлюсь тотчас. Подождите там. Или нет — ступайте позовите сперва Изабеллу, служанку.

— Жаль, что мастер да Винчи пробыл здесь так недолго, — проговорил король, надевая башмаки и обращаясь больше к себе самому. — Я очень в нем нуждаюсь. — Король набросил свой темный бархатный плащ. — Я не собирался покидать тебя столь внезапно, Мари, — сказал он, уже потянувшись к дверному засову, — но Изабелла о тебе позаботится, а месье Фрагонар благополучно доставит обратно. Он ожидает там. — Франциск показал на ту дверь, через которую она входила в комнату. — И скажи Изабелле, пусть приведет в порядок твою прическу. — Голос его звучал уже нетерпеливо. Однако он подошел к Марии, сидевшей на ложе; нижняя юбка закрывала ее от груди до колен. Король отбросил эту юбку и снова внимательно оглядел Марию.

— Не забывай меня, Мари. Как бы мне хотелось вернуться и вновь предаться ласкам, когда Изабелла сделает для тебя все, что нужно. Вскоре я позову тебя снова. — Он повернулся, резко распахнул дверь и скрылся из виду.

Минуту Мария снова лежала, бесцельно разглядывая расписной потолок, затем приподнялась и снова завернулась в нижнюю юбку. Бедный синьор да Винчи — он умирает! Что подумал бы добрый старик о происшедшем здесь, если бы знал? А что скажут Жанна, Энни, Клод, весь двор? Господь и все его святые, а что скажет отец?

Изабелла постучала в дверь один раз и сразу вошла, неся воду и полотенца; взгляд у нее был безразличный, а руки проворные, уверенные. Пока служанка помогала ей одеться, Марию снова обуял страх. Если об этом случае узнает набожная королева, она прогонит Марию. Отец придет в ярость от такого позора. Да, но если бы она прогневала своим отказом Франциска — что было бы тогда? Прежде чем все откроется, она должна признаться отцу. Если он узнает сам, то она навлечет на себя такой же гнев, какой навлекла Мария Тюдор, когда за спиной короля Генриха обвенчалась с герцогом. А может быть, Франциск вступится за нее перед отцом?

Одетая и причесанная, она кивнула Изабелле в знак благодарности и потянула на себя дверь, за которой затаился Фрагонар.

— Теперь я провожу вас обратно, мадемуазель Буллейн, и, если я чем-нибудь могу услужить вам от имени короля, вы только…

— За одну услугу я была бы весьма признательна, monsieur.

— Так говорите!

— Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы моему отцу, посланнику Буллену, доставили короткое письмо. Я уже несколько недель не виделась с ним, мы с сестрой очень по нему скучаем.

— Мне доставит удовольствие послужить той, которая так сладостно служит нашему великому roi, — отвечал Фрагонар, отворяя дверь ее комнатки своей тростью с серебряным набалдашником.

Глава восьмая

3 июля 1519 года

Замок в Фонтенбло[63]

Первый луч зари тонким пальчиком раздвинул тяжелые бархатные занавеси опочивальни и злорадно уткнулся в ложе. Король по-прежнему дышал глубоко и ровно, и Мария поразилась тому, что впервые они провели вместе всю ночь до утра. Раньше она никогда долго не задерживалась в постели после их ласк, но теперь многое изменилось. Каким принужденным был его смех последние несколько месяцев, какими резкими стали некогда плавные движения, как легко он стал раздражаться! Государственные дела и опасения, что не его изберут новым императором, безжалостно давили на Франциска — даже в те минуты, когда он сжимал в объятиях Марию.

Она вспомнила сейчас, как нарастал ее страх с каждым новым свиданием после соблазнения в Амбуазе. Всякий раз, оказываясь с ним вместе, она дрожала, и не только от того, что он проделывал с ее телом, но больше потому, что ее тело, вопреки стыду и страху, отзывалось на его ласки, вырываясь из-под контроля ее воли.

Дошло до того, что однажды в конце февраля она спряталась от Фрагонара, едва заслышав его голос в передней и стук серебряной трости в дверь ее комнатки. Они жили вместе с Анной, но в тот час Анна дежурила при королеве Клод. Мария не отозвалась на стук и услышала металлический голос Фрагонара, который с кем-то заговорил; затем его шаги, к счастью, удалились. Но не более десяти минут она сидела и радовалась тому, что сегодня ей не придется таять, как воск, в объятиях короля и выполнять любую его прихоть. Дверь с резким стуком распахнулась настежь, и на пороге возник сам король, сразу заполнивший собой весь тесный дверной проем.

— Мари! Какая удача, что ты возвратилась! А то я не люблю, когда милейший Фрагонар, посланный за моей ненаглядной, возвращается без нее. «Да ведь она непременно должна была сидеть там и ждать, Фрагонар, — говорю я ему. — Разумеется, она ожидала моего зова затаив дыхание, разве что уснула, а?» — Франциск усмехнулся, увидев, какими огромными стали на побледневшем лице ее голубые глаза и как плохо удавалось ей скрывать свои мысли и чувства, тотчас отражавшиеся на хорошеньком личике. Движением плеча он захлопнул дверь и с кошачьей грацией двинулся к ее ложу, а Мария забилась в уголок, окутанная облаком своих небесно-голубых юбок.

— Ваше величество… но ведь вы никогда не приходите в покои дам! Я… Фрагонар…

Он рассмеялся тихим горловым смехом, явно наслаждаясь ее растерянностью и смятением.

— Мари, Мари, непослушная девочка! Нельзя шалить со своим королем, но зато можно пошалить под ним. Прямо здесь, прямо сейчас. Мне надоели все эти увертки!

Он заложил дверь на засов, одним рывком снял свой дублет в красную и черную полоску и рубашку с гофрированными белыми кружевами.

— А ваши гвардейцы в передней, сир? — пролепетала она, не сводя глаз с Франциска, снимавшего черные бархатные штаны и чулки с подвязками, искусно расшитыми и украшенными драгоценными камнями.

— Они внизу, у покоев Клод, ma cherie, а всем этим придворным дурочкам есть о чем пощебетать и помимо того, что король решил уложить кого-то в постель среди всех свалившихся на него политических передряг. Но, если тебя беспокоит, что нас застанут вместе, тогда я приму меры. Я не буду снимать с себя перстни, чтобы уйти побыстрее, а ты… ладно, давай сделаем все быстро, раз уж ты так робка, любовь моя.

У Марии запылали румянцем щеки и шея, горячая волна залила ее до квадратного выреза простенького повседневного платья из голубого бархата. Она знала, что королю нравилось помучить ее прежде, чем овладеть ею. При этой мысли в ней поднялся гнев, к тому же ей пришлось бороться и с отчаянным страхом — а вдруг король поймет, что она нарочно не открыла Фрагонару! Она посмотрела на него, высоко вскинув голову.

Но в ту минуту он обходил с другой стороны накрытое балдахином ложе, которое она делила с Энни, и вид его мускулистого тела, напоминавшего ей сатиров на картинах, в который раз поверг Марию в трепет и восхищение. Франциск улыбнулся, сверкнув глазами, и Марии стало неприятно, что он забавляется, лишая ее душевного покоя и тайно взлелеянных глупых надежд на то, что он любит ее.

— Ваше величество, право же, комнатка фрейлины — не совсем подходящее место для du Roi Франции.

— Да ведь тебе известно, маленькая моя девочка, что твой Франциск любит бывать в разных местах — он любит разнообразие, без которого жизнь так скучна.

Он рассмеялся, потом навалился на нее. Бесцеремонность его рук и требовательность губ как бы пародировали сцену совращения.

— Нет! — выпалила Мария.

Король оторвался от нее, поднял свою красивую, гладко зачесанную голову; страсть исказила его черты.

— Не нет, а да, Мари, — сказал он и толкнул ее на постель. — Oui и oui — всякий раз, когда я того пожелаю, всякий раз, когда я посылаю за тобой. В следующий раз ты не придешь, а прибежишь ко мне, не так ли?

В тот день он наказывал ее, но разве не было все это сплошным наказанием, если вдуматься? И сейчас, почти пять месяцев спустя, лежа с ним на ложе в огромном охотничьем замке в Фонтенбло, она не проронила ни слезинки по глупенькой Марии Буллен. Вместо этого она повернула голову и пристально посмотрела на спящего рядом мужчину. Осторожно высвободила из-под его выпростанной левой руки свои густые локоны. Спящий застонал и забормотал что-то неразборчивое. Мария улыбнулась: даже королей во сне посещают кошмары, совсем как ее или Энни.

Несколько месяцев пронеслись быстро; сначала она испытывала одновременно возбуждение и страх от жадного внимания короля, затем — дурные предчувствия по мере того, как он становился с ней беспокойным, вспыльчивым, лакомился другими аппетитными фрейлинами, а когда аппетит угасал, снова устремлялся на роскошное ложе Франсуазы дю Фуа. Все эти месяцы Марию мучило расставание с детскими мечтами: чтобы он любил ее одну, чтобы она смогла вечно удерживать подле себя этого красавца короля, чтобы он стал ее рыцарем-защитником… Король Франциск наслаждался своей Мари, когда ему приходила такая прихоть, но ценил он ее ничуть не больше, чем одну из лошадок целой конюшни или одну из чистокровных гончих в большой отборной своре.

Иной раз ей приходило в голову, что она смогла бы стерпеть все разочарования, кроме одного: король желал, чтобы она развлекала его доверенных друзей. В тот раз она едва не умерла от стыда. Однажды ей довелось услыхать, как они посмеивались между собой, сравнивая потаенные достоинства красоток из своей коллекции jeune filles[64]. В тот роковой миг в ее душе увяло что-то светлое и радостное, умерла лелеемая многие годы любовь к François du Roi[65]. Давным-давно мудрый синьор да Винчи сказал ей, что от умения видеть вещи такими, какими они есть, зависит иногда само выживание при дворе. Но Мария не видела Франциска до конца, пока не разделила с ним ложе, а теперь не знала, как выбраться из этой ситуации, не понеся непоправимого ущерба.

Она возблагодарила Святую Деву: господин ее отец не ведал, что помимо короля были еще и другие. Когда она обратилась к отцу за советом и наставлением, он поощрил ее к тому, чтобы разделить с королем ложе славы, ибо разве подобная служба не есть отличие? Она вновь и вновь горячо молилась, чтобы отец не узнал, как однажды Франциск расплатился ею за проигрыш в кости. При одной мысли об этом ее пробрала дрожь. Победителем тогда вышел Лотрек, искушенный братец Франсуазы дю Фуа, и от воспоминаний о том, что он с нею проделывал, в душе Марии все сжималось.

Она отодвинулась подальше от Франциска, повернулась на бок спиной к нему и свернулась калачиком, как в детстве. «Это честь, — сказал отец, — если тобой обладает король Франции, монарх почти столь же великий, как и король Генрих». Он пообещал, что это окажет самое благотворное влияние на ее репутацию и здесь, и на родине. Но Мария постоянно представляла себе слезы матушки, если та узнает, неодобрительное ворчание Симонетты, укоризненный взгляд Вильяма Стаффорда, вспоминала предостережение синьора да Винчи о том, что в ее глазах проглядывает печаль. Мария не сомневалась, что Клод знает обо всем, однако расположение королевы к ней не уменьшилось ни на йоту. Лучше уж быть болезненной, некрасивой, как Клод, чем миловидной и здоровой, да оказаться в такой западне. Боже правый, когда-нибудь она сумеет бежать отсюда, как-нибудь доберется до дома и покажет этому человеку, который пользовался ее телом и растоптал ее гордость, что он ей не мил.

Ах, если бы она походила на ту даму с портрета работы мастера да Винчи! Франциск неизменно вешал этот портрет в опочивальне, в какой из своих резиденций ни находился бы, и сейчас картина висела близ этого ложа — миловидная дама, взгляд и улыбка которой лишь слегка приоткрывали ее душу. Франциск называл ее Джокондой. Мария привстала, разглядывая портрет, но картина оставалась пока еще в сумраке, лучи солнца не добрались до нее. Спокойствия Джоконды король никогда не потревожит, даже ломясь сквозь густые заросли за могучим оленем, танцуя зажигательную гальярду или удовлетворяя похоть со своими нимфами.

— Просыпайся, золотая Мари, — раздался за ее спиной звучный голос монарха. Теплой рукой он лениво погладил ее спину. Руки ее покрылись гусиной кожей; она медленно повернулась и посмотрела ему в лицо. Глаза короля, полуприкрытые веками, были еще совсем сонными. — Ты же не собиралась уйти, правда, ma cherie, ma petite Anglaise, так не похожая на эту ведьму Франсуазу?

При мысли о Франсуазе Франциск повысил голос и одним прыжком вскочил с постели.

— Пусть черти заберут ее лживую душонку за то, что она мне изменила с Бонниве — Гильомом Бонниве, одним из самых близких моих друзей!

Об этом Мария ничего не знала. Так вот почему он был особенно жесток в последнее время!

Франциск изверг поток ругательств и натянул белую шелковую рубашку, надел штаны. Мария села на ложе, подтянув колени к подбородку и закутавшись в простыню, как в кокон.

— Я достаточно наказал ее тем, что был с другими почти две недели, — продолжал неистовствовать король. — Я решил, что она довольно помучилась проявлениями моего монаршего гнева. А заодно, милая Мари, я отправил Бонниве своим представителем — уговорить или подкупить проклятых князей, которые избирают императора Священной Римской империи. Теперь новости могут поступить в любую минуту, потому что выборы состоялись четыре дня назад.

В продолжение этой тирады он гладко причесал свои блестящие волосы, потом толкнул дверь и вышел в переднюю комнату, откуда Мария тотчас же услышала приглушенные голоса. Она встряхнула простыню и набросила ее на изножье кровати, чтобы скрыть лежавшее там платье. Ну почему он бросил дверь открытой? Кто-нибудь может войти и застать ее в таком виде! Вход в опочивальню был только один, так что ей придется ждать, пока Франциск со своей свитой не покинет переднюю комнату и не отправится в погоню за вепрем или оленем.

Прокравшись босиком под прикрытие двери, она надела сорочку и нижние юбки, как вдруг глухое гудение мужских голосов, прерываемое изредка отрывистым смехом, смолкло совершенно.

— Новости из Франкфурта от Бонниве? — Голос Франциска едва не дрожал; потом он заорал: — Черт тебя побери, трус, встань и отвечай своему королю! Франциск ждет!

«Дай Бог, чтобы новости не были плохими», — подумала Мария, прижимая к груди измятое платье. Если же всем им придется жить под сенью этого неистового характера, то…

— Ваше величество, ваш покорнейший слуга Бонниве просил меня сообщить, что архиепископы и курфюрсты нарушили свои обещания, данные вам, и… и… — Глухой голос говорившего дрогнул. — Они избрали молодого Карла Кастильского, сир.

В комнате повисла мертвая тишина, ибо все присутствующие, пораженные новостью, затаили дыхание. Потом раздался глухой звук удара и хруст. Мария отскочила назад, словно это ее ударили.

— А почему же Бонниве сам не явился сюда поведать государю о своем провале? — завопил Франциск. — Ну?

— Месье Бонниве не на шутку захворал и пребывает в плачевном состоянии вследствие трудов, предпринятых им во благо своего короля, Ваше величество. На обратном пути он был принужден остановиться в своих владениях и призвать лекарей.

Визгливый смех Франциска прорезал воздух.

— Черти бы побрали Бонниве и эту волчицу Маргариту! Всех их к черту! Так, значит, Карл? Карл, ублюдок проклятый! А ну, вон отсюда все, да поживее! Я сказал, что мы отправляемся травить вепря, — мы и отправимся, клянусь самим сатаной!

— Франциск, милый мой, дорогой! — послышался новый голос в передней, и Мария узнала королеву-мать. — Стало быть, новость пришла дурная, несмотря на все твои замечательные свершения, радость моя. Что ж, мой милый, пойдем поговорим. Есть, радость моя, и другие пути к высшей власти для того, кто ее заслужил, для того, кто избран самим Богом.

— Но какой это удар для меня, матушка! Черт бы побрал Бонниве! — Неожиданно Франциск заговорил тоном обиженного ребенка, который ждет, чтобы его утешили. Голоса приблизились, и Мария рванулась подальше от двери. Мать и сын вошли в опочивальню. Луиза Савойская обнимала короля за поникшие плечи; они сели рядышком на измятую постель с разбросанными простынями, не замечая полуодетую встревоженную Марию. Франциск повесил голову, низко склонился, в его голосе послышались рыдания.

— Все, все пропало, матушка! Три миллиона ливров коту под хвост.

— Нет, Франциск. Мы свое наверстаем. Только теперь нужно следовать другим путем и не ввязываться в войну с Испанией.

Король закрыл лицо руками. И тут Луиза Савойская с неприкрытым удивлением узрела застывшую на месте Марию, однако всего лишь сделала той знак стоять молча и продолжала успокаивающим тоном:

— Ты, мой милый, уже доказал свое величие короля-воина. Теперь ты докажешь величие в качестве государственного мужа. Мы заключим с Англией и твоим братом королем Генрихом VIII договор о союзе против Карла. Ты убедишь англичан, что ведешь с ними переговоры, потому что силен, радость моя, а вовсе не слаб. — Она нежно погладила Франциска по голове, успокаивая его, и Мария восхитилась ее властью над непостоянным нравом короля.

Наконец он поднял голову.

— Англичане, oui, великий союз двух могущественных королей и их держав… Я с ним встречусь. Oui, я прикажу ему прибыть сюда.

— Не прикажешь, сын мой, а попросишь, даже станешь уговаривать. Ведь сила маскируется под притворную мягкость, oui?

Франциск резко вскочил на ноги, почти стряхнув с себя руки обнимавшей его матери.

— Так я и поступлю, матушка. Неудивительно, что король Франциск столь могуществен, ведь у него матушка — верная волчица, правда? — Он отрывисто захохотал и встретился глазами с Марией. Она страшилась его гнева, ибо стала свидетельницей его слабости.

— Одевайся, petite Anglaise, сегодня король Франциск в одиночку расправится с вепрем на парадном дворе. Он убьет большущего жирного вепря, а также всякого, кто подвернется ему под руку!

— Милый мой, — тихим голосом вставила Луиза Савойская. — Неужто ты проявишь такую ребячливость и станешь рисковать собой только ради какого-то вепря? Пешим?

— Oui, матушка. Я поклялся в этом. Мне это доставляет радость, и я это сделаю.

— Франциск, тебе необходимо понять…

— Так что, Мари, — пресек король мольбы матери, — быстренько одевайся и ступай к остальным на галерею. Матушка, пойдемте, вы будете гордиться своим сыном!

Он зашагал к двери, потом вдруг резко обернулся.

— Хотя Мари Буллейн прекрасно несет свою службу, матушка, я бы сейчас, ей-богу, предпочел видеть на ее месте вечно недовольного, вечно озабоченного делами посланника Буллейна. Сегодня он сослужил бы мне хорошую службу, потому что теперь мне требуется куда больше англичан, чем одна-единственная робкая фрейлина.

Его отрывистый смех долетел до слуха Марии, когда она встряхнула свои пышные внешние юбки и стала их надевать. Луиза Савойская же покинула опочивальню, не сказав ей ни слова, не удостоив ни единым взглядом, и Мария осталась в одиночестве под портретом дамы с улыбающимися глазами.

Франциск запланировал на этот день развлечения, но настроение придворных в Фонтенбло было далеко не праздничным. Мария заметила, что они перешептываются, собираясь маленькими тесными группками, будто ожидают, что король снова ударит кого-нибудь из них кулаком, как утром.

Франциск расхаживал быстрыми шагами, приказывая гвардейцам то передвинуть барьеры, то заменить деревянные столбики, преграждавшие вход на парадную лестницу со стороны арены, где ему предстояло схватиться с вепрем, которого королевские ловчие только что поместили в загон на глазах зрителей; зверь громко ворчал и сердито рыл землю. Придворные толкались, стараясь получить место получше возле узеньких окошек; те, кто пришел позже, а также дамы, заняли места на лестнице за ограждением, откуда было хорошо видно. Мария, надевшая новое платье и старательно причесанная, подошла к Жанне дю Лак.

— Нужно ли мне спрашивать, где ты была, Мари? — ледяным тоном спросила та, приподняв бровь. — Франсуаза дю Фуа совершенно вышла из себя, когда до нее дошел слух, что ты провела с ним всю ночь. Она боится, что король ускользает из-под ее влияния, и она очень внимательно следит за нами.

Мария почувствовала, как щеки залил яркий румянец, и поспешила направить беседу в другое русло.

— Всем уже известно о победе Карла на выборах нового императора?

— Oui. И говорят, король пришел в такое негодование, что даже закатил оплеуху несчастному посланцу от Бонниве. — Она рассмеялась своим серебряным смехом.

— Это правда, Жанна. Я присутствовала при этом.

— Да ну! Ты мне расскажешь, как все было? — Последовала пауза. — Франсуаза утверждает, что он интересуется тобой только потому, что ты не похожа на других. Ты ведь англичанка — наверное, поэтому.

— И еще потому, что она строит из себя такую тихоню, — промурлыкала прямо у них за спиной Франсуаза. — Всякому мужчине время от времени необходимо отдохнуть от изысканных блюд. — Ее ярко-зеленые глаза впились в Марию, словно провоцируя на пикировку.

— Совершенно справедливо, мадам дю Шатобриан, — ответила Мария и вновь обратилась к широко открывшей глаза Жанне. — То же самое подчеркивает и Его величество. Однако он находит утомительным, когда ему приходится стучать в дверь и представляться, чтобы кое-кто другой успел освободить то место, где надлежало бы отдыхать самому королю.

Кошачьи глаза Франсуазы сузились, она резко развернулась и отошла. Жанна же едва не лишилась дара речи, когда мягкая и послушная Мария дала такую отповедь самоуверенной Франсуазе.

— Мари, расскажи же, что произошло, — просительно сказала Жанна, когда они оказались позади других дам. — На что это ты сейчас намекала? Расскажи!

— Не сейчас, Жанна, я не хотела быть такой язвительной. Боюсь, что мне захотелось ее уколоть, а она тут как тут.

Громкий вздох одновременно вырвался из груди всех зрителей, предвкушавших поединок: ловчие длинными палками вытолкнули дикого кабана на импровизированную арену. Появился Франциск, облаченный в тот охотничий костюм, который надел еще утром в опочивальне. Он стремительно прошел мимо толпившихся дам и бесстрашно перепрыгнул через барьер у подножия лестницы, высоко держа свое единственное оружие — меч. Все разразились приветственными возгласами, одна Мария хранила горькое молчание. Ей подумалось, что она хорошо понимает вепря, знает, каково ему — загнанному в западню, напуганному, обреченному на заклание ради развлечения короля.

Франциск хохотал над ее смущением и страхами, когда явился к ней прямо в покои королевы Клод, пользуясь тем, что сама Клод с большинством фрейлин в то время молилась в часовне. Он забавлялся ее откровенным ужасом, что их застанут на ложе самой королевы, где король, как он сам признался, не бывает ни разу, пока не придет время наградить несчастную Клод очередным младенцем.

А если бы тогда вошла одна из фрейлин и увидела, как король Франции скачет между обнаженных бедер англичанки Марии Буллен, или их застала бы королева-мать, сестра короля, даже сама Клод? Не приведи Господи, увидел бы это ее отец!

Она передернула плечами и тряхнула головой, не замечая, что Жанна не спускает с нее пристального взгляда. Сколько мучений доставляло ей осознание того, что для Франциска она ничего не значит — случайное развлечение! Как росла в Марии ненависть к нему! Все прежние мечты о том, что он полюбит ее, как некогда она сама любила его, теперь рассыпались в прах. И взамен детских грез пришло женское знание света, в котором обиды и боль были не только возможны, но и неизбежны.

— Какой он храбрый, какой неотразимый! — громко произнесла Жанна, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Вепрь рыл копытом булыжники двора, потом ринулся на короля, который с безумным смехом ловко увернулся от него. Когда зверь проносился мимо, Франциск воткнул в него меч. Поросшую щетиной спину сразу залила кровь. Обезумев от страха, кабан разметал преграду, перемахнул через низкие столбики и рванулся вверх по лестнице. До смерти перепуганные дамы, толпившиеся на ступеньках, с визгом бросились врассыпную. Брызгая слюной, тяжело сопя, вепрь промчался мимо них. Мария в страхе прижалась к Жанне. На развевающихся пышных юбках Марии осталось черное пятно крови спасающегося бегством животного. У нее в ушах еще стоял собственный вопль, а мимо уже пробежал Франциск в сопровождении шестерых вооруженных придворных, преследуя вепря, мчавшегося теперь по галерее дворца. Окружающие сочувственно спрашивали, не пострадала ли она, но Мария лишь дрожала от страха и отвращения. Потом все заторопились вслед за королем, и Жанна потянула Марию следом за ними.

— Можешь сказать королю, что вепрь налетел на тебя, — этого надолго хватит, чтобы Его величество чувствовал себя виноватым и заботился о тебе, Мария. Ой, посмотри — кровавая дорожка!

Мария молча встала за спинами придворных, столпившихся в дверях чудесной гостиной, превратившейся в поле битвы между королем и его жертвой. «Быть может, вепрь ранит, а то и убьет Франциска?» — внезапно подумала она и поспешно перекрестилась, прогоняя недостойную мысль.

Вепрь кружил по комнате, опрокидывая мебель; король загонял его в угол, но животное резкими бросками ускользало от него.

— Не подходить! Не подходить! — предупредил король, тяжело дыша и не переставая гоняться за ошалевшим от страха кабаном. — Это королевская охота!

Изогнутые кабаньи клыки вспороли бархат тяжелой завесы, животное снова рванулось, молотя ногами и бешено кружась по толстому ковру и полированному полу. Третий удар короля достиг цели: меч Франциска пронзил вытянутую шею вепря, тот упал на колени, еще глубже насадившись на клинок. По телу кабана пробежала дрожь, он завалился на бок, раздирая плюшевый ковер одним клыком. Франциск эффектно приблизился к поверженному врагу, рывком вытащил окровавленный меч, погрузил его в сердце и оставил там. Серебряная рукоять весело закачалась над зарезанным кабаном.

Забрызганного кровью, обливающегося потом короля приветствовали общим восторженным ревом. Черные глаза его сияли, дыхание со свистом вырывалось из полуоткрытого рта. Все зрители были потрясены хладнокровием короля и его мастерством, но Мария вдруг почувствовала слабость, дурноту, колени у нее подогнулись. Чтобы не упасть, она оперлась на руку Жанны.

— Тебе дурно от вида крови, Мари? А мне казалось, что англичане тоже отличные охотники. Давай, Мари, присядь вот здесь, сейчас все пройдет.

Жанна подвела Марию к резной скамье в огромной прихожей замка, а сама поспешила в гостиную, где Франциск купался в льстивых поздравлениях своих миньонов.

Мария откинула голову на украшенную резьбой обшивку стены и крепко зажмурилась, пока не пришла в себя. Как это глупо! Она и раньше видела, как животных загоняли в западню и убивали, а когда она вернется домой, то ей придется участвовать в этом развлечении, нередком и при дворе короля Генриха.

Домой! Для нее домом был Гевер, а не Лондон. Иногда ей казалось, что домой, в Гевер, она уже не попадет никогда. Разве что отец захочет выдать ее за какого-нибудь английского лорда, который окажется добрее, чем Франциск: будет любить ее по-настоящему и защищать. Она перевела взгляд наружу, на разрушенную ограду, и дальше, на зелено-голубые густые леса Фонтенбло.

Из задумчивости ее вывела запыхавшаяся Жанна.

— Все идут сюда, Мари. Вечером будет большой банкет и танцы, а к столу подадут того самого кабана, которого король убил на наших глазах!

Мария поднялась со скамьи. Придворные толпой прошли через двери на лестницу, поахали перед разломанным ограждением. Несколько человек наклонились потрогать ее окровавленные юбки, а заодно снова и снова превознести храбрость и ловкость своего короля.

Потом мимо нее быстро прошел смеющийся Франциск об руку с сияющей сестрой Маргаритой, а позади шествовала разъяренная Франсуаза дю Фуа. Заметив побелевшее лицо Марии, он остановился и предложил ей вторую руку.

— Мари, мне сказали, что вепрь испачкал ваше платье кровью, когда мчался, преследуемый по пятам королем. Он не ранил вас?

— Нет. Благодарю Ваше величество за заботу. — Учтивые слова оседали пылью на ее губах, но они уже были произнесены.

— Отлично! Я бы не хотел начинать сближение с Англией, нанося раны одному из ее самых ценных сокровищ.

Мария оперлась на руку короля, и тут Франциск краем глаза увидел Франсуазу.

— А вы, мадам, можете поискать своего проклятого Бонниве и погреть ему постель. Не сомневаюсь, что он весьма нуждается в подобном утешении после своего позорного провала в Германии.

Насколько могла заметить Мария, нефритовые глаза Франсуазы не выразили ни боли, ни гнева. Она присела перед своим королем в низком реверансе, не опуская гордо поднятой головы, отчего стали почти полностью видны ее пышные груди, выступающие из низкого выреза платья.

— Лучше уж отправьте меня в Московию, Ваше величество, и позвольте замерзнуть там до смерти. Нет, даже если я впала в немилость, я все же останусь подле солнца! — Она ослепительно улыбнулась королю, и Мария почувствовала, как он дрогнул.

— Что ж, в таком случае, — отвечал Франциск, — позаботьтесь не слишком приближаться к солнцу, чтобы оно не опалило ваше чудесное платье и чтобы его чрезмерный жар не повредил вашу нежную кожу.

— Я была бы только рада, Ваше величество, даже если бы мне пришлось сгореть от этого дотла.

Франциск, довольный, засмеялся и весело воскликнул:

— Ну, пойдемте все! Нам сегодня еще многое предстоит!

И, хотя Мария опиралась на руку короля по другую сторону от принцессы Маргариты, пышные юбки Франсуазы дю Фуа, которая весело щебетала и смеялась вместе со своим королем, едва не оттеснили ее в сторону.

Глава девятая

6 июня 1520 года

Пикардия[66]

Эту низменную травянистую равнину между Гином и Ардром[67] назовут Полем золотой парчи: здесь состоялась блистательная встреча монархов двух великих стран. Мария и Анна Буллен были в восторге — на все три недели этого великого события их вверили попечению отца. Они находились среди своих соотечественников, хотя Анна сочла тех необразованными и грубоватыми в обращении по сравнению с французскими придворными. А самое важное — отец пообещал представить их королю Генриху.

Марии нравилось уже то, что хоть какое-то время ее не станет донимать своими капризами Франциск, который то желал ее видеть, то не желал. А как здорово будет побывать на пирах, турнирах, изысканных увеселениях — такое и не приснится при душном дворе королевы Клод! «Увы, — вздохнула она, — одна тучка на горизонте все же есть». Связующим звеном между королем Английским и ее отцом был Вильям Стаффорд, и Марии пришлось смириться с его присутствием, которое досаждало ей.

— Отчего вы ухватились именно за эту должность? — холодно поинтересовалась она у Стаффорда, как только ей представилась такая возможность. Она вознамерилась с самого начала поставить его на место, чтобы он не докучал ей в последующие дни. Мария научилась осаживать Рене де Бросса и ему подобных, переняв у Жанны и у Франсуазы дю Фуа некоторую язвительность.

— Я за нее не ухватился, мистрис Буллен. Это привычка собак, пиявок и льстивых придворных. На меня эту обязанность возложил Его величество, хотя более приятного и ответственного поручения я не мог бы себе и представить. — Стаффорд смотрел на нее с усмешкой, слегка расставив мускулистые ноги и заложив руки за спину.

— А себя вы не относите к числу льстивых придворных, сэр?

— Я служу Его величеству при дворе не ради собственной выгоды, Мария. Он сам пожелал, чтобы я был рядом с ним: считает, что со мной он в безопасности. Если бы я сам распоряжался собой, то был бы вполне доволен сельской жизнью — у меня скромное поместье в Центральной Англии. Но об этом я поведаю вам в другой раз.

В соседней комнате послышался раздраженный голос Томаса Буллена, Стаффорд отвернулся от Марии и стал разбирать бумаги. Сельская жизнь? Марию сильно озадачила такая явная глупость со стороны придворного, который пользовался, несомненно, благоволением короля. На себя же она была сердита за то, что заинтересовалась его словами вместо того, чтобы отделаться от этого человека раз и навсегда.

Она обернулась и радостно улыбнулась отцу, который быстро вошел в комнату, сопровождаемый несколькими мужчинами; позади шла оживленная сестра Анна, которой исполнилось уже тринадцать лет.

— Мари! Отец разрешает нам поехать посмотреть на приготовления к завтрашней встрече короля Франциска и короля Генриха. Нам можно будет даже войти в прекрасный дворец короля Генриха.

— Успокойтесь обе да наденьте костюмы для верховой езды, если хотите отправиться туда, — перекрыл ее слова мощный голос отца. — Стаффорд, я доволен вашей расторопностью. Его величество называет вас, кажется, Стаффом?

— Да, милорд.

— Тогда и я стану вас так называть. Припоминаю, два года назад в Париже вы показали себя толковым помощником.

Можно и здесь использовать вас с толком. Когда будем наблюдать за приготовлениями, не отходите далеко от меня и присмотрите, пожалуйста, за девочками.

— С величайшим удовольствием, милорд.

Мария нахмурилась, заметив, что последняя дерзкая реплика позабавила ее отца, обычно такого сурового; впрочем, сегодня, кажется, у всех было чудесное настроение. Она поспешила к себе — надеть перчатки для верховой езды и широкополую шляпу для защиты от солнца в такой ясный и жаркий летний день.

В инспекционной поездке приняли участие не только они вчетвером, как представляла себе Мария, — пятнадцать человек верхами выехали из старинного Гинского замка и направились по узкой тропе в сторону раскинувшейся чуть ниже равнины. Сестры ехали на красивых лошадках, доставленных на прошлой неделе из Англии.

— Примерно четыре с половиной тысячи придворных и слуг прибыли в Кале в составе свиты Его величества, да лошадей две тысячи, — сообщил скакавший рядом с ними Вильям Стаффорд.

— Пожалуйста, расскажите нам все, что знаете, — и об этом, и о самом дворе, и о Его величестве, — попросила скакавшая по другую сторону от него Анна.

— Увы, мистрис Анна, — рассмеялся он, — боюсь, что сейчас на все не хватит времени, мы уже почти приехали, однако я почту за честь рассказать вам все в подробностях позднее.

— Мы будем весьма признательны вам, сэр.

Мария хотела было вставить едкое замечание, но тут же осеклась.

Пораженные открывшимся их взорам зрелищем, они натянули поводья. Вся равнина была покрыта словно выросшими из-под земли сотнями разноцветных шатров, напоминавших формой морские раковины. Устремлялся в небесную синь огромный позолоченный шатер, ярко сверкавший на солнце. На равнине были устроены поля для турниров с ярко раскрашенными барьерами, разделявшими каждую пару поединщиков, повсюду реяло бесчисленное множество флагов. Над всем этим великолепием возносился только что построенный дворец английского короля — Дворец иллюзий.

— Это чудо! — воскликнула Мария.

— Согласен, но я и не ожидал меньшего — при одиннадцати тысячах рабочих-голландцев, изобретательности Уолси и миллионах фунтов из королевской казны, — заметил Стаффорд.

Они поскакали по дороге вниз, к сказочному дворцу, потом Стаффорд помог обеим девушкам сойти с седел. Мария, задрав голову, любовалась сияющими стеклянными окнами, зубчатыми стенами и четырьмя громадными башнями с декоративными узкими бойницами. На столбах ворот восседали четыре золотых льва, а в вышине свежий ветерок развевал штандарты Тюдоров.

— Говорят, что дворец построили в Англии, а затем перевезли сюда по частям, — сказала Мария. — Но ведь он, похоже, из камня!

— Не все таково, каким выглядит, — ответил Вильям Стаффорд, наклонившись к ее уху. — Это просто искусная мистификация: раскрашенное полотно, натянутое на столбы из прочного английского дерева. И поддерживают все это надежные английские подпорки.

Мария пропустила мимо ушей его загадочные намеки и огляделась вокруг, отыскивая глазами отца. Тот вместе со своей свитой уже успел скрыться внутри, а вслед за ними, к досаде Марии, скрылась из виду и сестра.

— А разве вы не собираетесь войти во дворец, мастер[68] Стаффорд?

— Может быть, мы так и сделаем, мистрис Мария? И можете, если желаете, называть меня Стаффом.

— Вы говорили, что так вас называют король и друзья, а я ни то ни другое.

— Я бы хотел стать вашим другом, Мария Буллен.

Она посмотрела ему прямо в глаза — и едва сумела устоять на ногах. Его открытый взгляд проникал ей в душу, но не был похож на те хитро изучающие или откровенно похотливые взгляды, к которым она уже привыкла при дворе. Она отвернулась, чтобы развеять это наваждение.

— Какие изумительные фонтаны, — сказала она, совладав с собой. — Вакх и Купидон вознеслись над всеми!

— Вакх символизирует добрые времена, а Купидон указывает, что между англичанами и французами существует взаимная любовь, пусть это в лучшем случае и мимолетная любовная интрижка. Кардинал Уолси временно спрыгнул с безопасного местечка, откуда наблюдал за Франциском I и новым императором Карлом, но спрыгнул ненадолго. Лично я предпочитаю браки англичан с англичанками.

— А вы, похоже, циник, мастер Стаффорд, — недовольно заметила Мария.

— Из этих фонтанов, между прочим, бьет белое вино — мальвазия и кларет. Простые французы уже за одно это полюбят английского короля, какой бы там мир ни последовал за нынешним свиданием. Простолюдинам велено, под страхом заключения в тюрьму, не подходить сюда ближе шести миль, но они станут стекаться толпами. Понимаете, Мария, я вовсе не циник, я реалист.

Они прошли под овальной аркой ворот, пересекли выложенную плиткой прихожую.

— Все подумают, что мы слишком замешкались, — заволновалась Мария и ускорила шаг. — А мне хочется быть поближе к отцу.

При этих словах Вильям Стаффорд демонстративно уселся на длинную скамью возле громадного стола на скрещенных ножках в середине обширной прихожей.

— Вы можете не сомневаться: в ближайшие недели он не будет отходить от вас далеко, Мария, потому что пожелает быть поблизости всякий раз, когда вы находитесь рядом с Его величеством.

Она резко остановилась и обернулась к нему, раздосадованная тем, что он умеет делать зловещими самые простые утверждения.

— Прежде чем вы станете упрекать меня, Мария, я дам вам повод сердиться. Надеюсь, вы подумаете над моими словами и поймете, что они вызваны заботой о вас, а вовсе не злым умыслом.

— Я уже и так услышала от вас больше чем достаточно, мастер Стаффорд! — Голос ее заметно дрожал, хотя она собиралась осадить наглеца холодным тоном. Чтоб им всем! Ушли и оставили ее наедине с этим человеком!

— Мне надо найти остальных, — сказала она и повернулась к нему спиной. Однако Стаффорд оказался проворнее. Он стрелой сорвался со скамьи и крепко схватил ее за руки, не успела она сделать и четырех шагов.

— Оставьте меня!

— Послушайте меня, Мария. Или вы боитесь того, что можете услышать?

— Я закричу и позову остальных!

— Зовите, тогда они все услышат мои предупреждения относительно ваших отношений с Франциском и его избранными друзьями.

При этих последних словах сердце у Марии перестало биться, а внутри задрожала каждая жилка.

— Молва летит впереди вас, прекрасная Мария. Возможно, она несправедлива, но вы должны полностью осознавать, какая трясина разверзается перед вами.

Она перестала вырываться, и он отвел ее на скамью.

— Я готова слушать. Что вы хотите мне сказать?

— Уверен, вы понимаете: при французском дворе всем известно, что вы являетесь одной из недавних фавориток Франциска — помимо дю Фуа, которой он вот-вот даст отставку.

— Это я понимаю. — Мария напряженно разглядывала свои сложенные на коленях руки. — Трудно хранить в тайне то, что касается короля.

— А что известно сплетникам при французском дворе, о том шепчутся и при дворе английском, Мария.

Она испуганно подняла глаза.

— Но ведь Амбуаз так далеко от Лондона!

— При дворе в любой стране принято знать все, что касается своего собственного короля и королей других стран. Папе Льву X в Ватикане наверняка известно, сколько раз Франциск укладывал вас в постель.

Лицо Марии побелело, по всему телу пробежала дрожь. Могла узнать и матушка — однако она, к счастью, совсем не бывает при дворе. Как же теперь смотреть в глаза королю Англии?

— Но ведь отец сказал… — начала она и сразу осеклась: что подумает об отце Вильям Стаффорд, если узнает, что тот поощрял ее связь с королем!

— Я так и знал! Догадывался! — воскликнул Стаффорд с гневом и сильно ударил кулаком по колену. — Без сомнения, это он посоветовал — сказал, что так будет лучше для вас же самой, — теперь уже прошипел он.

Мария не смела поднять глаза на Стаффорда, но хотела защитить отца. Как он смеет сомневаться в ее родителе! Однако она боялась рассердить его, ведь ему и так уже было слишком многое известно.

— Вы говорили о «других», Вильям. — Она назвала его по имени, и это, казалось, смягчило гневное выражение его лица. — Умоляю, не упоминайте об этих других в присутствии моего отца, — продолжала Мария. — Я совершенно ничего не могла поделать, когда король требовал от меня услужить его друзьям. Он не спрашивал, согласна ли я. Только, пожалуйста, отцу не говорите.

— Я не скажу, обещаю вам. Да и нужды в том нет, ибо он узнавал об этом, без сомнения, куда раньше, чем я или даже король Генрих.

Мария громко закричала, словно ее ударили под ложечку.

— Вы лжете! Отец никак не мог знать о них. Я сама ни разу не слышала, чтобы кто-то при дворе говорил об этом.

— Значит, вы не просто ступили на зыбучие пески, Мария, а с головой утонули в них — с вашей прекрасной светловолосой головой.

— Он не мог знать об этом! Он ни разу ничего не говорил! — Ее голос сорвался на крик и, не в силах больше выслушивать его наглую ложь, она размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. Звук пощечины громко прозвенел в высоком зале, Мария отодвинулась по скамье подальше. На щеке Стаффорда налился краснотой след от удара.

Он спокойно протянул свои лапищи, взял ее за запястья и притянул поближе к себе. Мария напряглась, но атласные юбки заставили ее заскользить по полированной скамье к нему.

— Когда вы ударили меня, вам стало не так больно, Мария? — Голос его звучал мягко, и ей захотелось упасть ему на плечо и выплакать весь свой позор.

— Я еще не все сказал. Можете ненавидеть меня, если так хочется, но слушайте внимательно. Король Генрих, мой повелитель, которому я служу каждодневно, найдет вас весьма соблазнительной, когда ваш отец подкинет ему вас как наживку. Да и какой мужчина из плоти и крови не соблазнился бы? Он наслышан о ваших похождениях, но, вопреки тому, что думаете вы сами, его это скорее заинтригует: такие вещи возбуждают его пресыщенные чувства и развлекают скуку, которая иногда одолевает его разум.

Мария смотрела в карие глаза Вильяма Стаффорда, не в силах отвести взгляд. Как он может говорить такое о своем короле?

— И когда он увидит вас, милая, увидит вашу красоту и наивность, вашу молодость, светлые волосы и невинные глаза, он окажется на крючке. Если ваш отец попытается увезти вас домой, в Англию — а я не сомневаюсь, что именно так он поступит, — это чудесная возможность для вас вырваться из той западни, в которой вы оказались. Но поезжайте домой с открытыми глазами, не то снова окажетесь в точно такой же западне. — Он взял ее за плечо и легонько встряхнул. — Это вам понятно?

— Думаю, понятно. Мне бы очень хотелось вернуться домой.

— Домой, Мария, — но ради чего? Вот где опасность. Пришло время великому Генриху поверить, что он вас любит. Ему давно уже надоела испанка Екатерина, которая рожает только мертвых сыновей. Его возлюбленная Бесси Блаунт — белокожая блондинка, как и вы, — родила ему в прошлом году сына[69], и его интерес к ней также угас. Так что ступайте осторожно, милая Мария, смотрите в оба и не доверяйте ни королю, ни своему отцу.

— Кому же в таком случае я могу доверять? — спросила она с вызовом. И тут же подняла голову, услыхав приближение всех тех, кто с ними приехал, и голос отца, ясно выделяющийся из общего невнятного хора.

Вильям Стаффорд помог Марии подняться на ноги.

— Я бы посоветовал вам довериться мне, Мария Буллен, но мне не хочется заработать еще одну пощечину, когда вы снова рассердитесь. Однако обещаю, что когда-нибудь вы дорого заплатите за все пощечины, царапины или оскорбления, нанесенные мне. Вы заплатите за них, милая Мария, но тогда и так, как я сам пожелаю.

Она вспыхнула и хотела ответить ему, но в помещении теперь было многолюдно, и Мария отвернулась, чтобы взять себя в руки.

— Мария, здесь есть секретный ход на случай, если королю вдруг потребуется скрыться, — он ведет с галереи до самого Гинского замка. Его прорыли под землей! — выпалила Анна, бросаясь к сестре.

— А вот и вы, Стаффорд, — сказал отец. — Мы хотим на обратном пути завернуть к золотому шатру Франциска. Черт возьми, жалко, что из фонтанов пока еще не льется вино! Чертовски жарко сегодня. Ты вдоволь насмотрелась на королевский Дворец иллюзий, Мария?

— Да, отец, — выговорила она с трудом. — На сегодня вполне достаточно.

Они возвратились к коновязи, и Вильям Стаффорд, к величайшей досаде Марии, помог ей взобраться в седло.

— Вы слышали, Мария? — прошептал он ей на ухо. — Не зря его назвали Дворцом иллюзий.

— У меня хороший слух, мастер Стаффорд.

— Тогда хорошенько запомните то, что вы слышали, — заключил он, повернулся и ловко вскочил в седло своего застоявшегося жеребца.

Едва оглядевшись в сверкающем зале, Мария поняла, что никогда не забудет этого зрелища. Наряды и куафюры были не столь великолепны, как французские, зато она была в окружении блестящего Тюдоровского двора, и полузабытая английская кровь вскипела в ней с неожиданной силой. «Ах, — подумала она, — если бы только отец привез сюда матушку!» Сама Мария испытывала бы в это чудесное мгновение абсолютное счастье.

На Марии было синее атласное платье с боковыми прорезями и таким низким квадратным вырезом, на какой она редко отваживалась. Ее золотистые волосы были зачесаны назад и уложены валиками над высоким белоснежным лбом. Из украшений она надела один-единственный кулон с громадной жемчужиной, некогда принадлежавшей ее бабушке. Анна тоже выглядела восхитительно в малиновом с белым платье, а бледность ее кожи подчеркивала живые темные глаза. Из длинных рукавов, как обычно, выступали очень пышные кружевные манжеты, призванные скрывать небольшой дефект левой руки.

Отец провел их в самую середину густой гудящей толпы, которая ожидала выхода короля. В этом водовороте бархата и позолоты Мария почти не узнавала лиц, за исключением своего дяди, герцога Норфолка, и своего кузена сэра Фрэнсиса Брайана, который запечатлел на ее щеке долгий поцелуй и наговорил им всем уйму любезностей. Несмотря на жестокие слова, сказанные сегодня в Ардре Вильямом Стаффордом, Мария радовалась тому, что отец так близко, и набралась смелости задать ему столь волновавший ее вопрос.

— Что, Мария? — откликнулся он, когда она заговорила; отец слегка поворачивал голову влево-вправо, глаза были устремлены вдаль: он внимательно разглядывал собравшихся.

— Я спросила, господин мой отец, скоро ли я отправлюсь на родину.

— А почему тебе пришло это в голову, девочка?

— Я теперь уже старше большинства фрейлин, и… вот я и подумала…

— Возможно, отправишься. Я скоро обдумаю это, быть может, даже сегодня вечером.

— Ах, отец, мне так хотелось бы оказаться дома, в Гевере!

— Гевер — это не совсем то, что я готовлю тебе, Мария. После блестящих возможностей, открывшихся перед тобой при французском дворе, я, видишь ли… — Взгляд отца в неожиданно наступившей тишине метнулся в дальний конец зала. — Король идет! — шепотом сообщил он.

Мария стала внимательно вглядываться. Загремели в духоте фанфары, все головы повернулись, и по рядам придворных волной пробежал поклон, когда Тюдоры вошли в зал и направились к своим креслам. Томас Буллен удачно разместил своих подопечных, потому что совсем скоро Мария увидела рослого темноволосого мужа Марии Тюдор, а затем и улыбающегося рыжеволосого великана-короля.

Обе сестры присели в глубоком реверансе и не выпрямлялись, пока члены королевской фамилии не устроились на своих местах. Вдруг Мария увидела дорогую подругу прежних далеких дней, свою покровительницу, красавицу сестру короля. Брат-король простил ее, и теперь она вся сияла от счастья рядом со своим любимым Чарльзом Брендоном. Глаза Марии наполнились слезами радости.

Однако самое большое восхищение вызвал у Марии король. Ей даже с трудом верилось, что ее отец уже так долго служит этому великому властелину. До сих пор она видела его лишь однажды — когда держала плащ принцессы Марии и слышала, как Генрих обещал сестре, что в случае смерти французского короля она сможет выйти замуж за кого сама пожелает. Мария уж и позабыла, как великолепно он сложен. А золотисто-рыжая борода прекрасно оттеняла румяное лицо и серо-синие глаза. «Светловолосый великан одолеет своего соперника, черноволосого короля-сатира», — подумала она с гордостью. Монарх Англии был одет в серебристо-белые шелка, его широкую грудь от плеча до плеча пересекали массивные золотые цепи, прекрасно уравновешивавшие могучие бедра и мускулы икр, от которых туго натягивались шелковые чулки, перехваченные расшитыми золотом и украшенными самоцветами подвязками. Аналогичный узор из золота и самоцветов украшал и внушающий почтение своими размерами гульфик, хранивший мужское достоинство короля. Эти узоры подчеркивали расшитый золотом и усаженный по краям драгоценными камнями воротник — таким образом, наряд короля привлекал особое внимание к его мужественному лицу и могучим чреслам.

Лишь когда отец велел им выйти вперед, Мария заметила королеву — полную, бледную, в темно-зеленом платье, с лежащим на обширной груди большим распятием. «Еще одна Клод», — подумалось Марии. Она была поражена бьющим в глаза контрастом между жизнерадостным подвижным королем и тихой грустной королевой.

Едва направившись к возвышению, семейство Буллен сразу было замечено королем, и он мановением руки, на каждом пальце которой ярко искрились перстни с самоцветами, подозвал своего посланника.

— Томас, ради бога, где носит этого Уолси? Он давно должен быть здесь, на нашем приеме! — Голос монарха обладал богатством оттенков и модуляций. Мария встала чуть позади отца, а Анна — отдельно от обоих, глядя во все глаза.

— Ваше величество, я видел его сразу после полудня — ему оставалось еще многое сделать в Ардре. Не сомневаюсь, что скоро он воротится, завершив все дела.

— Ему же лучше, если так. Вот это все — его затея, а я не желаю приезжать туда утром, прежде моего брата Франциска. Я не буду стоять там и дожидаться прибытия французов.

— Мы продумали каждую мелочь, Ваше величество. Позвольте также заметить, что шелковый шатер Франциска не идет ни в какое сравнение с вашим поразительным Дворцом иллюзий.

— Ну что ж, я и хочу всем им показать мощь и величие Англии. А что говорят наши юные английские красавицы, пусть и воспитанные при французском дворе? Это твои дочери, так ведь, мудрый мой посланник? Разрази тебя гром за то, что ты скрывал от нас таких прелестниц!

Он сверкнул глазами, прищурился и окинул обеих девушек быстрым взглядом. Мария, к своей радости, не ощутила в этом взгляде никакой любовной искры. «Вильям Стаффорд ошибался», — заключила она, а король Генрих тем временем повернулся к супруге и представил их.

— Это прекрасные цветы из сада Буллена, дорогая. Ты их растил и лелеял за крепкими стенами своего Гевера, а? — Генрих и его посланник засмеялись.

— Они несколько лет воспитывались при дворе Франциска, Екатерина, — продолжал объяснять король, не сводя глаз с Марии. — Вне всяких сомнений, это прекрасная школа для завершения образования. — Последняя фраза заставила Марию побледнеть, но Анна ответила неожиданно легко и свободно.

— Нам очень нравится французский двор, Ваше величество, но мы, конечно же, скучаем по своему родному Геверу и всей нашей прекрасной Англии.

На губах королевы Екатерины появилась ласковая улыбка.

— Помню, я встречала вашу матушку при дворе, когда еще не была супругой Его величества, — сказала она, слегка коверкая английские слова. — Когда смотришь на вашу светловолосую дочь, лорд Буллен, кажется, будто все это было только вчера. Вы согласны, милорд? Она так прекрасна!

— Да, да, милая Екатерина. Но годы протекли, теперь перед нами стоит совсем другая леди, юная и готовая познать столько захватывающего и неведомого — верно, Томас?

— Простите, государь?

— Твоя Мария уже вполне достаточно повзрослела, чтобы возвратиться на родину. Мне кажется, она созрела для замужества. Она помолвлена?

— Еще нет, Ваше величество.

— Мы сосватаем ее за доброго англичанина, пока какой-нибудь французский щеголь не успел вскружить ей голову, Томас. А Екатерине пригодится придворная дама из благородного семейства.

Благодарный Томас Буллен низко склонился перед королем, королева же не сказала ни слова.

— Я всегда прислушиваюсь к вашим советам, государь. Я поразмыслю над тем, за кого ее выдать. Анна же, конечно, должна остаться здесь — ей ведь всего тринадцать.

— Анна? Ах да, но мы говорили о Марии.

— Я так и понял, Ваше величество.

— И еще, Томас. Я уже слышал о нраве короля Франциска от тебя и нашего кардинала, однако хочу услышать и из уст той, которая все последние годы жила при его дворе. Если я буду точно знать, насколько мы с ним схожи, мне будет гораздо легче вести с ним переговоры, — это он произнес громко, ибо толпа любопытных окружила Буллена с дочерьми сперва в два, а потом и в три ряда.

— В наблюдательности и остроте ума с ней никто не сравнится, государь, — вставил с важным видом Томас Буллен. — Если вам будет угодно, Мария может предложить свое мнение о нем.

— Ты будь под рукой, Томас, — это были последние слова короля, которые Мария расслышала ясно, а затем место близ короля заняли другие, и все голоса слились в глухой ровный гул.

— У тебя что, язык отнялся, девочка? — бросил ей вполголоса отец, когда они выбирались из толпы. — Анна и то сумела сказать. Я-то думал, ты теперь уже привыкла общаться с королями. Лесть, улыбки, учтивые речи — а ты стоишь, как истукан позолоченный! На одной красоте дальше не поедешь, а дурочки его не привлекают.

При этом неожиданном выговоре глаза Марии наполнились слезами, к горлу подступил ком.

— Я не имела позволения говорить, отец. Вы не обращались ко мне, а лишь говорили обо мне.

— Ладно, он, во всяком случае, побеседует с тобой позднее. Ты уж постарайся к тому времени вспомнить, как положено говорить с королем!

— Непременно, отец.

— Наверное, Мария слишком оробела, отец. С ее красотой нет нужды так оттачивать свой ум, как приходится мне, — серьезно вставила Анна, внимательно за всем наблюдавшая.

— Так и есть. Ладно, вы обе сегодня выглядите на диво хорошо — не стыдно за имя Булленов. Знаете, ваш брат отдал бы своего лучшего сокола, лишь бы сейчас быть здесь, так что не подведите нас всех. Я не намерен забирать Марию от одного королевского двора, пока не буду уверен, что ее примут к другому. Ты поняла, Мария? Ты вернешься на родину вовсе не для того, чтобы долгими вечерами заниматься вышиванием вместе со своей матерью в Гевере, и не для того, чтобы растить детей в каком-нибудь сельском имении. — Он вздохнул и потрепал Марию по плечу. — Утри слезы, дитя. Я не хотел укорять тебя в такой замечательный вечер. Просто дело в том, что я хочу и для тебя, и для Анны самого лучшего. Надо было раньше вам все это объяснить, да только я слишком занят королевскими поручениями. Это вам понятно?

— Кажется, я теперь стала понимать гораздо больше, отец, — тихонько ответила Мария.

— Вот и прекрасно. А теперь мы будем ожидать, когда король вспомнит, что ему хотелось побеседовать с тобой о Франциске. Не желаешь ли снова подойти к трону и поговорить со своей бывшей госпожой, принцессой Марией? Припоминаю, что некогда ты была весьма опечалена необходимостью расстаться с ней. Она сейчас снова в фаворе у короля.

— Да. Я с радостью подойду к ней, к тому же надо представить ей Анну, принцесса никогда ее не видела.

Они стали лавировать между тесными группками придворных, пробиваясь к королевскому помосту; наконец прекрасная «роза Тюдоров» увидела Марию и ее отца. Мария подумала, что сестра короля стала еще красивее. Платье переливчато-пурпурного цвета подчеркивало прекрасные алые губы и румяные щеки. Сквозь прорези облегающего красного корсажа были продеты золотистые ленты, а с точеной шеи принцессы и туго затянутого пояса из колец свисали изумруды, оправленные в золотые розетки филигранной работы. Пышные внешние рукава окаймлены узором из полосок лисьего меха и белейшего горностая, как и расшитый пурпурный головной убор — этот узор отделял темные тона роскошного бархата и парчи от молочно-белой кожи и образовывал нечто вроде драгоценной рамы для заключенной в нее прекрасной картины. Не успели еще молодые фрейлины выбраться из толпы придворных, как принцесса Мария Тюдор — ныне горячо любимая супруга герцога Суффолка — протянула свою изящную тонкую руку старой подруге, Марии Буллен.

— Мария, милая, как ты похорошела, расцвела! — восхищенно сказала принцесса. — Милорд, помните ли вы очаровательную девочку, которая была моей английской фрейлиной, когда мы в первый раз венчались в Париже?[70]

Черные глаза Чарльза Брендона вгляделись в раскрасневшуюся Марию, оказавшуюся в этот миг в горячих объятиях его супруги.

— Разумеется, помню. Она выросла настоящей красавицей. Я слышал, вы пленили сердце короля?

Мария на мгновение подумала, что он говорит о короле Генрихе, но затем, вспыхнув, сообразила, что Вильям Стаффорд рассказывал ей чистую правду. При английском дворе все знали о ее похождениях с королем Франциском.

— Довольно, милорд, — вмешалась герцогиня. — Ее красота кого угодно пленит, и не следует вам распространяться по этому поводу.

— Ты должна простить ему, милая, — по-дружески обратилась она к Марии, понизив голос, — он до сих пор не может забыть обид, нанесенных французским королем и твоим отцом. Я позабочусь, чтобы тебе не было никакого ущерба от этих его чувств.

С благодарностью выслушав ее, Мария представила герцогу и герцогине Анну. Темноволосая девочка держалась уверенно, очень умело подавая себя, что вновь приятно удивило Марию и не укрылось от пристального взора Томаса Буллена.

— Мы увидим тебя при дворе? Она теперь возвратится в Англию, милорд посланник? — Принцесса Мария обращалась непосредственно к Томасу Буллену, чтобы растопить лед между своим супругом и посланником своего брата.

— Его величество только что высказал такое предложение, ваша светлость. Вполне возможно, что Мария станет жить при дворе, если мы сумеем найти ей подходящего мужа. Она никогда не забывала вашей доброты.

— Значит, мы будем видеться, Мария. Я уговорю свою невестку, королеву Екатерину, взять тебя на службу в свой штат придворных, а может быть, даже в мой.

После такого предложения Томас Буллен заторопил своих дочерей прочь от принцессы, но они были близко к трону и вновь привлекли к себе внимание короля. Его величество поднялся из кресел и последовал за ними в толпу придворных. Довольно долго Генрих Тюдор улыбался Марии, льстил ей, старался задобрить ее, хватаясь за каждое сказанное ею слово и каждую мысль о короле Франциске и его придворных. Мария, под пристальным взглядом отца, в свою очередь улыбалась и льстила королю, стараясь проявить как можно больше любезности. Время пролетело быстро, и впоследствии Мария мало что могла вспомнить из той беседы, похожей на яркое сновидение, которое к утру совершенно выветривается из памяти. Единственное, о чем она думала на всем пути обратно в Гин, — о том, что Вильям Стаффорд не напрасно давал ей советы и предупреждения. Она совсем не замечала ни мечтательного взгляда Анны, витавшей мыслями где-то далеко, ни самодовольной победной улыбки отца.

Глава десятая

16 июня 1520 года

Пикардия

Вот уже десять дней равнина близ Ардра оглашалась пением фанфар, приветственными кликами и бурей оваций. Дворянство двух королевств так и кишело среди окруженных крошечными парками разноцветных ярких палаток, примыкавших к ним площадок для турниров, танцевальных лужаек и борцовских арен. Знать обоих королевств перемешалась здесь точно так же, как переплелись боярышник Англии с малиновым кустом Франции в золотом шатре, где встретились и крепко обнялись два царственных великана — светловолосый и черный как вороново крыло. С этого и начались празднества. В такой обстановке «сердечного согласия» вершились государственные дела: Уолси встретился с Луизой Савойской, Суффолк — с Бонниве; обсудили финансовые вопросы; маленькую дочь короля Генриха вновь обручили с французским принцем. В царившей вокруг атмосфере всеобщего веселья каждая из сторон старалась скрыть вполне естественные подозрения за любезными улыбками. Смех и шутки лились столь же обильно, сколь и вино из фонтанов Генриха, однако вся эта золотая мишура плохо маскировала мощный гранит недоверия, накопившегося за многие века.

Для Марии Буллен дни проносились вихрем, точно могучие боевые кони, устремлявшиеся друг на друга вдоль турнирных барьеров. Она общалась с представителями обоих дворов, но более непринужденно чувствовала себя среди англичан. Пока еще она никого там не знала близко, однако каждый день заводила новые знакомства и убеждала себя в том, что интерес к ее персоне доказывает их неведение относительно ее запятнанной репутации, которую так безжалостно представил ей Вильям Стаффорд. Сам английский король приглашал Марию к беседе всякий раз, как ему случалось заметить ее поблизости, и в ее голове постепенно начал созревать небольшой план. Она даст почувствовать королю Франциску, как мало ценит его, если сумеет часто показываться в обществе великого Генриха. И впрямь — чего ей бояться, коль предстоит возвращение в Англию. На это намекали, даже обещали и ее отец, и сам король.

Мария шла вместе с принцессой Марией, Розой Дакр и несколькими другими английскими фрейлинами мимо галереи у турнирного поля, покрытой тюдоровскими бело-зелеными полотнищами с одной стороны и светло-коричневыми с белым цветами Франциска — с другой. Направлялись они к лужайке, где весь день с большим успехом шли состязания борцов.

— Мой отец говорит, Ваше величество, что наш король — замечательный борец, — сказала Мария.

— Мой дорогой брат блистает во всем, за что бы ни взялся, — гордо ответила принцесса, — а как король он обязан превосходить своих дворян. Насколько я помню, Франциск в этом искусстве также не знает себе равных. Я возношу хвалу Господу всемогущему за то, что нам удалось удержать их обоих от поединка, будь то на ристалище или где-либо еще. Сегодня господин мой Суффолк одержал победу над Бонниве на турнирном поле. И до тех пор, пока королей на любых поединках представляют их приближенные, я не теряю надежды на мирный исход этих переговоров.

«А как бы я хотела увидеть их в схватке, и чтобы английский король взял верх над Франциском!» — произнесла Мария про себя заветное желание.

— Поговаривают, Ваше величество, что оба короля показали уже всех своих лучших бойцов, скоро им некого будет выставлять.

— Если случится так, Мария, мы проявим свой патриотизм и вызовем на бой могущественную королеву-мать и сестру короля, а может быть, Франсуазу дю Фуа, — пошутила принцесса, и обе они расхохотались.

— Да ведь, Ваше величество, — вставила с сияющей улыбкой Роза Дакр, — леди Мария Буллен уже бросала перчатку Франсуазе дю Фуа.

От этой колкости смех застыл на губах Марии, но ей на помощь пришла принцесса.

— Роза! Когда мне было очень горько, Мария стала мне верной подругой, и я не позволю смеяться над ней ради твоей глупой забавы, пусть даже сейчас у всех настроение веселое и легкомысленное.

— Слушаюсь, Ваше величество. Я не хотела обидеть тебя этой шуткой, Мария.

Мария же посмотрела на красавицу принцессу глазами, полными самой горячей признательности. В этот момент они приблизились к неровному кругу придворных, толпившихся по краю борцовской арены. Обе Марии выбрали на сегодня зеленые платья — династический цвет Тюдоров, хотя платье принцессы было, разумеется, куда роскошнее, чем то, что Мария Буллен могла приобрести на средства, выделенные ей отцом. Ее платье было темно-зеленого цвета, простого покроя, и украшала его только нежно-розовая атласная окантовка рукавов да еще узкие розовые полоски вдоль облегающего корсажа. Платье Марии Тюдор, из блестящей нефритово-зеленой ткани, искрилось и переливалось на солнце, подмигивая самоцветам, которыми были усажены поясок из тонкой лайки, перчатки и даже туфельки с квадратными носами. Анна Буллен, наряженная в ярчайший канареечно-желтый шелк, оказалась поблизости вместе с Жанной дю Лак и несколькими другими фрейлинами. Она тут же подошла к принцессе и изящно присела в реверансе.

— Ваше величество, следующим выйдет бороться помощник господина моего отца Вильям Стаффорд, — сообщила Анна. — Он всегда очень обходителен с Марией и со мной. А его противником будет, — торжественно объявила она, и в глазах вспыхнули озорные искорки, — брат фаворитки французского короля Франсуазы дю Фуа. Это знаменитый Лотрек, один из лучших французских военачальников.

Мария впилась ногтями в ладони, стараясь не выдать обуревавших ее чувств. Ее совершенно не интересовало то, что Вильям Стаффорд выступает за короля Генриха, но ведь он будет бороться с Лотреком, лукавым царедворцем, которому отдал ее Франциск, проиграв в кости. А вдруг Лотрек увидит ее здесь и упомянет при Стаффорде о том, что было? Этот надоедливый тип и без того знал уже слишком много, ему нельзя доверять. В ее мозгу промелькнули обрывки воспоминаний о том, что именно делал с нею Лотрек почти до самого утра на своем необъятном ложе, и Мария изо всех сил зажмурилась, надеясь остановить поток этих воспоминаний.

— Сестра, ты не захворала ли? — спросила стоявшая рядом Анна. — Или ты находишь сегодняшний день слишком жарким?

— Нет-нет, Анна, благодарю тебя, я здорова. Мне уже совсем хорошо. Только, быть может, нам следует занять места на галерее, а не стоять на краю арены, где мы можем помешать схватке?

— Смотреть отсюда куда интереснее, Мария, — сказала ей Анна наставительным тоном, будто ребенку.

— Действительно, Мария, — поддержала Анну принцесса, — мы уже вдоволь насиделись сегодня. Останемся здесь — по крайней мере до тех пор, пока господин мой супруг или король на заметят нас и не призовут к порядку. — Она рассмеялась мелодичным смехом. В эту минуту оба борца вышли на арену и поклонились своим государям.

— Король Генрих сегодня выглядит просто великолепно, — с гордостью отметила Мария.

Хотя Генрих и Франциск сидели в тени навеса, рядом со своими бесцветными королевами, увешанными с головы до ног драгоценностями, Мария нашла, что Генрих своим блеском затмевает темноволосого Франциска. Его рыжая борода казалась почти золотой; волосы у обоих королей были коротко обрезаны: они уже исполнили данную друг другу клятву не стричься и не брить бороды, пока не встретятся на Поле золотой парчи. К ее удовольствию, король кивнул ей головой и поднял в знак приветствия руку — или же он приветствовал принцессу, стоявшую рядом с сестрами Буллен? Как бы там ни было, он не приказал им присоединиться к царственным особам, и они остались на краю арены среди прочих придворных. Ах, как хотелось Марии, чтобы Франциск заметил адресованный ей пристальный взгляд короля Англии и ее ответный поклон, сопровождаемый ослепительной улыбкой!

Стаффорд, одетый только в штаны с кушаком ярко-зеленого и белого цветов, повернулся лицом к своему мускулистому противнику. Загорелую грудь Стаффорда покрывали темные курчавые волосы — в противоположность Лотреку, у которого кожа была более бледной и гладкой. Оба бойца, приседая, стали осторожно кружить по арене, ожидая каждый, пока другой откроется для захвата. Мария отчетливо слышала их ровное дыхание; Лотрек что-то бормотал себе под нос. И вот Стаффорд нырнул вперед, нацеливаясь на ноги противника выше колен, боднул его каштановой головой в бедро. Лотрек отпрыгнул назад, и оба упали на колени. Лотрек схватил Стаффорда за руку и попытался заломить ее, оба покатились по аккуратно подстриженной траве лужайки, стараясь удержаться на коленях. Напрягая мускулы, стремясь повалить соперника, оба хрипели и рычали. Из окружающей толпы и с королевской галереи раздались подбадривающие возгласы и советы. Глядя на обливающегося потом, сопящего Лотрека, Мария вновь припомнила ту ужасную ночь, когда Франциск потребовал, чтобы она в постели расплатилась с Лотреком за его проигрыш. Слишком еще наивная в то время, она сперва даже не уразумела, чего именно желает от нее король.

— Ваше величество! — приветствовала она в ту ночь коротким реверансом короля в покое, куда он вызвал ее.

— Мари, я… Ты должна сразу приготовиться лечь в постель. Здесь Изабелла, она тебе поможет, а я подожду, пока ты будешь готова.

— Но нам никогда не требовалась…

— Дорогая моя золотая малышка-англичанка, — начал он едва ли не стихами, потом брови у него сердито сошлись на переносице, он принялся вышагивать по комнате. — Делай, что велено. Быстро! Мне нужно кое-что тебе объяснить.

Она стояла, как деревянная кукла, застыв от накатывающего панического страха и ощущения беды, а решительные руки Изабеллы избавили ее от одежды и прошлись по телу губкой с розовой водой. Король говорил отрывистыми фразами, объяснял, сколько поставил в игре против своего собутыльника Лотрека, скорее, что именно поставил — и проиграл.

Мария неожиданно вырвалась из рук растерявшейся Изабеллы, когда та пыталась припудрить ее, и белое тонкое облачко медленно поплыло в воздухе, осело на ковер. Король громко чихнул и тем едва не заглушил ее первый молящий вопль:

— Не может быть, господин мой король! Только не меня! Этого же не может быть!

— Oui, Мари. Только одну ночь. Послушай, милая, ты ему нравишься, по крайней мере, нравятся твои светлые волосы, твой вид невинности и чистоты.

— Невинности и… — Она не смогла повторить его слова и лишь открыла рот от такой издевки.

— Нет, — повторила она. — Нет, вы не сделаете этого. Я не вынесу этого, я же знаю.

— Послушай меня, — тихо произнес король, встряхнув ее за плечи. — Ты сделаешь это ради меня. Я отличил тебя, нежил и баловал. А ему я дал слово, так что ступай и не вздумай плакать, иначе, клянусь, я распишу твое поведение самыми мрачными красками перед твоим дорогим батюшкой… или позабочусь, чтобы его лишили нынешней должности.

Она тогда заглянула в глаза Франциску и лишь уповала на то, что крайнее отвращение, сквозившее в ее взгляде, спрячет неприкрытый страх, который Мария испытывала от его угрозы: рассказать отцу или причинить тому вред.

Теперь же эти воспоминания мелькали и кружились у нее в голове, совсем как два борца у ее ног. Француз одолевал своего могучего противника. Одно загорелое плечо англичанина почти уперлось в проведенную мелом границу круга.

Совершенно неожиданно, сама тому ужасаясь, Мария громко закричала, подбадривая Стаффорда. Вообще-то этот человек был ей неприятен, но как было бы чудесно видеть поражение самоуверенного Лотрека, а прежде всего — унижение гордого Франциска.

— Давай, Стафф, ты побьешь его! Вставай, вставай, ну, пожалуйста! — Она вопила точь-в-точь как простолюдинка, торговка рыбой на парижских улицах.

Оба соперника лежали почти у самых ее ног. Мария испытала непреодолимое желание пнуть Лотрека или столкнуть его с извивающегося тела Стаффорда.

— Стафф, Стафф, давай же! — завопила она снова, не замечая удивленных взглядов принцессы и своей сестры.

И вдруг Стаффорд с хриплым рычанием сделал невероятное усилие и сбросил с себя Лотрека. Затем он впился в плечи француза и всем весом прижал его к земле, а распорядитель открыл счет:

— Один…

Мария затаила дыхание. Позор Лотрека — это ее отмщение, хотя поделиться этим она не могла ни с кем.

— Два…

К сожалению, вышло так, что ее защитником, сам того не ведая, оказался этот сующий повсюду свой нос Вильям Стаффорд.

— Три… Слава королю Генриху и джентльмену его свиты мастеру Вильяму Стаффорду!

Толпа закричала и зааплодировала, а бойцы тяжело поднялись с земли и пожали друг другу руки. К вящему удовольствию Марии, Лотрек в своем измазанном светло-коричневом и белом казался похожим на одного из перепачканных травой работников, убиравших арену. Оба соперника поклонились королевской ложе, а Стаффорд, прежде чем уйти вслед за побежденным Лотреком, повернулся к дамам и отвесил низкий поклон принцессе Марии. На его потном загорелом лице ярко блестели глаза и белые зубы.

Франциск был заметно раздосадован, а Генрих дружелюбно хлопнул его по спине и напомнил, что французские молодцы за минувшую неделю выиграли немало поединков и на арене, и на турнирном поле. Однако же всем было ясно, что англичане, представители страны меньшей по населению и более бедной, не уступали французам по части атлетического искусства.

— Дорогой мой брат, — произнес громовым голосом король Генрих, не снимая руки с покрытого шелком плеча Франциска, — я пригласил бы вас на борцовскую схватку, по-дружески. Принимаете?

— Ах, нет, милый Генрих, — услышала Мария рядом с собой тихий голос принцессы, — это неразумно.

— Право же, я согласен, брат Генрих, — так же громко ответил Франциск, поклонившись и улыбнувшись восхищенным гостям на галерее. Как только они встали с мест и двинулись к арене, обе королевы протянули руки, пытаясь удержать мужей и упросить их вернуться назад, но дороги назад не было: свидетелями вызова были солнце и все присутствующие.

Бонниве как секундант своего государя помог ему снять дублет и рубашку, тогда как вся толпа заинтересованно глядела на могучего короля Франции, стоявшего перед всеми полураздетым. Герцог Суффолк поспешил помочь своему королю, его темные гладкие волосы составляли контраст с прической и бородой Генриха Тюдора, сиявшими на солнце.

— Оба великолепны, — слова Розы Дакр прозвучали слишком громко в наступившей тишине. Мария молча кивнула. Она надеялась, что никогда в жизни больше не увидит обнаженный торс Франциска. Рядом с этой прилизанной лисой король Генрих выглядел львом: его могучая грудь и руки поросли золотыми волосами.

Царственные противники осторожно переступили через полустертую меловую черту и одновременно поклонились своим взволнованным королевам. Из толпы не слышалось подбадривающих возгласов или громких советов. Казалось, всех, кто окружал арену, сковали колдовские чары. Тогда закричали, подбадривая своих государей, Бонниве и Суффолк, и вскоре толпа подняла настоящий рев. Многие придворные, слонявшиеся неподалеку, поспешили подойти, восторженная толпа разбухла, а принцесса Мария в тревоге заламывала руки.

Английский король шагнул вперед, оказался сбоку от Франциска и упер мускулистую ногу позади своего гибкого противника, рассчитывая опрокинуть того подножкой. Франциск ловко вывернулся из этой ловушки, и Генрих, потеряв равновесие, едва не грохнулся наземь. Оба соперника заняли прежние позиции и вновь стали с оглядкой подкрадываться, сверля друг друга взглядом. И вот Франциск рванулся вперед. Генрих вытянул свои огромные руки, чтобы взять в захват корпус короля Франции. Франциск стремительно согнулся, так же быстро распрямился. Король Англии взлетел в воздух и растянулся плашмя на земле.

Все крики стихли. Даже Франциск замер на месте, как статуя; похоже, он и сам не ожидал такого исхода. В мертвой тишине король Генрих поднялся во весь рост и сказал напрямик:

— Я желаю второй схватки. Сейчас же. Вот тогда и посмотрим.

У Марии от волнения и страха засосало под ложечкой. Ей так хотелось увидеть, как великий Генрих уложит на лопатки этого самоуверенного Франциска, но в то же время она сознавала, что исход поединка способен внести сумятицу и уничтожить все достигнутое на этом прекрасном Поле золотой парчи.

И тут произошло нечто удивительное. Будто зеркальные отражения друг друга, две сестры королей вихрем ворвались в круг арены и сделали почтительный реверанс своим братьям. Маргариту в разбухшей толпе Мария до этого даже не замечала, зато прекрасно видела, как сильно встревожена Мария Тюдор.

— Вы оба были прекрасны, даже дух захватывает! — на далеко не безупречном английском сказала Маргарита, обращаясь к двум великанам, по телам которых струился пот. Принцесса Мария просто взяла брата под руку и прижала к себе его стиснутый кулак. В таком положении она сделала реверанс французскому королю и Маргарите.

— Еще давно, будучи королевой вашей страны, я неоднократно имела честь наблюдать вашу замечательную силу и ловкость, François du Roi, и часто замечала, как и сегодня, сколь божественно схожи вы с моим дорогим братом во всем, что делаете!

Теперь с галереи уже спустились и Клод с Екатериной, и королева Англии пролила на соперников целебный бальзам.

— В чудесном королевском Дворце иллюзий сервирован обед, — сказала она по-французски с заметным акцентом, затем повторила по-английски, хотя все присутствующие достаточно хорошо понимали французский язык. — Пожалуйста, пойдемте все вместе в банкетный зал.

Все внимание придворных было в этот миг приковано к небольшой борцовской арене, где столпились два короля, две королевы и драгоценные сестры королей. Через волны людского моря Мария заметила лицо Вильяма Стаффорда и подумала: давно ли он наблюдает за поединком государей? Тут Анна тихонько потянула ее за рукав, и они поплыли среди перешептывающихся придворных, рекой текущих к громаде Дворца иллюзий.

Настал черед короля Генриха набивать царственные и дворянские животы всевозможными яствами и винами. Всякий вечер, принимая гостей, король старался превзойти свой предыдущий пир хотя бы каким-нибудь новым кушаньем, украшением зала или же увеселением. И сегодня сюрпризы были таковы, что у гостей захватывало дух, хотя на пиршества с участием августейших особ допускалось всего триста высших царедворцев из нескольких тысяч, оказавшихся на этом нескончаемом празднике. Хлеб ночной выпечки подали не на простых подносах, как всегда, а на блюде из чистого золота, но это еще не все: каждому гостю вручили по ложке и вилке, тогда как обычно все обходились своими собственными ложками, а вилок не было вовсе. Однако самый волнующий сюрприз этого вечера был еще впереди. Подавали фазана с печеной айвой, рубленую оленину с острым соусом, фаршированных куропаток, дельфина и тридцать павлинов, держащих в клювах зажженные свечи; щедро лилось в кубки сладкое хмельное оссе из Эльзаса. А после всего этого подавальщики вкатили великолепный торт, являвший собою миниатюрную копию Дворца иллюзий; в окружавших стену рвах плескался оранжад, а по углам — огромные розы Тюдоров и саламандры Франциска. Гости бешено рукоплескали, и король Генрих сиял от гордости.

Мария сидела между Розой Дакр и Анной за столом, занятым преимущественно английскими фрейлинами. Ей хорошо был виден королевский стол, стоявший на возвышении, а если немного наклонить голову вбок, то виден был и отец с веселым кузеном Фрэнсисом Брайаном — за столом, ближайшим к королевскому. Глядя на них, она дважды встречала всевидящий взгляд Вильяма Стаффорда, который сидел рядом с ними. Мария перестала оглядывать обширный зал и стала прислушиваться к щебету соседок. Заинтересовала ее эта беседа лишь тогда, когда речь вдруг зашла о впавшей в немилость фаворитке Франциска — Франсуазе дю Фуа.

— Вы только посмотрите, как она стоит там, у королевского стола, выставляя себя всем напоказ, — и совсем рядом с королевой, — злым шепотом говорила Роза Дакр. Мария и вправду посмотрела. Действительно, очаровательная Франсуаза наклонилась к креслу Франциска и что-то ему рассказывала, а он благосклонно улыбался, подняв на нее глаза. Королева Клод, как всегда, смотрела куда-то в сторону, зато английский король не отрывал взгляда от беседующих.

— Уверена, он сам ее позвал, — вставила Анна. — Даже у нее не хватило бы наглости вторгнуться туда непрошеной.

— Анна, не нужно, пожалуйста, — укорила ее Мария, пораженная тем, что младшая сестренка способна вести такие светские речи. У нее вдруг мелькнула мысль: «Интересно, обо мне она тоже так высказывается?»

— Я не в силах представить себе двор менее христианский, нежели французский. Только представьте: выставить свою любовницу напоказ перед всем двором и самой королевой! — возмутилась Джейн Дорсет, которая, прищурившись, внимательно разглядывала Франсуазу. — У нас, конечно, знают о Бесси Блаунт и о побочном сыне Его величества, но он же никогда не показывает этого так открыто!

— Одна фрейлина французского двора — это Жанна дю Лак, Анна, — говорила мне как-то, что считает весьма нецивилизованными порядки при английском дворе, где король вынужден скрывать свою возлюбленную и делать вид, что у него и нет таковой, тогда как всем известно, что есть, — тихонько сказала Мария, и все украшенные великолепными куафюрами головки в пределах слышимости тут же повернулись к ней. — Впрочем, я не жила при английском дворе и не знаю здешних порядков, — добавила она.

— Его величество не меняет женщин каждую неделю, как поступает, мы слышали, король Франции, Мария, — послышался язвительный голос Розы Дакр. — Но ты, поскольку давно живешь при французском дворе, возможно, расскажешь нам об этом подробнее.

Мария почувствовала, как румянец заливает ее щеки, и ничего не ответила.

— Я не желала отозваться непочтительно о Его величестве, — сказала она, помолчав. — Когда я вернусь в Англию, мне предстоит многому научиться, это я понимаю.

— Учтем к тому же, Мария, что ты, кажется, и впрямь очень быстро всему учишься, — продолжала наседать Роза; смутившись, однако, тем, что никто не поддержал этот обмен колкостями, она перевела разговор на другую тему: — Ага, вот идет официальная возлюбленная Франциска, и ее очаровательное личико мрачнее тучи.

Франсуаза с высоко поднятой головой приблизилась к их столу, раскланиваясь и обмениваясь репликами с теми, кого знала. Наконец она замедлила шаг позади Розы Дакр. Мария не огорчилась бы, если бы Франсуаза прознала о словах Розы и пришла высказать той укор за дерзость.

— Мари Буллейн, — проговорила Франсуаза по-французски своим певучим голоском, — король Франциск желает, чтобы вы подошли к его столу побеседовать. Я не спрашивала его, о чем именно, — должно быть, он хочет передать через вас что-нибудь для вашего отца.

Мария в смущении выбралась из-за стола. Она ничего не говорила, пока они с Франсуазой не оказались достаточно далеко от ее соседок по столу; тогда только она сказала:

— Если бы король Франциск желал передать что бы то ни было моему отцу, он без труда подозвал бы к себе его самого, что вам и самой прекрасно известно.

— Возможно, ему хочется продемонстрировать королю Англии все свои победы в строгом порядке, малышка Буллейн, — отвечала Франсуаза ровным голосом, и улыбка не сходила с ее очаровательного лица. — Я-то знаю: на самом деле он хочет обидеть и унизить меня, чтобы я сама приползла к нему в постель покорной жертвой, вроде тебя. Можешь передать ему, если захочешь, что для этого потребуется куда больше, нежели попытка унизить меня, посылая за его английской потаскушкой, — так легко я не сдаюсь! — Тут Франсуаза умолкла, явно удивившись собственной горячности, а Мария с трудом удержалась, чтобы не ударить наотмашь по этим ярко накрашенным губам, находившимся совсем близко.

— Я передам ему все, что ты сказала, Франсуаза дю Фуа, прямо сейчас, в присутствии королевы Клод и моего государя Генриха Тюдора. И тогда я, возможно, услышу — когда буду уже дома, в Англии, — о том, что ты возвратилась в замок своего супруга, далеко от королевского двора. — Мария отвернулась прежде, чем та успела сказать хоть слово, и поднялась на возвышение.

Король французов был прекрасен в наряде из фиолетового бархата, составляя контраст с английским королем, одетым в дублет и чулки густо-малинового цвета. Франциск протянул Марии руку, и она почувствовала, что надо принять эту руку, хотя ее обеспокоили вздернутые рыжие брови короля Генриха. Франциск сразу сделал первый выстрел — так, чтобы его слышал сидевший рядом король-соперник.

— Вы должны поскорее посетить мой золотой шатер, Мари. В последнее время я вас так редко вижу! Уж не взяли ли англичане вас в заложницы? А в моем шатре потолком служит звездное небо — то, что расписал мастер да Винчи для великолепного пиршества, где мы с вами в одинаковых нарядах гуляли под своими собственными небесами. Вы ведь помните, Мари?

Мария кивнула головой и слегка поклонилась, не произнося ни слова. Как только она выпрямилась, Франциск рассыпался в цветистых благодарностях Генриху за прекрасных фрейлин-англичанок.

— Прошу вас, пришлите нам всех, кого только сможете, брат мой Генрих, — заключил он со смехом.

Генрих Тюдор скупо улыбнулся, но не рассмеялся. Мария, которой еще ни разу не доводилось беседовать с одним из них в присутствии другого, почувствовала, как сгущаются за этим столом тучи. Был ли тому причиной лишь нелепый борцовский поединок или за этим крылось нечто большее?

— Мария уже достигла брачного возраста и, разумеется, незамедлительно отправится в Англию, — решительно заявил Генрих.

— Вот как? Я об этом еще не слышал. Меня это известие огорчает. И кто же принял столь внезапное решение? Золотая Мари, как вы сами относитесь к подобному приказу? — обратился к ней Франциск, испытующе глядя своими сузившимися черными глазами.

— Я буду счастлива воротиться на родину, Ваше величество. Ведь я настоящая англичанка и воспитана в Англии, хотя служба при вашем дворе придала этому воспитанию блеск. Конечно же, я буду с грустью вспоминать доброту любимой всеми нами королевы Клод. Она всегда была ко мне благосклонна, какие бы ошибки я ни допускала по неразумию.

Сердце у Марии затрепетало при этом дерзком ответе, о котором она так долго и горячо мечтала. Она предприняла попытку мило улыбнуться и сделать вид, что побуждения у нее самые бесхитростные. Франциск сердито сверкнул глазами, но тут же раздался голос Генриха — на этот раз более непринужденный, почти веселый.

— Не огорчайтесь так сильно, брат мой Франциск, из-за того, что ваша королева потеряет одну фрейлину. Уверяю вас, такая красота и такой ум не пропадут втуне. Я сам подыщу для «золотой Марии» достойного мужа-англичанина, и она станет служить при дворе своего государя.

Мария отчетливо видела, как Франциск сжал зубы, а его тонкие пальцы впились в ножку кубка, наполненного рубиновым вином.

— Завидую мужу, которому достанется такое сокровище, — проговорил он. — И если мы с вами, верный друг мой Генрих, действительно так похожи, как о том говорила сегодня ваша дорогая сестра — это когда я положил вас на лопатки, — то мне, быть может, следует завидовать и вам? — Он громко, отрывисто расхохотался, а Мария сделала реверанс и повернулась, чтобы уходить, хотя формально ей не было дано такого позволения. Она чувствовала на себе пристальные взгляды трех сотен гостей, наполнявших пиршественный зал, однако не в силах была находиться дольше при этой пикировке двух государей, каждый из которых располагал обширной и грозной властью.

— Мария, — долетел до ее ушей голос короля Генриха, и она вернулась на место.

— Да, Ваше величество?

— Я призову сейчас вашего отца, хочу обсудить с ним некоторые дипломатические дела. Я бы хотел, чтобы вы подождали меня — и своего отца — в передней комнате.

— Как пожелаете, Ваше величество.

— Я не приказываю вам, Мария. — Голос стал вкрадчивым. — Я всего лишь прошу.

Ей сейчас же вспомнились точно такие слова, сказанные когда-то Франциском, — слова, которыми он обманул ее глупое сердце, прежде чем совратить в той маленькой комнате Амбуазского замка.

— Я непременно исполню это, государь. — Ей удалось слегка улыбнуться, но чувствовала она себя обессиленной, смущенной, гордой и испуганной. С облегчением увидев, что обе королевы по-прежнему заняты беседой и не смотрят на своих супругов, Мария сошла с королевского помоста.

Когда давно желанное столкновение с Франциском оказалось позади и Мария вышла из зала по узкому коридору, увешанному гобеленами, она почувствовала слабость в коленках и непроизвольную дрожь. Оказавшись в передней комнате, она с удовольствием села в кресло, на бархатные подушки. В просторной комнате, где на гобеленах были сплошные змеи и хитрые лисы, огромный Генрих, похожий на медведя, казался далеким видением. Мария закрыла глаза, стараясь восстановить душевное равновесие и власть над собой, прежде чем ей придется снова предстать перед ними — королем, отцом… Она молила Бога, чтобы ей больше никогда не довелось увидеть вблизи Франциска, этого похожего на древнего бога François du Roi, который растоптал ее детские мечты ради собственного удовольствия и развлечения — и ради того, чтобы расплачиваться за свои проигрыши в кости.

— Мария, вы хорошо себя чувствуете? У вас есть силы оставаться или же мне проводить вас в Гин?

Ее глаза мигом раскрылись при звуках знакомого голоса — Стафф! Он стоял совсем рядом, и Мария с неудовольствием вынуждена была признаться самой себе, что и в изысканном наряде из раззолоченного бархата и тяжелой парчи он выглядит таким же красивым и мужественным, как тогда, на борцовской арене — покрытый потом и перепачканный землей. Могучие плечи распирали дорогую ткань, дублет туго обтягивал мощные мышцы груди, плоский живот и узкую талию, а под чулками четко обрисовывались крепкие бедра и голени. Вопреки всей неприязни, которую Мария старалась выказать Стаффорду, ее глаза украдкой метнулись к затканному золотой парчой гульфику, где сходились могучие чресла. Потом она перевела взгляд и встретилась с его взглядом, неспешно ее изучающим; между ними, как и всегда, словно молния проскочила, только что искры с треском не посыпались.

— Вильям Стаффорд, вы меня преследуете? Могу я взглянуть хоть куда-нибудь без того, чтобы увидеть вашу персону? Вас король прислал?

— Нет, Мария. Ваш отец. Вы не слишком утомились после столь рискованной беседы? Интересно, каково это — чувствовать себя маленькой пешкой, которую двигают туда-сюда два короля?

— Я не нуждаюсь в ваших дерзостях, мастер Стаффорд!

— Меня восхищает то, что под покровом любезности и покорности в вас по-прежнему пылает душевный огонь. Я также надеялся, что с сегодняшнего дня вы станете называть меня Стаффом.

— С чего бы это?

— Возможно, вы станете так звать меня тогда, по крайней мере, когда взволнованы или захвачены чем-нибудь. Разве не ваш чистый голосок я слышал, катаясь по земле у ваших ног на арене: «Давай, Стафф, ты побьешь его»?

Мария ощутила на щеках жаркую волну румянца.

— Не воображайте, что я желала победы именно вам. Вы же знаете, что я настоящая англичанка и стала бы подбадривать любого соотечественника.

— Увы! А я-то надеялся, что вы переживаете за меня по другой причине. — Он повесил голову в притворном горе, и Мария чуть не рассмеялась. Тогда Стаффорд тихо продолжил: — Я надеялся, что вы желаете победы мне, а не поражения бедному Лотреку. Он вам враг?

— Нет! Право же, нет, да вас это и не касается.

— Значит, что-то у вас с ним было, — сверкнули зубы в дерзкой улыбке, — но я утешусь тем, что вам он, кажется, неприятен. Понимаете, милая Мария, вы так и не овладели искусством лгать — во всяком случае, лгать так, чтобы это не было заметно. А вот совесть у вас сохранилась. Лучше бы вам, барышня, научиться лгать, а совесть эту поскорее похоронить, если хотите добиться успеха при дворе великого Генриха.

— Какое право вы имеете давать мне советы? Да и вообще, с чего это вы обо мне так заботитесь?

— Поверьте, Мария, это не входит в обязанности моей службы ни вашему отцу, ни королю. Следовательно, у меня на это должны быть личные причины. Возможно, мы поговорим о них, когда вы повзрослеете и поумнеете. А до тех пор — думайте сами.

У Марии так и чесалась рука закатить ему вторую пощечину — вот только примет ли он ее так же спокойно, как первую? Ей хотелось колотить его по груди, лягать ногами, царапать и при этом вопить. Она сама испугалась того, что этот человек возбуждает в ней такие чувства, тогда как не должна была бы обращать на него ни малейшего внимания — с его-то положением.

В наступившем неловком молчании распахнулись портьеры, и в комнату влетел Томас Буллен.

— Она хорошо себя чувствует, Стафф?

— Спросите ее сами, милорд. Я бы сказал, что она в весьма боевом настроении.

— Она у нас молодец, — кивнул Буллен. — А что сказал тебе король, Мария?

— Который из королей, отец? — Уголком глаза Мария заметила, что Уильям Стаффорд удовлетворенно улыбнулся этой дерзости.

— Разумеется, Его величество. Он обещал подобрать тебе супруга. А имя не называл?

— Не называл, только сказал, чтобы я дожидалась его — и вас — здесь.

— Прекрасно. Прекрасно. Вполне возможно, ты возвратишься на родину в составе королевской свиты.

— Но мне бы хотелось по возможности навестить матушку в Гевере.

— Да, если должна состояться свадьба, ты обязательно вернешься туда — готовиться. Если будет дозволено, — добавил он, спохватившись. — А что Франциск говорил? Они что, спорили?

Мария собралась пересказать всю сцену, опустив лишь свои дерзости, но тут на фоне портьеры возникла массивная фигура Генриха. Отец и Стаффорд низко склонились перед королем.

— Она была великолепна, Томас, просто великолепна! Дала французскому королю такую отповедь, какой я в жизни бы не ожидал от обычной миленькой куколки. — Только теперь Мария заметила, что вслед за королем пришел невысокого роста крепыш, которого она часто видела в королевском окружении.

— Мария мне только что рассказала: вы изволите избрать ей супруга по возвращении домой, государь. Ваша забота — высокая честь для всей семьи Буллен.

— Не изволю, Томас. Уже изволил. И выбор сделал самый лучший — вот человек любящий, преданный, носящий имя, которое он сам прославил при королевском дворе. — Генрих взмахнул сжатой в кулак рукой, и стоявший позади человек выступил вперед, поклонился.

У Марии расширились глаза: она ясно видела, что Вильям Стаффорд, стоя за их спиной, скрестил руки на груди и покрепче уперся в пол ногами.

— Милорду Буллену известна безупречная репутация Вильяма Кэри, дворянина личной свиты короля, Мария. Понятно, что при дворе это должность важная — ведь дворяне свиты несут по ночам караул у дверей королевской опочивальни, а также ведают гардеробом короля и его доспехами.

Он остановился, и Мария беспокойным взором оглядела этого Вильяма Кэри — сосредоточенного, серьезного, с волосами песочного цвета. Внешность его весьма располагала к себе, разве что круглое лицо не шло в сравнение с мужественным квадратным подбородком, отличавшим Стаффорда. «Ах, с какой стати именно сейчас думать об этом негодном человеке!» — с досадой подумала она.

— Мария Буллен, — обратился к ней король, — я с гордостью представляю вам Вилла Кэри в качестве вашего будущего мужа, любящего и заботливого.

Мария с трудом сдержала подступившие рыдания. Она присела в реверансе. Генрих просиял, а у отца было непроницаемое лицо. Вильям же Стаффорд, стоявший в тени, выглядел таким сердитым, каким Мария его еще не видела.

— Я понимаю, что сейчас вам хочется о многом поговорить друг с другом, но, если сэр Вильям соблаговолит подождать за дверью, я обещаю, что буквально через минуту верну ему очаровательную невесту. Томас, я сказал ему, что сегодня он может только проводить ее до замка. Не сомневаюсь, что ты меня понимаешь. — Король слегка повернул вбок свою большую рыжеволосую голову. — Стафф, это ты, что ли? Какого черта ты здесь делаешь?

— Меня вызвал лорд Буллен, государь, — отвечал Стаффорд немного охрипшим тихим голосом. — Я сейчас уйду. Желаю мистрис Буллен большого счастья в предстоящем замужестве. — Он поклонился и удалился.

— Ступайте, ступайте оба! Мы дольше минуты не задержимся. Я хочу поблагодарить молодую леди за то, что она так ловко осадила французского лиса, а то этот плут думал, что может взять верх над англичанами. Ха!

Мария осталась наедине с королем, однако этот волнующий факт отчего-то не произвел на нее должного впечатления. Она даже не могла улыбнуться ему, хотя разум подсказывал, что улыбнуться надо.

Король медленно приблизился к ней и взял ее руки в свои лапищи.

— Я надеюсь, Мария, вам понравится тот муж, которого я выбрал. Он человек добрый, терпеливый, а должность требует его постоянного присутствия при государе. После короткого медового месяца вы станете жить при дворе. Вы же знаете, что медовый месяц — это обязательно, такова традиция. Как вы полагаете, Мария, вам по душе будет жизнь при нашем дворе?

— Конечно, Ваше величество. Это для меня большой почет.

— Я хочу оказать вам больше, чем почет, прекрасная Мария, — сказал он, наклонившись ближе к ее бесстрастному лицу. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. Знаете, мы с вами станем близкими друзьями.

Она смогла наконец поднять на него взгляд. Его глубоко посаженные глаза скрывала тень, и Марии не удавалось их рассмотреть, хотя она чувствовала, что он внимательно следит, ожидая ее ответа. И вдруг она почувствовала себя счастливой, ей стало легко. Она едет домой, к матери в Гевер. Что же до замужества — а чего она ожидала? Вильяму Кэри придется быть с ней ласковым, раз уж ее сосватал ему сам король. Она будет при дворе, далеко от Франциска и всех пересудов.

— Я с нетерпением жду возвращения домой, Ваше величество. У меня нет сомнений, что там все будет чудесно. Благодарю вас за внимание и заботу. — Она лучезарно улыбнулась королю, и тот по-мальчишески заулыбался. «Да что там, — подумала она с облегчением, — доставить удовольствие этому человеку будет ничуть не труднее, чем тому глупцу Рене де Броссу».

— Вы так красивы, Мария, — проговорил, задыхаясь, Генрих Тюдор. — Так красивы и так милы. — Он медленно поднес ее руки к своим губам, над которыми нависали усы, и запечатлел на каждой долгий поцелуй.

«Ничего в этом нет, — уверяла она сама себя. — Ему не удастся так вскружить мне голову, как удалось Франциску, когда я была совсем девчонкой. Вильям Стаффорд заблуждается, считая, будто этот король расставляет мне ловушки и капканы».

Генрих наклонился, легко прикоснулся к ее губам и, не говоря больше ни слова, провел ее за откинутую портьеру. Вильям Кэри стоял навытяжку, а отец сидел немного дальше, на скамье, в ожидании короля. В зале к этому времени уже почти никого не осталось. Едва завидев короля, вытянулись в струнку телохранители, а слуги продолжали убирать со столов остатки пиршества.

— Препоручаю ее тебе, Вилл. Вас будут сопровождать до самого Гинского замка два моих телохранителя, потому что груз очень уж ценный, да, Томас?

Мария сделала реверанс, Вильям поклонился, и они вышли под чистое звездное небо.

Она жадно пила свежий воздух, вглядывалась в раскинувшееся над ней бескрайнее небо, а звезды подмигивали серебристому Дворцу иллюзий, построенному королем Генрихом. Как это все было похоже на сказку, на те небеса из навощенного холста, расписанные бедным милым синьором да Винчи!

Вильям Кэри бережно взял ее под руку, и они неспешно зашагали по залитым светом факелов аллеям к темневшему далеко впереди замку.

Часть вторая

Досуг с добрыми друзьями

Досуг с друзьями вместе

Я коротать люблю.

И зависти упреки

С достоинством терплю.

По воле Господа себя

Желаю развлекать,

Охотой тешиться,

И петь, и танцевать.

Веселья жаждет сердце

И наслаждений ждет.

Кто запретить посмеет?

Ведь время-то идет!

Невинные забавы полезны для души,

И безразлично, право, дурны иль хороши.

Друзья мои, повесы, уверены как раз,

Что я поболе прочих на выдумки горазд.

Известно, всех пороков одно безделье мать.

Так лучше ли без проку нам время убивать?

В компании нас видеть

Угодно небесам.

Дурна она иль хороша,

Пусть всяк рассудит сам.

Люблю я добродетель,

Порока же — бегу.

Что хорошо, что дурно

Понять и сам смогу[71].

Король Генрих VIII

Глава одиннадцатая

28 июля 1520 года

Замок Гевер в Кенте

Лучи солнца лились в светлицу через большое окно эркера. Время от времени их закрывали облака, но вскоре облака пропадали, и пол в покое снова окрашивался во все цвета радуги. Гербы Булленов и Говардов, искусно вправленные в свинцовый переплет окна, бросали переливающиеся блики на белую кожу и светло-желтые юбки Марии. День выдался душный, сырой, с редкими порывами сильного ветра. Густые тучи обещали дождь, но ни на сад, ни на посыпанные гравием дорожки замка ни капли так и не упало.

Мария увидела внизу на дорожке Симонетту, щелкнула задвижками нижнего окна, распахнула его и высунула голову наружу.

— Симонетта! Я здесь, наверху! Майкл нашел меня.

Ловкая, проворная в движениях гувернантка подняла голову и прищурилась против солнца, пытаясь разглядеть невидимую обладательницу голоса.

— А разве лорда Буллена еще нет?

— Нет, Симонетта, я здесь одна.

— Тогда не уходи, детка, я сейчас поднимусь к тебе. — Ее голос затих, а сама Симонетта скрылась из виду.

Снова отец призвал ее к себе. Неужто так будет вечно? Матушка очень обрадовалась, когда Мария вернулась домой, но вот теперь прибыл лорд Буллен, даже не предупредив о своем приезде, вопреки обыкновению. Какими замечательными были эти три недели после ее возвращения из Франции! Она снова дома, в прекрасном Гевере, можно отдыхать, размышлять, прогуливаться верхом по пологим холмам и собирать лютики на берегу тихой речки Иден. А еще можно беседовать с матушкой, поддразнивать Симонетту, делать вид, будто и не было долгих восьми лет, проведенных вдали от дома. Можно грезить о том, что все вокруг хорошо, надежно и не существует ни тихого человечка по имени Вилл Кэри, за которого ей предстоит выйти замуж, ни короля, который распоряжается ее жизнью. Мария вздрогнула: очередная свинцово-серая туча закрыла собой солнце, и в комнату вполз полумрак.

— Мария, я тебя еле нашла, — выпалила с порога Симонетта, привыкшая говорить быстро-быстро. — На конюшне мне сказали, что ты сегодня не каталась верхом. Где же тебя сумел разыскать Майкл?

— Я просто сидела у солнечных часов, на газоне, и думала.

— О предстоящей свадьбе с приближенным короля, — шутливо предположила Симонетта.

— Нет, Симонетта. О том, как идет время.

Маленькая, похожая на воробышка гувернантка строго сдвинула тонкие брови.

— Я возношу хвалы святому Георгию за то, что нам удалось отыскать тебя, пока хозяин не закончил разбирать бумаги и не спустился, чтобы поговорить с тобой. У него очень важные известия!

— Может быть, свадьбу отменили и я могу выбирать сама, за кого выходить замуж? — Мария не смогла сдержать озорную улыбку. — Думаю, что мне вполне подошел бы садовник Майкл или кузнец Ян — я же их обоих знаю куда лучше, чем мастера Вилла Кэри.

Симонетта не рассмеялась шутке, вместо этого она сжала свои миниатюрные руки.

— Мария, милая, какая же невеста не нервничает перед свадьбой! Ты его полюбишь. Со своим господином лучше всего знакомиться уже после венчания. Ведь так прекрасно — сам король устроил этот брак! Чего же большего-то хотеть! И жить ты станешь при дворе великого Генриха.

— Да, это правда. Там часто бывает сестра короля. Возможно, мы подружимся с ней и с герцогом.

— И у короля ты в чести, малышка, у самого короля! — Симонетта нерешительно помолчала и вытерла вспотевшие ладони о темно-красные юбки. — А скажи, он такой, как на портрете — на том, что висит в холле замка? Я слышала, как лорд Буллен говорил, что король, быть может, посетит замок еще до твоей свадьбы. Он очень похож на того, нарисованного?

— Ну, я бы сказала, что у него волосы гораздо светлее, но он действительно огромный, и глаза у него синие, пронзительные. Однако, когда я стараюсь припомнить его облик в подробностях, у меня перед глазами стоит эта картина. Наверное, в детстве я слишком часто на нее смотрела.

— Детская мечта сбывается, моя Мария, — улыбнулась Симонетта и положила руку ей на плечо.

Молодая женщина, задумавшись, не расслышала последних слов Симонетты. Ведь правда! Она легко могла вспомнить лицо короля Франциска, похожего на сатира, мучнистое лицо несчастной Клод, лицо старого мастера да Винчи. Противная насмешливая физиономия Вильяма Стаффорда преследовала ее даже во сне. Но как только она пыталась вспомнить короля Генриха — чем упорнее старалась, тем плотнее окутывала его лицо полупрозрачная туманная маска.

— Послушай, Мария, а что этот бездельник Майкл — он тебе сказал, чтобы ты ожидала лорда Буллена здесь, в светлице, и никуда не уходила? Я повторяю: у него очень важные вести!

— Я знаю, Симонетта, потому-то и сижу здесь. Ты же понимаешь: если бы не это, я с большим удовольствием поехала бы кататься верхом.

Мария тут же пожалела о насмешливом тоне, каким сказала это, но Симонетта лишь погладила ее по плечу и поспешила прочь. «Она теперь думает, что я волнуюсь о свадьбе», — подумала Мария с неожиданно вспыхнувшим раздражением.

Во Франции она в последние годы редко ездила верхом. Король никогда не брал ее с собой на охоту (хотя свою дю Фуа брал), а королева Клод почти никогда не садилась в седло, поэтому не катались и ее фрейлины. А в Гевере так славно было скакать: встречный ветер развевал ее распущенные волосы, а копыта Донетты ритмично постукивали, внушая ей уверенность и чувство полной безопасности. Донетта была дочерью любимой лошади детства Марии, кроткой, смирной Вестрон. Матушка сказала, что та околела в прошлом году. Мария каждый день ездила на верховые прогулки, чувствуя себя свободной и счастливой. Она бы скакала и сегодня, если б не приезд отца.

Словно услыхав ее мысли, Томас Буллен резким толчком отворил дверь. Он просиял улыбкой, увидев дочь, и та на миг испытала острую радость. Отец ласково распрощался с ней в Кале, но фортуна была благосклонна к Марии — сейчас он явно рад был видеть ее снова.

— Дорогая моя девочка… — начал отец непривычно тихим голосом. Мария встала, а отец неловко обнял ее за плечи рукой, затянутой в черное льняное полотно камзола. — Такой красивой, как сегодня, я тебя и не помню, Мария.

— Гевер благотворно действует и на мою душу, и на тело, милорд.

Похоже, ее ответ удивил отца.

— А внимание короля — как оно на тебя действует, Мария? Я привез волнующую новость. — На темных волосах и черной одежде плясали разноцветные блики от светившего в окно солнца.

— Король осыпал нас милостями, о которых мы — пока еще — и мечтать не могли! Он дарует Вильяму Кэри должности и доходы камергера герцогства Ланкастерского, коменданта замка Плэши[72] и смотрителя еще двух обширных парков — даже не припомню, каких именно.

Перечисляя должности, он загибал унизанные перстнями пальцы перед глазами Марии, ничуть этим не тронутой.

— Кроме того, ты из собственных уст Его величества слыхала, что Кэри причислен к королевской свите, что дает вам возможность жить при дворе. А ведь это еще только начало. Ты в фаворе у короля, и это принесет огромные выгоды твоему супругу и, разумеется, всей семье.

— В таком случае желаю всяческих благ вам и ему, — услышала Мария словно со стороны свой невыразительный голос.

— Что же до тебя, моя девочка, я желаю быть твердо уверенным, что ты вполне осознаешь оказываемую королем честь. Будут драгоценности, красивые наряды, захватывающие события, влиятельные друзья — и власть, Мария, если мы правильно поведем игру. Власть.

Она отчетливо почувствовала, как екнуло у нее сердце. Отец вызывал у нее острое разочарование, как и Симонетта, и Вилл Кэри, и даже сам король, лицо которого она не могла ясно вспомнить.

— Он прибывает с визитом, Мария, сегодня. Наконец-то сюда к нам, в Гевер.

— Вилл Кэри? — спросила она с нескрываемым раздражением, желая лишь одного — погасить восторг, которым пылали глаза отца.

— Нет, девочка! Сам король едет сюда! Он скачет из Элтгема, где у него замечательный охотничий парк. Скоро ты там побываешь, в том и сомнений нет. Полдень уже не за горами, а к полудню он с кортежем будет здесь.

Отец взглянул через окно в частом свинцовом переплете на небо, то чистое, то вновь затянутое облаками.

— Молю Бога, чтобы король не вымок под внезапным ливнем и не лишился доброго расположения духа. — Он возбужденно потер свои большие руки. — Твоей матушке предстоит много похлопотать, чтобы приготовить достойное короля угощение. Одному Богу известно, сколько человек будет его сопровождать. — Он направился к двери. — Надень самое красивое свое платье, ты поведешь государя на прогулку в сад. Подойдет то белое с золотом, в котором ты была на банкете в Париже.

— Оно слишком нарядное для летнего дня в Гевере, — возразила Мария, когда отец уже был за дверью. Его голова тут же просунулась снова в светлицу.

— Это король, девочка, сам король. И если ты хоть на минуту позволишь себе забыть об этом, я с тебя спрошу как следует.

— Я поняла, отец, — ответила она, но Томас Буллен скрылся за дверью.

Мария застыла у окна, наблюдая, как потускневший было кроваво-красный квадратик стекла меняет цвет, наливаясь алым. Тучи и вправду грозили испортить день. Ее совершенно не беспокоило то, что весь королевский кортеж может вымокнуть во время веселой скачки из Элтгема. На нее медленно накатывала волна страха, растерянности и гнева. Она пыталась успокоить себя доводами рассудка, разобраться в своих чувствах, но, по правде говоря, сейчас у нее молчало и то, и другое. Мысли блуждали в совершенной пустоте.

Мария рывком вскочила со стула и устремилась в свою комнату за соломенной шляпкой и перчатками для верховой езды. Быстро всунула ноги в сапожки и ринулась к дверям. Она хотя бы проветрится, покатается на Донетте, прежде чем приедут гости. Хотя бы в этом она вольна решать самостоятельно. В дверях спальни Мария едва не столкнулась с матерью. Вид у Элизабет Буллен был встревоженный и рассеянный.

— Мария, ты не… тебе сейчас нельзя ехать на прогулку!

— Но, мамочка, я же совсем ненадолго. Мне необходимо проехаться. — Она стояла взволнованная, напряженная, глядя на красивую хрупкую женщину, от которой унаследовала лазурные, как небо, глаза и широкие скулы.

— У меня еще столько дел! А отец хочет быть уверен, что ты наденешь определенное платье. Он сказал тебе какое?

— Да, матушка, сказал. Я надену это платье, чтобы доставить ему удовольствие. — Мария немного помолчала, раздумывая. — Я надену то платье, если вы разрешите мне немного покататься на Донетте, матушка. Они же не приедут раньше полудня. Отец сам так сказал.

Нежные пальцы матери погладили ее руку.

— Я вполне понимаю твое желание исчезнуть из дому, Мария, однако будет весьма неучтиво, если тебя не окажется здесь, когда прибудет Его величество. Существуют общепринятые правила приличия, Мария. И мы должны им подчиняться.

— Милая матушка, я непременно буду на месте и в том платье, в каком сказано.

Элизабет Буллен согласно кивнула светловолосой головой.

— Тогда будь осторожнее в седле, моя Мария.

«Мы должны им подчиняться». Эти слова эхом отдавались в голове Марии, когда она спешила через двор к конюшням. Мы должны — им подчиняться. Мы должны. Мы должны.

Как ясно ей вспомнилось сейчас то запретное знание, которое она хранила в душе столько лет: ее собственная красавица мать когда-то отклонила предложение этого же самого короля — отказалась от чести стать его возлюбленной. На нее сердился за это отец, однако же она сумела как-то погасить его гнев. Теперь сама Мария была, возможно, последней надеждой отца, потому что Анне всего лишь тринадцать, она далеко, при французском дворе, и останется там, вероятно, надолго. Мария осознала это ясно, холодным рассудком. Она — золотая возможность для отца и подвести его не имеет права. Даже матушка теперь советует ей: надо подчиниться. Мы должны подчиняться.

Донетта вела себя как никогда возбужденно, все время взбрыкивала, но Мария повернула ее к реке, напрямик через луга. Ей хотелось отъехать подальше от северной дороги, по которой должен прибыть король.

Гнедая покрылась мылом раньше, чем обычно, ведь день был влажный и жаркий. Мария хотела дать лошади отдохнуть под густыми тополями на берегу Идена. Сама она даже не оглядывалась на подобный драгоценному камню Гевер с его ярким, веселых тонов фасадом, окруженным заросшим лилиями рвом. Ей хотелось скакать и скакать, без конца.

Когда она соскочила с седла, поднялся свежий ветер, громко зашептались меж собою листья тополей. Казалось, глухие раскаты грома доносятся из-под корней могучих деревьев.

— Гром гремит. Наверное, сейчас пойдет дождь, Донетта, — успокаивала она ласковым голосом встревоженную, бьющую копытом кобылу.

Серое небо над лесом осветилось вспышкой молнии, и Мария принялась медленно считать, пока до нее не долетели отголоски грома. Этой премудрости ее обучил дядя Джеймс — считать от вспышки молнии до тех пор, пока не услышишь гром. Так моряки определяют расстояние до бушующего шторма.

— Пока еще миль семь, не меньше. Донетта хорошая. Хорошая лошадка.

Как замечательно было ощущать свежий ветер, который плотно прижимал к ее ногам пышные юбки! Конечно, она никогда бы не надела на верховую прогулку платье такого цвета, но ведь собиралась она в такой спешке! Ладно, прачки постараются, и платье станет как новенькое.

А потом нужно надеть драгоценное платье, белое с золотом. «В такой денек», — подумала она с усмешкой. Отец знает, что оно покорило Франциска, вот и просит нарядиться для Генриха Тюдора.

— Он надеется, что волшебство проявит себя снова, Донетта, — прокричала она, перекрывая шум листвы под ветром, и кобыла заржала ей в ответ.

Впрочем, сказала она себе, это платье всегда заставляет ее вспоминать не о Франциске, а о старом мастере да Винчи. Как мало довелось Марии знать этого старика! А кажется — она всегда его знала. Однажды он спросил ее, как выглядит типичный английский пейзаж. Сегодняшний вид ему бы не понравился — размытый, иссеченный струями дождя. Он любил покой и гармонию.

Первые крупные капли упали на лицо Марии, испятнали гладкие гнедые бока Донетты. Мария со вздохом взобралась в седло, и в этот миг страшный удар молнии расколол ближайший высокий тополь. Она даже услышала резкий запах горелой древесины.

Донетта попятилась, Мария приникла к ее изогнутой шее. На мгновение она выпустила поводья, и кобыла размашистым галопом помчалась к дому, едва не врезаясь в деревья.

— Тпру, девочка! Стой, Донетта, стой! Тпру! — Марии вовсе не улыбалось оказаться во время грозы в лесу. Безопаснее всего было на травянистой равнине, пусть они при этом и вымокнут до костей. Вдруг перед ее мысленным взором мелькнуло лицо короля Генриха во всем великолепии, каким она видела его в последний раз. Мария попыталась ухватить поводья, те ускользали от нее. Гроза обрушилась и на подъезжающего короля? И пряди рыжевато-русых волос прилипли к намокшему лбу?

Хватая ртом воздух, Мария глухо вскрикнула, схватила поводья и натянула их изо всех сил, сдерживая и поворачивая Донетту. Между громадными стволами деревьев оглушительно грохотали раскаты грома, а Мария резко дергала поводья влево. Донетта подчинилась узде, но пошла, словно пьяная, спотыкаясь под низко нависшими ветвями. Ветер трепал волосы Марии, швырял ей в лицо пригоршни мокрых листьев, и она пригнулась к холке кобылы, заслонив лицо.

Она представила себе, как выглядит сейчас со стороны, как будет выглядеть по возвращении в Гевер — и безудержно расхохоталась. Длинные пряди светлых волос свисают вдоль промокшей спины, все тело в синяках и ссадинах.

Они вырвались на луг, и Мария спрыгнула с лошади. Крепко взявшись за уздечку, потянула Донетту в маленький, поросший густой травой овражек; в детстве они с братом и сестрой играли здесь и прозвали это место «нашей долиной». Верховодил неизменно, разумеется, Джордж. Тот самый Джордж, который теперь жил в Лондоне и послушно изучал право в Линкольнз-Инн[73].

На мокрой траве Мария поскользнулась и упала на колени, резко дернув вниз голову лошади. Снова поднялась на ноги и стояла так, пошатываясь, а вокруг бушевала гроза. Чтобы хоть как-то согреться в промокшей одежде, она тесно прижалась к Донетте. Матушка, конечно, тревожится за нее, но что скажет отец — это пугало Марию. Теперь и лучшее платье не поможет.

И вдруг все кончилось. Гром грохотал за дальними холмами, а сплошной ливень превратился в мелкий дождик. Мария села на лошадь и шагом направила ее к дому. Донетту она привяжет возле огорода, а сама войдет в дом через кухню. Симонетта поможет ей обрести пристойный вид.

Кирпичи замка блестели после ливня, а по железным водостокам с шумом лились в ров струи воды. Когда Мария привязывала Донетту, мокрая кожа поводьев жалобно скрипела. Мария подобрала холодные мокрые юбки и поспешила по деревянному пандусу в дом.

Дверь кухни была широко растворена, повсюду витали дивные ароматы кушаний. В полутемном помещении было не повернуться от слуг. Отцовы конюхи все до единого ворочали вертела, а судомойки помешивали соусы и очищали от кожуры персики. Над огромным очагом жались друг к другу чайники, сковороды, вертела — шедшее от них тепло так и манило к себе продрогшую девушку.

Лишь несколько слуг бросили испуганные взгляды на свою вымокшую до нитки и перепачканную госпожу. Она поспешила дальше, по темному коридору, который вывел ее к подножию главной лестницы. Здесь она замерла. Должно быть, король прибыл раньше, чем ожидалось, ибо у закрытой двери в светлицу прохаживалось несколько незнакомых мужчин. Без сомнения, Его величество и родители ждут там, внутри — ждут ее!

Едва она ступила на лестницу, как развлекавшие друг друга беседой незнакомцы сразу умолкли; смущенная Мария не смела поднять на них глаз. Она, однако, прошла всего несколько ступенек и тут же услыхала слишком хорошо знакомый голос.

— Золотая, прекрасная Мария Буллен! Прекрасная, промокшая и продрогшая. Неразумно было ездить верхом в такую погоду, Мария!

Она резко обернулась в сторону говорившего, глаза ее распахнулись.

— Вильям Стаффорд! Вас-то кто приглашал в Гевер? — Мария сразу залилась густым румянцем и от очевидности ответа на свой вопрос, и от того, как она выглядит под его внимательным, придирчивым взглядом. Два его спутника, откровенно забавляясь, наблюдали за этим столкновением. Если он говорил им что-то дурное о ней, придется сделать ему выговор потом, позднее.

Она попробовала задать другой вопрос, чтобы нарушить неловкое молчание, а заодно дать успокоиться своему неистово колотившемуся сердцу.

— А Вилла Кэри Его величество тоже взял с собой?

Вильям Стаффорд отвечал ей, понизив голос и не отрывая глаз от бурно вздымавшейся груди, которую обтягивала промокшая одежда.

— Для чего же Его величеству брать с собой такую незначительную фигуру, как Кэри? Его роль — обвенчаться с вами, и только. — Мария ничего не сказала на это, и Стаффорд продолжил, уже менее уверенно: — А может быть, вам не терпится увидеть Вилла Кэри? Что ж, вернемся в Элтгем, я этим порадую везучего негодяя. Когда мы уезжали, он сердито палил в одиночестве по мишеням. Кое-кто недоумевал, отчего его не взяли в гости, только зачем же его было брать? Король всего-навсего решил навестить очаровательное жилище своего посланника во Франции, Томаса Буллена.

Он с деланным безразличием пожал плечами, и Мария вновь ощутила непреодолимое желание влепить ему пощечину.

— Довольно я натерпелась ваших издевок и дерзостей во Франции. — Мария говорила тихо, чтобы не услышали его приятели. — Предостаточно. А потому здесь я слушать вас вовсе не собираюсь! — Она демонстративно повернулась к нему спиной и стала взбираться по бесконечной лестнице, стараясь не шататься и не спотыкаться.

— Значит, Мария, вам так не хочется признавать, что до сих пор я ни в чем не ошибся? — Он заговорил громче, и она снова повернулась к нему, испугавшись, что их услышат в светлице. — К тому же вам придется терпеть меня и дальше, ведь я живу при дворе и близок к королю — полагаю, и вы станете жить там же.

Как она его ненавидит! Его гадкие намеки будят в ней страх и стыд.

— Я бы посоветовал вам, милая барышня, сказать «нет» всем их гнусным замыслам, однако я, по эгоизму своему, хочу видеть вас при дворе. Отнюдь не желаю, чтобы вы попали в опалу и были заперты в этом окруженном рвом святилище, где я никогда не смогу вас увидеть.

От подобной наглости Мария только рот раскрыла. Ей хотелось немедленно убежать, но ее ноги будто примерзли к ступеням лестницы.

— Я и представить себе не могу другой девицы, которая выглядит одинаково прекрасной — что промокшая и забрызганная грязью, что на балу, об руку с королем. Только стереги хорошенько свое сердце, Мария Буллен!

Она развернулась и пустилась бежать. Да как он смеет говорить с ней подобным образом в прихожей отцовского замка, когда в соседней комнате находится господин его король, а рядом глазеют два нахала-дружка!

Она ошиблась. Матушка вовсе не сидела в светлице с королем и отцом. Вдвоем с Симонеттой они в крайнем смятении мерили шагами опочивальню Марии. Они не стали ее ругать, только слезы выступили на небесно-голубых глазах Элизабет Буллен. Если дочери и предстоит выслушать упреки, поучения или что там еще, то время для этого найдется и потом. А сейчас король ждет.

Они быстро освободили Марию от промокших одежд и растерли ей спину грубыми полотенцами, пока кожа не покраснела. Напудрили и сбрызнули духами, потому что мыться некогда было, разве только умыть лицо и руки. Натянули на горящее после растирания тело шелковую сорочку, нижние юбки с оборками. Симонетта отчаянно пыталась вытереть насухо мокрые волосы Марии, потом сдалась, оставив в покое мокрые кудряшки и тугие завитки.

— Нет, Симонетта, она пойдет с непокрытой головой. — Это единственные слова, которые произнесла Элизабет Буллен, когда маленькая гувернантка потянулась за прозрачной шапочкой. Грудь Марии, прямо у низкого выреза платья, украсила единственная драгоценность — огромная жемчужина бабушки Говард.

Ее поспешно отвели вниз, в холл. Мария шла в каком-то оцепенении, но ступала твердо. Ей казалось, что она издали смотрит пьесу или детскую игру. Повторялась детская мечта одной девочки, которая некогда влюбилась в красавца короля Франции.

У дверей в светлицу, под огромным портретом короля, по-прежнему стоял на часах Вильям Стаффорд. Он учтиво поклонился Элизабет Буллен и отворил перед ними дверь. Марии он, конечно, не поклонился. Да какое сейчас это имело значение?

— А, вот наконец и наши дамы, Ваше величество. Мария гуляла в саду, попала под дождь и настояла на том, чтобы непременно переодеться.

Обе женщины низко присели в реверансе перед тенью, еле различимой в льющемся через окно скудном свете.

— Должно быть, вы помните мою супругу, леди Элизабет, государь?

Мария выпрямилась и посмотрела в лицо королю, который возвышался над ними всеми, подобно крепостной башне. Его прищуренные глаза оценивающе оглядели матушку, потом король перевел взгляд на Марию. Суровые черты его лица осветились улыбкой.

— Я хорошо помню и ее, Томас, и ее службу королеве. Как похожа на мать твоя золотая Мария!

Король сплел свои толстые пальцы, унизанные перстнями, с тонкими пальчиками Марии. Он совсем не вымок под ливнем и выглядел очень элегантно в своем пурпурном дублете и кружевной золотистой рубашке, продернутой сквозь многочисленные прорези. Чулки на нем были ярко-голубые. Для простой летней прогулки по лесистому Кенту король был одет слишком торжественно.

— Теперь, когда ливень прошел, а до обеда есть еще время, вы, быть может, покажете мне восхитительные сады Гевера? У нас довольно времени для небольшой прогулки, вы согласны, леди Элизабет? — учтиво осведомился Генрих Тюдор.

— Разумеется, Ваше величество, — отвечала матушка. — Мы подождем вашего возвращения. Мария влюблена в розовый сад к югу от замка. — Голос матери затих.

— Тогда мы туда и прогуляемся. У меня имеются для Марии чудесные вести — о милостях, оказанных ее суженому и ей самой.

— Мария будет в восторге, государь, — сказал отец, и Мария с содроганием почувствовала угрозу в его голосе и брошенном на нее взгляде.

Она оперлась на предложенную королем руку и улыбнулась, сверкнув глазами из-под длинных ресниц. Вся его сдержанность и повелительная манера, казалось, растаяли, а на губах снова заиграла мальчишеская улыбка. Мария ощутила, как уже ощущала однажды, что имеет над ним необъяснимую власть, и страхи ее отступили. Возможно, все это сулило ей развлечение, нечто вроде поединка.

— Вы знаете, Ваше величество, когда-то давным-давно отец привез мне прекрасную розу из вашего сада в Гринвиче. Должно быть, у вас там великолепные кусты роз — сплошь розы Тюдоров.

Генрих Тюдор рассмеялся глубоким горловым смехом, и Мария услышала, как облегченно вздохнул отец. «Нет, отец, я вас не подведу, — подумала она. — Вы будете любить меня и гордиться мной».

Когда они вышли на чистый, промытый дождем воздух, она с удовлетворением отметила, что противного Стаффорда нигде не видно.

— Вы великолепно выглядите, Мария, когда голова у вас завита такими мелкими кудряшками. Это что, французская мода?

— Отнюдь, Ваше величество, просто я насквозь вымокла под дождем. Если хотите знать правду, я ездила верхом, лошадь испугалась удара грома и понесла.

Его рука скользнула и обвила талию Марии.

— Наверное, вам нужен мастер, милая, который научил бы вас, как надобно скакать верхом.

При такой явной double entendre[74] Мария покраснела, но не стала перечить ему в том, что являлось его целью.

— Принцесса Мария очень часто превозносила ваше мастерство во всех удалых забавах, государь.

— Правда? Ну да, вы же поначалу были при ней, когда принцесса отправилась во Францию.

— Да, и мне позволили остаться, когда остальным дамам велено было вернуться в Англию.

— Эта проклятая развалина, никчемная пародия на короля возьми да и преставься через три месяца после свадьбы, на которую ушло столько сил и трудов, — нет, какова наглость! — проворчал Генрих, взяв в свою огромную лапищу алую розу в полном цвету. Он поднес цветок ближе, но вдыхал аромат влажных волос Марии. — Все французы шептались между собой, что с юной женой ему не справиться, — так мне докладывали мои шпионы. А я всегда полагал, что милая и покладистая женщина только полезна для здоровья.

Он притянул Марию к себе и сперва нежно коснулся ее губ, а потом обхватил со всем неистовством. Мария холодно уступила, подивившись в душе его смелости — здесь, в розовом саду, среди бела дня! Впрочем, он ведь король.

Он отпустил талию, но теперь схватил обе ее руки и сжал с такой силой, что Марии стало больно.

— Милая Мария, ты не можешь не видеть, какую могучую страсть внушила мне. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не знала нужды, чтобы тебя всегда оберегали. Ты возбудила во мне любовь. Ты станешь носить имя Вилла Кэри и, может статься, его детей, но твоя любовь должна принадлежать мне. — Он поднес ее руки к своим губам, разжал ее пальцы, стал целовать ладони. — В таких делах, Мария, король — всего лишь мужчина. Не бойся его. Отдайся ему, и он отплатит тебе вечной признательностью.

Мария заглянула ему в глаза, и ей стало даже неловко оттого, что все это доставляет ей такое удовольствие. Франциск просто брал ее без таких красивых слов.

— Ты понимаешь меня, Мария?

— Да, Ваше величество. Кажется, понимаю.

— Ты подаришь мне свою любовь?

Ей вдруг нестерпимо захотелось сказать: «Может быть…» — или рассмеяться и убежать — интересно, побежит ли он за ней следом? Но на такое она не осмелилась, да и отец ожидал их.

— Вы такой прямодушный, такой… могучий, мой король. Этим я хочу выразить свое восхищение. Вы совсем не такой, как… мужчины во Франции.

— Я англичанин, Мария, и я король. И все же я умоляю, чтобы ты уступила мне. Я не приказываю тебе этого.

Тихий голос в глубине души подсказал ей, что эту ложь она уже слыхала прежде. «Однако, — подумала она, — если вы, государь, не будете довольны, расправа не заставит себя ждать».

— Никому иному мое сердце не принадлежит, господин мой король. И я уверена, что, если только…

Он, как медведь, обхватил ее, сжал в объятиях, и его мужская нежность и ласка растопили ее сдержанность. Такая искренность чувств понравилась ей больше его горячих поцелуев. Почему отец никогда не проявляет своих чувств так искренне? Какой горячей любовью она отплатила бы ему за это! Чего бы только она ни сделала ради отца, если бы он любил ее и выражал эту любовь так открыто!

— Мой отец всегда служил вам с любовью, король Генрих, так же стану служить и я, хотя и не рассчитываю на должность посланника. — Она зарделась от неудачной шутки и оттого, что назвала короля по имени.

Однако они оба рассмеялись — он по-мальчишески громко, от души, она с музыкальной нежностью.

— Нет-нет, тебе мы подыщем должность, которая подойдет твоим талантам. И называй меня просто Генрихом, когда мы остаемся наедине, а это будет случаться часто, золотая моя Мария.

Отец, сияющий, ожидал на ступеньках главного входа, а Симонетта, как заметила Мария, выглядывала из окна в верхнем этаже. Когда они шествовали в обеденный зал, где у почетного стола хлопотала матушка, Мария наградила Вильяма Стаффорда самой снисходительной улыбкой, какую смогла изобразить.

И, пока семейство Буллен трапезничало, смеялось и прислушивалось к своему королю в продолжение долгого дня, над мирным пейзажем Гевера угрожающе собирались темные тучи новой летней грозы.

Глава двенадцатая

18 августа 1520 года

Гринвич

Медленно катила зеленоватые волны большая река, воздух дышал летним зноем, но здесь, на палубе барки, гулял приятный легкий ветерок. «На удивление погожий день, просто превосходный», — снова и снова повторяла мать. Превосходный день для свадьбы.

Мария еще раз опустила взгляд: руки скромно сложены на коленях, на пальце сверкает полоска новенького золотого кольца. Она теперь — леди Кэри, а тихий, заботливый человек рядом — это ее новый господин. Она молила Бога, чтобы Вилл Кэри не возненавидел ее.

Царило неловкое молчание, и Мария снова стала рассматривать лежащие на коленях руки. Изысканный наряд из блестящего белоснежного атласа отражал танцующие на воде Темзы блики начавшего клониться к закату солнца и ясно говорил всем о ее положении невесты. Не было ли грустной иронии в том, что траурный для французов цвет служил символом вступления в брачный союз в Англии короля Генриха? Безукоризненно сшитая в форме колокола юбка сзади удлинялась, и, когда Мария шла, за ней тянулся шлейф длиною в пять футов. А вечером, когда она будет танцевать, то поднимет этот обязательный для невесты шлейф, чтобы тот не касался пола. Для этого имелась искусно замаскированная шелковая застежка, а королевский портной показал, как ею пользоваться. Декоративные прорези спереди позволяли видеть вторую юбку, из златотканой парчи; с ней гармонировала золотая окантовка верхних рукавов, свободно закрепленных и откинутых по моде назад, чтобы открыть обтягивающие руку нижние рукава, обшитые кружевом. Маленькие розочки из нежно-розового атласа окаймляли квадратный вырез платья и усыпали белейший атлас тугого корсажа, выгодно обнажавшего верхнюю часть ее белых как сливки полных грудей. Именно там, кажется, подолгу задерживался сегодня взгляд Его величества, а вот что видел придирчиво разглядывавший ее Вилл Кэри — этого Мария не могла бы сказать с уверенностью. Она поиграла своими золотистыми волосами, доходившими до пояса. Сегодня они были ровно расчесаны, в них вплетены разноцветные ленточки и душистые цветы, как и подобает невесте. Вилл заерзал в кресле рядом, словно ощутив беспокойство в душе Марии.

Их барка шла вниз по течению, в Гринвич, из Сити, где всего час назад они обвенчались в большой церкви Святой Елены[75] в Бишопсгейте[76]. Марии все происходящее виделось как во сне: вот она держит мягкую руку Вилла Кэри, произносит клятвы, вот заплаканное лицо матушки, а Симонетта гордо подмигивает Марии; вот Джордж, надувшийся от гордости — ведь он стоит совсем близко к королю. Король явился в сопровождении небольшой свиты, поцеловал Марию в щеку, поздравил молодых громким голосом, раскаты которого долетали до часовни монахинь-бенедиктинок в южном приделе церкви.

Итак, король почтил их свадьбу своим присутствием. Мария, прищурившись, посмотрела вдаль, вниз по течению, но королевская барка с тюдоровскими бело-зелеными навесами, шедшая впереди, уже пропала из виду, скрывшись за широкой излучиной Темзы у Тауэра. Мария была благодарна королю за то, что тот не взял с собой на свадьбу Вильяма Стаффорда. Его укоризненный взгляд все бы ей испортил. Довольно и того огорчения, что на свадьбе не было отца: он отправился во Францию по срочному поручению короля.

— Ваше платье так прекрасно, Мария! Я вам уже это говорил?

— Говорили, Вилл, но я вам снова признательна за это. Служба прошла чудесно, а теперь я с нетерпением жду нашего свадебного пира.

— И того, чтобы наступила ночь, Мария? — Он осторожно положил свою руку на ее колено, покрытое атласом, и серьезно, открыто посмотрел ей в глаза. — Вы так удивительно прекрасны. Сегодня я приобрел многое.

«Еще бы, — подумала она, — доходы и земли от короля», — но вслух сказала лишь:

— Надеюсь, я сумею доставить вам удовольствие, господин мой.

В тени навеса его волосы казались рыжеватыми. Наряд жениха — молочно-белый с золотом дублет, в прорези которого, согласно моде, продернута кружевная, с буфами, рубашка, — полностью гармонировал с ее собственным. Несмотря на жаркий августовский день, на плечи Вилла была наброшена отороченная горностаевым мехом накидка, а грудь его пересекала тяжелая золотая цепь с медальоном, указывавшая на то, что он служит в свите самого короля. Длинное белое перо красовалось на плоской шляпе из золотой парчи, а чулки с подвязками были явно новенькими, заказанными специально для щегольских туфель с квадратными носами.

Нет сомнений: раз Вилл близок к королю благодаря своей столь ценимой им должности, да еще и при всех пожалованных новых землях, он полностью осведомлен о ее отношениях с королем. Его величество, безусловно, все ему объяснил. Рука мужа по-прежнему лежала на ее колене, но сам он отвернулся и беседовал со своей ученой сестрой Элеонорой, умудренной десятью годами монашества сероглазой женщиной с высоким лбом и тонким носом. Мария подумала, что она сегодня, по сути, приобрела двух новых родственниц — золовку и невестку: Джорджу предстояло вскоре обвенчаться с Джейн Рочфорд[77], и, к нескрываемой досаде Джорджа, Элизабет Буллен пригласила Джейн на сегодняшнее торжество. Джейн сейчас сидела рядом с Джорджем, склонившись к нему, и оживленно что-то рассказывала, тогда как сам Джордж, поджав губы, хмуро смотрел на воду. У девушки было свежее личико с приятным овалом, щеки и губки алые, как розы, зато острые глазки так и стреляли по сторонам, словно у нее в голове летала сотня мыслей сразу. Черные волосы блестели на солнце, она же то и дело играла прядями или поглаживала их проворными маленькими ручками. Марию раздражала привычка Джейн постоянно поднимать красивые тонкие брови, будто она, слушая окружающих, делала для себя какие-то невероятные открытия.

Бедный Джордж! Симонетта поведала Марии, что он давно влюблен в Марго Вайатт, которая росла в соседнем с Гевером имении и часто в детстве играла вместе с Булленами. Малышка Марго Вайатт с ножками-спичками, усыпанная веснушками! Правда, Симонетта сказала, что теперь Марго выросла настоящей красавицей. Жаль, что у Вайаттов нет ни титула, ни земель, которыми соблазнился бы Томас Буллен.

Проплыли мимо массивные серые стены лондонского Тауэра, разбегающиеся от барки волны лизнули их основание. Выходящие на реку ворота крепости, со зловещими железными зубьями подъемной решетки, в народе прозвали Воротами изменников, потому что злейшие враги короны проходили через них, дабы никогда уже не вернуться на волю. На пассажиров барки угрюмо глядели из-за стен зубцы Белого Тауэра. Слава милосердному Господу Богу — в день ее свадьбы на стене не торчали головы казненных и с Лондонского моста не свисали гниющие трупы преступников.

— Мария! — К ее плечу склонилось возбужденное личико Джейн. — Как мило, что ты пригласила меня сегодня! А как замечательно, что сам Его величество пожелал явиться на свадьбу! Я слышала, что свадебный пир — его подарок тебе, и танцы будут!

— Это правда, Джейн. Его подарок мне и Виллу.

— Ой, ну конечно! Я молюсь, чтобы наша с Джорджем свадьба была хоть вполовину такой замечательной!

— Я уверена, Джейн, что ты будешь точно так же счастлива, как и я.

— А как ты думаешь, пир при дворе у нас будет?

— Право, не знаю. Джорджу надо будет поговорить об этом с отцом.

— Я вот подумала, Мария, что у тебя теперь имя рифмуется с фамилией, как строчки сонета, — Мэри Кэри.

Вилл повернулся и посмотрел на юную Рочфорд.

— Если я могу быть чем-нибудь полезна любому из вас, то услужу с радостью. Я горжусь тем, что вступаю в такое замечательное семейство, как Буллены. — Она присела в реверансе и вернулась к Джорджу.

— Не сомневаюсь, что эту маленькую трещотку все приводит в восторг, — заметил еле слышно Вилл. — Она хотя бы знает, что семья Кэри не вчера появилась при дворе, что это почтенное семейство, которое некогда занимало там видное положение?

Поразившись его уязвленному и сердитому тону, Мария инстинктивно прикоснулась к его руке.

— Расскажите мне об этом, Вилл. Отец что-то говорил, но мне хочется услышать от вас самого.

— Я хочу, Мария, чтобы вы узнали все подробности этой трагедии. Теперь, когда вы стали моей супругой, мы с Элеонорой можем разделить с вами это бремя.

Его сестра, услыхав свое имя, наклонилась ближе, к плечу Вилла, как бы становясь участницей их беседы. Ее чистые серые глаза казались бездонными.

— Вряд ли она сможет ощутить это бремя в полной мере, Вилл. Она ведь не урожденная Кэри.

— Теперь она по мужу стала Кэри, Элеонора. — Он нервно откашлялся и бросил мимолетный взгляд на поросший травой берег: работавшие там простолюдины махали шапками и приветствовали разукрашенную барку радостными возгласами. «Интересно, — подумала Мария, — а видели они, как проплывал король, всего несколько минут назад?»

— Несколько семей, занимавших высокое положение, близких к трону, допустили ошибку и встали на сторону Йорков в минувшей гражданской войне[78], Мария. Одной из таких семей были Кэри из Дарема, и после победы Ланкастеров они лишились всех земель и богатств. У повелителя нашего Генриха VII, отца нынешнего короля, была хорошая память на тех, кто не повиновался ему, — как и у короля нынешнего. И хотя наше поколение уже не подвергается прямым преследованиям, — он дотронулся до руки Элеоноры, — награждают нас скупо. Чтобы вернуться к ступеням престола, нам приходится потрудиться.

— И женитьба моего брата на вас — это добрый знак нашего возвращения к прежнему положению, хотя и не мы сами устроили этот брак.

— Я понимаю вас, — сказала Мария.

— А я, конечно же, хочу сделаться матерью-настоятельницей монастыря какого-либо крупного ордена нашей святой церкви. Теперь, когда Вилл столь приближен к королю, можно подумать и об этом.

— Конечно. Ведь Его величество уже пожаловал Виллу несколько доходных должностей и хорошее место при дворе, — сказала Мария и почувствовала себя глупо: уж они-то и без нее знали о королевских милостях.

— Дворянин королевской свиты — это не столько хорошее место при дворе, сколько неплохое начало. — Элеонора Кэри кивнула свысока, словно окончив урок, отодвинулась и снова выпрямилась в кресле.

«Она меня терпеть не может, — подумала Мария. — Просто они знают, что без меня их голубая кровь не принесет желанного положения при дворе. Она меня презирает».

Невдалеке показались зеленые лужайки и деревья, башенки из красного кирпича и флаги Гринвича. Причал караулили прекрасные беломраморные изображения царственных зверей, но вместо них Мария вдруг увидела маленькую шахматную пешку, давным-давно подаренную ей принцессой Марией Тюдор. Нет, вдоль посыпанной гравием дорожки к дворцу выстроились в ряд не грифоны, не львы и единороги — там были короли и ферзи, ладьи и пешки.

— Ну вот, Мария, — сказал Вилл, подавая ей руку, когда они поднимались с бархатных сидений, — пойдемте, жена моя. Король ждет.

К столу подавали сказочные кушанья, но Мария ела совсем мало — ее желудок сжимали спазмы. От отстраненного спокойствия не осталось и следа. Нет, она не боялась, но ей приходилось с трудом заставлять себя кивать, улыбаться, поддерживать беседу. Рубленая оленина под острым соусом и фаршированная куропатка ей понравились, но к большинству блюд она даже не притронулась. Джордж принялся дразнить ее и есть из ее тарелки, а Джейн укоряла его за невоспитанность.

Вино, правда, было отличное — сладкое, холодное, из обширных погребов королевского дворца в Гринвиче. Король поднял множество тостов за молодых и даже подумывал, не сказать ли отцовское напутствие в отсутствие своего верного слуги Томаса. «Впрочем, король и так вправе теперь считаться моим отцом, — с неудовольствием подумала Мария. — Разве не он восседает рядом с моей красавицей матушкой, разве не он дает свадебный пир, разве не он распоряжается моей жизнью? Жаль, однако, что отцу так не хватает теплоты, свойственной королю». Она сделала еще один большой глоток вина.

Когда спустились сумерки, слуги зажгли свечи и убрали со столов посуду. Во время обеда музыканты на галерее тихо наигрывали, но теперь, по мановению королевской руки, к ним присоединились их товарищи, и все вместе они грянули веселую свадебную куранту. Вилл схватил Марию за руку, и молодожены мелкими стремительными шажками последовали за королем и раскрасневшейся леди Буллен.

У Марии сильно кружилась голова, и вскоре смех уже непрестанно срывался с ее губ. Ах, как понравилось бы Энни это празднество в Гринвиче, в кругу избранных придворных и самого короля! А как гордился бы отец, если бы видел это своими глазами! Думает ли он о ее свадьбе, находясь вдали от нее, у Франциска в Амбуазе?

Король поклонился ей и протянул руку, приглашая на степенную павану, а Вилл танцевал с ее матерью. Мария старалась шагать немного шире, чтобы приноровиться к размашистым шагам короля, и при этом вся ее нервозность улетучилась. Его величество был в густо-малиновом наряде с золотой оторочкой, а белая шелковая рубашка и широкий воротник оттеняли здоровый румянец лица, сиявшего в свете свечей. Крошечные розочки на ее белых, с прорезями, юбках, и розовые оборки поверх квадратного выреза корсажа казались слабым отражением блеска и великолепия королевских цветов. Партнеры повернулись, поклонились друг другу, закружились на месте и вновь начали фигуры танца. К тому времени, когда последовали более быстрые гальярды и загудели с балкона тромбоны, запели скрипки и лютни, в голове у Марии уже немного прояснилось. Она повернулась, быстро пошла вдоль выстроившихся пар, выискивая пару себе, и тут неожиданно оказалась лицом к лицу с новым партнером, Вильямом Стаффордом.

— Я вас здесь прежде не видела, — выпалила она, задыхаясь, когда они проносились под аркой из рук в шелках и бархате.

— Я дал клятву, что ноги моей здесь не будет, чтобы не портить вам прекрасный день. Но не смог удержаться, чтобы хоть краешком глаза не взглянуть на празднество… и на невесту. У вас такой вид, что от него одного уже приходишь в восторг. Примите мои горячие пожелания счастья — с Виллом Кэри, я имею в виду.

— А вы совсем не умеете быть любезным? Вам непременно нужно вечно укорять, сеять смуту и…

— Тихо, Мария, не то на вас обратят внимание. Сейчас вы при дворе. Вы так и не научились скрывать свои чувства. Рекомендую вам здесь, в медвежьей берлоге, научиться этому побыстрее. — Танец окончился, все партнеры низко, учтиво поклонились друг другу.

— Вы не по душе мне, Вильям Стаффорд.

— Так уже лучше, моя ненаглядная, — ответил он тихонько. — Всякий, кто сейчас посмотрит на ваше прекрасное лицо, решит, что вы мне достаточно симпатизируете, как и любому из друзей вашего только что обретенного супруга.

— Стафф, а я-то думал, ты чем-то занят сегодня. — Подошедший к ним Вилл Кэри легонько хлопнул по плечу более высокого Стаффорда.

— Да я забежал ненадолго пожелать вам обоим всяческого добра. Помнишь, Вилл, я же тебе рассказывал, что встречал твою молодую жену, когда ездил ненадолго во Францию — когда Его величество велел мне служить гонцом для связи с лордом Булленом.

— Вы знаете, Мария, у нас со Стаффом при дворе много общего.

— Вот как?

— Стаффорды попали в такую же немилость, как и Кэри. Только, — Вилл быстро обежал глазами переполненную людьми залу и понизил голос, — измена Стаффордов случилась совсем недавно, уже после Войны Алой и Белой Розы.

— Измена! — эхом откликнулась Мария.

— Да разве вы не слыхали о Колчестерском мятеже[79], леди Кэри? Моего дядюшку повесили в Тайберне[80], а отца помиловали — он тогда был еще совсем мальчишкой. Поскольку их обоих уже нет в живых, за их вину расплачиваюсь я.

— Их многострадальные тени по сию пору бродят в фамильном имении Стаффордов, Мария, — добавил Вилл Кэри.

— По крайней мере, так утверждает моя престарелая тетушка. Она говорит, что дух то одного, то другого мятежника бродит по ночам вверх и вниз по лестнице и стенает: «Долой этого ничтожного короля!» — Вильям Стаффорд пристально посмотрел Марии в глаза.

— Которого из королей? — спросила Мария, широко открыв глаза.

— Не знаю, леди Кэри. Мне пока не приходилось ни видеть, ни слышать призрака. Им не по душе бродить по опочивальням среди бела дня, когда я наезжаю домой в Уивенго.

И, хотя он рассказывал об этих происшествиях прямо и серьезно, ей показалось, что в его его сквозит всегдашняя насмешливость.

— Вы, однако, не сидите в тюрьме как потомок и наследник мятежников, мастер Стаффорд. Вы служите при дворе и стоите близко к королю.

— Совершенно справедливо, миледи. Она быстро всему здесь научится, Вилл. А нас, возможно, следует остерегаться — ведь тот, кто расплачивается за большую провинность, не страшится совершать малые, — сказал он, не сводя глаз с Марии, хотя Вилл Кэри обнаруживал растущее беспокойство. — Желаю вам обоим доброго вечера. — Стаффорд неожиданно откланялся и был таков, словно спиной почувствовал приближение короля.

— Пора и заканчивать, право, самое время, — разнесся зычный голос Генриха Тюдора, и тут же музыка смолкла. Он обхватил одной рукой Марию, другой Вилла Кэри и крепко сжал их обоих.

— Дамы! Поспешите отвести новобрачную на ложе, ибо скоро и мы, мужчины, поднимемся в опочивальню, а новый господин ее желает, чтобы молодая ожидала его в готовности!

Все дружно засмеялись, а Генрих Тюдор наклонился и горячо поцеловал Марию в губы. От него исходили запахи гвоздики и вина. Толпа рукоплескала, все взоры были обращены к ней, и Мария подчинилась, смущенная и раздосадованная. Она вдруг обрадовалась тому, что дорогая подруга ее, герцогиня Суффолк, готовится к родам и не смогла присутствовать на этом парадном свадебном пиру, устроенном королем. А если бы королева Екатерина пожелала здесь быть, то Мария, разумеется, в этот миг умерла бы со стыда.

— Давай же, Мария, бегом! — воскликнула Джейн Рочфорд, схватила Марию за руку и потянула за собой. И Мария пустилась прочь из зала в сопровождении матери, Розы Дакр и еще нескольких хихикающих дам. Задыхаясь, они взбежали по лестнице к той комнате, где Вилл провел две предыдущие ночи, когда Мария была в Гринвиче.

Поджидавшая ее Симонетта уже раскрыла постель с мягкими полотняными простынями. Девушки освободили Марию от свадебного наряда, и та сквозь собственные слезы увидела слезы на глазах своей матушки.

— Порадуйтесь за меня, матушка, — тихо промолвила она, а тем временем девушки со смехом принесли ей ночную сорочку и кружевную накидку.

— Я радуюсь, миленькая моя. Это я просто вспомнила свою первую брачную ночь и все, о чем тогда мечталось.

Времени обнять, утешить друг друга у них не было: Роза Дакр сообщила всем, что Его величество желает тотчас подняться сюда вместе с женихом, как он сделал в этом же дворце, когда принцесса Мария повторно обвенчалась с герцогом Суффолком — торжественно, на английской земле.

— Его величество был у дверей вместе с уже полураздетым герцогом, когда мы еще и накидку на невесту надеть не успели, — делилась воспоминаниями Роза.

— Так они, стало быть, венчались в третий раз, — вставила Мария, стуча зубами от нервного напряжения. — Я присутствовала на первом венчании, тайном, а потом они венчались снова, в Париже на Пасху.

— Это правда, — согласилась Роза весьма прохладным тоном, потому что всеобщее внимание обратилось к Марии. — Ты была тогда совсем еще ребенком, вот тебе и позволили остаться.

— Ой-ой-ой, надо же еще цветы разбросать! — закричала, суетясь, Джейн Рочфорд, заслышавшая в передней громкие мужские голоса. — Ой-ой, укладывайте ее скорее на ложе!

Джейн поспешно сыпала на пол пригоршни сушеной лаванды, маргариток, сладкого укропа, рябишника; воздух сразу наполнился пьянящими ароматами. Четыре мощных удара сотрясли дверь, и не успела леди Буллен дотронуться до дверной ручки, как створки распахнулись настежь, и все увидели согнувшегося от смеха короля и обнаженного до пояса Вилла Кэри с пылающими щеками.

— Мужьям нет нужды стучать, мадам, — высокомерно заявил он и тут же покраснел как рак, осознав смысл сказанного. Но остальные мужчины, кажется, ничего не слышали — они просто втолкнули его в опочивальню, следуя за ним по пятам. В комнате сразу стало тесно, но Мария спокойно сидела на ложе в сорочке и накидке, укрывшись снизу до пояса простынями и облокачиваясь на пышную подушку.

— Вот и она, счастливчик ты, сукин сын, тебя дожидается… Хотел бы я оказаться на твоем месте, Вилл! Сделай себе нынче ночью доброго сына, Вилл Кэри! — Комната наполнилась грубым хохотом, и Марии отчаянно захотелось зажать уши.

— А ну-ка, — прорезался сквозь шум зычный голос короля, — все вон отсюда, бездельники!

Вся компания послушно устремилась в переднюю комнату.

Мария увидела, как матушка обернулась в дверях и улыбнулась ей, а Симонетта помахала рукой. Они остались в опочивальне втроем, и Марии на одно безумное мгновение показалось, что король отошлет сейчас и робко глядевшего Вилла Кэри. Генри Тюдор пожирал ее глазами, срывал простыни, тянул вверх сорочку и…

— Удачи тебе, Кэри. Будь с ней поласковей. Завидую я твоей теплой постельке. — Король отвел в сторону жаркий взгляд, повернулся и громко хлопнул дверью.

Вилл подошел к двери и заложил ее на засов. Мария все еще чувствовала на себе взгляд Его величества, пронизывающий, властный, как на портрете, что висел в холле замка Гевер. Вчера, близ турнирного поля, король сказал, что попытается дать ей неделю, но он любит ее, так что ни за что не ручается. С Виллом Кэри ей было гораздо спокойнее, но король, если говорить правду, притягивал ее намного сильнее.

— О чем задумалась, Мария? — Вилл медленно подошел к ложу с роскошным пологом. — Какая ты красивая! Мне очень повезло! Выбор Его величества мог пасть на Комптона, или Гастингса, или Стаффорда, а он отдал тебя мне.

— Стаффорда? Вильяма Стаффорда?

— Ну конечно. Он холост и близок к трону. Я, однако, думаю, что Его величество считает его непокорным, его труднее держать в узде, чем меня.

«Уж конечно, Вильяма Стаффорда было бы куда труднее умаслить, если король пожелал бы затащить к себе в постель его жену, — с горечью подумала Мария. — Значит, великий Генрих все растолковал Виллу Кэри. Он понимает, что я стану возлюбленной короля, и смирится с этим ради земель, денег и своей противной сестры. Да и какая разница, коль все мы достойны жалости? А я вот никого не люблю, кроме несчастного Джорджа, которому придется делить ложе со смешливой дурочкой Джейн Рочфорд, тогда как ему грезится длинноногая Марго Вайатт. Так почему бы и мне не жить с Виллом Кэри?»

Вилл снял туфли и чулки и задул несколько свечей, оставив только две, стоявшие рядом с огромной кроватью из крепкого дуба.

— Я уверен, что мы сумеем помочь друг другу, Мария. При дворе происходят иногда страшные вещи. Я сохраню свою должность, свою красавицу жену, а ты должна помнить: что бы там ни было с королем, ты носишь мое имя.

Он потянул за ленточки, державшие ворот накидки, и помог Марии сбросить ее. Крепко прижал ее к своей почти безволосой груди, положил подбородок ей на голову.

— Я постараюсь быть нежным, Мария, но в те ночи, когда ты со мной, ты должна быть только моей. Все последние дни я снова и снова повторяю это себе.

Он перевернул ее на спину, закатал ночную сорочку выше пояса, раздвинул ей ноги и сразу же оказался сверху.

— Эта ночь будет долгой, обещаю тебе, милая женушка.

Да, то была долгая ночь, и Вилл Кэри мягко, спокойно, уверенно предавался любви с ней не раз и не два. Телом она подчинилась ему, но сердце ее было свободно, как она снова и снова повторяла себе все последние дни.

Смежая наконец тяжелые веки, она с раздражением подумала, что во снах ей является не тихий и серьезный Вилл Кэри и даже не любвеобильный король. Во сне ее преследовало красивое грубоватое лицо Вильяма Стаффорда, его смех и его пристальный взгляд.

Глава тринадцатая

26 августа 1520 года

Гринвич

Следующие несколько дней пронеслись для Марии на волне захватывающих удовольствий при королевском дворе. Она ходила на прогулки, танцевала, улыбалась и хохотала, а вокруг было целое море новых лиц. Король пригласил новобрачных на охоту в зелено-голубые леса Элтгема в Кенте. Она наблюдала, как Его величество и самые доверенные придворные сшибаются в турнирных поединках, играют в шары на свежем воздухе, стреляют по мишеням. Король научил Марию играть в примеро и глик и метать кости — на деньги или на поцелуи — за специально устроенными для этого «столами азарта»[81]. Вихрь развлечений вместе с ухаживаниями Генриха Тюдора, казалось, будет длиться вечно. И Мария согласна была бесконечно лететь на этой волне королевского внимания и влюбленности.

На протяжении всей первой недели своего пребывания при дворе Мария ни разу не видела королеву — та удалилась вместе с маленькой дочерью Марией в Бьюли[82], чтобы посвятить несколько летних недель размышлениям и отдыху от суетности двора. При дворе шептались, что испанка Екатерина весьма богобоязненна и любима народом своего королевства, хотя от некоторых царедворцев Мария иногда слышала и неодобрительные отзывы о королеве. Говорили, что раньше она покоряла всех приветливой улыбкой и тонким чувством юмора. Но с тех пор, как два года назад она родила Его величеству уже шестого мертвого ребенка, Екатерина стала мрачной, носила давно вышедшие из моды платья и тяжеловесные головные уборы, перегруженные драгоценностями. А Джейн Рочфорд даже сообщила таинственным шепотом, что несчастная, печальная королева носит под роскошными нарядами — даже в летнюю жару — власяницу Третьего ордена св. Франциска[83]. Но, если не считать этих досужих сплетен, жизнь далекой королевы никак не трогала веселившуюся от души Марию Кэри.

Когда поблизости не было короля, Вилл Кэри был ласков и внимателен к ней, другой же Вилл — все вокруг звали его Стаффом и, кажется, все дружили с ним — почти ей не докучал. Выяснилось, что он близкий друг ее мужа, так что Мария скрепя сердце решила быть с ним помягче — ведь им, без сомнения, придется видеться часто. В одном этот невежа оказался совершенно прав: здесь, среди условностей просвещенного двора, ей придется скрывать свою неприязнь к его дерзким выходкам. Поначалу ее удивило, что король Генрих постоянно держал при себе этого циничного человека из неблагонадежного семейства. Но постепенно, знакомясь со Стаффордом ближе, она стала понимать. С одной стороны, Стафф отличался остроумием, был лихим наездником, охотно участвовал во всякого рода состязаниях. С другой стороны, когда стреляли по мишеням, куда же королю лучше всего поставить человека, которому он не очень-то доверяет, как не рядом с собой? Насколько могла судить Мария, Стафф был единственным человеком, которому хватало смелости — или глупости — всегда говорить королю то, что думает, а еще — побеждать короля в игре в шары[84]. Что ж, она последует разумной тактике короля: держать Стаффа поблизости, но не доверять ему.

В эту самую минуту, кстати, Стафф стоял, облокотившись с напускной небрежностью об игорный стол, украшенный позолотой, бросая взгляды попеременно на Марию и на кости, выпавшие после его бросков. Мария, делая свой бросок, слегка опиралась на руку мужа. Счастливое число — семь! Она рассмеялась и сгребла с середины «стола азарта» медные монетки.

— Вилл, я не знаю другой такой дамы, как твоя: живя при дворе, она наживает деньги, а не просаживает их, — пошутил Генри Норрис. Кое-кто из присутствующих рассмеялся, но Вилл Кэри лишь выдавил слабую улыбку.

— Пришла пора, джентльмены, когда фортуна улыбнулась роду Кэри.

— Меня не беспокоят те ставки, которые делает в игре семья моего супруга, сэр Генри. — Мария энергично встряхнула кости и подула на них, как учил ее король. — Я лишь не хочу допустить, чтобы мой брат Джордж оказался в работном доме для бедняков. Не то вернется отец и ему придется выручать Джорджа из Тауэра, куда того приведет безрассудство за игорным столом.

— Я не стал бы судить его столь строго, леди Кэри, — послышался сквозь щелканье костей насмешливый голос Фрэнсиса Вестона. — Я тоже пил бы и играл вечерами напролет, если мне на ухо все время трещала бы маленькая сорока. Да к тому же я вчера вечером помог Джорджу добраться до его покоев, и он признался, что ему больше по сердцу Марго, сестра Томаса Вайатта.

У Марии выпало десять — полоса везения закончилась.

— Я была бы очень признательна вам, сэр Фрэнсис, если бы вы не стали распространяться о личных делах Джорджа. — Она посмотрела в глаза этому высокому красивому мужчине. — Горько, когда любишь не того, с кем предстоит идти под венец. Но эта беда известна многим, и Джорджу не следовало говорить о своей. — У Марии вдруг появилось странное предчувствие, что Вестон ответит ей какой-нибудь едкой репликой. Казалось, он никак не может решиться. Обвинит ли он ее в том, что она вышла замуж за одного, а любит другого — короля? Не осмелится, понятно. Кроме того, он в этом случае ошибется, только она не сможет сказать ему об этом.

— Примите мои извинения, леди, — сказал Вестон, а его зеленые глаза быстро всмотрелись в ее лицо. Марии было досадно, что Вилл уделяет так мало внимания ее разговору. Джордж ведь приходится ему шурином. Или гордость рода Кэри не позволяет ему прийти ей на помощь?

Вестон и Норрис со своими дамами перешли к соседнему столу, а к супругам Кэри приблизился Джордж с неизменно сопутствующей ему Джейн. Джордж положил одну руку на эфес шпаги, а другой барабанил по столу, пока Вилл Кэри метал кости.

— Черт возьми, Вилл, тебе сегодня не везет, как и мне. Ладно, а где же Его величество? Обычно он в такое время находится в гуще событий. Если он увидит, что кое-кто из нас спустил слишком много монет и потому не может играть с ним, ему это не понравится.

Опередив супруга, Мария ответила Джорджу:

— У него сейчас гонец от королевы, из Бьюли, Джордж. А почему ты делаешь такие большие ставки? Еще ведь совсем рано. На вот, только не ставь все на один-единственный случайный бросок. — Она протянула ему раскрытую ладонь, и Джордж несмело взял несколько медяков.

— Дорогая моя, выигрыш надо оставлять себе, — недовольно проворчал рядом с ней Вилл. — Скоро придет король, он любит крупные ставки, ты же знаешь, а играть ему нравится больше всего с тобой.

Мария покраснела из-за выговора, и это не укрылось от Джорджа.

— В конце концов, эта игра называется «азарт», — проговорил он с сердитыми нотками в голосе. — Чтобы выиграть, надо рисковать, нужно быть азартным — совсем как в жизни, Вилл.

Мария хотела сменить тему, но тут вмешался щебечущий голосок Джейн.

— Я нахожу это развлечение захватывающим, а Джордж играет обычно очень славно. Он ведь столько сил отдает учебе в Линкольнз-Инн, неудивительно, что ему иной раз хочется немного развлечься. — Она мило улыбнулась Джорджу, который, однако, предпочел не обращать внимания на ее заступничество и направился к соседнему столу.

— Он хочет во что бы то ни стало отыграть деньги, которые только что проиграл этому красавчику Вильяму Стаффорду, — объяснила Джейн, обернувшись на ходу, ибо она последовала за Джорджем. — Мне страшно нравится смотреть, как они сражаются друг с другом.

— Я бы предпочла, чтобы Джордж играл в кости с кем-нибудь более достойным доверия, — еле слышно пробормотала Мария, обращаясь к Виллу.

— Если ты говоришь о Стаффе, Мария, то он как раз один из самых достойных доверия людей, каких я только знаю. Да и брат твой достаточно взрослый для того, чтобы отвечать за себя. Он на год с лишним старше тебя, вот пусть сам и решает.

— По его поступкам этого не скажешь, — запальчиво возразила Мария. — А Стаффорд, как мне казалось, предатель.

— С тобой что, Его величество говорил о Стаффе? Нет? Тогда запомни, как все обстоит на самом деле: и Стаффорд, и мы, Кэри, расплачиваемся за дела наших отцов и дедов. Его величество любит и уважает и меня, и Стаффа, иначе ни за что не приблизил бы нас к себе и не доверил ответственных должностей. И если он скажет тебе другое, то разве что для виду. — Он взял Марию под руку и отвел от стола. — Что касается твоего любезного Джорджа, то отец быстро образумит его, как только вернется из Франции.

У Марии вертелось в голове множество способов укорить мужа за эти поучения, но она придержала язык. У Кэри лишь одно на уме — как вернуть своему роду былое положение при дворе. Он не имеет ни малейшего права свысока смотреть на Джорджа и семейство Буллен, хотя и он, и некоторые его друзья именно так и смотрят. Каждую ночь, охваченный страстью, он не отрывал от нее глаз, но так старательно следил за собой каждую минуту, касался ли он Марии или говорил с ней, что она начала сомневаться, течет ли в его жилах настоящая английская кровь.

Словно нарочно, чтобы вконец испортить ей настроение, у стола оказалась эта дурочка Джейн Рочфорд, не сводившая глаз с улыбающегося Стаффа. Кстати, за ним — или об руку с ним — всегда шла какая-нибудь женщина. Мария должна была бы и раньше догадаться, что он, помимо прочих грехов, не пропускает ни одной юбки. Вилл неправ: такому человеку Его величество никогда не станет доверять. При случае она сама спросит, что он на самом деле думает о Вильяме Стаффорде.

Эдвард Гилдфорд, Генри Клиффорд и некоторые другие дворяне понемногу отходили от «столов азарта», приберегая кошельки до прихода Его величества. Мария сердито топнула ногой. Ну для чего было Виллу огорчать ее в этот вечер, когда она так чудесно развлекалась? Быть может, она просто привыкла к тому, что рядом всегда оказывался Генрих; он умел развеселить ее, а придворные шавки не смели в его присутствии облаивать ее, да и Вилл воздерживался от упреков и поучений. Ах, если бы еще Джорджу хватило ума прекратить игру со Стаффордом и дождаться появления короля!

Наконец вошел быстрым шагом Генрих Тюдор, представительный и величественный, как всегда. Он хлопнул в ладоши, и свора угодливых придворных тут же окружила его.

— Есть прекрасная новость! Мы сейчас организуем празднество, я сам только что продумал все до мелочей. После майского праздника[85] у нас не было ни одного стоящего развлечения, а мы устроим такое, какого еще не бывало. — Прищуренные глаза его сверкали, а исходившая от него уверенность заражала. Мария сразу почувствовала себя гораздо лучше — просто потому, что он был рядом. — Устроим здесь Шервудский лес. У нас будет чудесный Ноттингемский замок[86], все наденем маски. Обдумывать мелочи мне помогал мастер Корниш — он нынче же вечером объяснит роли рыцарям и дамам. Так что на игру у нас нет сейчас времени — маскарад состоится завтра!

Восхищенные слушатели загалдели, обсуждая новость. И правда — это отличное развлечение. Мария уже трепетала, предвкушая забаву. При дворе Франциска она видела искусно поставленные маскарады, но сама не играла там сколько-нибудь важной роли — главная роль в паре с королем всегда доставалась Франсуазе дю Фуа.

— Прекрасно, тогда все идите в холл, к мастеру Корнишу. И делайте, что он скажет, все слушайте его, да не спорьте — не то я сам спрошу с вас! — Все дружно рассмеялись и чинно направились к выходу вслед за Гилдфордами.

— Леди Кэри мне нужна, она будет играть деву Марианну, так что пусть не уходит, — настиг их неожиданно голос короля. Мария повернулась, сердце у нее сильно забилось: что скажет на это Вилл? — Я знаю, ты возражать не будешь, — подошел король к Виллу. — У мастера Корниша есть для тебя отличная партнерша. А когда будешь в холле, скажи Стаффу, чтобы он тоже не участвовал в общих танцах, для него у меня есть особая роль. — Мановением руки он отослал Кэри. — Столько мелочей приходится продумывать, Мария!

— Какая чудесная явилась вам мысль, государь! — улыбнулась ему Мария. — Вы действительно подумали об этом только нынче вечером? Раньше вы ничего такого даже не говорили.

Он взял ее за локоть и подвел к креслу, стоявшему в затененном углу, у изгиба громадного эркера, выходившего на черную Темзу и сбегающие к ней зеленые лужайки.

— Я обожаю делать сюрпризы, моя Мария, особенно тем, кого люблю. Ты не возражаешь против того, чтобы стать девой Марианной, подругой Робина Гуда?

Она радостно кивнула, а он взял ее своей лапищей за подбородок, вздернув его вверх. Потом наклонился, приник к ее губам. Поцелуй, сперва нежный, стал страстным, его язык проник к ней в рот, на французский лад. Другая рука короля обвилась вокруг ее талии, потом скользнула выше, по груди, к кружевам, украшавшим вырез корсажа. Генрих притянул ее ближе, рука нырнула глубже в вырез, между полных грудей. Глаза Марии широко открылись от удивления перед его смелостью — вот так, в открытой для всех комнате дворца! Было, впрочем, уже темно, да и кресло их загораживало. А он — король. Он всех их взял и отослал: Джорджа, ее супруга, Стаффа — всех!

— Мария! — Дыхание короля было глубоким, шумным. — Я ждал так долго, решив не прикасаться к тебе, ибо я это обещал. Но в любви король — всего лишь мужчина, и дольше ждать он не в силах. Да и ты не желаешь, чтобы я ждал дольше, ведь правда не желаешь, любовь моя?

— Я так обрадовалась, когда вы нынче вошли в комнату, Ваше величество! Всю минувшую неделю мне было так интересно при вашем дворе. Я благодарю вас… за все это.

«Я сказала чистую правду, — подумала она. — Не могу же я сказать, что не люблю его!»

— Это все из-за меня, милая, — радость, восторг? Не из-за твоего молодого мужа?

— Нет, государь. Вилл добр и рассудителен, но счастье приносите вы.

Он так неистово прижал ее к своей могучей груди, что Мария чуть не задохнулась. Его руки беспорядочно и яростно гладили ей спину, бедра, одной рукой он накрыл ягодицу, сминая пышные юбки.

— Ты будешь моей, Мария! Завтра наша любовь начнется по-настоящему. Сегодня вечером нужно присоединиться к остальным, улыбаться, танцевать, обсуждать, каким будет завтрашний праздник. А завтра, после маскарада, после пира в честь возвращения домой ты останешься на ночь у меня, Вилл же отправится к себе в одиночестве! Если придется, я дам ему какое-нибудь особое поручение. Я и так слишком долго ждал! Клянусь преисподней, если мне придется ждать еще, я возьму тебя при всех, прямо на пиру или на турнирном поле!

Он отпустил Марию, она улыбнулась ему, вся дрожа. Потом тщательно привела в порядок измятую одежду и прическу, тоже пострадавшую от его бурного натиска. Оба неохотно поднялись из кресел и направились к остальным.

— Вы сказали, государь, что маскарад устраивается в честь возвращения домой?

— Да, моя сладкая дева Марианна. Завтра утром возвращается из Бьюли королева. Она впервые за последние две недели будет снова при дворе, так что это все в ее честь.

Где-то в глубине души эта новость слегка уязвила Марию. В вечер возвращения доброй королевы домой она, Мария, будет танцевать для нее, кланяться ей, а потом станет возлюбленной ее супруга не только в игре, но и в действительности.

Подготовка к маскараду шла так быстро, что Марии с трудом верилось: назавтра к вечеру все было уже готово, словно по волшебству. Остов огромной машины, которую явно использовали для других празднеств, украсили веточками и листьями, чтобы можно было посреди зала развернуть декорацию густого зеленого леса. Из досок соорудили другую махину на колесах и укрыли ее холстом, раскрашенным под камень, — она призвана была изображать замок злого шерифа Ноттингемского. Там будут томиться в заточении девы, которых и освободит ватага славных парней из Шервудского леса. Будто из-под земли, появились и подходящие костюмы для дам и джентльменов. На корсажах искусно переплетались вышитые инициалы «Г» и «Е», обрамленные розами в честь королевы. Утром участники разучили свои роли, а ведущие актеры отрепетировали по нескольку строк под музыкальный аккомпанемент. За час до полудня, когда прибыла королева со своей свитой, все чудесным образом было готово.

На банкет все собрались в обычном придворном платье, а костюмы полагалось надеть по знаку короля. Мария снова была слишком взволнована, чтобы наедаться, хотя нет-нет да и откусывала кусочек превосходного дельфиньего мяса в горчичном соусе. Его величество с королевой Екатериной сидели на возвышении, с ними герцог Суффолк в одиночестве — герцогиня еще не оправилась после рождения очаровательной малышки-дочери.

— Как это прекрасно — выйти замуж по любви и быть по-прежнему любимой! — довольно громко сказала Мария и тут же пожалела об этом.

Вилл Кэри весь день ходил мрачнее тучи, и Мария догадалась, что его известили: с нынешней ночи надо расплачиваться за королевские щедроты, столь охотно им принятые.

— Принцессе просто чертовски повезло, что королю так любезен Чарльз Брендон, да и ловкий лорд-канцлер Уолси убедил короля в том, что есть другие способы сохранить союз Англии и с Франциском, и с Карлом Испанским. Король капризен в отношении женщин, и его симпатии могут резко меняться. Так было и с некогда обожаемой сестрой, и с несчастной Бесси Блаунт, которая тайком, в монастыре, родила ему сына, а затем ее быстренько выдали замуж и отослали с глаз долой. Тебе, жена, лучше всего помнить об этом и не забывать.

На глаза Марии навернулись слезы, и она не осмелилась поднять взгляд на мужа.

— Я непременно запомню это, сэр.

— Я на это очень рассчитываю. Когда-нибудь ты станешь принадлежать мне безраздельно, вот тогда и посмотрим.

Эти горькие слова он произнес с таким жаром, что Мария немного испугалась, хотя чего она ждала от Кэри? Он мужчина, у него есть собственная гордость, в особенности же гордость своим родом. «Он переживает не столько за меня, сколько за свой запятнанный дворянский герб», — подумала она.

Насколько могла видеть Мария, королева очень радовалась возвращению домой. Она часто подолгу смотрела на своего супруга, кивала головой и оживленно беседовала с ним. Неужто он все еще любит ее? Ведь несомненно, он когда-то любил ее, они ведь больше десяти лет женаты, но когда умерла та любовь? Рядом со своим цветущим повелителем Екатерина выглядела печальной и усталой, но она же родила ему семерых детей, а малышкой Марией, как утверждали, отец очень гордится. И вместе с тем, подобно Франциску, он мог кивать и улыбаться своей королеве, а потом вдруг отвернуться и послать Марии долгий страстный взгляд через весь уставленный яствами стол.

Она надеялась, что королеве понравится ее роль в предстоящем представлении, королеве же и посвященном. Все они, правда, будут в масках, но в финале положено маски снять, дабы быть представленными Ее величеству. Возненавидит ли ее королева, когда услышит дворцовые пересуды? Сможет ли понять когда-нибудь, что Мария Буллен не по своей воле взялась согревать постель короля? Просто так уж случилось…

— Перестань пялиться, глупая девчонка! Научись вести себя здесь прилично. Наш король не выставляет своих любовниц напоказ в присутствии своей царственной супруги, это тебе не распрекрасный твой король Франциск!

— Я всего лишь смотрела на королеву, — ответила Мария, помолчав минутку из упрямства. — Вы же знаете, что я давно ее не видела.

— Она благородная и терпеливая дама, не в пример грубоватому королю, — прошептал Вилл. — Да и наплевать мне, на кого именно ты смотришь — король явно считает, что на него. А, вот он встает! Ну, давай побыстрее покончим с этим дурацким фарсом. Чтобы переодеться, понадобится не так уж мало времени.

Марии хотелось спросить, отчего же он взял на себя труд участвовать в маскараде, коль считает все это глупой затеей, но она благоразумно промолчала. Король распоряжался всем, в том-то и дело. Кроме того, она не хотела перечить Виллу, когда тот был в таком дурном расположении духа. Она лишь надеялась, что со временем он привыкнет и станет вести себя спокойнее. Если уж она согласилась на сделку, то и ему придется привыкнуть.

Она надела свое бело-зеленое платье и приколола на распущенные волосы прозрачную вуаль. Ее маска, как и маски короля и злодея-шерифа, была позолочена — так зрителям легче выделить их среди второстепенных персонажей. Расправляя свои пышные юбки, Мария подумала, что во всей этой чудесной затее плохо лишь одно: по какой-то непонятной прихоти король назначил Вильяма Стаффорда на роль шерифа Ноттингемского. Из чего следовало, что это он станет ее похитителем и она будет вынуждена находиться с ним рядом в тесном дощатом замке, тогда как остальных девиц спасут раньше. А уж тогда Робин Гуд самолично явится сразиться с шерифом и освободить ее.

«Хорошо хотя бы то, что славный Робин в конце концов убьет негодяя», — произнесла Мария вслух, успокаивая себя. Вилл сказал, что такая ситуация тешит любовь короля к приключениям: самому стать отверженным, разбойником, а потомка предателей выставить в роли блюстителя законности в королевстве. Но Мария понимала суть дела по-своему. Ноттингемский шериф был законченным негодяем, и король очень точно определил, кому лучше всего подходит такая роль. Утром на репетиции она потихоньку сказала об этом Стаффу в таких именно выражениях, однако он от души расхохотался, и собственная колкость не доставила Марии удовольствия.

Теперь они выстроились в надлежащем порядке. Огни притушили, начала играть музыка. Со скрипом встали на свое место в расчищенном углу зала лес и замок. Начался танец славных парней из Шервуда с дамами. Фигуры в основном совпадали с известной всем паваной — времени разучить другие не было. Маски крепились лентами, но у Марии маска постоянно спадала, закрывая ей глаза. В масках все казались какими-то далекими и незнакомыми. Ей вдруг почудилось, что она никогда никого из этих людей и не знала. Волосы мужчин не удавалось рассмотреть, на всех были надеты зеленые шапочки лесных разбойников, а лица женщин почти полностью скрывались за полупрозрачными развевающимися вуалями.

В этом первом танце партнером Марии был король, она гордилась и только жалела, что отец не видит ее при дворе Генриха: ему бы, несомненно, очень понравилось, как она выглядит здесь. Через узкие прорези маски она увидела маленькую Марию Тюдор, которой было четыре года: девочка стояла на стуле рядом с матерью, глаза широко раскрылись в восторге от захватывающе красивого зрелища.

Музыка заиграла быстрее, на танцующих напали шериф и его люди, им удалось на время привести шайку разбойников в замешательство. Само собой разумеется, что Робин Гуд к тому времени ушел в лес по какому-то делу, потому что этому Робину никак не годилось быть побежденным, даже если в балладе говорилось иначе. Дам захватили в плен и под возгласы и крики зрителей отвели в замок.

Как и на двух утренних репетициях, Стафф не поленился удостовериться в том, что светловолосую деву Марианну умыкнул именно он, а не кто-то другой. Король и на репетициях поощрял его, ведь возлюбленную главного героя должен был похитить именно главный злодей, иначе потерял бы смысл их финальный поединок.

Пока они были на виду у зрителей, Мария помалкивала, выбора у нее и не было. Но внутри замка, пока они ожидали появления Робина Гуда и развязки, Стафф крепко прижимал ее своим телом к внутренним стенкам каркаса, и тут уж Мария напрямую заявила: пусть он уберет руки с ее талии и бедер и найдет им занятие.

Она предполагала во время маскарада отгородиться от Стаффа кем-то другим, пока они стояли, набившись ввосьмером в воображаемый замок. Но маска ее снова съехала на глаза, и он опять крепко прижал Марию к себе. Тогда она сдвинула маску на лоб и попыталась упереть локоть Стаффу в ребра.

— Отпустите меня, — прошептала она.

— Помолчите, милейшая дева Марианна. Сегодня зал полон зрителей, и нам нельзя лишать короля такого развлечения — к сожалению. — Говорил он очень тихо, но его губы были совсем близко, а дыхание шевелило ее волосы и вуаль.

— Уверена, что это вас тешит!

— Нет, радость моя, мне просто приятно чувствовать вас так близко и держать своей пленницей — это самая приятная для меня мечта.

Мария терпеть не могла его насмешливой манеры, но сейчас голос Стаффа звучал, кажется, вполне серьезно. Он уже почти обнимал ее; Мария толкнула его всем телом, чтобы освободиться, однако Стафф не пошатнулся, и она ощутила, как его подтянутый живот и мускулистые ноги снова притиснули ее к стене. После быстрого танца сердце у нее сильно стучало. Похоже, Стафф тоже слегка задыхался — он прерывисто дышал ей в ухо, прижимался и поглаживал все, до чего мог дотянуться. Наконец его рука уперлась в доски, к которым Мария прижималась бедрами. Они стояли молча, снаружи играла музыка, а где-то вдали Робин с товарищами искал пропавших дам. Мария хотела припугнуть Стаффа тем, что расскажет обо всем королю или мужу, но не смогла. Коленки у нее ослабели, где-то в глубине ее существа возникла непреодолимая дрожь.

Музыка зазвучала по-иному. Дамы и люди шерифа бросились прочь из замка, снаружи началась схватка, и лишь сам шериф со своей пленницей остались ждать мига, когда ворвется герой-разбойник.

Ни один не пошевелился, хотя полутемное пустое помещение позволяло им теперь отодвинуться друг от друга. Стафф наклонил голову и легонько коснулся губ Марии своими губами.

— Нет, — прошептала она. — Не надо.

Его горячие губы снова прошлись по ее разомкнутым устам. У Марии все завертелось перед глазами. Она едва держалась на ногах. Ей нечем было дышать. Сейчас она упадет на глазах королевы. Все догадаются, что сделал Стафф. И времени совсем не остается, ни капли. Вот-вот поднимется решетка замка, распахнется дверь, и Его величество увидит их!

Стафф оторвался от ее губ и жарко зашептал в ее горящую щеку:

— Я никогда в жизни не завидовал другим мужчинам, кого бы они ни укладывали к себе в постель, — до этой долгой, бесконечно долгой недели. Теперь двое будут обладать вами, и ни один из них не любит вас по-настоящему. Когда будете раздвигать свои ножки для них, вспомните обо мне!

Он резко отодвинулся, Мария чуть не упала. Его слова эхом отдавались в голове, но ей никак не удавалось постичь их смысл. А Стафф уже схватил ее за запястье и потащил к двери замка как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и на пороге возник король, в маске, закрывающей лицо, с поднятой к бою шпагой. Мария сообразила надвинуть свою маску в тот момент, когда шла за окруженным со всех сторон шерифом на ярко освещенную середину сцены. Там она и остановилась, закрыв лицо руками в притворном ужасе, а соперники сходились и отскакивали, делали яростные выпады под одобрительные возгласы и аплодисменты зрителей. Именно тогда, в разгар этой отчаянной схватки, до Марии наконец дошел весь смысл сказанного Стаффом. Несомненно, до нее ему нет дела, его лишь развлекает охота на возлюбленную короля. Он, разумеется, не питает добрых чувств к Его величеству из-за всего того, что ему приходится терпеть, находясь при дворе столько лет; так копит обиды и Вилл Кэри.

Шериф был побежден, его шпага упала к ногам победителя. Зрители разразились бурей оваций и низко склонились перед королевой Екатериной и хлопающей в ладошки маленькой принцессой. Мария присела в реверансе, стоя между Стаффом и королем, но оба они смотрели, не отрываясь, только на улыбающуюся Екатерину. Наконец Марию представили Ее величеству, та вспомнила добрым словом ее отца и красавицу матушку, а потом зал быстро опустел. Генрих провожал от стола свою королеву, а улыбавшуюся и лепетавшую что-то малютку нес, прижав к себе огромной рукой.

Этого Мария не ожидала. Быть может, она что-то неверно поняла? Ее супруг удалился, и Стафф тоже, слава Богу. Но рядом с ней оказался Фрэнсис Вестон, учтиво взял за локоть.

— Позвольте проводить вас, леди Кэри. Его величество сказал, что он придет с минуты на минуту.

Ее опасения развеялись, но тут же нахлынуло смущение: они все всё знают! Вестон, ее муж, Стафф — все знают. Страшно подумать, что скажет королева, когда ей доложат, отчего это взяли ко двору молодую Буллен.

Сэр Фрэнсис не проронил больше ни слова, и у Марии мелькнула мысль: не приходилось ли ему и раньше выполнять для короля подобные поручения? Быть может, он провожал и бедную изгнанницу, Бесси Блаунт. А свою собственную жену? Марию снова охватила дрожь. Ей вдруг вспомнился другой человек, посланный за ней королем, — холодный, похожий на змею, затянутый в шелка. Как же его звали?

— Позвольте откланяться, леди Кэри, — проговорил сэр Фрэнсис, окинув быстрым взглядом ее побелевшее лицо и высоко вздымавшуюся грудь. И притворил дверь, оставив ее в маленькой комнатке.

Она целую минуту простояла, прислонившись к двери и прижимая к груди руки. Стены были сплошь обшиты деревом, которое мягко светилось в неярком пламени камина. В комнате стоял стол с графином вина, вокруг стола три стула. «Он что, ждет кого-то третьего?» — мелькнула у нее дикая мысль. Потом она разглядела огромное ложе с высоко взбитыми перинами и густо-малиновым покрывалом. Мария опустилась на ближайший стул и откинулась на мягкую подушку синего бархата.

Вильям Стаффорд либо сошел с ума, либо хотел оскорбить ее. Быть может, он сердится, что это не его избрали мужем для нее, а значит, не дали доходов и земель. В этом смысле он, возможно, и ревнует. Как ей хотелось думать, что он ревнует! Она была признательна королю за то, что он выбрал ей в мужья не Стаффа и не ему поручил провести ее сегодня в эту комнату. Этого Мария бы не вынесла.

Она решительно выбросила из головы Вильяма Стаффорда и запретила себе вспоминать несчастное сморщенное лицо Вилла Кэри. Сейчас она ожидает самого короля Англии. «Отец, — подумала она, — нынче ночью я буду спать с твоим королем. Пожалуйста, возвращайся поскорее — ты увидишь, как хорошо я здесь устроилась».

А потом дверной проем заполнила высокая фигура Робина Гуда, рыжие волосы пылали в отблесках камина, горящие прищуренные глаза смотрели прямо на Марию.

Глава четырнадцатая

22 сентября 1520 года

Гринвич

Легко, как бабочка, порхала в оставшиеся недели лета Мария Кэри при оживленном дворе короля Генриха, как и на его громадном ложе. Ее медовый месяц с Виллом Кэри длился всего лишь одну неделю, а этому, с громогласным и веселым королем, и конца было не видать. Вместе с королем они охотились, катались на разукрашенных барках по всей Темзе, смеялись, танцевали, развлекались играми, гуляли об руку друг с другом. Впервые в жизни Мария принимала ухаживания, и она страстно влюбилась если не в своего горячего и своевольного любовника, то уж во всяком случае во все то, что сопутствовало его любви к ней.

— Мария! Его величество ждет тебя под окном, а за ним выстроилась половина придворных, — восторженно пропищала Джейн Рочфорд и подбежала, чтобы помочь Марии заколоть на высоко взбитых золотых локонах новую, из зеленого бархата, шляпку для верховой езды. — Ты бы лучше помахала ему рукой из окошка, если хочешь, чтобы он и дальше так терпеливо дожидался.

— Да ведь я уже совсем готова, Джейн, а помашу из окна обязательно. Какой сегодня чудесный осенний день! — Мария распахнула настежь окно из толстого стекла в свинцовом переплете и высунулась помахать королю. Ее платье для верховых прогулок, серовато-зеленое, вместе с зеленой шляпой идеально подходило для сегодняшнего дня, как решила сама Мария. Король и сопровождающие его несколько приближенных увидели ее, замахали руками и приветствовали громкими возгласами.

— Я уже спешу к вам! Я так рада, что сегодня мы будем стрелять! — крикнула она из окна. Ей подумалось, что они все выглядят взволнованными и счастливыми, как мальчишки: Джордж гордо стоит рядом с Его величеством, король улыбается, всем присутствующим не терпится оказаться на пологих, покрытых зеленью холмах, где расставлены мишени, размеченные кругами, — туда они пошлют свои стрелы. Один лишь Вильям Стаффорд, облокотившийся о ствол старого дуба позади короля и пожирающий ее голодными глазами, не улыбнулся ей.

Она поспешила вниз по ступеням огромной восточной лестницы, а следом за ней Джейн Рочфорд и еще несколько подруг. Мария гордилась впечатлением, которое произвело ее платье: она несколько долгих часов выбирала для него материал. По правде говоря, ото всех ее платьев для верховой езды и стрельбы это отличалось простотой покроя. Бархатная расклешенная юбка была умеренно пышной, а выделялось это платье среди всех прочих, какие ей доводилось видеть, лишь облегающим верхом с длинными рукавами. Гладкий покрой юбки не скрывал изгиба бедер, а с талии ниспадали широкие сборчатые рюши, которые выгодно подчеркивали ровный плоский живот и полные груди. Это шло вразрез с заимствованной у Франции и Испании модой на корсажи — очень тугие, с вызывающе низкими вырезами, обнажающими ложбинку между грудей. Такой, решила Мария, не подойдет для утра, посвященного стрельбе из лука по мишеням. Сегодня пусть король у кого-нибудь другого высматривает туго затянутые полуобнаженные груди!

Воздух был кристально прозрачным, солнце, подобное ограненному самоцвету, сияло с голубого бархата небес. Ей говорили, что осенью в Англии чаще всего идут дожди или же туман окутывает эти огромные, раскинувшиеся на берегах извилистой Темзы дворцы. Но сегодня в мире Марии все было ясно и безоблачно. Его величество даже снова отослал прочь Вилла, на сей раз на целую неделю, так что ей не придется сегодня мириться с его кислой миной и хмурым взглядом.

— Доброе утро, милая Мария! — приветствовал ее зычным голосом король, как только она вышла из дверей в сопровождении других дам. Будто она не провела всю ночь до утра в его постели, будто об этом не знали почти все столпившиеся здесь его приближенные.

Рука об руку с королем, не обращая внимания на перемигивания, смешки и шепотки придворных (и на пристальный взгляд Стаффа тоже) они пошли по зеленым лужайкам, затем напрямик через розарий к стрельбищу. Как всегда в последние дни лета, сад буйно зеленел и розы на длинных стебельках гордо цвели перед приближающимися зимними холодами.

Король выхватил кинжал и, просияв, срезал для Марии роскошную белую розу.

— Пусть эта роза украсит твою великолепную грудь, которую столь коварно скрывает этот зеленый бархат, моя Мария. Тогда я смогу наклоняться и вдыхать ее несравненный аромат, — тихо проговорил Генрих и улыбнулся той проказливой мальчишеской улыбкой, которая так ей нравилась. — А кроме того, — добавил он, идя вместе с ней дальше, — мне хочется видеть на тебе белый и зеленый цвета Тюдоров. Ты — одна из самых больших ценностей, какими только владеет король.

Локтем и плечом он крепко прижался к ее груди, намеренно игнорируя нацеленные на них взгляды, и так они прошли последние несколько ярдов[87] до площадки, на которой оруженосцы уже приготовили все необходимое для состязаний по стрельбе. Действительно, цвета Тюдоров украшали колчаны со стрелами, а бело-зеленые знамена Тюдоров реяли на мощных высоких стенах Гринвичского дворца далеко позади. «Одна из ценностей, которыми владеет король» — так он выразился. Верно, ибо так и смотрят на все это окружающие, особенно ее отец. И все же, несмотря на восхитительные дни и долгие ночи, которые Мария проводила с Генрихом, повелителем всей Англии, она ни разу не чувствовала, что он владеет ею. Телом — да, король брал его снова и снова, но Марии это лишь льстило, доставляло ей радость. Однако же чего-то не хватало этому щедрому Тюдору, и из-за этого «чего-то» она не чувствовала, что он владеет ею сполна. Точно так же, как прежде — эгоистичный красавец Франциск. А несчастный хмурый Вилл Кэри вообще не занимал ее мысли, хотя она теперь и носила его имя.

— Дорогая моя леди Кэри! — прогремел над ухом голос короля. — Что же это вы, уже засыпаете, хотя время совсем еще раннее?

— Ах, простите, Ваше величество! Что вы изволили сказать? — Она послала ему ослепительную улыбку, затем проговорила, уже значительно тише: — Уж простите, государь, но вряд ли я одна виновата, что недосыпаю ночами, а потом хожу полусонная.

Он захохотал во все горло, откинув золотисто-рыжую голову, и если кто-нибудь из придворных еще не смотрел на них во все глаза, то уж теперь таких точно не осталось. Генрих Тюдор царил над всеми благодаря своей рослой фигуре, изысканному дорогому наряду и неизменно окружавшему его ореолу сильной личности. Когда он наклоняется за стрелой, как сейчас, могучие плечи туго натягивают дублет переливчато-синего бархата. Просторная черная накидка (которую он, вероятно, скоро сбросит из-за жары и напряжения при стрельбе) свисает до золотой перевязи, спускающейся на бедра, а ноги, обутые в бархатные туфли с квадратными носами и модными разрезами по бокам, широко расставлены и твердо упираются в землю. По традиции король послал первую стрелу, открывая таким образом это импровизированное состязание. Хотя стрела вошла в мишень на самой границе красного круга в ее центре — «бычьего глаза», — придворные бешено зааплодировали затянутыми в перчатки руками.

— Клянусь преисподней, не все же утро я буду промахиваться, как сейчас, — проворчал король.

— Вы такой меткий стрелок, что вам даже думать о подобных вещах не пристало, — утешила его Мария и сразу была вознаграждена еще одной широкой тюдоровской улыбкой.

— Верно, радость моя, да только случаются такие дни, когда и самые лучшие из нас попадают в полосу невезения. Но как мне всегда придают сил твое милое личико и ласковые слова, моя золотая Мария! — Он наклонился, тщательно выбрал из бело-зеленого колчана стрелу с металлическим наконечником, аккуратно наложил ее на тетиву большого лука, сделанного из полированного дуба.

И как раз в тот момент, когда на ее губах еще играла улыбка, вызванная похвалой Генриха и его любовью, чистые голубые глаза Марии встретили прямой взгляд Вильяма Стаффорда. Этот взгляд — поверх голов слуг, державших колчаны и луки для своих господ, — был таким откровенным, таким нежным, что у Марии перехватило дыхание. Смущенная, сердитая, она не отвела глаз и смотрела на него до тех пор, пока его бесстыжий взгляд не обежал всю ее фигуру, словно и впрямь грубовато лаская. Потом он отвернулся, прищурился, натянул и спустил тетиву. Лук зазвенел, стрела глухо ударила в дерево, но Мария мигом отвела взгляд и стала выбирать стрелу для себя.

— Вот это славный выстрел, Мария! Ты видела? — обратился к ней король.

— Да, это… да, это было отлично, государь, — ответила она, стараясь, чтобы у нее не дрожали ни голос, ни рука. Король наблюдал за ее первым выстрелом, вероятно, и другие тоже, даже Стафф. А как прекрасно он выглядел сегодня в темно-темно-коричневом! Она подняла лук и натянула тетиву. Ну вот, король отослал Вилла, и у нее стало легко на сердце, так тут Стафф, который после маскарада принуждал себя держаться в рамках учтивости, начинает бесцеремонно разглядывать ее — прямо здесь, где всякий может это заметить!

Она затянутыми в перчатку пальцами спустила тетиву, не забыв, что целиться надо немного выше «бычьего глаза», как учили ее и Вилл, и король. «Черт бы побрал этого Стаффорда!» — выругалась она про себя, когда стрела вонзилась во внешний круг мишени.

— Что это у милой Марии личико стало как туча? — добродушно пошутил король, и она выдавила улыбку. Она не допустит, чтобы Стафф испортил ей весь день, и уж тем более не допустит, чтобы он понял, как сильно влияет на нее. Она снова с улыбкой взглянула на румяного короля, который изучал ее с неожиданным вниманием.

— Ваше величество, я уже почти целую неделю не стреляла. Думаю, мне нужно взять еще урок. Иногда я очень волнуюсь, когда вокруг столько придворных, отличных стрелков. А главное, вы, такой меткий стрелок, смотрите на меня… — Она говорила все тише и не закончила фразы, немного стыдясь того, что так явно пытается манипулировать королем. Однако же она повидала за семь лет достаточно дам, которые умели обращаться с мужчинами, и знала, как вести себя с ними. Сейчас даже отец гордился бы ею.

— Вам нужен еще один урок у опытного лучника, — проговорил король и положил свою лапищу на ее руку, сжимавшую обтянутую кожей рукоять лука. Улыбка у него была не то что нежная, но подбадривающая, и уж куда приятнее тех острых взглядов, что бросал на нее Стафф.

— Да, Ваше величество, получить урок было бы великолепно — частный урок, без того, чтобы все глазели, как я промахиваюсь по мишени.

— Да-да, понимаю, только все ведь специально оделись для стрельбы из лука, вряд ли можно разогнать их через десять минут после начала, правда ведь, милая моя леди?

Когда он наклонился собственноручно выбрать ей следующую стрелу, его пальцы мимоходом крепко сжали ее ягодицу. Генрих придирчиво сощурился, разглядывая стрелу, повернул ее, вгляделся в оперение.

— Королевская стрела, — заключил он. — Эта мимо не пролетит.

Мария неохотно наложила ее на тетиву, а король помог ей прицелиться, слегка приподняв ее левый локоть, когда тетива уже была натянута. «Ну и пусть все считают, что я не умею стрелять», — думала Мария, кипя от гнева. Фрейлинам королевы Клод никогда не позволяли подобных развлечений! И пусть Стаффорд бросает на нее взгляды своих черных глаз, пусть король думает, что владеет ею, а она не принадлежит никому. Никому! Ни Виллу, ни отцу, ни своему прошлому, ни даже этому великому королю, на ложе которого она провела чуть ли не все ночи последнего месяца.

Задержав дыхание, она спустила тетиву, и стрела пробила самый центр мишени, а довольный Генрих Тюдор громко засмеялся. Она тоже засмеялась, и вместе с ней несколько придворных, стоящих поблизости и даже не подозревающих, что всего пару минут назад их могли просто-напросто прогнать от мишеней.

Для Марии день снова засиял своими красками. В конце концов, день выдался такой погожий, да и отцу ни разу не приходилось гордиться ею так сильно. Вместо жестокого Франциска появился этот нежный, часто смеющийся король. Рядом не было хмурого Вилла, а Стафф убрался куда-то подальше и оставил ее в покое. Да, в покое — среди всех бурных развлечений двора. С одиночеством в душе, которая никому по-настоящему не принадлежала.

Она засмеялась и стала дерзко давать советы Генриху, когда тот сделал очередной меткий выстрел.

Поздно вечером, после пира и танцев в большом зале Гринвичского дворца, Мария выкупалась, облачилась в ночную сорочку из золотисто-желтого шелка и накидку и села за туалетный столик с зеркалом, а усталая служанка Пег расчесала ее длинные густые локоны. Марии больше нравилась молодая горничная Нэнси, но, когда Вилл отсутствовал, а сама Мария каждую ночь спала с королем, она отсылала Нэнси к ее сестре Меган и пользовалась дворцовой прислугой. И уж совсем она не выносила жеманных вздохов и восторженных улыбочек Джейн Рочфорд, которая суетилась вокруг нее целыми вечерами, пока Мария не уходила в королевские покои. Сейчас Пег проводила по прядям волос гребнем, а они извивались и потрескивали, словно живые, выплескивающие собственную энергию в прохладу сентябрьской ночи.

Мария терпеливо сидела, ожидая вызова к королю, — тогда она проскользнет через боковой зальчик к его апартаментам, расположенным по соседству с небольшими уютными покоями, отведенными им с Виллом. При свечах она всмотрелась в свое отражение в зеркале: овал лица, правильные черты, которыми все так восхищаются, — аристократические черты Говардов, как с гордостью говаривал отец. Огромные голубые глаза обрамлены густыми темными ресницами, хотя кожа очень белая, а длинные волосы имеют светлый пшеничный оттенок. Шея тонкая, нежная, полные груди, которые едва вмещаются в модные тесные корсажи, живот плоский, бедра округлые, ноги длинные. И что же, вот из-за этого, из-за внешней красоты, она так желанна им всем — мужчинам, королям? Или же в ней, как и в Анне, есть нечто глубоко сокрытое и они тянутся к этому «нечто»?

Мать любила ее саму по себе, как и старая гувернантка Симонетта. А с мужчинами Мария стала сомневаться: ее просто желают или же это и есть любовь? «Ах, — укорила она себя, — что пользы во всех этих размышлениях?» Она просто ходит по замкнутому кругу. Прямо перед ней лежит записка, написанная королем Англии, и он говорит, что «полюбил ее беззаветно и навечно». Эту записку принесли ей вместе со счастливой стрелой, которой она поразила «бычий глаз»; стрелой проколото нарисованное под запиской сердечко, еще ниже подпись огромными буквами: «Генрих Rex»[88], — будто она без того не догадается, от какого Генриха пришла записка!

— Вы готовы, леди Кэри? — прервал ее раздумья голос Пег. — Человек от Его величества, не иначе, уже дожидается вас за дверью, и с ним двое мальчишек-посыльных.

Мария встала со стула, потом спохватилась, взяла с собой пронзенное стрелой любовное письмо. Не годится бросать такие вещи где попало. Все письма от Генриха она неизменно уничтожала, даже не отдавая себе ясного отчета, — возможно, как отец, из осторожности, а может, для того, чтобы уберечь Вилла от лишних сплетен, да и от чтения подобных записок. Или затем, чтобы ей самой не пришлось верить, будто все написанное — правда.

Пег завернула ее в синий бархатный плащ, который она обычно набрасывала поверх белья, выходя из своих покоев, и Мария последовала за доверенным камер-лакеем Его величества и одним из мальчиков-посыльных, тогда как другой замыкал шествие. Когда их встречи только начались, Мария попросила короля присылать за ней его доверенных лакеев, а не придворных, которые помогали ему устраивать желанные любовные свидания. Пусть он и доверяет им — все равно. Его величество явно развеселился от мысли, что она думает сохранить их свидания в тайне, однако просьбу уважил.

По ночам близ личных покоев короля всегда дежурили четыре дворянина свиты — на случай, если королю понадобится одеться, поесть или просто разбранить кого-нибудь. Но Мария их, понятно, никогда не видела, и Вилла никогда не назначали на дежурство, когда у короля была она. Два жандарма, вооруженных боевыми топорами на длинных серебряных рукоятях, кивнули ей и растворили двери королевского кабинета. Да, от них невозможно скрыть никого из входящих к королю, но Мария не могла себе представить, чтобы они стали болтать о том, что им доводится видеть.

К ее удивлению, король сидел за столом, заваленным письмами и пергаментными свитками. Его золотисто-рыжая шевелюра и могучие плечи, затянутые в красное и черное, колебались, отбрасывая многочисленные тени в свете камина и свечей. Стоило дверям затвориться за Марией, он тут же встал и от души крепко, по-медвежьи, сжал ее в объятиях. Она догадалась, что его мантия наброшена на голое тело, потому что были видны рыжеватые курчавые волосы вплоть до самого пупка, выше которого мантия расходилась, а крепкие ноги обнажены до ступней с небрежно надетыми бархатными туфлями.

— Мария, клянусь преисподней, от тебя исходит дивный аромат, и я надеюсь лишь, что это не какие-нибудь духи чертовых французов. У меня складывается впечатление, что наши отношения с миньонами Франциска ухудшаются день ото дня. Посиди минутку здесь, у камина, а я буду вместо слуги — налью нам вина, любовь моя.

Мария повесила свой бархатный плащ на спинку стула, стоявшего у стола, напротив громадного резного королевского кресла.

— Это я с удовольствием послужу Вашему величеству. Когда я вошла, вы были очень заняты. Я подам вино.

Он послушался с видом школяра, получившего выговор, и сел, неловко натянув мантию на голые ноги. Наливая в кубки его любимое оссе из Эльзаса, Мария поняла, что взгляд короля устремлен не на нее, а на разложенные перед ним бумаги. Она подала королю кубок, их пальцы соприкоснулись, Генрих взглянул на нее и улыбнулся. Прежде чем она пошла к своему стулу, он ласково притянул ее к себе и усадил на колени. Она подчинилась, бережно придерживая свой кубок.

— Боюсь, государь, вино все же французское, а вот мои благовония — это чистейшая английская сушеная лаванда, ландыш и розовые лепестки. Я пересыпаю ими платья.

— Ах, вот оно как! Жаль, милая Мария, — его голос так же тепло обвивал ее, как и рука, лежавшая у нее на бедрах, — потому что совсем скоро нам придется снять с тебя эту красивую штуковину из желтого шелка. — Король потерся носом о ее плечо, обтянутое шелком, и они немного посидели молча, радуясь близости друг друга, прислушиваясь к тому, как в минуту этой близости весело потрескивает огонь в камине.

Король осушил свой кубок до дна и отобрал у Марии ее недопитый. Она отдала без возражений.

— Милая моя Мария, такая прекрасная и такая целомудренная, — тихо проговорил он.

— Ну, целомудренная — это едва ли, господин мой король. — Она шутливо надула губки и легонько ткнула пальцем его мускулистый живот. И тут же заметила, как на его открытом лице промелькнула тень печали или задумчивости. Мария затихла, ожидая, что он скажет дальше.

— Все эти пиры да увеселения… — начал Генрих неуверенно, стараясь высказать сложную или новую для него мысль. — Да ты же сама знаешь, сколько времени и сил это отнимает у меня, особенно теперь, когда я беру на себя все больше государственных дел, которыми раньше занимался канцлер Уолси. По сути, мне приходится внимательно присматривать и за ним, и за всеми делами в королевстве.

Она внимательно слушала, вспоминая, как отец не раз и не два старался выудить из нее что-нибудь важное, такое, чем король может с ней поделиться в минуту откровенности. Мария кивнула, поощряя короля продолжать, однако она и понятия не имела, чем окончатся эти признания.

— Я что хочу сказать? Не могу понять, почему помазанный король величайшего на свете государства вынужден все время выслушивать бесконечные жалобы и ходатайства, читать и подписывать кучу не заслуживающих внимания бумаг, а заодно и приглядывать за коварными иноземными державами, вроде Испании Карла, Австрии Маргариты или Франции твоего лукавого Франциска.

— Простите за дерзость, Ваше величество, но ни сама Франция, ни ее король не могут называться «моими».

— Да я не это хотел сказать, милая моя, правда. Меня просто раздражает, когда я думаю, что в свое время ты принадлежала ему.

Она попыталась соскользнуть с его колен, но огромные руки крепко прижимали ее.

— Сидите, мадам, сидите. Я не хотел тебя обидеть. Понимаешь, каждый по глупости делает ошибки. Послушай, Мария, сиди тихонько. Приношу тебе свои извинения. — Он прижал ее к себе, лаская губами распущенные волосы у ее правого виска, поглаживая через шелк сорочки спину и бедра.

— Ну-ну, — проворковал Генрих. — По крайней мере, ты единственная, кому я охотно позволяю спорить. Просто от всех этих забот я становлюсь раздражительным. Я не собирался тебя ни в чем упрекать. Клянусь всеми святыми, после тяжелого дня мне необходимы твои безмятежность и красота.

Мария перестала вырываться и приникла к нему, обвив руками толстую шею. У этого капризного, деятельного человека так мало было спокойных минут, а сейчас он признается ей, как дорожит этими минутами. Она крепко прижалась к Генриху, наслаждаясь нежностью и ласками, которых ей никогда не дарил Вилл, торопясь овладеть ее телом. Она ощутила покой и безмятежность, как бывало у маленькой Марии, когда ее обнимали руки отца.

Потом они легли на ложе, но и после этого король встал и склонился над бумагами, а она наблюдала за ним. Она никогда еще не видела его таким — печальным, но поглощенным делами с какой-то яростной решимостью. Мария зевнула и блаженно вытянулась на массивном ложе под резным позолоченным гербом династии Тюдоров. Должно быть, скоро полночь; она устала, ее начинал одолевать сон.

Сквозь наплывающий туман она слышала, как его перо время от времени царапает на бумаге слова «Генрих Rex», совсем как на том страстном любовном послании. «Генрих Rex Английский, страстный, влюбленный. Так почему же я не испытываю ничего похожего?» — подумала она, наполовину провалившись уже в подернутые дымкой, манящие глубины сна.

Как почти каждую ночь, ее переполняло его семя. Что будет с ней, если она понесет дитя? Правда, этого ни разу не случалось, ни когда она была с Франциском, ни после той ужасной ночи, проведенной с Лотреком, ни пока с Генрихом.

Ах, какие они гордые, эти короли! Ни за что не признают, что ошибаются, разве что в мелочах; им вечно приходится повелевать и надзирать. Краешком сознания она уловила, как зашуршали бумаги, как заскрипело отодвигаемое кресло. Наверное, он возвращается на ложе. До сих пор он ни разу не занимался делами среди ночи.

Мария медленно и неслышно поплыла среди пьянящих запахов розового сада в Гринвиче — или в Гевере? Нет, должно быть, она при дворе, потому что вокруг столпилось столько людей, и все пускают стрелы друг в друга, злорадно хохоча, когда стрела кого-нибудь пронзает. Король тоже хохочет во все горло, направляя свой могучий лук на всех по очереди. И тут вдруг она увидела отца: тот пускал стрелы с тетивы пригоршнями, выхватывая их из колчана, который и не думал пустеть.

В нее со всех сторон летели стрелы, они затмевали свет солнца, и Марии стало страшно. Но ни одна стрела в нее не попала.

Потом у дерева она увидела Стаффа со стрелами, похожими на его глаза. Он вскинул лук, направил на нее стрелу. Мария протянула руки, хотела закричать, но ни звука не вырвалось из ее горла. Она бросилась бежать, однако ее ноги будто налились свинцом.

Засвистела пущенная им стрела, Мария ясно видела ее полет, но вдруг сама шагнула навстречу. Стрела вошла в нее ласково, проникая в самую глубь. Марию захлестнула волна восторга, забилась в ней в такт гулким ударам сердца. Стрела Стаффа пронзила ее душу, а к стреле была прикреплена записка, которую Мария теперь держала в дрожащих руках: «Я полюбил вас беззаветно и навечно». Она удивленно подняла глаза, но Стафф повернулся и зашагал прочь.

Глава пятнадцатая

14 октября 1521 года

Уайтхолл[89]

Мария, за которой тянулась стайка фрейлин в ярких нарядах, вышла из своих покоев и вдохнула прозрачный воздух солнечного осеннего дня. В Уайтхолле, как и в Гринвиче, лужайки полого спускались к реке, но вид на Темзу, некогда открытый, теперь портили поле для турниров, стрельбище с мишенями, коротко подстриженные газоны для игры в шары, высокий лабиринт[90] у самого берега. В этот ясный погожий день придворные толпились у только что построенного теннисного корта, которым так гордился король. Уайтхолл стал королевским дворцом совсем недавно, он был подарен в знак любви и уважения (Стафф назвал это «подарком из политических соображений») лорд-канцлером Его величества кардиналом Уолси. Сам же кардинал переехал со своим многочисленным штатом выше по реке, в загородный дворец Гемптон-Корт. Марии были больше по душе Ричмонд и Гринвич, но в такой денек, как сегодня, кому бы не понравился Уайтхолл?

— Его величество с нетерпением ожидает вашего прихода; он хочет, чтобы вы посмотрели на его игру с господином моим супругом Фрэнсисом, — уже во второй раз говорила Джоанна Норрис, которая едва не бежала, стремясь угнаться за Марией: за тот год, что она была возлюбленной энергичного короля, Мария научилась и ходить, и танцевать куда быстрее, чем прежде.

— Правду говоря, не сомневаюсь, что он пообещал как следует побить сэра Фрэнсиса, — шутливо сказала Джоанна, и Мария заставила себя рассмеяться.

— А господин твой Вильям, Мария, почти всю последнюю неделю не был при дворе, — заметила шедшая по пятам Джейн Рочфорд.

— Верно, Джейн, но на этот раз он уехал по желанию моего отца, а не короля. Ты же знаешь, Джейн, — объяснила Мария, повернувшись к девушке, — что отец попросил Вилла поехать вместе с ним посмотреть новые поместья Булленов в Эссексе и Ноттингемшире. Сегодня они оба должны возвратиться. А тебе точно есть чем заняться перед свадьбой, пока Джордж отсутствует?

— Конечно, есть, Мария, я же постоянно с тобой. И лорд Буллен этим доволен, а я так хочу доставить ему радость!

— Как и все мы, Джейн, — отрезала Мария и сразу пожалела, что сказала это слишком резко. Нет ничего удивительного в том, что еще несколько месяцев тому назад отец с Джорджем грандиозно повздорили в отношении брачных уз между Кулленами и Рочфордами. Джорджа пришлось принуждать к тому, чтобы он проникся необходимостью этого брака, но Мария не могла упрекнуть его за то, что ему так не хотелось жениться на этой надоедливой малышке Рочфорд. А с тех пор Джордж стал еще более угрюмым, он теперь редко появлялся при дворе, где постоянно находилась Джейн, прислуживавшая Марии. В лорде Буллене Джейн Рочфорд видела своего защитника и покровителя. Кто знает, что она сказала бы и как повела себя, если бы знала, что он отстаивает этот брак вовсе не из-за нее самой, а ради фамильных титулов и земель ее семьи.

На площадке для турнирных разминок несколько юношей по очереди атаковали столб с мишенью: учились тому, как и когда наносить удар копьем, чтобы поразить цель на скаку. При каждом ударе манекен из дерева и кожи вертелся и подпрыгивал на своей оси. Какие они были самоуверенные, какие желторотые! Марии вспомнилось, каким был Джордж несколько лет назад в Гевере — тощим, долговязым. Ей очень хотелось остановиться и посмотреть на их неуклюжие атаки, проделываемые с такой важностью, но надо было спешить — король снова звал ее на теннисный корт.

На стрельбище, где они только вчера вместе с королем пускали стрелы, почти никого не было. Она теперь научилась неплохо попадать в цель, ее только раздражала необходимость надевать при стрельбе короткие перчатки, положенные порядочной леди. Генрих остался очень доволен тем, насколько точнее она бьет по мишени в сравнении с предыдущим состязанием, только она не стала рассказывать, что, пока он заседал со своими советниками, она брала уроки и у Вилла, и у Стаффа.

Несмотря на резкие порывы ветра с реки, Марии было жарко в светло-коричневой мантилье. Однако же она носила мантилью поверх остальной одежды, когда выходила на люди: не хотела, чтобы кто-нибудь заметил слегка раздавшуюся талию. Вскоре все равно кто-нибудь приметит, потом все станут говорить, а потом король даст ей отставку, как он поступил с Бесси Блаунт. Генрих по-прежнему клялся в вечной любви и уже больше года был ей относительно верен, но Мария выросла не в сельской глуши и научилась не доверять мужчинам безоглядно. А больше всего ее страшило и не давало спать по ночам то, что невозможно будет установить, кто же является истинным отцом ребенка.

— Прошу прощения, Джейн. Что ты сказала?

— Сказала, что с корта доносятся громкие крики: должно быть, они начали игру, не дождавшись вас.

— Что ж, и хорошо. В любом случае игра продолжается немало времени.

Джейн стала бесстыдно флиртовать с Марком Гоствиком — Мария закрыла на это глаза, только лишний раз пожалела Джорджа. Она даже испытала облегчение, когда Джейн извинилась и пошла вместе с Марком на места в дальнем конце корта.

— Должна предупредить, Мария: ходят слухи, что сегодня посетить корт собирается королева, — прошептала ей на ухо Анна Бассет, пока они приветственно махали руками королю и его противнику, Норрису. Они сели на мягкую скамью, которую им поспешно освободили. Мария застенчиво обернула мантилью поплотнее вокруг талии. Здесь, под навесом, было совсем жарко из-за тесно сгрудившихся придворных.

— Не думаю, что ей захочется ставить всех в неловкое положение, она ведь знает, что здесь поблизости светловолосая Буллен, — негромко ответила она Анне Бассет, — хотя при встречах она делает прекрасный ход: улыбается, милостиво кивает, а коль уж приходится непременно заговорить, ласково спрашивает меня об отце и матери.

— Она же знает, что Его величество отдал вам свое сердце. Все, что у нее теперь осталось, — это полдочери. А тем временем побочный сын Его величества воспитывается как принц крови, вот она и боится.

— Ко мне она всегда относилась благородно, леди Анна. Ее сейчас здесь нет, так что, пожалуйста, оставим этот разговор.

Анна Бассет согласно кивнула, но в глазах промелькнуло разочарование тем, что ей никогда не удавалось сыграть на чувствах Марии Кэри и выудить у нее хоть что-то, достойное дворцовых сплетен. Была ли она такой же сдержанной и любезной и в королевских объятиях? Вообще, каково это — взойти на ложе жеребца из семейства Тюдоров? Ей хотелось спросить об этом Марию по секрету, но у той глаза снова затуманились, мысли витали где-то далеко от окружавшей их толпы и теннисного корта.

Король играл в теннис с огромной энергией, вкладывая в игру все свои силы. Однако и Норрис ему в этом не уступал. Генрих фыркал и, подавая, всякий раз бросал свое сильное тело на несколько шагов вперед; он то и дело громко сыпал проклятьями или рубил воздух ракеткой, если кожаный мячик приземлялся не там, куда он его послал. На закрытых кортах Гринвича он играл по нескольку часов, Мария наблюдала за этим. На прошлой неделе он два часа кряду играл со Стаффом и только в последнем сете сумел выиграть под оглушительный рев и шквал аплодисментов зрителей. Кроме того, за время этой бесконечной игры Мария имела возможность понаблюдать за Стаффом. По сравнению с королем его гибкое тело казалось угловатым и слишком сухощавым, хотя на груди и спине вздувались могучие мышцы. Он и сейчас был на трибунах, по ту сторону корта, и в этот самый момент к нему льнула леди Фицджеральд. Мария остро досадовала, глядя, как эта черноволосая дама прижимается к Стаффу и все время норовит потереться о его бок. Да, впрочем, Марии что за дело до этого? Она отвела глаза и заставила себя сосредоточить внимание на игре.

На тюдоровских кортах игроки в теннис всегда были одеты только в чисто-белое, и эту моду, как полагала Мария, установил сам король. Генрих терпеть не мог в игре подбегать к самой сетке, он предпочитал твердо стоять на задней линии и раз за разом посылать мяч на половину противника быстрыми мощными ударами. Мария улыбнулась и понадеялась на то, что окружающие не заметят мыслей, неизменно написанных на ее лице, как бы она ни старалась напустить на себя безразличный вид. Дело в том, что любви король предавался точно так же. Мощные быстрые толчки — и все заканчивается прежде, чем его страстные поцелуи и огненные ласки окажут на женщину свое магическое воздействие. А Вилл даже в постели всегда так сдержан и осмотрителен, Марии трудно представить себе, что растущее внутри нее дитя может быть отпрыском рода Кэри. Страх снова подкатил к самому горлу. А если ребенок будет копией короля, тогда что ей делать? Хорошо хоть у Вилла такие же волосы, что и у Его величества, хотя у Тюдоров рыжий цвет заметен сильнее. Если же король отошлет ее от двора, она пропала. Даже отец может разгневаться на нее.

От этих переживаний ей делалось дурно, а тут еще такая жара под навесом. И вокруг столько людей, они все смотрят то на нее, то на короля. Правда, ее защищает мантилья. Мария в который раз вытерла вспотевший лоб и заерзала на скамье. Кто же выигрывает? Надо сосредоточиться на игре.

Хуже всего то, что вот идет Стафф, а он способен видеть ее насквозь. Она весьма ценила его советы, когда они касались других людей в хитросплетении придворных интриг, но выслушивать поучения насчет ее собственного поведения Мария вовсе не желала. А кроме того, между ними существовала прочная нить взаимной притягательности, и Стафф так часто поддразнивал ее по этому поводу, что Мария устала с ним спорить. Когда он затрагивал эту тему, будь то в шутку или всерьез, она закрывалась щитом молчания, но Стафф знал, что победа остается за ним.

Особенно запомнилось ей происшествие, случившееся в прошлом месяце, когда Вилла неожиданно вызвал к себе король. Дело было ясным погожим вечером; Мария, Вилл и Стафф сидели тогда у камина в покоях, отведенных чете Кэри, и потягивали подогретый сидр со специями. Вилл сразу умчался, торопливо ткнувшись носом в ее щеку и бросив на ходу Стаффу, как ему везет: теперь великий Генрих вызывает его к себе куда чаще, нежели то было в самом начале восхождения Кэри к былому положению при дворе.

— Я посижу еще несколько минут с Марией, Вилл, — крикнул вдогонку уходящему другу Стафф, подождал, пока не закроется с громким стуком дверь, и лишь после этого добавил: — а потом отправлюсь домой на свое одинокое узкое ложе, и милая Мария останется в одиночестве. — Он жалобно, даже страдальчески посмотрел на Марию, прижав руку к сердцу, и она от души расхохоталась вместо того, чтобы укорить его.

— Хотите еще горячего сидра, милая моя? — спросил он и потянулся к металлической фляге, прежде чем она успела ответить. Мария подала ему свою кружку, досадуя, что рука у нее немного дрожит. Но то, что он сказал дальше, поразило ее.

— Клянусь, ваш муж, моя милая, слеп как крот и живет как в тумане, вроде того, что висит над болотами Темзы. — Стафф повернулся к ней. — На месте Вилла я бы ни на минуту не выпускал свою жену из поля зрения, когда поблизости находится такой отпетый негодяй, как я сам.

— Ах, Стафф! — только и вымолвила она, стараясь обратить все в шутку. Потом она допустила и другую глупость — посмотрела на него с улыбкой. От его взгляда, от самого его присутствия у нее внутри все похолодело.

Стафф сперва отвернулся и какое-то время смотрел не мигая на огонь в камине, затем в несколько глотков осушил кружку.

— Сейчас мне лучше уйти, Мария, пока я не натворил несусветных глупостей. И чертовски опасных — учитывая, с кем помимо Вилла вы проводите ночи.

— А надо ли уходить? — Мария не успела прикусить язык, и эта фраза вырвалась у нее непроизвольно.

Он снова взглянул на нее. Пламя камина играло на резких чертах, бросало легкие розоватые отсветы на плечи, покрытые черным бархатом.

— Да, Мария, мне надо уйти. Время еще не настало, как говорится, хотя, видит Бог, я бы всем рискнул за одно сладкое…

Мария подалась вперед, зачарованная его словами, не сознавая, какой привлекательной и беззащитной выглядит она в золотистых отблесках пламени.

— За одно — что, Стафф?

Он встал и отодвинулся от нее, обходя стоявшие перед камином три стула, словно боялся оставаться подле нее.

— Больше чем за один поцелуй, так будет точнее, любовь моя. Та маленькая игра, которую ведем мы с тобой, — дело очень серьезное. Никогда не заблуждайся на этот счет, Мария. Давай скажем так: я почти готов рискнуть всем за одно сладкое мгновение, подарить мне которое ты сейчас еще не стремишься. Думаю, ты прекрасно понимаешь, девочка, что я чувствую и чего хочу от тебя. Так что спокойной ночи.

Дверь за ним закрылась, и Марию тотчас охватило разочарование. Ну для чего ему убегать вот так, когда они могли спокойно посидеть вдвоем? Опасается ли он королевских соглядатаев, о чем однажды упоминал? Но в ее ушах все звучали его последние откровенные признания: она, конечно же, вполне понимала, чего он хочет, и эта перспектива волновала и притягивала ее. Прекрасный сладкий сидр показался ей вдруг совсем кислым, а от горящего камина потянуло страшным холодом.

Она давно уже не боялась, что Стафф чем-нибудь нарочно ее обидит. К тому же она находилась под покровительством своего супруга, который был одним из самых близких друзей Стаффа, и короля, которому Стафф служил. После той глупой выходки на маскараде Стафф целых четырнадцать месяцев не дотрагивался до нее, разве что иногда брал за руку. Он теперь знал свое место, поэтому она могла не опасаться и получать удовольствие от его компании, когда они бывали втроем. Хорошо, что хоть сейчас он отделался от надоедливой как репей Эмилии Фицджеральд, «повесил» ее на Эдварда Кортнея, чтобы не тащить сюда.

Не обращая никакого внимания на исполненный любопытства взгляд Анны Бассет, Стафф наклонился сзади над плечом Марии.

— Согласны прогуляться со мной немного? Его величество не станет возражать: он выигрывает, к тому же мы скажем ему, что вам нездоровилось. Так вы не возражаете, правда? Тогда пойдемте. Извините меня, Анна, — добавил он, обращаясь к юной Бассет.

— Ах, что вы! — задохнулась та, улыбаясь Стаффу и не сводя с него глаз. — Можно, я пойду с вами? Я рада буду услужить, если леди Марии нездоровится.

— Благодарю вас, однако ей нужен всего лишь глоток свежего воздуха, — вежливо отклонил ее предложение Стафф.

Девушка громко вздохнула, чем вызвала у Марии приступ раздражения. Мария встала и пошла со Стаффом.

— Она тоже побывала у вас на ложе, Стафф? — спросила она куда холоднее, чем хотелось бы.

— Тоже, Мария? Поскольку — увы! — это «тоже» никак нельзя отнести к вам, то кого же вы имеете в виду?

У нее разболелась голова, а он намеренно досаждает ей в то время, когда она нуждается в его поддержке. Ах, если бы она могла рассказать ему о будущем ребенке! Он достаточно долго жил при дворе, хорошо знал характер короля. По крайней мере, можно было бы выслушать его советы и поразмыслить над ними.

— Разумеется, леди Фицджеральд, — ответила она после долгого молчания. — И других, несомненно, тоже.

— Вы же не думаете, что я стану жить монахом в ожидании того дня, когда король выбросит вас, а вы сами поймете наконец, что любите меня, Мария? — Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. В его карих глазах вдруг вспыхнули крошечные золотые искорки. Мария даже испугалась — слишком уж ей нравилось, когда он говорил подобные глупости. Она опустила глаза на свою руку, лежащую на его синем бархатном рукаве.

— Вы меня, право, удивляете. Молчание и затуманенный взор уже давно стали вашим любимым оружием, направленным против меня, но только не тогда, когда я говорю о своей любви к вам. Ни единой колкости не скажете? Тогда, милая моя, давайте посмотрим правде в глаза. По одному мановению руки вам служат двое мужчин, отчего же мне соблюдать воздержание?

— Почему же вы не женитесь?

— Сказать правду? Мне это не по карману, а я ведь не могу рассчитывать, что Его величество забросает меня поместьями и выгодными должностями, как моего везучего друга Вилла Кэри. Да и к чему жениться на ком-то, кого я терпеть не могу, если можно без труда уложить в постель других, более сносных?

При этих словах Мария почувствовала, как румянец заливает ее щеки. Она не раз слышала от придворных вульгарные суждения и шуточки, но правда, которую так прямо высказывал Стафф, зачастую смущала ее. Они уже почти дошли до лабиринта из колючих кустов бирючины. Мария даже не сразу поняла, как сильно они удалились от теннисного корта. Но, уж конечно, он не станет заводить ее среди бела дня в сам лабиринт, обычное убежище влюбленных парочек.

— А представляете, Мария, лабиринт для влюбленных — в форме кардинальской шапки? Что ж, у достопочтенного кардинала Уолси имеются и любовницы, и жена, так что меня это вовсе не удивило бы. Да не упирайтесь, я не настолько глуп, чтобы вести вас внутрь, хотя в данный момент я мало чего желал бы так сильно, как этого. Но ни один из нас не хочет быть отлученным от двора — пока, во всяком случае.

Они, не заходя в лабиринт, присели на покрытую дерном скамеечку среди клумб с оранжевыми ноготками и желтыми хризантемами. Крики с корта едва доносились сюда, и Мария вдруг почувствовала, что устала и вот-вот уснет. Из-за далеких золотистых песчаных берегов и высоких вязов поблескивала серебром Темза.

— Здесь так красиво! — сказала Мария, чтобы не молчать.

— Напоминает вам Гевер?

— Да, немного. Только там тише, спокойнее, а здесь столько людей кругом, столько суеты.

— Знаю. Лабиринты; маски, скрывающиеся под масками, — и все это куда сильнее запутано, чем колючки в этой прихотливой кардинальской шапке. — Он провел пальцем по выбившемуся локону, упавшему ей на плечо, и тут же убрал руку. — Сегодня, как я понимаю, должны возвратиться Вилл и ваш отец. Кому первому вы скажете? Отцу, Виллу или королю?

У Марии екнуло сердце.

— Скажу — что?

— О младенце, которого вы носите.

Она резко вскинула голову, глаза расширились от мгновенного потрясения. Потом на них навернулись слезы, закапали с ресниц, потекли по раскрасневшимся щекам.

— Но ведь я… Значит, уже так заметно? Господи Боже милостивый, все же узнают!

Он внимательным взглядом обвел все вокруг, накрыл своей большой рукой ее сжатые ладошки.

— Разумеется, все будут знать об этом, Мария. Не плачьте. Все так или иначе обернется к лучшему.

— Как? Он прогонит меня, как Бесси Блаунт, а ребенка отберет, чтобы воспитывать при дворе.

— Не обязательно. Он ведь доказал уже, что способен стать отцом живого ребенка мужского пола. Бесси Блаунт была незамужней, когда, на свою беду, понесла от него. У вас же есть супруг. Вы рискуете лишь привязанностью короля — сохранится она или нет? До сих пор, черт его возьми, он никогда не возвращался к фаворитке, если та рожала ему младенца.

— Но ведь вы сказали, что сами хотели бы, чтоб король дал мне отставку!

— Однако я не хочу, чтобы вас с Виллом отправили в какой-нибудь полуразвалившийся замок на границе Уэльса.

Не сдержавшись, она улыбнулась этим произнесенным с чувством словам, однако Стафф смотрел куда-то вдаль и хмурился.

— Я… мы с Виллом всегда можем поселиться у моей матушки в Гевере.

— Вот это, скорее всего, не получится: если вас изгонит король, то и отец тоже.

— Неправда! Отец меня любит! С тех пор как он возвратился из Франции, он ласков со мной как никогда. И я не позволю вам так о нем говорить!

— Я не хотел обидеть вас, милая, однако сейчас он, разумеется, ласков с вами. Ведь это через вас он получает выгоду и почет, доступ к власти и такие приятные мелочи, как должности коменданта Тонбриджа, Брейстеда, Пенсхерста. А вот-вот грядет, судя по всему, очередное солидное повышение.

— Перестаньте! Не желаю слышать всю эту клевету! Все это лишь потому, что отец удачно продвигается, а вы… Я не стану слушать вашу ложь, рожденную завистью! — И она закрыла уши руками.

— Мне казалось, что вы лучше умеете держать себя в руках, Мария Буллен. Сейчас вы себя ведете, как балованная девочка. Нам пора уже возвращаться — вытрите слезы и слушайте внимательно.

— Я вообще не желаю слушать вас!

Он взял ее за руку и встряхнул, как тряпичную куклу.

— Я сказал «слушайте» — значит, слушайте! Иначе я отведу вас внутрь лабиринта и вы будете слушать меня там!

Она посмотрела на него, широко раскрыв глаза, голубизна которых гармонировала с лазурью небес, словно обрамлявших ее золотистые локоны.

— Вы знаете, кто именно отец ребенка? Так знаете или нет?

— Я не уверена.

— Ладно. Когда вы скажете об этом Виллу — не играет роли, он все равно сразу поймет, насколько это важно. А вот отцу скажите сразу же, как представится такая возможность. Его это огорчит, но вы должны развеять его недовольство. Вероятно, отец попросит вас не говорить ничего королю, пока Его величество не объявит официально о его назначении хранителем дворцовой казны, а это будет под новый год. В таком случае королю будет уже трудновато отменить назначение, даже если станет известно, что вы беременны и должны уехать от двора — будем надеяться, лишь на время.

— Да ведь король посмотрит на меня и все поймет! Вы же увидели.

— Ну, я-то опытный наблюдатель за золотоволосыми красавицами с хорошенькими личиками и отвратительным характером. Да нет, уж поверьте, пройдет некоторое время, прежде чем Его величество заметит ваше положение, если, конечно, вы будете осмотрительны. Скорее всего, он даже не заметит, что у вас прекратились истечения, происходящие каждый месяц, — он ведь в последнее время спит и с другими женщинами.

Щеки у нее жарко вспыхнули, когда он осмелился упомянуть о ее месячных истечениях. Неужто не существует ничего запретного, о чем этот человек не мог бы подумать, а коль ему захочется, то и сказать?

— А вам не обидно, Мария, что он иногда ищет себе развлечений на стороне?

— Да нет. Задевает, конечно, мою гордость…

— Но его вы не любите?

— Вы же замечаете все, что касается меня, даже то, чего не следует, Стафф, — вот вы мне сами и ответьте! — с вызовом сказала она.

— А! Вот это моя прежняя Мария, милая лицом и острая на язык.

— Это только с вами так. Иной раз вы меня сердите сверх всякой возможности.

— Знаю. Меня это радует, а уж то, что с ваших соблазнительных уст срываются слова правды, — и подавно. И, раз уж вы со мной откровенны, скажу вам тоже правду. Вы не любите короля. Когда-то вы любили другого короля. Он этим воспользовался и обидел вас, вот Мария Буллен и решила: больше этому не бывать. Ну, пойдем, девочка, надо уже возвращаться.

Они медленно зашагали к бело-зеленому навесу, покрывавшему трибуны теннисного корта.

— А Вилла Кэри вы любите? — не отставал Стафф.

— По-своему да, — выдавила она.

— Ну, раз «по-своему», то не любите. — Он остановился. — Я не стану провожать вас до самой скамьи. Довольно и того, что мы вместе ушли на прогулку. Просто скажите, что оделись слишком тепло, вот вам и потребовалось подышать свежим воздухом. Улыбайтесь своей знаменитой сказочной улыбкой, и вам все простится. Я всегда к вашим услугам, леди Кэри. — Он поклонился с озорной насмешливой улыбкой, а потом повернулся и направился быстрыми шагами к дворцу из потемневшего красного кирпича, с декоративными башенками.

Громкий гул восторженной толпы все не утихал, когда Мария снова оказалась близ корта. Генрих, багровый как свекла, запыхавшийся, и Фрэнсис Норрис, выжатый, с посеревшим лицом, все продолжали сражаться. На возвращение Марии мало кто обратил внимание, и она облегченно вздохнула. Может быть, и удастся какое-то время держать двор в неведении относительно ее состояния. Ее прежнее место заняла леди Гилдфорд, и Мария стала наблюдать за игрой из толпы зрителей, стоявших у корта со стороны Норриса, — здесь-то король должен был ее заметить. А ему можно сказать, что она просто перешла сюда, чтобы лучше видеть его. Норрис нырнул к мячу, отскочившему от боковой линии, и промахнулся. Генрих поменялся с ним сторонами и снова подал, причем всему переполненному людьми корту было слышно, как он устало хрипит. Норрис чисто принял подачу, король тоже не сплоховал.

— Еще очко — и этот гейм за ним, — услышала Мария чей-то голос поблизости и обрадовалась, что игра подходит к концу. Она надеялась, что король выиграет, потому что после поражения он весь день ходил хмурый. Наверняка Фрэнсису Норрису достанет здравого смысла не брать верх над Генрихом Тюдором на глазах огромной толпы.

Бум! хлоп! — мяч все летал и летал над сеткой. А потом Норрис, стоя почти рядом с Марией, не дотянулся до мяча, и толпа взорвалась криками и рукоплесканиями. Король, сияя от радости, подошел к самой сетке и обнял Норриса.

«В тот день, когда я наконец скажу Его величеству о своей беременности, — подумала Мария, — надо будет сначала удостовериться в том, что он выиграл матч в теннис».

Церемониймейстер подал королю пурпурную с синим мантию, которую тот не без труда накинул на плечи. Кланяясь и кивая зрителям, король пробился сквозь густую толпу придворных, направляясь прямо к Марии. К ней мгновенно, как удар молнии, вернулись ощущения восторга и власти. Сам король Генрих Тюдор в один миг отыскал ее среди толпы ликующих верноподданных.

— Вы видели последнюю подачу, дорогая моя? — воскликнул он, перекрывая стоявший вокруг гул. — Никогда еще я не был в такой отличной форме, как сегодня.

— Вы были неподражаемы, государь. Сам Атлант[91] не смог бы превзойти вас.

— И уж наверняка не смог бы этот проныра Франциск, а? Но негодяй Норрис силен! Он играл просто превосходно, — великодушно признал король, взмахнув ракеткой, как мечом. — Сегодня мне потребовалось напрячь все силы, чтобы обыграть его. — Генрих обнял своей ручищей плечи Марии, и они не спеша направились к дворцу, выслушивая похвалы то одного, то другого, то целой компании придворных. На этот раз король не шел обычным быстрым шагом, за которым Мария еле поспевала, так что она имела возможность плотно обертывать талию мантильей.

— Ах, черт, — жарко зашептал он ей на ухо, — если бы только можно было сразу отправиться на ложе! Я бы показал тебе, что такое атлет-победитель после такой игры!

Она вместе с ним засмеялась этой мальчишеской похвальбе, он усмехнулся ей с высоты своего роста.

— А вот, милая, и твой отец, — неожиданно произнес король, указывая ракеткой. — Однако Вилла Кэри я нигде не вижу. Томас, как тебе показалось — в моем государстве все спокойно?

Как только Томас Буллен выпрямился, отвесив низкий поклон, король крепко, по-мужски сжал его плечо. Томас просиял, увидев Марию, которую Его величество обнимал другой рукой, и ласково поцеловал ее в щеку.

— А где же мой слуга Вилл Кэри? — поинтересовался Генрих.

— В государстве все спокойно, Ваше величество. Подданные относятся к вам с любовью. Мы с Виллом никогда в этом и не сомневались. Вилл привез погостить свою сестру из Вилтонского монастыря, государь, и решил сперва устроить ее, а потом явиться с докладом к Вашему величеству. Поездка ее весьма утомила. А как поживает моя красавица дочь?

— Ты же сам видишь, Томас, — мила и очаровательна, как всегда. Какие услуги ты ни оказывал бы своему королю, она — самый драгоценный дар. Надеюсь, ты приехал не для того, чтобы забрать ее? — И король расхохотался.

— Ни в коем случае, Ваше величество! Если Марию забрать отсюда, она будет безутешна. Для Булленов великая честь находиться при нашем короле, который даровал нам столько милостей.

— В таком случае я доверю ее тебе, пока сам пойду переоденусь к обеду. Как я понимаю, на обеде будет присутствовать королева. И ты уж постарайся, Томас, беречь мою золотую Марию от коварных придворных, которые так и рыскают здесь. Особый присмотр требуется за изменником Стаффордом, правда, Мария?

Генрих повернулся, хлопнул по спине Вестона, обменялся с ним впечатлениями об игре и исчез в густой толпе.

Мария оперлась на руку отца, и они вдвоем пошли мимо группок придворных к пристани на реке. Инстинктивно она снова поплотнее закуталась в мантилью. Стафф советовал сказать обо всем отцу сразу же, как только удастся. Если она скажет ему здесь, наедине, но в пределах слышимости других, вряд ли он станет выговаривать ей слишком долго и слишком громко.

— Как у тебя идут дела с Его величеством? — ворвался в сумятицу ее мыслей голос Томаса Буллена. — Мне сказали, он больше не приближался к этой девчонке Вудсток.

— Вы в курсе всех событий, отец, особенно если принять во внимание, что вы только что возвратились. Да, мне кажется, что он с ней не видится. Он был со мной… я хочу сказать, ночью.

— Это замечательно, Мария. Я надеялся на такой исход, когда забрал Вилла на время отсюда. Твой муж очень обрадовался, увидев новые поместья и замки; он лелеет надежду, что довольно скоро они станут носить имя Кэри, хотя мне он постоянно твердит, что предел его мечтаний — это возвращение прежних владений Кэри в Дареме. Ты уж извини, что придется какое-то время терпеть эту его вечно недовольную сестрицу. И не думай, будто ты обязана безропотно выслушивать ее высокомерные разглагольствования о величии рода Кэри. Она, должно быть, достаточно сметлива, чтобы уразуметь, откуда проистекают все ее блага, только мысли у нее, к сожалению, направлены на одно. И брат, и сестра помешаны на величии своего рода. Если она станет докучать тебе, дай мне знать.

— Хорошо, отец, я так и сделаю.

У пристани слегка покачивались на невысоких волнах барки, ярко раскрашенные, с позолотой, хотя в данную минуту и лишенные своих навесов и флагов. Мария с отцом взошли на причал, и доски гулко застучали под их шагами. Волны Темзы мягко плескались о пристань, неутомимо текли, создавая иллюзию, будто прочный причал плывет среди них по течению.

— А что это за шутка насчет рыскающих повсюду коварных придворных, особенно Вильяма Стаффорда? Он что, докучает тебе? Ты, девочка, должна старательно оберегать свое положение. Может, мне предупредить его, чтобы держался подальше?

— Да нет, отец, Его величество просто пошутил. Сегодня во время игры в теннис я немного прогулялась со Стаффом, потому что мне нездоровилось, голова кружилась. Стаффорд — всего лишь друг Вилла, так что ничего особенного в этом нет.

— А я, черт возьми, уверен, что у тебя довольно ума, чтобы не связываться с человеком столь сомнительной репутации и положения при дворе. Король очень любит его, не то он давно бы вылетел отсюда и жил бы мелкопоместным дворянчиком на какой-нибудь ферме далеко на границе. — Отец облокотился на перила причала и пристально вгляделся в Марию. — Ты говоришь, тебе нездоровилось? А сейчас уже лучше? Или это нездоровье — просто уловка, чтобы держать подальше Вилла Кэри?

Мария взглянула на протянувшуюся перед ними полосу зеленой воды, и глаза отца стали вдруг настороженными. Было сильное искушение заставить его гадать, в чем же дело. Она становилась малодушной и боязливой, когда отец сердился. Но ведь он любит ее, и она необходима ему сейчас, когда находится в фаворе у короля. Это придало ей силы.

— Не то чтобы я была больна, отец. Я… — Мария ухватилась за резные перила. — Я ношу дитя, господин мой.

Не так уж страшно оказалось сказать это. Зеленая глубь под причалом стала серой. Мария вскинула ресницы, посмотрела на отца. Гнева не последовало, но усы и борода резче обозначились на его побледневшем лице.

— Черт возьми, так я и знал, что когда-нибудь этим кончится. Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько времени ты беременна, девочка?

— Примерно три месяца, как мне кажется. Я надеялась, что ошибаюсь, но теперь уж сомневаться не приходится.

— Ну что ж, так и должно было случиться. Вот дьявол! Почему именно сейчас? Когда ты продержалась целый год и не понесла, у меня появились надежды. Может быть так, что это дитя Его величества? А?

— Я не могу сказать точно, отец. Да, может быть и так, но в том месяце Вилл был при дворе, поэтому как я могу быть уверена? — На ее глазах снова выступили слезы. «Отчего я плачу по всякому поводу?» — сердито одернула она себя. Была ли когда-нибудь хоть малейшая польза от того, чтобы лить слезы при отце?

— Ты продержалась больше года, а это намного дольше, чем удалось той Блаунт.

— Бесси Блаунт была незамужней, отец, а я замужем.

— Твоя правда. И я рад, Мария, что ты размышляла над тем, как нам следует поступать, чтобы отстоять свои интересы. Верно, она была незамужней, да и не было рядом с ней семьи и отца, которые могли бы ее поддержать, а у тебя это есть. Семью мы должны защитить любой ценой. Ты понимаешь? — Он резко повернулся, перегнулся через перила, намертво вцепившись в них руками. — Я спросил, понимаешь ли ты это, Мария! — повторил он, глядя на нее искоса.

— Не совсем. Может быть, будет лучше, если вы скажете мне, над чем именно следует думать. — Теперь наконец она увидела, как загораются его прищуренные глаза. Почему-то она чувствовала себя так, будто ее предали, — ведь Стафф не ошибся насчет того, что отец в своих собственных интересах попросит ее скрыть новость от короля.

— В самый канун Нового года или сразу после, Мария, Его величество назначит меня хранителем дворцовой казны. Ты, вероятно, знаешь, что эта должность дает и власть, и доходы. Фамилия Булленов никогда не поднималась до таких высот, и этот пост мы должны отстоять. У меня есть надежда: если я займу столь высокий пост, Его величество вернет тебя ко двору после того, как ты родишь ребенка, и ты снова сможешь обворожить его. Из того, как он поздоровался со мной сегодня, я заключаю, что он еще не ведает о твоем положении. Я не ошибаюсь?

Она кивнула, глядя на свинцовые отражения облаков в тускло-нефритовой речной воде.

— Тогда я должен попросить тебя не сообщать эту новость королю, пока он не объявит о моем назначении официально. Это должно случиться скоро. Слава Богу, нет нужды дожидаться самого вступления в должность в январе, не то мы его так и не дождались бы.

— А не думаете ли вы, отец, — спросила Мария невинным голоском, — что Его величество высоко ценит вашу службу и может назначить вас на эту должность независимо от того, буду ли я под рукой, чтобы согревать его постель, или нет?

Он железной хваткой сомкнул пальцы на ее запястье и поднес руку к своей груди, затянутой в бархат и шелк.

— Черт возьми, девочка, чтобы устраивать свои дела, мне необходима ты. Сколь бы отлично я ни служил Его величеству, сейчас самым важным звеном являешься ты, и мне не нравятся такие намеки. Или ты так долго живешь среди этого премудрого двора, что уж и позабыла, кто в первую очередь добился для тебя всех благ?

— Нет, отец, не забыла. Пожалуйста, отпустите меня, больно. Просто иногда мне становится страшно и очень хочется домой.

— В Гевер?

— Да, в Гевер, к матушке.

— Можешь не грустить. Весьма вероятно, что ты отправишься домой, чтобы родить дитя, — это ведь вполне естественно, а Его величеству это не будет стоить ни гроша, в отличие от ситуации с Блаунт. — Он неловко погладил опущенные плечи дочери. — Я не хотел обидеть тебя, Мария. И я понимаю, что иной раз тебе становится страшно, однако ставки слишком велики. Но я некоторое время буду оставаться здесь и поддержу тебя. Прошу только сохранить это дело в тайне еще немного. Объявление о повышении должно последовать совсем скоро. Ты ведь поможешь мне, правда, Мария?

— Конечно, отец. Я всегда так поступала.

— И не печалься, Мария. Наши отношения с Францией становятся все хуже, так что я намерен забрать Анну на родину под предлогом свадьбы Джорджа. А в таком случае, когда Его величество призовет тебя снова ко двору после рождения младенца, рядом с тобой будут Джордж, Анна, Джейн Рочфорд, да еще Вилл Кэри и я сам. Скучать не придется.

— Верно. Чудесно, если Анна вернется на родину, но вот девица Рочфорд временами огорчает меня сверх всякой меры.

— Вот как? А я считаю, что она отличный боец. Место свое она знает, а от тебя в совершенном восторге. Я весьма ценю ее. Она часто рассказывает мне обо всем, что здесь происходит. И она поможет мне привести в чувство Джорджа, так, чтобы он выкинул из головы ту девчонку Вайатт.

Мария поджала губы. Отец повел ее вверх по дорожке, к турнирному полю.

— Дай-ка я посмотрю на тебя без плаща. Да, так, только немного разведи руки. — Он наклонился и внимательно рассмотрел талию и живот, словно покупал кобылу на ярмарке. — Пока еще все ровненько. Нам явно везет. Никто ведь не заметил, верно?

— Могу сказать, отец, я слишком низенькая, вот пока и не замечают.

— Вот и хорошо. — Он посмотрел на нее, прищурившись от солнца. — Тогда все решено. Думается, Виллу-то мы можем сообщить эту новость. Возможно, брат и сестра Кэри обрадуются возможному наследнику, а у Вилла, по крайней мере, достанет ума придержать язык, пока не настанет время делать очередной ход. В конце-то концов, ты носишь, возможно, сына короля. В будущем это может открыть очень привлекательную перспективу.

Дальше они в молчании пошли по наклонной дорожке из гравия, которая вела от серо-зеленой реки к их королю.

Глава шестнадцатая

6 апреля 1522 года

Замок Гевер

Очередной приступ острой боли в животе скрутил Марию, резко отдался во всем позвоночнике. Она сжала пальцы и нахмурила лоб. Боль прошла так же внезапно, как и возникла.

Анна склонила свою гладко зачесанную голову к сестре, но не дотронулась до нее.

— Мария, пришло время? Позвать матушку или Симонетту?

Мария медленно покачала головой, распущенные светлые волосы рассыпались по спине и плечам.

— Уверена, что это пока еще ложные схватки. Я не хочу, чтобы меня снова укладывали в постель и понапрасну звали повитуху. Так глупо тогда вышло! Но теперь я чувствую, что дитя опустилось ниже. Так что, наверное, уже скоро. — Крошечные капельки слез трепетали на густых ресницах, но не скатывались с них. — Ах, как я была бы рада, Анна, если бы закончилось это невыносимое ожидание.

— Это я могу понять, Мария. Если бы я занимала такое восхитительное положение, мне тоже не терпелось бы вернуться ко двору. А здесь никого и ничего — ни танцев, ни пиров, ни chevaliers charmants[92], которыми можно помыкать развлечения ради!

— Я вовсе не говорила, будто мне не терпится уехать из Гевера, Анна. Неужто тебя все эти годы, проведенные при дворе Франциска, не тянуло домой?

— Поначалу, наверное, тянуло — когда я была совсем маленькой.

— Но тебе и сейчас всего четырнадцать!

— Уже почти пятнадцать, сестра, — вполне достаточно, чтобы стремиться к увеселениям Амбуаза и Шамбора[93]. По счастью, нынешняя ссылка в сельскую глушь не продлится долго: отец обещал, что меня возьмут к английскому двору, я буду служить королеве. Во Франции говорят, Мария, что она очень скучная, вечно хандрит, а под своими давно вышедшими из моды платьями носит власяницу. Она и вправду вторая Клод?

— Она не пользуется любовью своего господина, Анна, и в этом они с французской королевой схожи. Только для нее это, вероятно, более трагично, ведь когда-то она была любима; должно быть, ее мучат воспоминания и чувство утраты. Говорят, король выбрал ее в жены, выполняя последнюю волю своего отца. Сомневаюсь, чтобы король Франциск хоть капельку любил несчастную Клод. Да, и еще ведь дети. У Ее величества было шесть мертворожденных младенцев, и человек, которого она обожает, отвернулся от нее. — Мария прикрыла руками свой огромный живот, словно защищая младенца.

— Извини, что заставила тебя рассказывать о мертворожденных младенцах, Мария. Я не хотела тебя огорчить. — Анна давно уже отложила в траву пяльцы с вышиванием, и сейчас, за беседой, похрустывала последними осенними орехами. — А если откровенно, Мария, каково все это? Я уже достаточно взрослая, чтобы знать такие вещи.

— Каково носить ребенка?

— Да нет же, курочка глупенькая! Каково принадлежать цезарю, делить с ним ложе, видеть, что все стараются тебе угодить? Ну, и родить ему дитя, конечно.

— Этот младенец — дитя господина моего Вилла Кэрри, Анна. Я уж тебе не раз говорила.

— А отец говорит, что, возможно, это дитя короля и нам надо помалкивать в разговорах с посторонними — пусть себе гадают.

— Не отцу приходится рожать этого младенца, а я не желаю, чтобы Вилл услышал от тебя такие речи. Будь добра, Анна, постарайся это понять.

— Да нет, Мария, я все понимаю, правда! Неудивительно, что добиться твоей любви стремились и Франциск, и Его величество. Даже в нынешнем положении… ну, когда ты тяжела и талия у тебя так раздалась, ты все равно прекрасна, сестра. Ах, как жаль, что я, в отличие от тебя, не унаследовала красоту Говардов! — Она откинулась стройным гибким телом на спинку скамьи и закинула руки за голову. — Вот тогда, клянусь, у меня всякую неделю был бы новый кавалер.

— Анна, как бессердечно ты рассуждаешь! Ты сделалась настоящей кокеткой. Слишком долго пробыла в обществе Франсуазы дю Фуа.

— По крайней мере, я вернулась из Франции девицей, Мария. Король Франциск, правда, уже начал посылать мне страстные взгляды своих черных глаз, да тут меня отец забрал на родину. — Она хихикнула. — А кроме того, — добавила Анна, заметив, как при этом укоре на лице старшей сестры вспыхнула обида, — Франсуаза дю Фуа совсем вышла у короля из фавора, тому уж шесть месяцев. Теперь для короля свет очей — Анна д’Эйи[94]. Она похожа на тебя — светловолосая, голубоглазая, и была совсем невинной, когда du Roi ее приметил.

— А ты изменилась, Анна, стала гораздо старше своих лет. Скоро тебе уж надо будет думать о муже и детях.

— Надеюсь, не сейчас. Какой-нибудь совершенно правильный брак, устроенный отцом, — это же тоска смертная, а если я никогда не рожу дитя, то переживать не стану. — Ее руки почти бессознательно потянулись к плоскому животу. — Ни за что и никогда не стану такой, как Клод или даже как наша мать: нарожаешь наследников — и больше ты не нужна. Неужели ты, Мария, не станешь умирать от тоски, если тебя вновь не призовут ко двору — после всего этого?

— У Вилла теперь есть кое-какие поместья и большая усадьба, которую я еще не видела. Вообще-то отец утверждает, что меня призовут обратно. Муж мой служит королю, и жить мы должны при дворе.

— Вот ты, Мария, рассуждаешь, как юная девица. Отец говорит, что он лишь надеется на твое возвращение ко двору. А уж дворянина свиты, я уверена, можно и сменить. Но мне бы так хотелось, чтобы мы все жили при дворе, особенно вместе с Джорджем. Джорджа необходимо утешать и развлекать. Он всегда любил Марго Вайатт, а теперь ему приходится жениться на этой трещотке Джейн Рочфорд. Лучше пусть отец и не пытается устроить подобный брак для меня, хотя, если это сулит жизнь при дворе, я, пожалуй, подумаю.

Мария слегка передвинула свое грузное тело и почувствовала, как дитя сильно бьет ножкой; несколько последних месяцев это случалось часто. Малыш в ее утробе брыкался и лягался так сильно, что даже Вилл мог это видеть. Поначалу она пугалась того, что ее телом стал управлять кто-то другой, но позднее это стало ей необыкновенно нравиться. Теперь же ее сердце наполнялось предчувствием предстоящих часов боли и мучений. А Вилла до сих пор удерживают при дворе. Уж ему-то надлежало бы оказаться здесь, когда родится наследник рода Кэри!

— Что ты сказала, Анна? Посмотри, он шевелится.

— Вижу. Да, я просила, чтобы ты рассказала мне о короле все-все, как ты сама его видишь. Не сомневаюсь, это куда интереснее скучных поучений отца.

— Расскажу, Анна. Обещаю тебе, потому что сама была бы очень признательна, если бы кто-нибудь рассказал мне всю правду до того, как я оказалась при дворе. Был лишь один человек, который многое рассказывал мне, да я из упрямства не желала его слушать.

— Кто это? Вилл?

— Нет, его друг, Вильям Стаффорд. Он был помощником отца во Франции. Припоминаешь его?

— Смутно. Высокий, с каштановыми волосами, с таким нахальным взглядом?

— Да, это именно Стафф. — Перед ее мысленным взором проплыло его лицо, как бывало часто, и теперь уже не насмешливое или озорное, а серьезное и ласковое. Она не видела его уже почти пять месяцев. Слишком часто она ловила себя на том, что думает, не забыл ли он еще ее, так ли ему хочется смотреть на нее через весь зал и нежно целовать в щеку, как он делал давным-давно, когда Вилл привез ее в Гевер готовиться к родам. Она решительно говорила себе, что думать об этом — совершенные глупости. Скорее всего, он развлекается в постели леди Фицджеральд, а может, даже прилипчивой Анны Бассет и вряд ли вспоминает о беременной жене своего друга.

— А с чего вдруг мы заговорили о Вильяме Стаффорде? Я хочу, чтобы ты поведала мне о людях важных, по-настоящему интересных, будь так добра! О самих людях, не о политике — о ней всегда отец рассказывает.

— Обещаю, Анна, что все тебе расскажу, но сейчас я очень утомилась, хочу просто посидеть спокойно, пока матушка не велела мне укладываться в постель. В садах Гевера так покойно! Можно даже вообразить, если захочешь, что за его стенами вовсе ничего не существует.

У Анны вдруг широко раскрылись глаза, она поняла, в чем дело.

— Ты боишься, Мария? Не стоит, ничего же страшного нет. Ты молодая, сильная, все будет хорошо.

— Благодарю, Анна. Для меня сейчас ласковые слова много значат.

— Я не хотела тебя утомить. Может, матушку позвать? Она-то всегда знает, что нужно сказать, что сделать.

— Позови, пожалуйста, только не торопись. Мне хочется хоть минутку побыть одной.

— А Симонетта сказала, что тебя нельзя оставлять одну.

— Ну, тогда просто иди не спеша, вот какое-то время и пройдет. А я не буду совсем-совсем одна.

— Договорились. А о короле и его дворе поговорим завтра. — Анна легко нагнулась и подобрала с травы свое вышивание. Она быстро пошла по усыпанной гравием дорожке, как всегда, гордо подняв голову.

Да, эта девочка далеко пойдет. Она такая целеустремленная, живая, сообразительная. Даже вышивки Марии казались грубыми в сравнении с работами Анны. У той стежки были мелкими, изящными, пусть она и прикрывала вышиванием слегка деформированную руку. А если она на самом деле решится когда-нибудь возражать отцу, коль тот подберет ей мужа не по душе, то Мария непременно хотела бы посмотреть на эту сцену. Анне еще многое предстояло узнать, в том числе и об их отце.

Мария вздохнула и медленно поднялась со скамьи. Только бы дитя родилось побыстрее! Только бы все это осталось позади! Как бы хотелось ей оседлать Донетту и промчаться вихрем по лугам до берега Идена, а потом, закинув руки за голову, полежать под березами. Может быть, если ее вновь не призовут ко двору… а Вилл сохранит свою придворную должность, она сможет жить здесь вместе с матушкой и растить сына.

Она не спеша побрела между грядками мяты и укропа, окружавшими каменные солнечные часы. Их подножие с выточенными желобками оплел небесно-голубой вьюнок. Был полдень, солнце стояло в зените, и железный гномон, по которому и определялось время, не отбрасывал тени. Время, время… Еще минута, еще час, еще одна полоска на каменном циферблате. Пять месяцев она уже не была при дворе, два года не была во Франции и очень-очень давно не ощущала покоя, тишины и уверенности. За эти пять месяцев король прислал ей крошечную эмалевую шкатулку и гранатовое ожерелье. Могло ли это дать ей какую-то уверенность? Возможно, он так никогда и не захочет видеть ее вновь. Отец говорил, что можно устроить ее возвращение в Лондон, но даже в этом она не могла быть твердо уверена. Вилл за эти пять месяцев навестил ее всего четыре раза. Его сестрица Элеонора все гостила и гостила при дворе, и он явно предпочитал оставаться с ней, а не с женой, поскольку она носит имя Кэри по праву своей чистой крови, а не в силу вынужденного брака.

Апрельское солнышко ласкало ее теплыми лучами, но Мария сошла с тропинки в тень тонколистых плакучих ив на берегу маленького пруда. Очень хотелось наклониться и собрать немного фиалок, росших густыми кустами, но сделать этого она не могла. Вот через год, если на то воля Божья, она будет гулять с младенцем на руках и тогда сможет наклоняться и собирать цветы. Позади хрустнула ветка, Мария резко повернула голову.

— Ах, Майкл, как ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

Долговязый паренек робко улыбнулся ей. Он редко улыбался широко, рот у него был щербатый. Марии он чем-то напоминал Джорджа, каким тот был давным-давно, еще до ее отъезда во Францию, только у Майкла волосы были огненно-рыжие, а на лице — россыпь веснушек.

— Да я ни за что не хотел вас напугать, леди Мария. Просто шел это я мимо, значит, ну вот и решил посмотреть, значит, все ли у вас хорошо. Леди Анна-то вас оставила.

— Спасибо, Майкл. И еще я давно хотела поблагодарить тебя за те веточки форситии и вербы, которые ты срезал, когда шли дожди. От этих веточек в моей комнате стало светлее, а на душе у меня радостнее.

Он снова улыбнулся, неловко теребя в руках свою войлочную шляпу.

— Да я вот своей матушке говорил — как плохо, что леди Марии пришлось приехать сюда зимой, она ведь больше всех Булленов любит здешние сады. Я сил не жалею, чтобы они были красивыми, на радость моему господину и госпоже. Господин, тот их и не видит никогда, а вот леди Элизабет очень их любит. Вы тоже, я знаю.

— Мы все высоко ценим прекрасную работу наших садовников, Майкл. А я рада видеть, как ты подрос. Скоро жениться будешь?

— Пока, госпожа, у меня никого и нет на примете, чтобы нравилась, значит. А если такая найдется, так я сперва спрошу позволения у матушки и у леди Элизабет, вот тогда и обвенчаюсь с радостью. — Он сделал шаг вперед, оказавшись в кругу тени, испещренной пробивающимися сквозь листву лучиками. — Я вспоминаю тот день, когда нам пришлось разыскивать в кустах пропавшего спаниеля. А лучше всего, госпожа, я помню тот день, когда сам король приехал в Гевер и гулял по моему розарию.

На его лице отразилась искренняя гордость, но от Марии не укрылось и то, что глаза его с упреком уперлись в раздувшийся живот. Даже слуги знали и шептались между собой, что леди Мария носит дитя короля.

Она отвернулась, ей вдруг сделались неприятны его простое лицо и сочувственный взгляд. Что ж это за честь — носить королевского бастарда, коль на нее смотрит с укором честный слуга? Даже крестьяне, которые своими руками взращивали этот сад, вольны сами выбирать себе супругов по сердцу!

Острая боль пронзила живот и быстро распространилась вниз, забивая ей дыхание. И эта боль была порождена не чувством вины, не укорами совести и не ложным приближением родов. Эта боль была совсем другой. Ноги у Марии подкосились, она прислонилась к стволу дерева.

— Майкл, позови… мою матушку.

— Сейчас я помогу вам сесть, госпожа, и сразу побегу за ней.

Он крепко взял ее за обе руки повыше локтей. Мария хотела было прикрикнуть, чтоб он не смел прикасаться к ней, но тут ее накрыла новая волна боли и она бессильно упала на его перепачканную грудь. Слуга осторожно, пятясь, крепко держа Марию за руки, вывел ее на посыпанную гравием дорожку. Она с трудом, спотыкаясь и пошатываясь, передвигала ставшие непослушными ноги. По щекам покатились слезы боли и страха, и она сердито прикусила губу.

«Если бы я была настоящей леди, воспитанной при дворе, — мелькнула между приступами боли шальная мысль, — то я бы велела этому садовнику не прикасаться ко мне и ни за что не показала бы, что мне больно». Он пристроил ее полусидя-полулежа на скамье, где до Этого они беседовали с Анной, и сразу умчался, сказав ей что-то напоследок через плечо. Что же он сказал? Новый приступ боли — и Мария услыхала свой вопль. Значит, так оно и есть, время пришло. Где же все мужчины, которых она знала, теперь, когда она нуждается в них? Отец должен был бы присутствовать при рождении своего первого внука. А Вилл — может быть, он уже скачет сюда? Роды наступили не преждевременно, и мужу тоже следовало бы здесь быть. Черт бы побрал короля! Черт побери того, кто способен отсылать фрейлин от двора на пять месяцев лишь потому, что они понесли и талии у них располнели, а это не нравится его блудливым рукам!

Следующая волна боли накрыла ее всю, с головой, звон в ушах погасил все остальные звуки и все мысли. Потом рядом с ней оказались матушка, Симонетта, Майкл и еще кто-то из слуг. Они отнесли ее в дом и уложили в постель.

Казалось, она уже очень долго плывет по волнам боли, даже изнемогла. Она отчаянно кричала, чтобы убрали простыни, чтобы дали ей напиться студеной воды. Тело перестало повиноваться ей. Она пыталась спрятаться от этого непонятного бунта где-нибудь в уголке сознания, но мучения не ослабевали, и она кричала снова и снова. Над ней хлопотали две повитухи, матушка и Симонетта. Это отец распорядился, чтобы повитух было две, непременно две, чтобы роды прошли правильно и не о чем было беспокоиться. Мария горячо надеялась, что дитя окажется девочкой и будет вылитой копией Кэри, лишь бы досадить отцу. Который час теперь показывают солнечные часы в саду? Ну почему же не прекращается эта боль, рвущая ее на части?

Ей велели тужиться, она тужилась изо всех сил. Помогло, но потом боль вернулась, охватила все тело — что же толку в маленькой передышке? Как женщинам удается рожать то и дело? Несчастные Клод и Екатерина Испанская! После такой дикой боли, таких мук — мертвые младенцы. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы мое дитя не родилось мертвым!

— Мама! Мамочка! Воды!

Элизабет Буллен поднесла кубок к губам Марии, и та стала жадно пить, проливая воду себе на подбородок и шею.

— Все идет очень славно, Мария, миленькая моя, просто очень славно. Ты в следующий раз тужься посильнее.

Она сделала невероятное усилие, а когда отважилась открыть глаза, то едва не рассмеялась от нелепости ситуации: ноги у нее широко раздвинуты, и обе повитухи пристально всматриваются туда. Она не рассмеялась лишь потому, что новая волна боли смыла все веселье без следа. Что сказал Стафф тогда, в тот вечер? «Когда будете раздвигать свои ножки для других, вспомните обо мне».

— Вон уже макушка показалась, госпожа. Сильнее тужьтесь, как следует! — донесся до нее голос. — Конец — делу венец!

Господи, какое ей дело до венцов, до корон? Это заботит только Генриха да ее отца. Ну давай, давай, тужься!

Через нее перекатилась огромная черная волна, в глазах потемнело, Мария почувствовала, как ее тело разрывается пополам. Потом послышался громкий плач, и Марии расхотелось кричать снова. Быть может, хоть теперь ее оставят в покое? Она исчерпала свои силы.

— Мария, Мария, все просто замечательно! — Это говорила матушка, она плакала и трясла Марию за плечо.

Мария открыла глаза. Занавеси на окнах раздвинули, и солнечный свет ослепил ее. Все же она увидела, что на руках матери лежит младенец. Ее ребенок, с крошечным красным личиком, губки сложены кружком и надуты, а сжатый кулачок уперт в щеку.

— Сын, Мария, прекрасный, замечательный сын.

Мария в душе улыбнулась и раскрыла ладони, принимая от Элизабет Буллен сверточек, который та осторожно положила рядом с ней на широкое ложе. Мария коснулась крошечной ручки.

— Отец с Виллом решили назвать его Генри, матушка. Генри Кэри.

Ей захотелось прижать младенца к себе, но, совершенно измученная всем перенесенным, она тут же провалилась в сон.

Когда появилось молоко и малыш стал усиленно его сосать, она испытала такую радость, что трудно передать. Мария осторожно придерживала сынишку, чтобы он не сполз и не перестал есть. На макушке у него был легкий рыжевато-золотистый пушок, а глаза — ясные, голубые. Правда, матушка сказала, что в первые недели все малыши выглядят так. Отцу должно понравиться, да и Виллу, наверное, тоже. Цвет волос малыша можно было считать чисто тюдоровским, но не так уж он отличался и от фамильных черт Кэри. Пусть сами гадают.

Вилл Кэри и еще несколько всадников на полном скаку ворвались во двор замка на следующее утро после рождения малыша. Вилл пришел в такой восторг, увидев золотисто-рыжий сверток, что Мария почувствовала укор совести за то, что проклинала его, когда он не приехал вчера. Король, конечно же, это король задержал его. Приехал Джордж — как сказала Анна, ради того, должно быть, чтобы хоть на несколько дней сбежать от своей не закрывающей рта женушки. А ближе к вечеру должен приехать и отец. Король прислал свои поздравления, наилучшие пожелания и серебряную ложку для крещения. Мария радовалась тому, с какой гордостью и удовольствием отзываются о малыше Вилл с Джорджем, а потом она снова уснула. Колыбельку поставили рядом с ее ложем.

Ближе к вечеру она страшно проголодалась и опустошила огромную миску сладкой пшеничной каши с молоком и корицей, а Анна сидела рядом и пересказывала все, что поведали о жизни при дворе Вилл, Джордж и их товарищи.

— Джордж так несчастен, Мария! Честно тебе говорю: если отец вознамерится соединить меня узами брака с таким же пустозвоном, как Джейн Рочфорд, я пешком побегу до самой Франции! Да, кстати, — добавила Анна, уже уходя и мельком взглянув на младенца в колыбели, — тот человек, о котором ты говорила, высокий и обворожительный Вилл Стаффорд, приехал вместе с Виллом. Ты сказала правду: они действительно близкие друзья. Ну, увидимся еще, когда прибудет отец.

Мария положила свою ложку на поднос с пустой миской. Стафф приехал сюда вместе с Виллом? Как им удалось уехать от двора обоим? Придет ли он взглянуть на дитя или же посчитает, что это привилегия родных? Тут она вдруг, впервые с момента родов, подумала о том, как выглядит. Живот очень заметно уменьшился, но ей предстоял долгий путь к тому, чтобы вернуть свою прежнюю талию.

— Матушка! Симонетта!

— Мария, не случилось ли с тобой чего? Тихонько, радость моя, не то разбудишь мастера Генри Кэри, — с порога ласково укорила ее Симонетта. — Или ты еще не наелась? Только что приехал твой отец.

— Симонетта, мне нужны зеркало, гребень и рисовая пудра — вид у меня, наверное, ужасный!

— Нельзя же делать все сразу! Ты просто немного бледна, вот и все. Посмотри сама в зеркало.

— Да, и еще, пожалуйста, розовой воды.

— Ну, лорду Буллену, скорее, будет интересно посмотреть на дитя, а не на тебя, девочка. Или ты стараешься для кого-то другого? — Она шутливо прищурилась, изображая подозрительность, но Мария пропустила это мимо ушей, и Симонетта поспешила прочь.

Если говорить правду, волосы у нее сейчас напоминали стог сена, какое заготавливают крестьяне в Кенте, зато лицо было не очень бледным. Почему-то, подумалось ей, цвет лица как раз такой, как нужно. А накидка, это она знала, смотрится хорошо — то была украшенная кружевами и лентами накидка, которую она надевала в свою первую брачную ночь.

Появился Джордж, за ним вслед матушка. Потом, широко улыбаясь, быстро вошел отец. Наверное, он уже слышал, что у малыша такие же волосы, как и у короля.

Он наклонился, поцеловал ее в лоб, легко провел ладонью по волосам. Долго рассматривал младенца, низко наклонясь над колыбелью.

— Замечательный сынок, Мария! Я знаю, как гордится Вилл. — Это утверждение повисло в воздухе.

— Мы распеленаем его, чтобы вы могли посмотреть, отец, — сказала Мария и кивнула Симонетте.

— Пусть парень спит, доченька. — Он громко хлопнул в ладоши, словно призывая всех присутствующих прекратить перешептываться. — Булленам везет, снова везет. Мария родила чудесного сынишку и выглядит прекрасной, как всегда, а это большая удача, потому что в июне Вилл должен отвезти тебя назад ко двору. Сам король сказал мне, что скучает по твоей золотой улыбке, дорогая моя, и, — тут он понизил голос, — вне всяких сомнений, ему тоже захочется взглянуть на маленького Генри.

Джордж тихонько хмыкнул, а у Анны изогнулись дугой красивые брови, словно она хотела сказать: «А я в этом и не сомневалась!» Мария ничего не ответила, но на душе у нее стало намного легче. Не то чтобы ей так хотелось снова видеть короля, не то чтобы она так радовалась, видя, как доволен отец. Должно быть, ей просто не хватало придворных увеселений.

— Мария… — Томас Буллен так сильно оперся обеими руками о постель, что Мария едва не скатилась к нему. — Я понимаю, сейчас ты утомлена, но сегодня для всех Булленов замечательный день. Никому до сих пор не удавалось снова войти в фавор у Его величества так, как это удалось тебе. Впрочем, я твердо верил, что нам это удастся. Как я и обещал, с тобой там будут теперь Анна и Джордж, так что бояться тебе совсем нечего. Согласна?

— Согласна, отец. — Она улыбнулась, глядя туда, где стояла колыбелька, хотя видеть крошечную головку со своего места не могла.

— Вот и отлично. А теперь еще одна очень приятная новость. Анна, Его величество радеет о твоем счастье так же, как о счастье Марии.

— Да, отец? — Анна шагнула вперед, к изножью ложа, прижав руки к груди, а в ее темных глазах зажглись искры сладких ожиданий.

— Его величество устраивает для тебя необычайно выгодный брак, с высоким титулом и великолепными поместьями. На следующей неделе ты вместе с Джорджем отправишься ко двору, станешь служить королеве, а осенью обвенчаешься в Дублине.

Анна была поражена. Глаза у нее заблестели, потом грозно потемнели.

— А кому в Дублине меня пообещали, отец?

— Джеймсу Батлеру, отличная партия. Он наследник всех поместий Ормондов[95]. Жить вы будете в замке Килкенни[96] на реке Нор. Жених красивый, рыжеволосый, ирландец, так что ты станешь знатной леди.

— А разве не нужно спросить моего мнения? Вот Мария будет жить при дворе, мне тоже хочется, и не только на несколько месяцев, пока вы готовитесь отправить меня за море, к какому-то человеку, которого я никогда не видела и за которого идти мне вовсе не по душе.

— Мы потом поговорим об этой чести, об этом приказе короля, Анна. Потом. — Отец снова взглянул на колыбель, словно поднятая им тема была уже закрыта, но Мария ясно понимала, что спор еще только начинается.

— Но я только что возвратилась из Франции, милорд. Вы сами посылали меня туда для получения образования и надлежащего воспитания, чтобы затем я вернулась к английскому двору, а позднее, вероятно, стала женой достойного англичанина, владетеля поместий. Мне отнюдь не улыбается ехать в ссылку к этим диким ирландцам в какой-то мрачный замок, о котором я и понятия не имею, и растить там рыжих сыновей какому-то лорду, полюбить которого я не смогу. Если вы не желаете меня выслушать, если мне придется молить о заступничестве самого короля, я так и сделаю!

— Элизабет, приведи девочку в чувство. Я не предусмотрел, что для нее это слишком неожиданная милость, ей необходимо время, чтобы обдумать все как следует.

— Да нет, отец, чтобы знать, чего я хочу, а чего не хочу, долго думать не нужно. Джордж по вашему настоянию женился на Джейн Рочфорд, а сам томится по девушке, которую действительно любит. Мария обвенчалась с Виллом Кэри, однако, — тут она многозначительно понизила голос, как будто Вилл мог их слышать из светлицы, расположенной на нижнем этаже, — она спит с Его величеством, а сыновей каким-то образом рожает им обоим.

— Анна, не выводи меня из терпения… — произнес Томас Буллен очень тихо и махнул рукой жене, чтобы та увела Анну из покоя.

Из глаз Марии хлынули потоки слез. Слова Анны больно ее задели. Анна говорила дерзко и жестоко, но говорила правду. На лице Джорджа была написана растерянность. Анна резко повернулась и выбежала из комнаты раньше, чем леди Элизабет успела дотронуться до нее. Джордж вслед за ними обеими вышел из опочивальни.

— Мне очень жаль, что это произошло здесь и огорчило тебя, Мария, — сказал отец, внимательно всмотревшись в ее лицо. — Просто поразительно, что мальчик спит себе, несмотря на все эти крики. А с Анной все будет хорошо, я об этом позабочусь.

— Анна права, отец.

— В чем именно права?

— Джордж очень несчастен. А Анна только-только возвратилась на родину. Ей же всего четырнадцать, вот она и хочет пожить здесь, насладиться придворной жизнью.

— И поживет, и насладится, Мария. Свадьба будет не раньше осени, а ты подашь ей добрый пример. В том-то и дело, что она самая младшая, вот мать ее и избаловала. А парнишка замечательный! Можно, я потом подержу его на руках? — Не дожидаясь ответа, он повернулся и решительным шагом вышел из опочивальни.

Дверь так и осталась распахнутой настежь, и Марии захотелось кликнуть Симонетту. Она должна взять малыша на руки, убаюкать его, тогда пройдут все огорчения, забудутся все ссоры. Но сейчас Марии не хотелось никого видеть. Хотелось только, чтобы рядом было ее дитя, не Анна, не Джордж, даже не матушка.

Она откинула простыню, осторожно спустила с ложа одну ногу, потом и вторую. Колыбель стоит совсем близко, она дотянется. Мария подвинулась, коснулась пятками пола и встала на ноги. Перед глазами у нее все поплыло, завертелось, она даже потеряла из виду колыбель. Протянула вперед ладони, чтобы смягчить падение, но тут чьи-то сильные руки обхватили ее и высоко подняли.

— Глупенькая девочка, — раздался шепот над самым ухом, а сильные руки бережно опустили ее снова на ложе. Мария медленно открыла один глаз и посмотрела на качающийся и кружащийся потолок. Над ней склонился Стафф, лицо у него было встревоженное.

— Позвать вашу матушку? Или все уже прошло?

— Прошло. Я и подумать не могла, что будет так трудно встать на ноги. Я рада, что вы пришли. — Одной рукой она прикрыла глаза.

— И я рад, Мария Буллен.

Мария осознала, как она сейчас выглядит — распростертая на ложе под его взглядом, в одной тонкой сорочке и кружевной накидке.

— Вилл разрешил мне подняться и принести вам мои поздравления. Вижу, дверь открыта, поблизости никого нет, а вы вот-вот свалитесь на пол, — поведал он, словно извиняясь за неожиданное вторжение.

— Вы пропустили замечательную сцену — как Буллены решают свои семейные дела, — невесело сказала она, не отнимая руки от лица.

— Нет, милая моя, ничего я не пропустил. Отлично было слышно с самого крыльца.

Глаза Марии широко распахнулись и встретились с его взглядом.

— И Вилл слышал?

— Мне кажется, не слышал: дверь в светлицу плотно притворена. Однако вы лучше устройтесь в постели как положено, не то кто-нибудь еще войдет и удивится. — Он помог ей сесть на ложе, подсунул под спину большую подушку, а ноги прикрыл смятой простыней.

— Благодарю вас за заботу, — сказала ему Мария. — Из вас получилась бы прекрасная сиделка.

— В таком случае всякий раз, когда вам надо лечь в постель, не забывайте обо мне.

— Ну что вы, Стафф, право! — легонько укорила она его, не в силах удержаться от улыбки: он поддразнивал ее, как обычно. — А теперь, будьте любезны, поведайте мне о придворных новостях.

Он придвинул к изножью ложа кресло — аккуратно, так, чтобы не задеть край колыбели, а у Марии мелькнула глупая мысль — как он теперь далек от нее.

— Если б я взялся рассказывать вам, госпожа, обо всех придворных, понадобился бы не один час, и ваша гувернантка очень меня ругала бы, так что я буду краток. За время вашего отсутствия у короля было три скоротечных романа, и теперь он скучает без вас. Если отец станет говорить вам, что это он устроил ваше возвращение ко двору, не верьте. Это Его величество соскучился по своей золотой Марии.

— А сколько скоротечных романов было за эти пять месяцев у Вилла Стаффорда?

— И скучает ли он без златовласой Марии — вы ведь это хотели спросить?

Она почувствовала, как под его пристальным взглядом ее щеки заливает румянец. Что на нее нашло? Нельзя его так поощрять!

— Что ж, милая моя, раз вы напрямую спрашиваете, то и ответ получите такой же прямой. Я с большим нетерпением ожидаю, когда вы вернетесь, станете снова дразнить меня и ругать. А если бы в вашей насыщенной событиями жизни нашлось место для трех мужчин, то, боюсь, я стал бы очень интересоваться, где вы проводите время, в особенности ночи — хотя бы некоторые.

Она задохнулась от возмущения. Он смеет намекать, что видит в ней возможную любовницу! Что за бред! Ей полагалось бы почувствовать себя оскорбленной и поставить его на место, как она не раз делала прежде, — но видеть его ей было радостно.

Последовало продолжительное молчание, откуда-то снизу, из холла донесся разговор на повышенных тонах. «Трусиха! — укорила себя Мария. — Скажи же хоть что-нибудь».

— Стафф, хотите взглянуть на мое дитя? Я как раз пыталась взять его на руки, и вот — едва не упала.

— По собственному опыту я знаю, что все новорожденные выглядят одинаково, но этот, говорят, особенный, у него волосы тюдоровского цвета. Так что надо взглянуть.

Мария хотела возмутиться, когда он наклонился и передал сверток ей, но Стафф держал его вполне правильно.

— По собственному опыту, Стафф? Вы что, хотите сказать, у вас есть детишки, которых вы прячете по всему королевству?

— Ни единого, — отвечал он. — Но поскольку этот парнишка такой красивенький, то и я, наверное, хотел бы заказать себе одного такого… э-э… от той же мастерицы. — Он улыбнулся озорной улыбкой, протянул палец и коснулся крошечной сжатой ручонки. Малыш тут же крепко обхватил его палец.

— Вот видите, Мария Буллен, малыши понимают, кому нужно доверять.

— Малыши — может быть, а вот как бедной девушке догадаться о таких вещах? — задала она рискованный вопрос.

— А вы спросите любого, кого угодно, кроме короля и вашего отца. — Он выпрямился и отошел на несколько шагов назад. — Вилл там ждет. Надеюсь еще увидеть вас, прежде чем мы уедем завтра поутру, а если не удастся, то запомните: единственное, что остается для вас при дворе неизменным, — это Вильям Стаффорд. Запомни это, девочка. — Он поклонился и охватил ее быстрым взглядом. Сворачивая в холл, он едва не столкнулся с Симонеттой, глаза которой были широко раскрыты от изумления.

Глава семнадцатая

19 июня 1525 года

Гемптон-Корт

Весь двор был в сильнейшем возбуждении: вчера король произвел резкий демарш против своей законной королевы и открыто поощрил тех, кто желал ей зла. Попирая права своей дочери, Марии Тюдор[97], которую родила ему королева Екатерина, он даровал титулы герцога Ричмонда, графа Ноттингема и Сомерсета Генри Фицрою, своему побочному сыну от Бесси Блаунт. Мальчику были также назначены многочисленный штат слуг и собственная свита. Этот ход правильно оценили все, кто был знаком с правилами придворных «шахмат». Сына Бесси Блаунт растили как будущего короля из династии Тюдоров. Пышная церемония, посвященная пожалованию титулов, породила тревоги или надежды на продвижение у множества придворных, ныне служивших ладьями, конями и пешками великого Генриха. Дабы усыпить тревогу Томаса Буллена, не хуже других знавшего смысл каждого хода, король пожаловал ему титул виконта. Мария предполагала, что отец будет в приподнятом настроении от оказанной ему милости, и уж никак не ожидала того всплеска раздражения, который произошел в покоях Вилла Кэри в тот момент, когда сама Мария готовилась уйти по зову короля.

— Да ведь вы теперь виконт Рочфорд, отец, а дипломатические поручения — большая честь, связанная с большой ответственностью. Его величество не дает их просто так. Что-то раньше вы никогда не заботились так сильно о чувствах королевы, и я просто не понимаю…

— Не понимаешь, то-то и оно. Вилл, ты так и не научил ее основам политической премудрости — а она ведь уже пять лет живет подле самой вершины власти! — Он снова повернулся к Марии и с такой силой хлопнул руками по изящному туалетному столику из резного дуба, что подскочили и зашатались бутылочки и флакончики, зеркало и эмалевая шкатулка с драгоценностями. — Да черт возьми, Мария! У тебя у самой есть сын, который ничуть не меньше может быть плотью от плоти, кровью от крови Его величества. Не спорь, Вилл! Не хуже меня знаешь. Малышка Кэтрин — ну ладно, она твоя. В те месяцы у Его величества настроение было слишком изменчивым. А мальчонка — Тюдор, как ни крути.

— Наш маленький Гарри[98] волосами почти не отличается от Вилла, отец, и вам это известно.

— Бесси Блаунт появилась и исчезла в один сезон, как красивый одинокий цветок, ты же, Мария, уже пять лет цветешь и остаешься у короля в фаворе. Порода Булленов скроена крепче и надежнее, чем Блаунты!

— Если уж Гарри — сын Его величества, милорд, тогда вы должны согласиться, что за Генри Фицроем остается право первородства, — парировала Мария.

— Ты на чьей стороне в этой схватке, девочка? Ты вечно мила и восторженна, вечно покорна и уступчива. Ты что же, совсем не думаешь о карьере своего сына, или моей, или Вилла? Ты хотя бы раз посодействовала делу рода Кэри, ради которого так старается твой супруг?

— Это правда, милорд, я не раз ей об этом говорил, — вставил Вилл свое слово.

— О том и речь! Мария! Мне что, и думать за тебя прикажешь? Водить тебя повсюду за ручку? Дипломатические поручения вынуждают и меня, и Джорджа отлучаться от двора чаще, чем хотелось бы, а ты тем временем, как мне кажется, становишься слишком упрямой, Виллу с тобой одному не справиться. — Отец вовсе не обращал внимания, что Вилл нервно мечется по комнате, досадуя все больше, пока длится этот выговор его жене. Сама же Мария неподвижно застыла за туалетным столиком.

— Ты хоть слово слышала из того, что я говорю? — наседал Томас Буллен. Он резко поднял ее на ноги и развернул к себе, и Мария вдруг почувствовала, что защищавшая ее прежде стена дала трещину; она испугалась, что отец ударит ее.

— Конечно же, я слушаю вас, отец… Только…

— Только — что?

— Я уже сделала… я сделаю все, как вы велите, но я не хочу рисковать маленьким Гарри, утверждая или хотя бы намекая, как вы того добиваетесь, что он — дитя Его величества.

— Рисковать! У короля всего два живых сына, мадам, и одного из них родили вы. Мальчишка Фицрой болезненный. Всякое может случиться.

— Не надо, отец, пожалуйста. Вы делаете мне больно. Вилл, помоги мне, пожалуйста…

Отец отпустил ее руки, и Мария сразу попятилась подальше от него.

— Лучше сказать ей, к какому решению мы пришли, и покончить с этими дурацкими пререканиями, Вилл. Королевские барки готовы отплыть на смотрины нового подарка от кардинала Уолси, они не станут задерживаться из-за одной глупой женщины.

— Сказать мне — что? Что вы такое сделали? Вилл, скажи же!

— Мария. — Вилл шагнул к ней и обнял за плечи. Она замерла, ожидая, что он скажет. — Я тебе не раз уже говорил, что королевский двор — неподходящее место для воспитания сына.

— Да ведь ему и четырех лет еще нет! Он не может без нас, Вилл. Он должен жить здесь.

— Раньше в таких спорах ты побеждала, Мария, на этот раз — нет.

Она стряхнула с плеча его руку и отступила назад.

— Гарри останется здесь, со своими родителями, господин мой отец, не то король услышит намеки на то, что мальчик — родной сын Вилла Кэри и никого другого.

Томас Буллен сжал кулак; Мария понимала, что он готов ударить ее, но отец сдержался. Его вытянутое лицо посерело, а на шее запульсировала толстая жила.

— Не надо противоречить отцу в этом вопросе, Мария, — взволнованный голос Вилла разорвал сеть напряжения, окутавшую отца и дочь Буллен. — Мы с ним обо всем условились. Ты ведь сама хочешь, чтобы наш сын получил приличное образование, давно уж пора начать. В июле он будет причислен к свите нового наследника престола и переедет в Хэтфилд-хаус[99]. Там будут отличные наставники, товарищи для игр, а мы, если захочешь, сможем часто ездить навещать его.

— К тому же он будет на своем законном месте, дочка. Рядом с наследником он получит такое же воспитание, как и Фицрой, — вдруг когда-нибудь это ему пригодится. Так что утри слезы. Король в путешествии по реке хочет видеть веселые лица.

— Но Кэтрин вы не заберете! Она даже не разговаривает как следует. Ее приходится еще водить… — Голос у Марии был умоляющим, хотя ей хотелось выглядеть сильной. Виллу она иной раз могла угрожать, отца же побаивалась. Больше ей некого было любить. Ну, почти некого, но о том, третьем, и мечтать не приходилось.

— Разумеется, Кэтрин останется с тобой, Мария, — заверил ее отец. Он хотел было погладить ее, но она отдернула руку. — На ее положение никто не посягает. И вот еще что, Мария: я очень надеюсь, что с Его величеством ты станешь говорить на эту тему разумно. Знаешь ведь сама: он уже засматривался на других, может и всерьез увлечься.

— А почему вы угрожаете этим мне? Вас, отец, такой поворот событий страшит куда больше, нежели меня.

— Ну что ты, Мария, милая! Я тебе не угрожаю. Просто предупреждаю. Например, на него, кажется, имеет немалое влияние твоя родная сестра. Мало того, что ее освободили от слова, данного Ормондам, — она снова в милости у Его величества после глупой истории с Перси[100]. Анна — умница, она всегда весела и учтива, держит себя с достоинством… Без сомнения, свита Его величества уже собралась у королевской барки, надо поторапливаться. — Он похлопал Вилла по плечу и быстро вышел.

Мария обессиленно опустилась на табурет, опершись локтями о туалетный столик. Как она ни старалась возвести стену, чтобы уберечь себя от обид, у нее ничего не получалось. Не получалось удержать внимание короля, не получалось порадовать Вилла, не получалось найти общий язык с Анной, даже отстоять маленького сынишку — и то не получилось.

— Мария, твой отец прав, нам нужно торопиться. А тебе надо заново накрасить глаза. Давай, давай. Все складывается к лучшему. А иначе ты весьма огорчишь короля, а также своего кузена и Стаффа, на которых Его величество возложил должности распорядителей сегодняшней прогулкой.

Мария ничего не ответила, машинально накладывая краску на веки и ресницы.

Вливаясь в толпу придворных, Мария чувствовала себя деревянной куклой, которую Кэтрин таскала за собой по гравию дорожек. Джейн Рочфорд радостно поздоровалась с ней и быстро обняла, весело помахала рукой Анна, находившаяся в кружке мужчин, среди которых были Вестон, Норрис и их рослый кузен, сэр Фрэнсис Брайан. Из-за их спин появился Вильям Стаффорд с повисшей у него на руке Мод Дженнингс, и Мария испытала еще один укол в сердце.

Ею овладела внезапная досада, что они с Мод на эту прогулку в Гемптон обе выбрали золотистые платья. «Надо же», — подумала Мария и сердито посмотрела на Мод через полуприкрытые ресницы: всякая дама, хоть что-то смыслившая в придворной моде, знала, что золотистое часто надевает возлюбленная короля Мария Кэри, а потому из учтивости старалась выбрать себе другой цвет. Сегодня на Марии было особенно изящное платье из атласа и парчи, она только однажды надевала его прежде. Она решительно вскинула голову и отвела взгляд прочь от кокетливой Мод Дженнингс, а речной ветерок сразу стал играть легкой короткой фатой, закрепленной в середине маленькой, украшенной драгоценными каменьями шапочки.

Но ее глаза уже цепко оглядели девушку, как и сопровождавшего ее Стаффа. Платье на Мод было, возможно, не таким роскошным и не таким модным, но Мария вынуждена была признать, что оно очень выгодно подчеркивает соблазнительно пышные формы девушки. Особенно негодовала Мария на привычку Мод беспрестанно покачивать бедрами — двигалась ли та или стояла, как сейчас, приникнув к Стаффу.

Он, конечно же, сам поощряет Мод к подобной безвкусной демонстрации притязаний на него, не иначе. В душе у Марии все кипело. Широкие плечи и грудь Стаффа облегал безукоризненно сшитый дублет переливчато-синего цвета, который отливал зеленым, когда Стафф играл своими могучими мускулами. Из клиновидного выреза дублета проглядывали белоснежные кружева и полотняная рубашка, подчеркивавшие загорелую кожу лица и шеи. Мария метнула еще один взгляд на Стаффа, чтобы полюбоваться его лицом, гибким станом и мускулистыми ногами, затянутыми в штаны и чулки того же ярко-синего цвета, и тут растерянно заметила, что они с Мод направляются к ней. «Да как он смеет, — мысленно возмутилась Мария, — тащить сюда ко мне очередную свою распутницу!» Впрочем, она кивнула обоим весьма любезно. Мод чуть слышно вздохнула, когда Стафф остановился перед Марией, но не заметила того быстрого взгляда, которым он в один миг охватил всю фигуру Марии Кэри.

— Сегодня многовато облаков для прогулки по реке, однако Его величество так счастлив, он на это и внимания не обратит, — заметил Стафф. Мод покрепче прижалась к его руке, только что не повисла на ней. Мария сама поразилась тому, как негодует и злится на Стаффа за его улыбочки и неприкрытое внимание, которое он уделял юной барышне, недавно появившейся при дворе. Самой же Марии не к кому было прильнуть — разве что к дочери, которой год и четыре месяца. И надолго ли ей позволят оставить при себе дочь?

— Здоровы ли вы нынче, леди Мария? — спросил Стафф, пристально всмотревшись в ее лицо.

— Совершенно здорова, — отвечала она ледяным тоном. В его глаза, которые всегда смотрели на нее с сочувствием, она глядеть наотрез отказывалась. — На какой барке мы поплывем, Вилл? — обратилась она к супругу, поворачиваясь к Стаффу спиной.

— Вилл, — ответил на этот вопрос Стафф, — Его величество попросил нас с Фрэнсисом плыть на королевской барке, ведь мы были посланы в Гемптон удостовериться, что кардинал Уолси освободил к этому визиту дворец. А потому позволь попросить тебя об одолжении — проводить Мод на вторую барку. Обещаю, что заберу ее из твоих рук, как только мы прибудем во дворец. — Мод звонко рассмеялась и крепче сжала его руку. — Разумеется, король захочет, чтобы Мария плыла на его барке. Да, я вижу, он уже подходит, лучше нам подняться на борт. Спасибо тебе огромное, Вилл.

— Я уж давно привык сопровождать придворных дам, Стафф, но еще ни разу среди них не было столь милой и столь недавно вошедшей в наше придворное общество, — любезно откликнулся Вилл.

Мария повернулась и направилась к раззолоченной барке, украшенной белыми и зелеными флагами и навесами. Стафф поддержал ее под руку прежде, чем ей успел помочь корабельщик.

— Что вас мучит, Мария?

— Будьте любезны не прикасаться ко мне. Я желаю сесть рядом с герцогиней Суффолк.

— К моему огорчению, сядете вы рядом с Его величеством — если, конечно, ваша птичка-сестричка не соблазнит короля вызволить ее из плена поклонников, которые всегда увиваются вокруг нее.

— Анна хотя бы веселится от души. Когда король с кардиналом забрали у нее Гарри Перси, я уж думала, она вообще разучится радоваться.

— Лично я не уверен, что она так уж счастлива сейчас. У нее в душе все кипит, Мария. Просто она умеет ловко притворяться веселой и довольной, а вот вам, особенно в последнее время, это совсем не удается. Вас что, отец ругал за то, что ваш сын вчера не удостоился титула вместе с Фицроем?

В первый раз за этот день она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Глаза у него были затенены, но лицо выглядело совершенно серьезным.

— Вы что же, шпионите, Вильям Стаффорд? Почему вы неизменно оказываетесь в курсе дел семейства Буллен?

— Когда же вы поймете наконец, что за вами нет нужды шпионить, милая моя Мария? Все очень легко прочитать на лице.

— Мне, например, отнюдь не легко. Впрочем, никто и не ждет, что глупая женщина поймет высокую политику, это не для ее пустой головы.

— А я ведь вам говорил: не позволяйте отцу так с вами обращаться.

— Уберите от меня руки, король здесь! Ступайте к своей светловолосой волоокой Мод!

— Надеюсь, Мария, нам удастся поговорить позже, без короля и без Вилла. — Стафф слегка отстранился от нее и вместе со всеми остальными придворными согнулся в низком поклоне: на борт поднимался король с герцогом и герцогиней Суффолк. Но, прежде чем расстаться, Стафф чуть слышно пробормотал: — Я не влюблен в Мод Дженнингс, Мария.

Мария старательно взяла себя в руки, придала лицу спокойное выражение, а когда увидела ласковую улыбку герцогини, ее охватила неподдельная радость.

— Мария, я не видела тебя уже два дня. Что, лихорадка у малышки Кэтрин прошла?

— Прошла, Ваше величество. Через несколько часов все уже было хорошо. Я только молилась, чтобы ваша Маргарет не подхватила такую же.

— Я закрываю на ночь окна, чтобы она не мерзла, а вообще она крепенькая. Чарльз души в ней не чает. Если только мы переживем нынешнее лето и никто не подхватит злой потницы[101], со всем остальным я справлюсь.

— Что я слышу? — Громовой голос короля так неожиданно раздался над самым ухом Марии, что она невольно вздрогнула. — Мы вот-вот отправимся на чудесную прогулку — смотреть мой новый дворец в Гемптоне, а тут кто-то вспоминает проклятую потницу! Даст Бог, в этом году она обойдет наш двор стороной. А кроме того, дамы, мы все благополучно укроемся от нее, поедем охотиться в Элтгем. Чарльз, садись со своей супругой вот здесь, сразу за мной, да удержи ее от таких мрачных разговоров, не то я собственноручно утоплю ее в Темзе. — Все рассмеялись, задвигались, рассаживаясь; Мария тоже сделала шаг-другой. — Мария, садись здесь, со мной рядом. Мне не терпится показать тебе, как великолепен мой Гемптон. Скоро туда переедет весь двор, хотя я позволю Уолси пользоваться им время от времени, когда мы сами будем в других дворцах.

Мария послушно села слева от короля и тщательно расправила одну за другой все атласные складки своего модного платья.

— Ты выглядишь прелестно — прелестно, как всегда, Мария. А у меня как раз есть серьги с топазами, они придадут твоим глазам такой оттенок, как золото солнечных лучей! — Он откровенно ласкал ее взглядом прищуренных глаз.

— Благодарю вас, государь. Вы сегодня выглядите восхитительно.

Он просиял, как школьник, и Мария охотно ответила ему искренней улыбкой. Как обычно, он действительно производил большое впечатление в наряде тюдоровских цветов, зеленом и ослепительно-белом — в тон оформлению барки и, должно быть, тех знамен, которые встретят их в новом дворце.

— А где твоя сестра-шалунья, Мария? — вдруг спросил он, вытягивая мощную шею. — А, вон она где! Рядом с неженатым придворным, и, конечно же, флиртует с ним. Стафф! Иди ко мне, быстро!

«Ни Анна, ни Стафф никогда не упустят возможности пофлиртовать с кем-нибудь молодым и веселым», — подумала Мария, снова разглаживая юбки и глядя на реку. Ей не хотелось доставлять Стаффу удовольствие думать, будто у нее есть время на разговоры с ним. Когда он подошел, она опустила глаза на солнечные блики, отражавшиеся от воды и игравшие на ее длинных золотистых юбках.

— Слушаю, государь!

— Стафф, ты уверен, что во дворце все в полном порядке? Сэр Фрэнсис доложил мне, что у кардинала в опочивальне было огромное позолоченное ложе с золотыми кардинальскими шапочками на каждом столбике полога.

— Совершенная правда, Ваше величество. Но это ложе он забрал, как и необъятный письменный стол. Все остальное же сохранилось в неприкосновенности. Уверен, вы останетесь довольны.

— Я не желаю, чтобы об этом болтала чернь, но мне-то известно, Стафф, что он держал целую армию женщин, которые по очереди делили с ним это золотое ложе, а еще — он где-то прячет жену! — Король понизил голос, и Стафф наклонился к нему через голову Марии. — Иначе говоря, под этой горой жира, обернутой в алую мантию, под всем этим благочестием скрывается обычный человек, далеко не чуждый любви, а? — Король со Стаффом рассмеялись достаточно громко, и большинство пассажиров барки повернуло головы в их сторону. Мария скромно сложила руки на коленях и сидела неподвижно, будто ничего не слышала.

— Клянусь, сладчайшая леди Мария уже так привыкла ко мне, что даже не краснеет при подобных шутках. — Король накрыл своей рукой ее колено и игриво сжал его. Мария выдавила улыбку.

— И, раз уж мы заговорили о таком приятном предмете, Стафф, как ты находишь малышку Дженнингс? — Генрих грубо расхохотался, а Стафф, с застывшей на губах усмешкой, переминался с ноги на ногу.

— Я нахожу, что она чересчур невинна, государь, — спокойно ответил он.

— Как, Стафф, до сих пор? Да ведь она уж три недели, как при дворе! Вот не думал, что мне придется учить тебя, как поступать. — Он снова захихикал, а Стафф поклонился и попятился, хотя Мария не видела, чтоб король отпускал его.

Король был в необычайно приподнятом настроении. Он поговорил с каждым на борту барки, а тем, кто плыл следом, махал руками. Толпившимся по берегам простолюдинам швырял монетки, когда барка подходила достаточно близко к берегу. С Марией весело болтал без умолку, целовал и пощипывал ее, словно пытаясь поднять ей настроение. Дважды, если не больше, он вспоминал великолепную церемонию пожалования титулов, когда его сын сделался наследником престола[102], а отец Марии стал виконтом Рочфордом. Расспрашивал, как поживает ее сестренка Анна, по кому из придворных тайком вздыхает.

В рассеянных лучах солнца громада дворца Гемптон-Корт, возведенного кардиналом Уолси, казалась нежно-розовой. Причудливо изогнутые дымовые трубы и зубцы крыши устремлялись к проплывающим серым тучкам. Гости сошли на берег и зашагали вдоль крепостного рва, прошли в обращенные к реке ворота и направились к величественному зданию. По пути Его величество рассказывал о том, как пировал здесь раньше, и делился планами по усовершенствованию дворца.

— Однажды вечером мы всей компанией — помнишь, Норрис? — заявились переодетыми на банкет, устроенный господином моим кардиналом. Мы пригласили на танцы самых лучших красоток, какие там были, а потом, в самом конце, сняли маски. Ты тоже был тогда с нами, Вестон?

— Совершенно верно, Ваше величество. Что я помню лучше всего — это то, что вы успели захватить самую очаровательную барышню, пока мы входили в зал.

Все, кто услышал его, дружно рассмеялись.

— А теперь послушайте меня все внимательно! Хочу вам сообщить, что мы переедем в Гемптон, как только здесь все приведут в порядок и этот огромный кирпичный хлев будет достоин стать жилищем короля. Сэр Фрэнсис, хотел спросить тебя об отхожих местах. Ими можно пользоваться без опаски? Уолси потому и построил дворец на этом участке реки, выше Лондона, что летом, когда так много заразы, это самое полезное для здоровья место во всей округе, к тому же оно ближе, чем Элтгем или Бьюли. Мы проведем лето здесь, где потница не сумеет до нас добраться. Так что, сэр Фрэнсис?

— Все готово, Ваше величество. Слуги целую неделю чистили отхожие места — после того как отсюда выехал многочисленный штат кардинала. Кроме того, во дворце имеются отдельные ватерклозеты — в каждой из трехсот основных опочивален, искусно устроенная канализация, водостоки, а водопровод приносит свежую воду с высот Кумб-хилла в трех милях отсюда.

— Ага, это хорошо, Фрэнсис. Я сам хотел всем об этом рассказать. Выходит так, что наш неугомонный лорд-канцлер проявил больше изобретательности в строительстве, нежели в государственных делах, кои были препоручены его заботам.

Мария заметила, как кузен Фрэнсис слегка покраснел, когда сообразил, что чрезмерное красноречие заставило его преступить рамки дозволенного. Остальные же хранили молчание, ожидая, на какие еще чудеса Его величество обратит их внимание. Мария, опираясь на руку короля, вошла на просторный парадный двор. Она не сводила глаз с гордого лица Генриха, потому что не желала замечать, как Стафф поглядывает на свою невинную спутницу, которая на ходу так и льнет к нему всем телом.

Король теперь взял на себя все пояснения, словно он сам спланировал и возвел этот чудовищный дворец. Такая роль вполне соответствовала его натуре, легковозбудимой и деятельной, и все при дворе давно к этому привыкли. Стафф и сэр Фрэнсис, на которых король возложил обязанности распорядителей, замешались в толпу подальше от него, а гости переходили из одного зала в другой, еще более роскошный. Во дворце была чуть ли не тысяча комнат, но король с гостями прошел лишь по самым главным помещениям. Все полы были покрыты узорными восточными коврами. Дубовые сундуки и массивные шкафы инкрустированы золотом и серебром. Стены с панелями из резного ореха увешаны фламандскими гобеленами, из больших окон в тяжелых рамах лился золотистый солнечный свет, заставляя ярко вспыхивать бесчисленные занавеси из затканного золотом шелка. Глаза гостей не могли охватить сразу всего, а ведь здесь были только люди, давно привыкшие к блеску и роскоши королевских дворцов.

— Очень похоже, что лорд-канцлер вышел за рамки, положенные ему как лицу духовному и слуге величайшего на свете короля, — услышала Мария голос Анны, подошедшей совсем близко к королю, и затаила дыхание: замечание было бестактным. Все вдруг умолкли, стоя под тяжелым гобеленом, изображавшим Даниила в логове львов. Анна горячо ненавидела кардинала с тех самых пор, как тот вынудил страстно ею любимого Гарри Перси, юного сына герцога Нортумберленда, отказаться от слова, данного юной Буллен, и согласиться на устроенный его родителями и отвечающий их положению брак с дочерью графа Шрусбери. Для Марии не было тайной, что Анна таит в душе горькую обиду на кардинала, однако говорить вслух такое в присутствии короля было небезопасно.

Тишину прорезал голос Генриха Тюдора.

— Леди Анна совершенно права, однако кардинал уже усвоил, какое место при короле надлежит ему занимать. Это дворец, подобающий лишь монарху, а не его слуге, и он по своей воле передал мне его в дар. Уж кардиналу-то хорошо известно, как строг и взыскателен его господин, а если он снова об этом позабудет, так мы ему напомним. Гемптон-Корт отныне — дворец короля, миледи Анна.

Темноволосая головка Анны склонилась, словно признавая волю государя, а потом она подняла глаза на короля и просияла улыбкой. Мария не могла не поразиться той нити взаимного влечения, которая почти осязаемо протянулась между королем и ее младшей сестренкой.

— Пойдемте-ка лучше посмотрим парк, пока не начался дождь. У меня есть грандиозные замыслы: устроить здесь большой пруд, теннисные корты, ристалище, большой лабиринт для влюбленных — не сомневаюсь, что ровно через год вы все сможете гулять там как дома. Ну, идемте, идемте.

Мария ощутила, как он подался назад и заколебался, когда мимо прошла Анна, словно хотел отнять свою руку у Марии и предложить Анне. Она инстинктивно перестала опираться на его руку, но король решил идти дальше. Когда они вышли из дворца, небо закрывали облака и прекрасные сады казались застывшими и не столь яркими. Гости разбились на пары и небольшие группки. Мария улыбнулась, увидев, что герцог рука об руку со своей милой герцогиней, как парочка влюбленных, направились к аллеям регулярного парка. Однако тут она заметила ярко-синий блеск дублета Стаффа — тот вел свою мистрис Дженнингс к розовым клумбам, — и улыбка сразу погасла на устах Марии; досадуя на себя, она прикусила губу.

— Ну что ж, — мягко проговорил король, — коль скоро все разошлись парами прогуляться по парку, то и мы остаемся вдвоем, милая моя Мария. — Он наклонился поцеловать ее в губы, да так и замер с устремленным вдаль взглядом. — Нелегко твоей сестричке отрабатывать все уловки, каким она обучилась во Франции, на твоем Вилле, а других жертв у нее, похоже, и не осталось.

Мария медленно повернула голову: Вилл и Анна, погруженные в серьезную беседу, сидели на мраморной скамье, со всех сторон окруженной бесчисленными лилиями, васильками и ракитником. Эта сцена живо напомнила ей картину, висевшую у Франциска в Амбуазе, — там были изображены итальянские влюбленные в увитом цветами картуше.

— Вот черт! Как это я не подумал, что Виллу тоже нужна дама! Куда запропастилась эта маленькая негодница Джейн Рочфорд?

— Джейн Рочфорд — такая же свойственница Вилла, государь, но не могу не согласиться: удивительно, что Анну не сопровождают по меньшей мере два джентльмена.

— Да… да. А может быть, ты погуляешь немного с Виллом? Она же заговорит беднягу до смерти, хотя и не сомневаюсь, что говорит она умно. Вилл! Мистрис Анна!

Марию это происшествие только лишь позабавило. Неугомонный король «заприметил» девятнадцатилетнюю Анну. Она и раньше сталкивалась с подобным. Теперь его на несколько дней закружит любовный водоворот, а Мария тем временем сможет передохнуть, пока очередная дама сердца не будет покорена полностью, и тогда Генрих вернется к ней. Отец же, наблюдая такие повороты, всегда приходил в сильное волнение. Мария едва не рассмеялась, когда Анна с Виллом направились к ним. Отец на этот раз будет загнан в угол — ведь обе дамы приходятся ему дочерьми. А Его величество — что ж, трудно представить, как он удовлетворит свою минутную страсть к изворотливой Анне. Всему цивилизованному миру известно, что он уже пять лет спит с Марией Буллен и ей неизменно принадлежит первенство среди его возлюбленных.

Мария с радостью оперлась на руку Вилла, а король предложил свою руку сияющей Анне. Анна неожиданно дернула левой рукой, желая помахать сестре, ибо они с королем сворачивали в другую сторону, но тут же спохватилась и снова спрятала руку в складках платья. С самого раннего детства она ни разу не показывала никому крошечный деформированный палец. Должно быть, в нынешней ситуации у девочки просто голова пошла кругом.

— Я молю Бога, Вилл, чтобы она не увязла в этом по уши, — тихо заметила Мария, когда они пошли своей дорогой и до них донесся звонкий смех Анны.

— Глупышка, на этот раз она его заманила в ловушку. Это она настояла на том, чтобы мы сели именно на ту скамью, откуда можно было наблюдать за Его величеством.

— Да что ты! Быть того не может, чтобы она в него влюбилась!

— Я тоже не думаю, что влюбилась, но ее замечание насчет кардинала ты слышала?

— А как можно было не слышать?

— Мне кажется, в ее разумной головке наполовину созрел план, как через короля отомстить кардиналу — за то, что он отобрал у нее Перси.

— По-моему, это маловероятно. С тех пор уж почти три года минуло, и…

— А зачем же она выспрашивала нас со Стаффом о том, как относится Его величество к кардиналу, имеет ли вообще кто-нибудь власть над Уолси и так далее, и тому подобное?

— Вот глупая девочка! Я обязательно поговорю с ней, Вилл. Мы в последнее время редко беседуем по душам, вот я ничего и не знала. Если у нее появились подобные мысли, она может забрести в трясину. Станет соваться в такие дела — отец сам потребует ее голову на блюде.

— Может, и так, Мария. А может, маленькая нимфа сообразит, что ей больше нет причин бояться отца, раз к ней прислушивается сам Генрих Тюдор. Но вертеть королем в своих целях — это не пройдет. Вот об этом предупреди ее, Мария. Только он один всегда всеми вертит, как вздумается. — В голосе Вилла звучала злость. Он потянул жену за руку, крепко прижал к своему боку. — Я бы не хотел, жена, чтобы ты сердилась на меня из-за того, что Гарри посылают в Хэтфилд. Я действительно считаю, что мальчику необходимо получить приличное образование: вдруг он и впрямь далеко пойдет. А мы сможем часто навещать его там.

— Если тобой двигают честные побуждения, то отцом — нет, я-то знаю. Может, он запугал тебя или подкупил чем-то, чтобы ты согласился с ним?

— Я не очень-то склоняюсь перед Булленами, Мария, а уж перед твоим отцом меньше всего. И если я нахожу нужным поддержать его действия, то лишь там, где выигрывают не только Буллены, но и Кэри.

— Мне пора бы это знать.

Вилл повернулся и пристально вгляделся в ее бесстрастное лицо.

— Вот и постарайтесь запомнить это, мадам.

— А когда Его величество изберет себе другую «официальную возлюбленную», станут ли Кэри скорбеть об этом вместе с Булленами или тут их дорожки разойдутся? — услышала Мария свой голос, и накопившиеся за целый день огорчения и разочарования заставили этот голос дрожать от гнева.

— Я служу Его величеству независимо от того, в какие сделки с ним вступаете вы, миледи. Меня связывают с ним свои узы, и я не потерплю, чтобы вы при мне утверждали обратное. — Вилл остановился и посмотрел ей в глаза. Лицо у него стало хмурым, как небо над головой.

Мария порывисто вздохнула, и аромат роз на миг опьянил ее. Она отвела глаза в сторону, и там, за высокими деревьями, сквозь выбеленные столбики беседки, увитой желтыми розами, увидела, как Вильям Стаффорд страстно прижимает к себе Мод Дженнингс.

— Я с тобой говорю, Мария. Твой отец, черт его возьми, может думать о Кэри все, что ему заблагорассудится, но я не потерплю, чтобы против интересов Кэри выступала ты, мать моих детей!

Мария воззрилась на его грудь, глаза у нее горели от непролитых слез.

— Я ничего особенного не хотела сказать, Вилл. Только я… я хотела бы, чтобы ты был заодно со мной против отца, когда он начинает угрожать мне или маленькому Гарри. — Надо во что бы то ни стало уходить из этого сада. Она не выдержит того, что Стафф сейчас соблазнит эту девицу прямо в густой траве.

— Чтобы добиться нынешнего положения, нам с сестрой пришлось немало потрудиться, и мы стремимся к тому, чтобы следующее поколение Кэри продвинулось еще дальше к восстановлению былой роли при дворе. Вы дали им жизнь, мадам, но имя они носят мое. И для них я господин, пусть иной раз и не от меня зависит, с кем ложится в постель их мать.

— Вилл, не надо. Я не нуждаюсь в твоих упреках. Зато нуждаюсь в твоей любви и понимании.

— Свой долг я выполняю, жена. Сверх этого тебе трудно на что-то надеяться. Барки ожидают вон за теми кустами, за розарием. Несомненно, мы поплывем назад на разных барках, и я не сомневаюсь, что ты найдешь дорогу к своей, как только прекратишь плакать над своим маленьким Гарри и над тем, что скажут Буллены, когда узнают, что вместо золотой Марии с Генрихом Тюдором разгуливала по садам Гемптон-Корта Анна. — Он отвесил насмешливый поклон и круто развернулся.

Первым побуждением Марии было упасть в траву, завыть и всласть выплакаться. Горечь и злость, с которыми говорил Вилл, потрясли ее. По большей части он держал это глубоко в себе, но уж когда его прорывало… Он и впрямь ненавидит ее. И наконец признал это открыто. Она бессильно поникла головой на резной скамье под сенью мраморного Купидона. Слез, которые облегчили бы терзавшую ее боль, не было. Она чувствовала себя выжатой, лишившейся последних сил, а поднять глаза ей было страшно — там, за деревьями и вьющимися розами, Стафф пылко предавался любви с той женщиной.

Мария неровно, тяжело дышала, охваченная одновременно и яростью, и гнетущим чувством одиночества. Наверное, слезы у нее теперь навсегда высохли. Ей вдруг захотелось убежать далеко-далеко и спрятаться, как в детстве, когда они играли в прятки в саду. Все забеспокоятся, куда она пропала, начнут ее искать, но в Лондон придется возвращаться без нее.

Наконец она осторожно приподняла голову и посмотрела вокруг. Стафф и Мод исчезли. А может, лежали на травке. Она тяжело вздохнула. Парк был невыразимо прекрасен, а она так несчастна! Если кто-нибудь заметит ее здесь в одиночестве, тотчас по двору пойдут гулять сплетни. Златовласая Буллен сидит совсем одна, ее покинули и король, и супруг. Ей хотелось посмеяться над тем, что сказал бы на это отец, но тут первые крупные капли ливня упали на гравий дорожки, хлестнули по зеленым листьям розовых кустов. Она подняла голову к жемчужно-серому небу и моргнула: новая капля упала на ее густые ресницы. Мария решила спрятаться от дождя под деревьями, окружавшими увитую розами арку, и увидела Марию Тюдор и ее мужа, герцога Суффолка: они, смеясь, бежали по дорожке к воротам, выходящим на реку. Надо возвращаться. Сейчас все поспешат к баркам. Она отступила назад, в тень своего тесного убежища среди роз.

В этот миг она увидела его и инстинктивно отступила еще на шаг, прижимаясь к шипам. Какой же он высокий и как четко выделяется его переливчато-синий наряд на буйном фоне розового, белого и зеленого позади, за его спиной! Но шел он куда-то не туда, не по направлению к баркам. А куда он подевал юную свою любовницу, Мод?

Мария затаив дыхание смотрела, как он удаляется от нее. Но вот он резко обернулся, заметил ее и, не обращая внимания на дождь, размашистым шагом направился прямо к ней. Ей хотелось броситься прочь, побегать с ним наперегонки по парку, но пережитые муки и его завораживающий взгляд не дали ей сделать ни шагу.

Он высоко вскинул обе руки, взялся за ограду импровизированной беседки, заперев Марию внутри.

— Сейчас будет сильный ливень, Мария. Почему вы не вернулись к баркам с Виллом? Он мне сказал, что Его величество предпочел прогуливаться с младшей Буллен.

— Это так. А с Виллом мы поспорили, и он тоже решил избавить себя от моего общества. Вам он и об этом сказал? А теперь я возвращаюсь на барку. Будьте любезны не утруждаться. Я знаю, что вам необходимо позаботиться о куда более важных особах. Позвольте мне пройти.

— Прекратите эти глупости. Сейчас все побегут к реке, времени у нас мало. — Он сделал к ней еще шаг, углубившись в ароматную беседку. — Здесь нас не заметят, а через минуту-другую мы возвратимся поодиночке. За это краткое время мне следовало бы прочитать вам одно из моих наставлений: быть осмотрительной и не упрекать короля за внимание, проявленное им к вашей сестре. А равно не делать других глупостей, например не умолять короля вернуть вам маленького Гарри. Но мне это время нужно для кое-чего куда более важного.

Он протянул руки, обнял ее за талию, и она отступила снова, вжимаясь в переплетение листьев, цветов и шипов.

— Не смейте прикасаться ко мне! — гневно выкрикнула Мария. — Ступайте ласкать свою Мод, ее можете целовать среди роз! — Рыдание перехватило ей горло, упрямые слезы опять навернулись на глаза.

Он отпустил ее талию и взял ее руку в обе свои большие теплые ладони.

— Я попал к вам в немилость, любовь моя, и поделом. Я просто не догадывался, что вы с Виллом стоите так близко.

— Ничуть не сомневаюсь, что вам не помешало бы даже присутствие самого кардинала — вы и под его взглядом делали бы то же самое!

В темноте беседки блеснула белозубая улыбка Стаффа, а вокруг их убежища из листьев дождь уже лился потоками.

— Я весьма польщен тем, что мое внимание к другим дамам вызывает ваше неудовольствие.

— Да нет мне ровно никакого дела до того, чем вы занимаетесь, Вильям Стаффорд!

— Правда? Вот и отлично, потому что я собираюсь поцеловать вас, а будь у нас время, я бы отнес вас на одну из трех сотен кроватей, какие стоят в этой куче кирпичей, нагроможденных кардиналом Уолси, и предался бы пылкой любви с вами, хотели б вы того или нет. Я же сказал вам, Мария, что не люблю малышку Дженнингс, и сказал правду. Вам же известно, кого я на самом деле люблю, разве нет, любовь моя?

Голос его звучал так тихо и ласково, черные глаза так завораживали Марию под монотонный шум дождя, что она едва не приникла к нему. Сильные руки Стаффа снова обвили ее талию, слегка притянули Марию, губы потянулись к ее губам — и она, уже не сопротивляясь, безвольно прижалась к нему всем телом; мысли и страхи отодвинулись куда-то, и она отвечала поцелуями на каждый его жгучий поцелуй. Она обхватила спину Стаффа, чувствуя сквозь бархат дублета его железные мускулы. Он подался немного вперед, надежно удерживая ее в кольце своих рук. Огонь его губ опалил шею Марии, спустился ниже, до пышных грудей, выступавших над тонкими кружевами из глубокого выреза. Ее голова откинулась на плечо Стаффа, она упивалась прикосновениями его языка. Его дыхание обжигало ей рот.

Устоять перед таким натиском было невозможно, и Мария, борясь с собой, закрыла глаза. Дыхание перешло в мелкие частые всхлипывания, которые не зависели от ее воли. Внизу живота медленно разгоралось пламя, вдоль спины же пробегал озноб.

— Любовь моя, любовь моя, — приговаривал Стафф, целуя обнаженную грудь. Он вскинул голову, резко, чуть ли не грубо, выпрямил стан Марии и еще раз крепко поцеловал в губы. Она ясно, всем телом и всей душой ощущала каждое его прикосновение, каждый взгляд. Он крепко прижимал ее к себе, а когда заговорил, голос его дрожал.

— Пора возвращаться, не то они все кусты прочешут в поисках нас. И если мы пробудем здесь еще немного, что же они увидят? Как вы лежите на земле, под дождем, с задранными юбками!

Он разжал объятия, и Мария, под его пылающим взглядом, привела в порядок растрепавшиеся волосы, быстрыми движениями дрожащих рук расправила складки платья.

— Вообще-то я честно намеревался просто отыскать вас и отвести к пристани, милая моя, но, когда увидел вас здесь, совсем одну, ничего не мог с собой поделать. Уже столько лет я тянусь к запретному плоду, Мария, а ведь не отличаюсь ангельским терпением. Вы рассердились на меня сегодня за то, что я целовался с Мод, — да сколько лет я улыбаюсь вам, смеюсь, вдыхаю ваш дивный аромат, смотрю вблизи на это хорошенькое личико и стройную фигуру, а после коротко раскланиваюсь, желаю вам доброй ночи, и вы уходите в постель к Виллу или Генриху. Это ли не адские муки? — Он протянул руку и пригладил ее волосы. — Поверьте, Мария, за все эти пять лет с кем бы я ни спал, я представлял на их месте вас. А если нет, то ваше лицо являлось мне после, дразнило меня, искушало, преследовало. Понимаете ли вы это?

Она кивнула, глядя на него широко раскрытыми глазами. Все это было похоже на сон, ей хотелось, чтобы они вечно оставались вот так, вместе, укрывшись от всего света. Потом Мария услышала свой лихорадочный голос:

— Я полагаюсь на вас, как ни на кого другого, Стафф, милый, хотя порой стараюсь не признаваться в этом даже самой себе.

Он высунулся из беседки, посмотрел налево, направо, вернулся к ней и коротко поцеловал в губы.

— Мне нужно больше, куда больше, чем одно ваше доверие, Мария Буллен, и я этого добьюсь. Однако нам надо быть осмотрительными, осторожными. Я не желаю, чтобы одна-единственная ошибка, порожденная страстью, поставила под удар вашу безопасность или самую возможность для нас быть когда-нибудь вместе.

Он вышел из увитой розами беседки, ласково потянув Марию за собой, и она с удивлением заметила, что дождь почти прекратился. Стафф до боли крепко прижимал к себе ее руку.

— Быть может, скоро наступит день, встретится такое место, где у нас будет время закончить то, что мы лишь начали сегодня, милая моя. На дорожке никого не видно. Возвращайтесь. Я приду очень скоро с другой стороны. Ступайте. Ну же!

Мария повернулась на негнущихся ногах и поспешила по мокрой дорожке из хрустящего гравия к полосе деревьев, за которыми скрывался выход на пристань. Сердце бешено стучало, в спешке и волнении она даже позабыла приподнять на ходу намокшие юбки. Пусть король прогонит ее, пусть ненавидит Вилл и бушует отец. У нее есть человек, который любит ее, на которого она может положиться. Она быстро обернулась, взглянула, но Стафф исчез, будто его там никогда и не было.

Мария стремглав неслась к пристани между рядами тисов с низко нависающими ветвями, а дождь начал капать снова. Ее место рядом с королем было свободно, но по другую руку от себя тот поместил Анну. Вилл безразлично вглядывался в противоположный берег Темзы, а хорошенькая Мод Дженнингс сидела с целой охапкой роз на коленях.

Глава восемнадцатая

17 октября 1525 года

Элтгем

Все лето, пока наводившая ужас потница бродила по узеньким улочкам тюдоровского Лондона, в Элтгемском лесу кормились и нагуливали жир большие стада косуль и ланей. Сразу после восхода солнца и перед самым закатом некоторые из них смелели настолько, что забредали, перебирая стройными тонкими ножками, в сады и на зеленые лужайки перед домами. Сами того не ведая, они напрашивались на стрелу, на своры королевских гончих и отряды дворян, которые безжалостно охотились на них в продолжение всех тех месяцев, что двор укрывался в чащобах Кента от потливой горячки.

Прошла неделя с тех пор, как король Генрих снова приехал сюда — охотился на оленей, весело скакал под звуки рожков и пировал за ломившимися от яств столами под мощными потолочными балками заново перестроенного охотничьего дворца. Королевы здесь не было: на все это долгое, полное опасностей лето она была заперта в Бьюли; зато на пологих склонах Элтгема, среди зарослей вязов, ясеней и берез, звенели веселые голоса фавориток Его величества.

Мария ехала на охоту в узком кругу королевских приближенных, рядом с ней — непрестанно смеющаяся Анна, которая теперь неизменно находилась неподалеку от короля. Всякий раз, как король попадал стрелой в крупную косулю или травил собаками оленуху, Мария замыкалась в себе — кровавые сцены охоты не увлекали ее, как прежде. Поначалу она восприняла приступы дурноты как указание на то, что снова носит дитя, но скоро убедилась, что это не так. Отвращение к истреблению грациозных животных как-то было связано в ее сознании с растущей холодностью и отчужденностью, которые демонстрировал ей Вилл Кэри, тогда как король перестал звать ее на свое ложе. Как и все придворные, Мария отлично знала, что Анна искушает короля и не дается ему в руки, спит в одиночестве. Мария убеждала себя, что рада охлаждению короля, однако на душе у нее становилось все более тягостно.

День выдался свежий, чересчур прохладный, хотя стояла лишь середина октября, да и солнце светило ярко. Мария удовольствовалась тем, что ехала в дамском седле позади всех охотников и смотрела на Стаффа в зеленой шапочке — он был немного впереди, ближе к середине группы. Его сильное тело ритмично подпрыгивало в седле Санкторума[103], огромного выносливого жеребца.

— Необычное имя для коня, зато охотник непревзойденный, — проговорила она вслух, чтобы успокоиться. А вспомнив, как два дня назад Стафф добыл дичи куда больше, чем сам король, добавила: — Кто еще осмелился бы на такое?

— Кто осмелился бы открыто обхаживать Анну, когда здесь ты, Мария? — тут же спросила ее Джейн Рочфорд. Мария подосадовала, что Джейн, вечно оказывавшаяся рядом, слышала ее слова и отнесла их на счет короля.

«Отчего бы тебе не плестись хвостом за Анной?» — хотела поддеть ее Мария, ведь даже ее невестка не могла не видеть, что все внимание короля теперь приковано к младшей сестре. Вместо этого вслух она сказала:

— Что это ты сегодня не скачешь рядом с Джорджем или с Марком Гоствиком, Джейн?

Худощавая Джейн, казалось, застыла в седле при упоминании имени мужчины, ухаживания которого она теперь принимала открыто.

— Да я подумала, что тебе, возможно, потребуются мои утешения и ласка, ведь в последнее время ни один из твоих мужчин не уделяет тебе ни малейшего внимания. Только не говори мне, дорогая Мария, что не страшишься за свое положение и не боишься гнева своего отца из-за перемены судьбы.

Марии очень хотелось отвесить пощечину самодовольной Джейн, пока они скакали рядом резвой рысью, столкнуть эту неблагодарную Рочфорд с седла — ее постоянные сплетни и издевательское сочувствие выводили из терпения обеих сестер Буллен. Джейн, однако, пришпорила свою кобылку и, вырвавшись вперед, на поляну, поскакала к Марку Гоствику — в полном соответствии с тем, что и думали сестры Буллен. Хорошо, хоть Джорджа это не волнует. Сам он ехал далеко впереди, рядом с Его величеством и дорогой сестрой Анной.

Мария поравнялась теперь с Томасом Виндгемом оф Норфолк и его молодой ясноокой женой Алисой из многочисленного рода Дарси. Еще один редкий брак по любви — им просто очень повезло: их родители давным-давно уговорились об этом союзе, однако молодые совершенно искренне полюбили друг друга.

— А мне не место рядом с ними, да и нигде здесь, — тихонько проговорила Мария, обращаясь к своей гнедой лошадке Иден. Эту лошадку подарил ей в прошлом году Его величество, а назвала ее Мария в честь тихой речки, что протекает близ Гевера. Иден навострила чуткие уши, показывая, что понимает. Потом Мария услышала: затрубили рожки, зашлась громким лаем свора, а кони перешли с резвой рыси на полный галоп, понеслись между деревьями, уже наполовину обнаженными. Перестук копыт сорока лошадей, казалось, громом разносится средь могучих стволов лесной чащи.

Когда разгоряченные погоней охотники рассыпались по лесу, Стафф обернулся и бросил быстрый взгляд на Марию. Она уловила его порыв и широко улыбнулась, хотя он был далеко впереди и не мог видеть ее улыбку. Он не забывал о ней. Она всегда это замечала в его рассудительных или шутливых фразах, которыми они обменивались, если выпадала минута-другая наедине. Как хотелось бы Марии, чтобы они на самом деле оказались наедине, без слуг с острыми глазами, без маячившего вдалеке Вилла, без короля, чтоб он сгинул навсегда! Стафф был прав, когда призывал к осторожности и терпению, хотя она сама охотно отбросила бы прочь всякую осторожность, какой бы гнев ни пал потом на их головы. Она подалась вперед на седле. Как и положено женщине, Мария ездила в дамском седле, но, в отличие от большинства, в Гевере, где никто ее не видел, скакала в обычном седле, и это нравилось ей гораздо больше. Здесь же это сочли бы непозволительным нарушением приличий. Как и то, что было ей твердо известно: великий Генрих всерьез вознамерился заманить к себе на ложе младшую сестру своей признанной фаворитки.

Лай гончих сделался теперь намного громче. Вероятно, они уже окружили со всех сторон загнанную и обессилевшую добычу. Король, конечно, подоспеет к оленю первым, и его кинжал покроется дымящейся кровью затравленной жертвы.

Мария натянула поводья и спешилась среди разгоряченных лошадей, храпящих, бьющих копытами; она видела, что скакавшие впереди тоже спешиваются. А хорошо было снова стоять на твердой земле, чувствовать ее прочность вместо непрестанного ритмичного покачивания в седле! Она отпустила поводья Иден и шагнула вперед, обходя рослого жеребца, принадлежавшего Вестону. Вдруг откуда ни возьмись рядом с ней возник Стафф, крепко сжал ее локоть. Мария несмело улыбнулась.

— Я почему-то уже давно потеряла из виду Вилла, Стафф. Не знаете ли, отчего мы сегодня так поздно выехали?

— И да и нет, девочка, — зашептал он ей в самое ухо, когда из толпы, окружившей место главных событий, раздались восторженные крики. — Единственное, что не перестает меня удивлять и восхищать, — это как вы, женщины, умеете одновременно думать о двух, а то и трех предметах, если не больше. Я быстро утомляюсь, если пытаюсь за вами угнаться.

— Пожалуйста, не надо издеваться, Стафф, я сейчас не в том настроении. И что-то не замечала, чтобы я вас утомляла.

Он наклонился еще ближе к ней.

— Если когда-нибудь вы окажетесь в моей власти, любовь моя, я не утомлюсь — никогда, обещаю! А огорчать вас я и не собирался. Знаю, как тяжело вам сейчас приходится и с Виллом, и с отцом, и даже с вашей милой малышкой Энни. По какой-то неведомой причине Вилл нынче утром не отстает от вашего брата. А вот отчего мы поздно отправились на охоту, не могу сказать ничего определенного кроме того, что Его величество был занят какими-то личными делами. Боюсь, что это может иметь касательство к маленькой барышне изо льда, хотя она умеет бросать пламенные взгляды, — к вашей сестре, — но в этом я могу ошибаться. Вряд ли он попытается уложить ее в постель, когда рядом вы и Вилл, а вы ведь все еще у него в милости.

Мария промолчала, тогда как несколько месяцев назад такие предположения и отзывы о ее сестре, брате, супруге или отце рассердили бы ее не на шутку. Высоко поднимая ноги, они со Стаффом прошли через сломанный и подмятый кустарник и приблизились к толпе придворных. Холодный воздух был пронизан запахом и звуками смерти.

Стафф отпустил ее руку, и они порознь пошли вдоль рядов недавних охотников. Король, сопутствуемый своими закадычными друзьями, Норрисом и Вестоном, сумел уложить трех оленей; окровавленные стройные ноги животных еще конвульсивно подергивались. Великий Тюдор, выпрямившись во весь рост, стоял над могучим матерым оленем. Окровавленный кинжал высоко поднят, а толпа приближенных восторженно аплодирует, ликует и восхищенно перешептывается. Другие две жертвы были оленухи, гораздо меньше самца. Они повернуты в сторону от убитого вожака, словно им невыносимо видеть его блестящее коричневое тело бессильно распростертым на усыпанной палой листвой земле.

И лишь охватив взором всю сцену, Мария уловила смысл происходящего: между Джорджем и Виллом Кэри застыла Анна, а Его величество протянул ей свой кинжал победителя — так же, как все последние пять лет протягивал его Марии Буллен. Но Анна отрицательно покачала головой, отступила на шаг, и король окаменел от изумления. Потом он махнул рукой Виллу, толкнул того, быстро проговорил что-то и повернулся к явно опешившему Кэри спиной, а тесный круг придворных замер в ожидании, следя за каждым движением государя. Крупная рыжеволосая голова склонилась к Анне, король что-то горячо ей говорил. Джорджа, несчастного потерянного Джорджа он вообще не желал замечать.

Похоже было, что на подмостках сцены, на фоне декораций темного леса разыгрывалась какая-то пьеса, а еще больше это напоминало оживший ночной кошмар. Широкая спина Генриха загораживала закутанную в плащ тоненькую фигурку Анны, и Мария невольно испугалась за сестру. Что-то пошло наперекор всем правилам. Ясно, что Анна отказалась принять предложенный ей кинжал — глупая выходка на глазах всего двора, не важно, нравились ей поступки короля или нет.

Вилл Кэри неожиданно подошел к Марии сзади, грубо схватил ее и потащил еще дальше, к старому суковатому дереву. Лицо его покрылось смертельной бледностью, поначалу он даже не мог говорить. Мария повернула голову и взглянула на короля, не в силах поверить, что Вилл дошел сюда так быстро. Его пальцы больно впились в ее руку.

— Черт бы побрал эту сучку, твою сестру! — мрачно прорычал он и прижал Марию к стволу. — Она всё погубит. Всех нас погубит!

— Прошу вас, милорд. Что происходит?

— Дура! Не делай вид, будто ничего не понимаешь! Почему ты не удержала ее? Она уже столько месяцев искушает его, дразнит, влечет — все ради каких-то собственных целей. И вот теперь, когда уже можно пожинать плоды своего бесстыдства, она пятится назад, отнекивается. — Вилл издал какой-то странный сдавленный звук и наконец поднял на Марию широко раскрытые глаза.

— Его величество звал Анну на свое ложе? — с трудом выдавила она. — Здесь, в Элтгеме? Когда я рядом? — У нее задрожали колени, показалось, будто она снова скачет в седле, а Иден несется по темным лесным тропинкам к неизбежному страшному концу.

— Впервые он предложил ей это сегодня ночью, попросил подумать до утра. Только что протянул ей кинжал, которым добыта дичь, а она отказалась — видно, думает, что потом загладит все покорностью в постели. Отец убьет ее! А если не убьет, то, наверное, я это сделаю!

Их разговор уже нельзя было назвать беседой наедине: остальные участники охоты, перешептываясь и покачивая головами, поспешили назад, к пасущимся лошадям. Через плечо Вилла Мария заметила, как усмехнулась Джейн Рочфорд, когда Марк Гоствик подсадил ее в седло. Уловила она и любопытный взгляд Джейн и отвернулась, едва не задохнувшись от внезапного осознания происходящего. Булленов многие ненавидели, это не было для нее тайной. Даже Джейн и, возможно, сам Вилл, который стоит перед ней с посеревшим лицом и перекошенным ртом.

Затем потрясенная чета Кэри увидела Анну и Джорджа — те проехали верхом совсем недалеко от них, словно во сне. У Анны давно уж вошло в привычку подвешивать крошечные колокольчики к узде и седлу лошади, и теперь холодный воздух оглашался их неуместным мелодичным перезвоном.

Вилл выглянул из-за дерева и проворно отдернул голову.

— Так я и знал! Мы пропали! Он не сходит с места, кулак яростно сжат, а рядом застыли, будто манекены у турнирного столба, Норрис, Вестон и Стаффорд. Нам лучше всего уехать, и побыстрее. Я не желаю снова смотреть в его глаза, гневно прищуренные из-за глупости девки Буллен, любой из двоих. — Он зашагал прочь, и Мария подумала, что Вилл намерен бросить ее здесь, в лесу, одну.

Нерешительно она направилась к тому месту, где оставила не привязанную Иден. К ее удивлению, когда она пробралась между пожелтевшими кустами, лошадь держал под уздцы Стафф, а Вилла нигде не было видно.

— А я думала, вы рядом с Его величеством, — обратилась к нему Мария как ни в чем не бывало.

— Был рядом. Вилл отправился за своим конем. Мне кажется, Мария Буллен, вам пора наконец благородно удалиться от двора и августейшего внимания. Могу лишь надеяться, что каким-нибудь образом, благодаря скромной должности Вилла или же искусному лавированию вашего отца, вам обоим удастся со временем возвратиться. — Он обхватил ее за талию и забросил в высокое седло прежде, чем до нее дошел весь смысл сказанного.

— Удалиться от двора? Вы хотите сказать — уехать из Элтгема? А Анна останется? Или она впала в немилость?

Стафф быстро окинул черными глазами все пространство поляны, на которой они находились: она верхом на лошади, а он — прижавшись грудью к ее дрожащим коленям, словно желая успокоить, придать уверенности.

— Увы, Мария, я хочу сказать — удалиться от двора вообще. Разве Вилл не сказал вам? Глупая ваша сестра вышла за положенные рамки, и вышла далеко. Она сама втянула короля в веселый танец, а потом отвесила пощечину публичным отказом. Причем дважды. Она давно не невинная девица. Уж ей полагалось бы знать, что нельзя раздразнить кабана во время гона, а потом прогонять его игрушечной палочкой. К сожалению, пострадать придется вам с Виллом… и мне, Мария. Не думал, что все случится вот так. Клянусь всеми святыми, ему бы надо просто ее изнасиловать и покончить с этим. Ни разу до сих пор дама, которую он желал, не уязвляла его гордость так больно и так бесцеремонно. В этом отношении он мало похож на других смертных, и на вас может пасть его гнев, несправедливый и неумеренный.

— А вашу мужскую гордость уязвляла больно-пребольно какая-нибудь дама? — услышала Мария свой совершенно нелепый вопрос, как будто они просто прогуливались на солнышке и страшная опасность не висела над ними.

— Да, одна дама так делала, но мне кажется, она уже поняла, что ошибалась, поступая так со мной. И если придет время, когда я смогу попросить ее стать моей, а она попытается мне противоречить, я силой заставлю ее подчиниться моей воле. Она мне слишком многим обязана и в подобных обстоятельствах не ускользнет от меня.

Мария открыла было рот ответить, но слова застряли у нее в горле. Они оба окунулись в глаза друг друга, не мигая, и сердце у нее забилось так быстро и неровно, как никогда не билось при опасности, грозившей ей от короля или даже отца.

— Стафф, вам следует знать, что я… — Она умолкла на полуслове и резко вскинула голову — через ближайшие к ним кусты ломилась лошадь.

Следом появился Вилл, подвел к ним своего беспокойного скакуна.

— А твой конь где, Стафф, черт побери? Ты же сказал, что едешь с нами.

— Да, Вилл, я поеду с вами до самого Ричмонда[104], — ответил Стафф, не отрывая глаз от Марии, хотя обращался к ее супругу.

— До Ричмонда? До самого Ричмонда — сегодня? — прозвучал ее вопрос среди наступившей вдруг в лесу тишины.

— Ну, не оставаться же нам здесь, где в любую минуту можно попасться на глаза Его величеству, — ответил ей Вилл, а Стафф ушел за своим конем. — Благодаря твоей сестрице нам и Ричмонд, вероятно, скоро придется покинуть, укрыться на время в моем сельском поместье. Бедная Элеонора! Ей так тяжело будет узнать об этом.

«К черту твою Элеонору», — промелькнула мысль у Марии.

— Это Его величество распорядился, чтобы мы уехали?

— Он велел всем Булленам убираться с глаз долой и, говоря это, оттолкнул меня с дороги. Он горит теперь страстью к Анне, а не к тебе, Мария. Пора нам взглянуть правде в глаза. Стафф считает, что, раз уж он гоняется за Анной, ему необходимо непременно убрать с дороги тебя, ты мешаешь Анне. — Вилл повернул голову — к ним легким галопом скакал по тропинке Стафф. — Я же уверен, что Его величество не откажется уложить в постель вас обеих, может быть, даже обеих сразу, — закончил он с горечью в голосе, обращаясь больше к себе самому. Но Мария расслышала его слова, и они больно уязвили ее.

Она осознала, какой была дурочкой, поверив когда-то, что этот король станет ее убежищем от похоти и жестокости Франциска. А Стафф был прав, он всегда оказывается прав. Под маской веселья и живости он видел отвратительную физиономию, которую она разглядеть не сумела. Она заплакала, беззвучно, без слез, жалея себя, бедного Вилла и маленькую Кэтрин, которая не может без нее, и пятилетнего Гарри, который вполне может оказаться сыном этого бездушного короля. И Стаффа, которого она любит и с которым не может быть вместе, разве что украдкой, на несколько минут, а такое притворство хуже всего.

— Поехали назад, жена, — услышала она голос Вилла. — Нам надо быстренько уложить вещи и добраться до Ричмонда засветло. С нами поедут Стафф и двое слуг. Не хочется этого говорить, но нам понадобится все хитроумие твоего отца, прежде чем мы решим, как нам следует поступить в дальнейшем. Мне не терпится посмотреть, какое у него будет лицо, когда он услышит, что на сей раз девка, пытающаяся увести короля от его золотой Марии, — не кто иная, как его собственная дочь Анна! Не терпится посмотреть, как он вывернется из такого вот затруднения! И как воспримет то, что она отказала королю на глазах половины всех придворных, что они с Джорджем сосланы в Гевер, а никто из Булленов не должен показываться Его величеству на глаза, ха!

Его дребезжащий смех зазвенел в ушах Марии, и мурашки пробежали у нее по спине. Она слегка отстала от него и поехала вровень со Стаффом — только рядом с ним она сейчас чувствовала себя спокойно. Вилл был ей неприятен, а король — страшен. А при мысли о предстоящей беседе с отцом у нее леденело все тело. Она повернулась, не сводя глаз со Стаффа, а лошади быстро несли их к деревянному фасаду Элтгема, окруженному мертвой опавшей листвой кентских лесных чащоб.

Гулко стучали копыта по длинной, пустынной дороге на Ричмонд, и так же гулко стучали мысли в голове Марии. Ее не радовали и не утешали ни одетые в золото густые леса Южной Англии, ни золотое сияние солнечных лучей на развевающейся гриве Иден. Возможно, Анна с отцом получат по заслугам, ибо Анна безрассудно понадеялась, будто сможет увлечь короля, а потом бросить его по своему капризу. И все же девочка лишь стремилась к власти, как ее учили, — чтобы заполнить пустоту, оставшуюся от утраченной любви, чтобы с помощью короля отомстить ненавистному кардиналу, который отослал ее возлюбленного и принудил того жениться на другой. А отец — что ж, он таков, как есть. За многие годы, не раз испытав боль из-за любви, которую она к нему питала, Мария научилась видеть его насквозь. Своих детей он любил лишь как то, что принадлежит ему и чем можно гордиться, а еще как средство взбираться все выше по придворной лестнице, ведущей к богатству и власти, ведь многие шептались, что ему не взобраться так высоко — род очень уж незнатный. Вот теперь мечте о славе Булленов пришел конец, и отцу приходится винить в этом не столько дочерей, сколько себя самого.

Чем ближе они подъезжали к Ричмонду — через Уэйбридж, Чертси и Стейне, — тем слабее становилось то ощущение надежности, которое давала ей любовь к Стаффу. Чем ближе маячила ссылка вместе с Виллом в его сельские поместья, где она ни разу доселе не бывала, тем сильнее терзала ее боль утраты и одиночества, словно битое стекло — незащищенный живот. В продолжение долгой скачки она старалась держаться в седле прямо, но плечи поникали все ниже, как поник ее дух.

Один раз они спешились у крытой соломой таверны и наспех перекусили хлебом, сыром и горячим вином. Ей хотелось броситься в объятия Стаффа и никогда больше не видеть двор, но она сидела, надежно прижатая к стене молчаливым Виллом Кэри. В Ричмонде их ожидала малышка Кэтрин со своей няней Нэнси, и ради Кэтрин она продолжит свой путь.

Вечерние сумерки уже сменялись ночной тьмой, когда копыта зацокали по булыжникам конюшенного двора в Ричмонде. Вилл помог ей спешиться, и она с удовольствием размяла усталые, затекшие конечности. Они быстро пошли по усыпанной гравием дорожке, мимо ограды регулярного парка, где журчал недавно построенный мраморный фонтан, изливая тонкие струи в затейливые широкие чаши. Мария с Виллом бросились в свои покои, а Стафф отправился разузнать, где находится лорд Буллен.

Нэнси не ожидала их, но Вилл, оставив без ответа ее бесхитростные вопросы, отослал служанку спать в общий покой, а Мария сразу же прошла к дочери. Девочка крепко спала, свернувшись калачиком и прижав к себе подушку вместо потерянной куклы, Белинды, словно мир перевернется, если рядом с ней в темноте не будет этой куклы с исцарапанным лицом. Мария поцеловала безмятежное личико дочери, погладила растрепавшиеся золотистые локоны. Ровное дыхание ребенка сняло значительную часть тревоги с души Марии. Кэтрин станет смыслом ее жизни вдали от двора, вдали от семьи и от Стаффа, с не любящим ее мужем.

— Стафф все узнал, Мария. Твой отец еще не вернулся из Ламбета, от кардинала Уолси, но у него барка, а поскольку вот-вот совсем стемнеет, он должен быть здесь с минуты на минуту. Мы велели слугам передать ему, что приехали, и, как только он поймет, куда ветер дует, тотчас придет к нам. — Торжествующий смех Вилла оборвался, стоило ему подумать о гневе своего тестя. Он бросил на стул плащ и вышел в гостиную.

В полутьме опочивальни Мария умылась и расчесала растрепавшиеся волосы. В зеркале она рассмотрела тусклое отражение своего лица — как утверждали, оно так и не научилось скрывать ее мысли, притворяться и прикидываться, изображать равнодушие или радость, как предписывал придворный этикет. Что же говорил ей старик-итальянец, мастер при дворе короля Франции, о печали, затаившейся в ее глазах? Старый мастер да Винчи и Стафф — они всегда видели все ясно.

— Мария! Дитя здорово? Ты выйдешь сюда? Надо кое-что обсудить до того, как мы встретимся с твоим отцом. Я не допущу, чтобы он нападал на меня.

Мария вышла сразу же. «А что делать, если он нападет на меня, защитник мой супруг?» — хотелось ей спросить Вилла. Но вслух она лишь произнесла:

— Твой крик может разбудить Кэтрин.

Ни один из мужчин не пошевелился при ее словах. Они сидели за большим дубовым столом, Вилл — тяжело согнувшись, а Стафф — откинувшись на спинку стула и вытянув под столом ноги. Вилл сидел к ней спиной. Она опустилась на стул, который, не вставая с места, придвинул ей Стафф. Он плеснул ей в чашу вина, Мария залпом выпила.

— А может, нам лучше напиться, пока он не приехал? — равнодушным тоном предложил Вилл, Стафф хмыкнул. Налил Марии еще чашу.

— Мне бы хотелось, чтобы мы отправились в Гевер, — тихо сказала она.

— Домой к мамочке, — съязвил Вилл, потом добавил: — Это исключено, совершенно исключено. Мы вот-вот станем personae non gratae[105] и для твоего отца, и для короля, словно не благодаря нам все эти пять лет Буллены получали столько выгод.

Мария уже давно не испытывала желания оспаривать подобные обвинения.

— Я знаю, что в Гевер нам нельзя, Вилл. Я лишь сказала, что мне этого хотелось бы.

— Кроме того, — вставил Стафф, наливая себе еще вина, — весьма возможно, что Его величество станет и там преследовать Анну; не годится, чтобы ваша милая сестра и бывшая возлюбленная короля путались под ногами друг у друга.

— Он больше не станет преследовать Анну, — возразил Вилл. — Ты разве не видел, как побелело его лицо, как полыхнули ненавистью глаза нынче утром, когда она выказала ему открытое неповиновение? Если Томас Буллен пораскинет мозгами, он, скорее всего, понадеется, что Мария сможет вернуть себе милость Его величества, несмотря на нынешнее наше изгнание. Маленькая ледяная богиня Анна не желает взойти на ложе своего короля, и Его величество отлично это понимает. Помянете мое слово: он завтра удовлетворит свою гордость и свои желания с первой же обладательницей смазливого личика и стройной фигурки, какая подвернется ему под руку.

— Это может статься, Вилл. Но, когда он удовлетворит жажду таким образом, как ты говоришь, что потом? Потом начинается скука. Ты же его знаешь. Он по натуре охотник и с радостью принимает любой вызов, любой намек на состязание, где можно выиграть, а можно и проиграть. Единственно по этой причине он терпит меня на теннисном корте и на состязаниях по стрельбе из лука. В отличие от некоторых, он быстро пресыщается покорностью и повиновением. — Стафф, заметив, что Вилл разглядывает свой кубок, бросил на Марию ласковый взгляд. — В противоположность многим, он может быть заворожен маленькой ведьмой, ибо такие, как он, скорее любят бурю, нежели ясные дни, наполненные золотыми лучами солнца. — Он подвинул могучее бедро, легонько коснувшись под столом ноги Марии, чуть приласкал ее, затем снова отодвинулся. Когда Вилл оторвал глаза от созерцания кубка, лицо Стаффа ничего не выражало.

— А лорду Буллену ты выскажешь свои мысли, Стафф?

— Лишь в том случае, если он прямо меня спросит или же станет угрожать, что снова подсунет Марию королю под нос. С нее уже довольно, Вилл, она вышла из этой игры.

— А если это будет необходимо, Стаффорд? — спросил Вилл с какими-то новыми нотками в голосе. — Твоему-то положению ничто ведь не угрожает, так что тебе и говорить легко. Или же, — он громко забарабанил пальцами по столу, — у тебя в этом деле есть другие интересы? Знаешь ли, ты не единственный, кто подмечает, как ведут себя другие.

Мария сжала пальцами ножку своего кубка. Вилл точно ни разу не видел их вместе, наедине. Да они никогда и не были по-настоящему наедине, так что Виллу нечего заподозрить. К тому же их любовь так и не дошла до своей кульминации.

— У меня есть свои интересы, Вилл. Меня заботит друг, которого я знаю много лет, и его жена, которая мне тоже небезразлична. — Мужчины долго смотрели друг на друга, разделенные узким столом, и Мария затаила дыхание.

— Извини меня, Стафф. На меня это все слишком сильно подействовало. Джордж, черт бы его побрал, попросил меня быть сегодня поближе к нему и Анне, а зачем — не сказал. И это меня, а не его, оттолкнул с дороги Его величество, когда вспыхнул от гнева. Нелегко ведь столько сил положить на труды, дабы войти в милость, а потом потерять это в миг, и не по своей вине! У нас с Элеонорой были такие надежды!

Мария осушила свой кубок и со стуком поставила его на стол.

— Ты слишком сильно переживаешь, Вилл, — медленно проговорил Стафф. — Не допусти, чтобы переменчивое настроение Его величества лишило тебя того счастья, которое возможно.

— А ты, друг Стаффорд, вовсе ни за что не переживаешь? Так ли тебе легко отказаться от мечты?

У Марии глаза наполнились слезами, она налила себе еще вина и дрожащим голосом перебила беседу.

— Вилл, пожалуйста, пообещай мне одну вещь.

Вилл перевел взгляд со спокойного лица Стаффа на ее взволнованное, не догадываясь об истинной причине ее слез.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не позволишь отцу использовать нашего сына для шантажа Его величества. Не вмешивай Гарри в это дело.

— А вы сами, мадам, тоже хотите остаться в стороне, если ваш отец будет настаивать на вашем возвращении? — прощупал почву Вилл.

— Об этом я могу и сама с ним поспорить, Вилл. А наш сын Гарри не может.

— Когда это ты спорила со своим отцом, золотая Мария? — холодно поинтересовался Вилл. — Ну, посмотрим.

— Думаю, посмотрим прямо сейчас, Вилл, — перебил его Стафф, вскакивая на ноги. В коридоре послышались торопливые шаги, затем последовали два удара кулаком в дверь.

Вилл медленно встал, а Стафф взял свой кубок и пересел на стул у стены. Мария распахнула дверь настежь и присела в реверансе.

В комнату ввалились отец и дядюшка, герцог Норфолк; от них сразу же повеяло холодом и сыростью, словно вошли они прямо с улицы.

— Так, до Уолси уже дошли слухи, и великий кардинал, думается мне, весьма рад тому, что выскочки Буллены могут впасть в немилость по глупости простой девчонки. Я привел твоего дядю: одной моей головы может оказаться недостаточно, чтобы выбраться из такой передряги. — Рукой, с которой он так и не снял перчатку, Томас Буллен махнул в сторону Стаффа. — Вижу, вы с ними заодно, Стаффорд. Я порой думаю, что вы не хуже меня знаете нрав нашего пресветлого государя, так что можете остаться. Надеюсь, я хоть от вас услышу прямой ответ, если мои родственнички станут, как всегда, вилять.

Он уселся на освобожденный Стаффом стул и бросил на середину стола шляпу. Норфолк аккуратно повесил свой подбитый мехом плащ на спинку стула Вилла и сел поудобнее, молча переводя взгляд с Вилла на Марию, закрывавшую дверь.

— Итак, где же она? — грозно спросил лорд Буллен. — Говорят, она ему отказала. И куда он ее отправил? Она вернулась с вами сюда?

— Анна с Джорджем уехали в Гевер, отец, — ответила Мария за его спиной, и он резко обернулся, окинув ее тяжелым взглядом.

— А ты, я полагаю, даже не стояла об руку с Его величеством или же стояла поблизости с кислой миной, хмурая, как весь последний год. Ты потеряла его, девочка. Ты допустила, чтобы произошло подобное.

— Мария удерживала его пять лет, милорд, — тихо возразил Вилл, и Томас Буллен ответил ему взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Что ж, Кэри, что было — то прошло, это ясно. Надо перегруппировать наши силы и исходить из того, что имеем. Значит, он сказал, чтобы никто из Булленов не смел попадаться ему на глаза?

Наступила тишина. Мария не сомневалась, что Виллу не хочется рассказывать, как король оттолкнул его; этот жест он понял в том смысле, что Кэри изгоняются вместе с Булленами.

— Ну, Стаффорд? — Томас Буллен перевел взгляд на высокого человека, сидевшего у стены. — Я так и знал, что не дождусь здесь разумных ответов, когда нам столь необходимо мыслить трезво. Как вам-то все это видится? Можно Марии остаться? Попробовать еще разок?

Стафф подошел к ним, оперся ладонями о стол, возвышаясь над Булленом и жадно слушающим, но не произнесшим пока ни слова Норфолком.

— Я скажу вам, как я понимаю это дело, милорд. Марии нельзя оставаться, по крайней мере в настоящее время. Если Вилл правильно истолковал волю Его величества, им следует на время удалиться, а позднее они, весьма вероятно, смогут возвратиться как обычные придворные. Думаю, что к Марии король не питает никакой вражды и не будет ей вредить, разве что она станет помехой, если ему вздумается и дальше ухаживать за Анной.

— А! — почти неслышно выдохнул Буллен, его глаза на миг загорелись, потом лицо снова стало бесстрастным. Стафф немного помолчал, словно желая, чтобы слушатели обдумали его слова.

— Причина всех этих треволнений — Анна, милорд. Король уязвлен, но полагаю, что обиду он может воспринять как вызов. Отнюдь не кажется невероятным, что он решит поохотиться на лань в тихих садах Гевера, как охотился в многолюдных лесах Элтгема. — Стафф выпрямился, вроде бы закончив излагать свои мысли. — Помнится, он уже делал так раньше.

— Тогда, Томас, перед Анной открываются возможности, — нарушил тишину сочный голос Норфолка. — Я не в силах поверить, что она смогла его увлечь, несмотря на всю красоту Марии, однако же мы это видим. В последнее время Его величество все время скучает, ему надоела королева, его томит будущее.

— Нужно добиться, чтобы Анна поняла, сколь ошибочно ее поведение, — решительно произнес Томас Буллен. — Черт бы побрал капризную девку, которая сама же его увлекает, а потом отказывает при всех. Это куда хуже, чем кошмар, начавшийся, когда ему отказала Элизабет.

Мария содрогнулась при таком открытом упоминании семейной тайны, которую она подслушала в разговоре родителей много лет тому назад, готовясь впервые уехать из Гевера. Вилл стоял с безразличным выражением, а Стафф отошел снова к стене. Двое сидящих за столом наклонились друг к другу и повели серьезный разговор, будто в комнате, кроме них, никого не было. Мария подошла к Стаффу и отпила из его кубка. Она в этот вечер выпила многовато вина, гораздо больше, чем обычно, у нее кружилась голова, да что за беда! Ей было все равно, лишь бы оставили в покое ее детей да ей самой не пришлось бы возвращаться в удушающие объятия короля.

Ровное жужжание голосов за столом прекратилось; Вилл, единственный из них, кто стоял достаточно близко, чтобы слышать беседу, застыл у стола, как статуя.

— Так вы думаете, что Кэри через какое-то время может вернуться ко двору? — уточнил Буллен, обращаясь к Стаффу, словно Вилл и не стоял в пяти футах от него.

— Именно так, милорд. Особенно если они уедут, пока король не вернулся сюда.

— А если Анне разрешат вернуться ко двору?

— Должности Вилла как дворянина свиты ничто не угрожает, даже если вернут Анну. Просто король в отсутствие Вилла возложит его обязанности на церемониймейстера. Думаю, мне удастся договориться об этом. И уж на самый худой конец — отчего бы новой возлюбленной короля не попросить, чтобы ко двору вернули ее сестру? Совесть Его величества будет спокойна, и все будет выглядеть так, будто Мария никогда и не делила с ним ложе. Вы подобное уже видели, лорд Буллен. Вам известно, что так оно и бывает.

— Чистая правда. Тогда я завтра же отправлюсь в Гевер и разберусь с дурехой, из-за которой поднялся весь переполох. Черт возьми, Норфолк, ее матушка вечно баловала ее, дрожала над ней как над последней из всего выводка. Сказала, что не станет больше жить со мной, если я отправлю Анну во Францию, пока ей не исполнится столько же, сколько было Марии. То был единственный раз, когда я уступил женщине. И ждал сверх того еще два года с лишним, которые Анна должна была бы провести при дворе Франциска вместе с Марией.

Норфолк согласно кивал головой.

— Ты прав, Томас. У Марии ум не уступает красоте. А вот Анну после той глупой истории с Перси я просто не узнаю. Тогда, мне кажется, в ней что-то сломалось. Помоги тебе Бог выбраться из такого скользкого положения!

Томас Буллен встал и собрался уходить, словно все было уже решено, потом резко повернулся к Виллу, который никак не мог прийти в себя.

— Позаботься уехать прежде, чем сюда вернется король со свитой. В Плэши, я думаю, — там дом получше, чем тот, что в Ланкастере.

— Я и сам думал о Плэши. Если вам удастся использовать свое влияние, позаботьтесь, чтобы за мной сохранилась придворная должность. — Когда Вилл беседовал с ее отцом, его голос звучал просительно, а не горько и насмешливо, как ожидала Мария. Вопреки своим надеждам он не увидел, чтобы новость о происшествии выбила почву из-под ног Томаса Буллена. «Его удивляет стойкость Булленов», — подумала она.

— Ладно, я дам тебе знать, когда можно будет возвратиться без опаски. Да, и вот что, Вилл, — добавил Буллен, оборачиваясь вместе с Норфолком уже в дверях. — Не страшись за свою драгоценную должность. Я почему-то уверен, что твой друг Вильям Стаффорд благополучно придержит ее до твоего возвращения. Да ведь есть еще и сынок, если Его величество не простит Анне ее глупой выходки.

Мария резко вскинула голову над чашей с вином.

— Подождите, отец! — Стафф протянул к ней руку, но она опередила его и нетвердым шагом приблизилась к обоим гостям. — Если Анне хватит мудрости и сил, чтобы выстоять против ваших уговоров, чего я никогда не могла, я только пожелаю ей успеха. Эту битву за нее никто не выиграет. Но коль она откажется быть пешкой в ваших руках, какой была я неизменно на протяжении стольких лет — а никто ведь ни разу не поинтересовался, что у меня на душе, — то я вам заявляю сразу: разумная золотая Мария никогда не позволит вам использовать ее сына, чтобы купить королевскую милость. Никогда и ни за что.

Темные глаза Томаса Буллена широко открылись, потом сузились в щелочки, едва заметные в полумраке комнаты.

— Я не стану гневаться на тебя, Мария: тебе слишком трудно пережить ссылку и утрату всего, что тебя окружало и к чему ты привыкла. Отправляйся с Виллом в Плэши, обдумай все хорошенько и держи рот на замке. Я не желаю, чтобы ты писала королю какие-нибудь глупости. Ты, девочка, показала себя добрым бойцом, этого не признать нельзя. Но и награды у тебя были немалые. Доброй ночи, Мария.

— Возможно, для вас, отец, я и была хорошим бойцом, но с моей точки зрения я была последней дурой! Надеюсь, хоть Анна пошлет вас к черту. Вы хотели отправить ее подальше, в Ирландию. Вы стояли и смотрели, как ее насильно отрывают от Гарри Перси. И это вы женили Джорджа на неверной девице Рочфорд…

Рыдания душили ее, слезы потекли ручьем по раскрасневшемуся лицу.

Отец схватил ее за руки и сильно встряхнул, но тут подоспел Стафф. Буллен толкнул ее к Стаффу, однако слова, сказанные ровным голосом, он адресовал Виллу.

— Как я понимаю, Кэри, твоя жена пьяна. Так что ты бы привел ее в чувство: пусть прекратит истерику, пока не дошла до разговора о собственном браке, в котором я-то уж никак не повинен. Присмотри за ней.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Мария ухватилась за руки Стаффа и прижалась мокрым лицом к его груди, к пропыленному бархату, а Вилл стоял рядом, молча наблюдая, как его бесстрастный друг утешает его рыдающую жену.

Часть третья

Клятва влюбленного

Пусть окажусь я там, где солнце зелень жжет,

Иль где не растопить лучами льдов зеркальных,

Иль в мирной теплоте умеренных широт,

Средь мрачных гордецов иль мудрецов печальных;

Пусть буду господином иль рабом,

Пусть ночью долгой или днем бегущим,

При солнце ли, в тумане ли густом,

Юнцом горячим или старцем, смерти ждущим,

Пусть в небе, на земле, пусть ад меня возьмет,

В горах, в долинах, среди волн бурленья,

В тюрьме, на воле — как уж повезет,

Прославлен иль достоин сожаленья,

Я буду твой, и этой клятвою простой

Одной утешусь в час последний свой[106].

Генри Говард, граф Суррей

Глава девятнадцатая

28 декабря 1526 года

Гринвич

Единственное узкое окно супружеской опочивальни Марии и Вилла выходило на опустевшую теперь лужайку для игры в шары, за которой катила свои серые воды Темза. Мария испытывала признательность к расположенной к ней Марии Тюдор, которая позволила маленькой Кэтрин жить в обширной королевской детской вместе с Маргарет, любимой своей дочерью от любимого своего герцога Суффолка. Мария обернулась, оперлась о подоконник и окинула взглядом извилистый тесный двор, находящийся в дальнем северо-западном углу похожего на лабиринт Гринвичского дворца, рядом с дворцовыми кухнями. Это убогое жилище было жалкой пародией на те роскошные покои, которые они занимали, когда Мария была возлюбленной короля. И отдаленным подобием заброшенного замка Плэши в Нортгемптоне, где они встречали праздник Рождества год назад.

Мария присела за маленький столик, прислонила к кувшину из-под вина зеркальце. В этой комнатке не было места для изящного туалетного столика, на котором рядами выстраивались бутылочки из граненого стекла и стояло большое зеркало в полированной раме. Отец говорил, что в силу должности Вилла, дворянина свиты Его величества, им позднее, возможно, выделят апартаменты получше, но ей в это не верилось. С той минуты, как они приехали сюда вчера поздно вечером, она не видела никого из королевских приближенных, кроме Марии Тюдор и своей матушки — та находилась теперь при дворе как спутница Анны. А нынче вечером на рождественских праздниках ей придется гордо вскинуть голову и предстать перед ними всеми: надменной Анной и королем, у которого оказалась такая короткая память. И перед Стаффом. Она изо всех сил прикусила губу, чтобы удержать поток слез, который смыл бы только что нанесенный макияж. Несомненно, Стафф будет там, и с ним об руку очередная воздыхательница.

Ее глазам предстала не эта крошечная комнатка, а зал скромной усадьбы в Плэши, с крепкими потолочными балками, всего через месяц после того, как они бежали от монаршего гнева. Стафф приехал в Нортгемптон навестить их, и Марии пришлось потрудиться, чтобы держать себя в руках, — такую бурную радость она испытала, снова находясь рядом с ним. Он поужинал с хозяевами, сидя близко от нее, по другую сторону узкого стола; пересказал последние дворцовые новости: гордый король уложил в постель одну за другой трех придворных дам. Потом им вновь овладело беспокойство, и он поскакал охотиться в Элтгем. Но они-то отлично знали: от Элтгема можно за одно утро доскакать до Гевера. Возобновились его ухаживания за очередной Буллен, однако Анна, вопреки советам отца, твердо стояла на своем.

Для Марии, впрочем, главным событием того далекого солнечного дня, когда Вильям Стаффорд приехал в Плэши, были не новости об Анне и короле. Главными были его ироническая усмешка и запах кожаного камзола, который Мария улавливала, наливая ему вино.

Вилл же был начеку, и во второй приезд Стаффа его провести не удалось. На этот раз на ее лице и в глазах он прочитал любовь к Стаффу. Со Стаффом он держался холодно, Марию же откровенно третировал. Кто знает, что бы он с ней сделал, если бы Стафф не удерживал ради него должность в его отсутствие и если бы Вилл не знал: Стафф не настолько честолюбив, чтобы продвинуться самому, используя выгодный момент. Оттого-то все месяцы, пока Мария жила в Плэши с недовольным мужем и подрастающей дочерью, она внимательно следила за своим лицом и прятала поглубже в сердце свою мучительную любовь.

После того случая Вилл перестал спать с ней. Он перебрался в другую опочивальню — дальше по извилистому узкому коридору, напротив комнаты малышки Кэтрин, — и там распалял себя горькими думами о крушении надежд на возвышение рода Кэри. Он винил Марию в том, что она не сумела удержать внимание короля. Однажды он на целых три недели уехал гостить к своей сестре, в монастырь. Стафф, однако, больше их не навещал, а у Марии не было возможности послать ему весточку. Не знала она и того, сколько времени проведет муж вдали от дома, у единственной женщины, которую он любил и которой по-настоящему доверял.

Так дни без Стаффа, без вестей от двора тянулись, слагаясь в недели и месяцы, и взлелеянная ею любовь стала уступать место сомнениям, разочарованию и даже гневу — много времени спустя после того, как возвратился Вилл, как пролетела весна, а за ней и лето. Они ждали вестей от отца — когда же им позволят воротиться. По ночам, лежа одна в постели, Мария мучилась тем, что Стафф ее покинул. Она в мыслях видела, как он целует Мод Дженнингс среди роз в Гемптоне, как он предается любви с черноволосой Фицджеральд, как он смеется с другими… и любит тех, других.

— Мария, ты меня слышишь? Ты готова уже? Твоя сестра прислала сказать, чтобы мы по пути на празднество зашли в ее покои. Думаю, это правильно: там твой отец, он, должно быть, скажет, дадут ли нам другие покои и что с моей должностью. Мне хотелось бы это выяснить до того, как я увижусь с Его величеством. Сегодня я нигде не встречал твоего милого дружка Стаффорда, но он меня заверил, что должность остается за мной — когда я… ладно, когда мы вернулись сюда.

В голосе Вилла звучали обычные злые нотки, но Мария давно уже перестала пугаться его ледяных взглядов и его безразличия к ней.

— Да, Вилл, я вполне готова.

— Что бы ни произошло между нами, Мария, я рад видеть, что ты выглядишь по-прежнему чудесно. Немного бледная, усталая, но твое прекрасное лицо и великолепная фигура тебя не подводят. А знаешь, твоя премудрая младшая сестрица может огорчиться, что ты ее так явно затмеваешь, и добиться новой ссылки.

— Меня это ничуть не страшит, Вилл. Говорят, она получила от него великолепные дары, самые роскошные покои в крыле королевы, в Гевер он пишет ей каждый день, и к ее услугам сердце Тюдора, которое она может попирать ногами, если ей вздумается.

Мария прошелестела своим небесно-голубым платьем мимо супруга и сама отворила дверь их комнаты. Даже арка, ведшая в главный коридор, была здесь очень узкой, и Мария прошла через нее с большой осторожностью, придерживая обеими руками свои пышные юбки с многочисленными шелковыми бантами и прорезями. Платье было сшито по прошлогодней моде, с низким квадратным вырезом и тугим корсажем, сжимающим талию, однако Мария Тюдор заверила ее, что оно еще не совсем вышло из моды и его вполне прилично надеть. Голубые шелковые туфельки были слегка потерты — из-за лихих гальярд, которые она отплясывала давным-давно в Уайтхолле. Туфелькам выпадало нелегкое испытание, когда она всю ночь напролет танцевала с королем, но Мария подумала, что никто не обратит внимания на ее туфельки сейчас, когда она в толпе будет танцевать с Виллом.

Вилл провел ее по многочисленным извилистым коридорам Гринвича в крыло, отведенное королеве и ее свите, а там — к просторным апартаментам Анны. Первой, кого увидела Мария, когда перед ними распахнулись расписные двери, была Джейн Рочфорд, хлопотавшая над Анной и старательно расчесывавшая золотым гребнем ее черные локоны. Анна, смотревшая в великолепное зеркало, увидела в нем отражение Марии.

— Мария, дорогуша! — Лицо Анны оживилось, в глазах зажглись искорки. — Вот теперь это праздник! Мне сказали, утром ты видела матушку. Теперь мы здесь все вместе. А какой замечательный нынче будет праздник! Я буду дамой Владыки буянов[107], а тебе-то известно, кто всегда выбирает себе эту роль!

Они обнялись, довольно церемонно, потом Анна коснулась губами щеки Вилла. Выглядела она прелестно, и слова сами собой полились из уст Марии.

— Да, Анна, я много раз видела, с каким жаром Его величество играет эту веселую роль. Однажды, — продолжила она, уже больше для самой себя, — он споткнулся и окунул руку в пунш[108] по самый локоть.

— Я помню, — вставила Джейн Рочфорд, едва кивнув Марии и тут же вернувшись к незаконченной прическе Анны.

— Вилл думал, что здесь наш отец, Анна. — Мария отступила в сторону и смотрела, как Джейн суетливо хлопочет, надевая на Анну шапочку и драгоценные украшения.

— Ах, он где-то здесь, Мария. Сама понимаешь, он всегда где-нибудь поблизости. — Анна хихикнула, снова отыскала в зеркале глаза Марии. — Он бушевал и ругался целые дни напролет, сестра. Угрожал избить меня, да так и не собрался. И не мог — когда увидел, что Его величество не потерял ко мне интерес, а все карты остались у меня на руках.

— А сейчас эти карты все еще у вас, Анна? — полюбопытствовал Вилл.

— Погодите немного, сами увидите, мастер Кэри, — насмешливо ответила Анна. Она наклонилась, взяла ароматический шарик[109] в ладанке на бархатной ленте и продолжила: — Он дарит мне драгоценности, присылает письма и цветы, дает щедрые посулы, так что отец теперь пляшет под мою дудку — погоди, Мария, сама увидишь, если не веришь. Я же по-прежнему отказываюсь делить ложе с Его величеством и твердо объявила ему, что прибыла сюда лишь на святки. А после я вернусь в Гевер и стану обдумывать следующий ход, как бы ни кипятился отец.

«Свой следующий ход», — механически повторила про себя Мария. Ей хотелось закричать: «Анна! Да ведь ты говоришь и поступаешь в точности как отец!» Снова вспомнилась ей маленькая бело-зеленая пешка, которую некогда подарила сестра короля; пешка до сих пор хранилась в шкатулке с драгоценностями. Мария частенько смотрела на нее долгими днями в Плэши, пока маленькая Кэтрин играла в саду под окном.

— А, вот и вы, Мария, Вилл. Чудесно выглядите. Как славно, что вы оба вернулись! — Томас Буллен погладил Марию по плечу, пожал руку Виллу. — Да, Мария, ты прекрасно выглядишь, как всегда. Разве что похудела немного.

— Я и постарела, отец. И поумнела.

Он внимательно гляделся в ее лицо и повернулся к Анне.

— Черное с красным на Святки, Анна? Да и прорези на платье слишком глубокие.

— Я еще не готова предстать в тюдоровских цветах, белом и зеленом, отец. А платье отлично идет к моим черным волосам и карим глазам, так и Джейн считает.

— Да, уж Джейн с тобой согласится. — Он резко повернулся к Виллу, и Мария заметила, что на тяжелой цепи, пересекавшей грудь бархатного, отделанного горностаевым мехом дублета отца добавился новый массивный золотой медальон.

— Твоя должность, Вилл, остается за тобой. О ней не беспокойся, и, разумеется, земли и усадьбы, пожалованные Его величеством, остаются в неприкосновенности. Как тебе известно, это Стаффа надо благодарить за то, что он сохранил твою должность, а теперь по доброй воле возвращает ее. Я не перестаю поражаться цинизму этого человека и полному отсутствию у него честолюбия, естественного при дворе, — а ведь король так явно ему благоволит! Как бы то ни было, я два-три месяца тому назад предложил ему несколько сотен фунтов за то, что он хранит твою должность, сказал ему, будто выиграл эти деньги в кости, — так он не захотел взять. Такого малого нечасто встретишь, он дурак, но, несомненно, преданный тебе друг.

— Несомненно. Преданный. — Голос Вилла прозвучал так зловеще, что даже Анна оторвала взор от зеркала. Томас Буллен прищурился, и Мария затаила дыхание.

— Ну, пора идти. Нельзя заставлять Владыку буянов ждать. Идемте, идемте! — Томас Буллен замахал унизанной перстнями рукой в сторону двери и выгнал их, словно кур из курятника, в зал, где уже толпились придворные.

Мария подивилась его спокойствию и благожелательности: она ожидала скорее безудержного гнева. Может статься, Анна усмирила отца и на самом деле была хозяйкой положения. Но, как сказал когда-то Вилл, их королем нельзя вертеть. Это он всеми вертит, как сам хочет.

С обеих верхних галерей, где помещались музыканты, грянули флейты, лютни, скрипки, барабаны, тромбоны. Вокруг толпились люди в ярких дорогих одеяниях, притопывали ногами, но никто не смел танцевать, пока не появился король. Марии было интересно, появится ли нынче вечером королева Екатерина. Невзирая на постоянное невнимание короля и возвышение им своего незаконного сына в обход дорогой дочери Марии, королева всегда участвовала в празднествах на святки. Мария представила себе маленькую фигурку королевы, трогательной в своем горе: она по-прежнему жила во дворцах своего супруга, больше ее не любившего. Потом на другом конце переполненного зала она мельком увидела Вильяма Стаффорда.

Мария застыла, весь зал словно отдалился от нее. Где-то вдалеке она еще слышала музыку, но зал, дрожащий от гула голосов, перестал для нее существовать. Вилл потянул ее за руку, и Мария пошла вперед. Стафф стоял далеко от них, на другом конце празднично украшенного, залитого светом факелов зала, а с обеих сторон от него, словно стражи в шелках, стояли две красавицы. Вилл направлял Марию прямо к ним. И вдруг на нее снова нахлынула вся горечь, испытанная в долгие месяцы, когда он перестал заезжать к ним в Плэши. Пять бесконечно долгих месяцев Стафф не появлялся, и Мария была уверена, что он забыл ее, а любит и дразнит кого-то другого.

— Вот не могу понять, отчего такой красивый дьявол не женится. Может, ты знаешь, жена? Ни за что не поверю, что он сохнет по той, которая ему никогда не достанется, не такой он дурак.

Ноги у Марии стали деревянными, она еле передвигала их по полу. Проходя мимо доброй герцогини Суффолк, Мария заметила ее приветливое лицо и кивнула, но улыбка не получилась, как она ни старалась. Ей было совершенно безразлично, что все окружающие думали: вот идет отставная возлюбленная короля, которую вернули ко двору после позорной ссылки.

Пусть они завидуют Анне и жалеют ее, Марию. Пусть жалеют, ибо ей никогда не быть с единственным человеком, которого она любит по-настоящему. Пусть все думают, будто она горюет из-за того, что лишилась внимания их ужасного короля.

Стафф с Виллом похлопали друг друга по плечу, а Мария стояла, словно приросла к полу. Насколько она могла видеть, он даже не взглянул в ее сторону. Обе дамы в малиновых платьях улыбались и, по всей видимости, ожидали, когда их представят пришедшим. Мария стояла ни жива ни мертва и старалась сохранить спокойствие на лице, удерживаясь от того, чтобы сжать в обеих руках складки своего небесно-голубого платья.

Стафф был совершенно неотразим, и после стольких месяцев разлуки она едва сдерживалась, чувствуя его всем своим существом так близко. На нем был темно-бордовый бархатный дублет с золотой каймой, в тон наброшенной на широкие плечи короткой накидке. Сквозь декоративные разрезы на могучей груди виднелась рубашка из богатой, расшитой золотом материи, а тяжелый кожаный пояс, усаженный блестящими металлическими бляшками, наглядно опровергал предположение, будто он всего лишь придворный щеголь, ни о чем, кроме развлечений, не думающий. Он выглядел еще более рослым и статным, чем помнила его Мария; бедра туго обтянуты малиновыми чулками, меж бедрами бугрится малиновый с золотом гульфик — безжалостное напоминание о том, чего она от него никогда не получит.

— Мария, — обратился наконец Стафф к ней и поцеловал в щеку — просто слегка коснулся губами. — Она выглядит прекрасной, как всегда, Вилл. А что, после долгого пребывания в тихом Плэши не ожидается нового младенца?

— Нет, и похоже, больше не будет, — ответил Вилл, чеканя каждое слово. — Теперь черед ее сестры рожать детей.

Стафф поднял черную бровь. Глазами он быстро обежал лицо Марии и, казалось, вобрал в себя ее всю. Под его взглядом она почувствовала себя совершенно обнаженной. Он ведь всегда безошибочно читал с ее лица. Он поймет, как отчаянно и безнадежно она его любит, и, вероятно, станет насмешничать.

Он отвел взгляд и снова обратился к Виллу:

— Его величество весьма желает, чтобы ты вернулся к исполнению своей должности. За последнее время он дважды пытался передать ее Джорджу Буллену в качестве нового подарка Анне, но сама она хочет, чтобы Джордж служил гонцом между Гевером и двором. Как ты сам вскоре убедишься, если леди Анна чего-нибудь желает, то она этого добивается. — Продолжая говорить с Виллом, он понизил голос, и следующие его слова Мария едва расслышала: — Эта дурочка настаивает на том, что не останется здесь надолго и возвратится вскоре в Гевер вместе с матерью, которая ее опекает. Мне достоверно известно, что наш царственный жеребчик так и не добился ее. Поневоле изумишься, какой наглостью обладает эта девчонка.

Стафф с Виллом несколько отдалились от остальных, наступило неловкое молчание.

— Лорд и леди Кэри, позвольте мне представить вам Элеонору и Дороти Кобгем, очаровательных дочерей лорда Шеффилда. Они совсем недавно прибыли из Дербишира ко двору, дабы служить Ее величеству. Кроме того, — заговорщически понизил он голос, — их назначение состоялось через епископа Рочестерского, а не через короля, хотя, поверьте, Его величество с тех пор должным образом их приметил.

Вилл засмеялся, однако Мария не уловила юмора в этом замечании. Муж потянул Марию в сторону, прошептал что-то еще на ухо Стаффу, и они пошли через зал назад; оглядываться она не посмела.

Запели фанфары: в зале появилась королева Екатерина с несколькими своими фрейлинами. Все ее дамы, как и сама Екатерина, были облачены в черное. Королева не изменилась за это время. Жесткий лиф корсажа по-прежнему был почти закрыт огромным тяжелым золотым распятием, украшенным самоцветами. Зато как выросла дочь, Мария Тюдор! Не иначе, у Его величества по случаю праздника очень приподнятое настроение, если уж он допустил сюда отвергнутую дочь вместе с ее матерью Волосы у девочки, раньше отливавшие рыжеватым, стали теперь совсем темными, она очень вытянулась, а лицо было серьезным-серьезным. Она шла среди перешептывающихся придворных, гордо вскинув голову, ее черные юбки прошелестели совсем рядом с Марией. Марии стало интересно, не выражают ли эти мрачные наряды своего рода протест: они темным пятном выделялись в калейдоскопе великолепных ярких шелков, непрестанно двигавшихся по всему танцевальному залу. «Подождите, — вдруг сообразила она, — сейчас появится Анна — Анна в сияющем наряде из черного шелка с кроваво-красными прорезями!»

Снова грянули фанфары, и догадка Марии подтвердилась. Вошел Его величество в маске Владыки святочных буянов, на его руку опиралась смеющаяся Анна, тоже в маске, а следом целая процессия великанов в причудливых костюмах, с громадными дымящимися чашами пунша в руках. За ними шла другая группа ряженых в пестрых накидках и изысканных костюмах, украшенных бесчисленными лентами и бантами; они несли на серебряных блюдах сладкие пироги со специями. Рядом скользили, едва касаясь пола, восемь хорошеньких девушек в полосатых платьях, с плетенными из ивовых прутьев корзинами, наполненными веточками омелы[110]: быстрыми движениями они щедро бросали веточки в толпу. Все поклонились королеве и принцессе, которая сумела наконец улыбнуться в ответ, а ряженые обошли всю толпу, раздавая пироги, пунш и веточки омелы.

Мария долго не отрывала взгляда от Генриха Тюдора и своей блистающей, смеющейся сестры. И ничего не чувствовала. Ни малейшего огорчения или сожаления из-за потери любовника, с которым провела пять лет, — только кто этому поверит? Может, Стафф и поверил бы, только его это теперь вряд ли интересует. А Анна пробивает себе дорогу сама, в одиночку, даже без помощи отца. Что ж, Марии с Виллом придется отныне жить при дворе, но эта мысль только пугала ее; разве что верный друг, герцогиня Суффолк, будет поблизости.

Да и Вилл, возобновляющий нынче ночью свою службу дворянина при королевской опочивальне, будет часто отсутствовать на узком ложе, которое минувшей ночью им поневоле пришлось делить. У нее была малышка Кэтрин, нуждавшаяся в ее заботе и любви. Но прежде всего, чтобы не лишиться разума, она должна всячески избегать Вильяма Стаффорда и стараться не обращать внимания на женщин, которых увидит с ним рядом; вот и сейчас он стоял на том конце зала, рядышком с Дороти Кобгем.

После многих часов танцев и иных увеселений Его величество покинул зал, и Вилл удалился в его свите, предоставив Марии самой отыскивать дорогу к их комнате в дальнем крыле кирпичного Гринвичского дворца. Когда-то ей казалось, что она хорошо знает этот дворец, на самом же деле знала лишь королевские покои и большие апартаменты знакомых придворных, но отнюдь не убогие комнатки того крыла, что выходило на задворки. Усталая, дважды сворачивавшая не туда, она в конце концов добралась к себе, толкнула дверь и обнаружила преданную Нэнси, которая, дожидаясь ее, подогрела над печкой ночную рубашку для госпожи — в этой холодной и сырой комнатке не было камина.

— Рада видеть твое милое лицо, дорогая Нэнси, — обратилась Мария к девушке. — Завтра вечером надо будет попросить тебя подождать меня у большого зала, чтобы проводить в эту запрятанную нору.

— Господин говорит, что вам, без сомнения, предоставят другие апартаменты, леди Мария. Не годится лорду и леди, которые служат королю, жить в такой каморке. — Она передернула плечами и поплотнее завернулась в шерстяную шаль. — Где-то с час назад я оставила малышку Кэтрин. Она так разыгралась, что едва уснула. Кажется, она скучает по своей комнатке в Плэши, но с леди Маргарет они подружились. Маргарет подарила ей маленькую кожаную куколку, и Кэтрин уснула, прижимая ее к себе.

Рассказывая это, служанка начала расстегивать и развязывать платье Марии.

— Она маленькая, ко всему быстро привыкает, Нэнси. Быть может, эта куколка заменит ей ту, которую она уронила в пруд, катаясь на лодке. В тот раз она проплакала три ночи подряд. — Мария быстро избавилась от парадной рубашки и завернулась в меховую накидку. Ее так разгорячили танцы, что она пока не чувствовала холода в комнате. Сейчас она ляжет в постель и крепко уснет прежде, чем ледяной холод заползет во все углы на долгие часы до самого рассвета.

— Госпожа, ничего, что хозяин сегодня дежурит у опочивальни короля? А то я могу остаться с вами.

— Благодарю тебя, Нэнси, все будет прекрасно и без этого. Я так утомлена после всех этих увеселений и тряски по раскисшим дорогам до самого Лондона, что мне просто необходимо побыть одной. Ты же знаешь, что я не могу без тебя обойтись, но сейчас мне надо побыть одной.

— Конечно, госпожа, — кивнула Нэнси, словно и впрямь все поняла. — Если я вам понадоблюсь, я в общей спальне вместе с моей сестрой, Меган. Осмелюсь предложить: вы всегда можете меня позвать через мальчика-посыльного. — Она открыла дверь в темный коридор, откуда сразу же потянуло сквозняком. Мария услышала, как она бормочет, закрывая дверь за собой: — Если в таком глухом и холодном закутке дворца сыщется посыльный.

Мария согрела руки над печкой, расчесала волосы, слыша, как потрескивают под гребнем длинные золотые пряди. Теперь она ощутила промозглый холод — он потихоньку вползал в нее. Скоро Анна возвратится в Гевер — быть может, удастся перебраться в ее апартаменты. И сама посмеялась над этой глупой мыслью.

— Да ведь эти покои находятся в крыле, отведенном королеве, дурочка, — произнесла она и вздрогнула от звуков собственного голоса в мертвой тишине комнаты.

Когда они переедут в Уайтхолл, в Ричмонд или в какой иной дворец, Вилл как дворянин свиты уж позаботится, чтобы в ее комнате хотя бы камин был.

— Эта комната холодна и мрачна, как тот взгляд, что подарил мне нынче Его величество, когда заставил себя выдавить: «С возвращением, дорогая Мария», — укоризненно сказала она, обращаясь к промозглой каморке.

Оказавшись под ледяными простынями, она пожалела, что здесь нет жаровни, в которую можно было бы насыпать горячие уголья и поставить в ногах. Она с минуту полежала, свернувшись калачиком, потом встала и снова набросила меховую накидку. Тут-то она и услыхала короткий стук в дверь. При этом резком звуке, раздавшемся в полной тишине, у нее екнуло сердце.

— Кто там?

— Это Стафф, Мария. Я хотел бы поговорить с вами.

Она натянула меховую накидку на бедра, но ноги не шли, они будто приросли к полу.

— Мария! — Он легонько нажал на дверь, и та отворилась, показались его плечи и голова — гораздо выше того места, куда был направлен ее взгляд. Она забыла заложить дверь на засов. А еще она забыла, какой Стафф высокий.

Он не стал дожидаться ее разрешения, переступил порог и тихо притворил за собой дверь.

— Мне необходимо было повидать вас, Мария. Уж простите, что напугал.

— Вы, по крайней мере, не забыли, как меня зовут, — услышала она как бы со стороны свой дрожащий голос.

Его лицо сразу осветилось улыбкой.

— Я помню не только это, Мария Буллен.

Она быстро отвернулась, чтобы он не заметил на ее лице страха, тоски, горечи и гнева.

— Вам прекрасно известно, что я не ношу имя Буллен, и уже давно. Я так полагаю, что мой супруг, лорд Кэри, приходится вам ближайшим другом. — Глаза Марии опустились на маленькое зеркало, забытое ею на раскладном столике.

— Все это, Мария, я делал для вас… для нас — сохранял эту должность.

— Сколь это любезно и благородно! — Голос у нее прервался, словно она была готова вот-вот разрыдаться. Она резко обернулась к нему и ужаснулась тому, насколько ближе к ней он успел подойти. — Весьма любезно, как и все ваши приезды в Плэши в последние пять месяцев нашего пребывания там. — Она не сводила глаз с жилки, часто бившейся в основании его загорелой шеи. Как он вообще сумел разыскать эту заброшенную каморку?

— Когда я увидел, что Вилл ожесточился, заподозрив нашу любовь, — продолжил Стафф, — я понял, что глупо причинять вам боль своим присутствием там, а еще больше того — после моих отъездов. Я же понимал, что он станет вымещать все на вас, вот и сделал единственное, что мог, дабы вас защитить хоть немного. Я тоже очень грустил без вас.

— Я не сказала, что грустила без вас.

— А этого и говорить не нужно, любовь моя. — Он сделал еще шаг вперед, и она, как последняя трусиха, вжалась в грубо оштукатуренную стену. — Я так обрадовался, когда узнал, что Его величество дает вам позволение возвратиться! А когда увидел вас нынче вечером вместе с Виллом, то подумал: чему радоваться-то? Сладкой пытке видеть вас ежедневно и не иметь возможности прикоснуться к вам, предаться с вами любви?

— Пожалуйста, Стафф, вам надо уйти.

— Уйду. Но не сейчас. Потом я подумал: надо забыть о вас и жениться, согласно воле короля…

— Король хочет вас женить? На ком?

— На девушке из рода Дорсей, которую собирается взять ко двору. Я только раз ее и видел. А потом сообразил, что не в моих силах забыть вас, ведь я стремился к вам все время с тех пор, как увидел в Париже, в старой пыльной Бастилии. Я тогда сразу почувствовал, что эта светловолосая красавица с огнем в глазах, который она пытается погасить, создана для меня. И почти с тех самых пор я люблю вас, Мария. — Он склонился к ней, не дотрагиваясь до напряженного тела, но упершись руками в стену с обеих сторон от ее головы с растрепавшимися волосами.

Она закрыла глаза, смакуя каждое его слово, глотая целебный бальзам его голоса, который так отчаянно хотела услышать во все долгие часы, проведенные вдали от него. Почувствовала, как с ресниц закапали слезы. Он стоял так близко, что она отчетливо слышала его дыхание с ароматом сладкого вина.

— Я сберег для Вилла его должность, Мария, и держался на расстоянии от его жены, которую я люблю, а он не любит, дурень чертов, так что теперь он в долгу передо мной. Он должен мне то, что я могу теперь быть подле вас, и я непременно буду. — Он носом взъерошил ей волосы и наклонился поцеловать ее в шею. Когда он нежно склонился к Марии, она чуть слышно вскрикнула. Стафф поднял голову и сверху вгляделся в ее широко раскрытые глаза. Губы его опустились на ее уста. Он был таким теплым, таким сильным! Одиночество и боль до капли ушли из ее души, когда она ответила на его ласковый, осторожный поцелуй. Но поцелуи становились все более настойчивыми, жадными, и на щеке она ощутила его обжигающее дыхание. Мария позабыла, что прижимается спиной к холодной стене в жалкой каморке на задворках огромного Гринвичского дворца, что ее не любит собственный муж, что она давно впала в немилость своего короля. Все, что было для нее важно, было перед ней.

Она положила руки на его широкие плечи и в свою очередь крепко прижала его к себе. Накидка распахнулась, но Мария уже не нуждалась в согревающих мехах. Она отодвинулась на полшага, медленно распахнула накидку и положила его руки на свою талию, прикрытую теперь одной тонкой ночной сорочкой. Его большие ладони охватили ее талию почти целиком. Он погладил пальцами ее слегка покатый живот. Потом Стафф подхватил ее, обвив руками, будто стальными тросами. Тяжелая накидка свалилась с плеч на пол. Не разжимая теплых объятий, он уложил Марию на ложе, прошагал к двери и заложил ее на засов. Сапоги затопали по полу рядом с кроватью, он содрал с себя дублет и рубашку, словно они были одним целым.

— Стафф, нельзя же. А вдруг Вилл…

Он запечатал ей уста огненным поцелуем, а руки снова обхватили ее талию.

— Помолчи, любимая. Вилл думает только о короле и славе имени Кэри. Нас ни то ни другое не касается.

Ноги и руки у Марии ослабели, только внизу живота горячо пульсировала кровь. Она так желала его, столько лет желала! Все в ней занемело, когда руки Стаффа коснулись напряженных сосков, а колено раздвинуло ее ноги.

— Когда-то я говорил тебе, Мария, что я не слишком терпелив. Я… мы ждали слишком долго, но, если ты не захочешь мне подчиниться, я сам все сделаю, а утром можешь меня ругать сколько хочешь. Я желаю тебя, любовь моя, я хочу возместить долгие часы одиночества, бесчисленные советы, переживания о том, что твои короли и отец могут вконец сломать тебе жизнь; а также твои собственные язвительные слова. Возместить потерянные годы. Этой ночью мы начнем догонять, и нам потребуется много-много времени, чтобы уравнять счет.

Его голос завораживал Марию, а колеблющееся пламя свечей, отражавшееся в его карих глазах, действовало на нее, словно колдовские чары. Она прижималась к нему, а его руки скользили по всему ее телу. Это не было похоже на грубоватые ласки Генриха Тюдора или холодное стремление Вилла к быстрому обладанию. Здесь было безумие. Сколь часто все эти годы, на широком ложе Генриха и на узкой кровати Вилла, она мечтала, что Стафф обнимет ее и предастся с нею любви. И вот теперь это произошло наяву.

Он стягивал штаны, а она тем временем улыбалась в душе от чистой радости, что он смотрит на нее вот так. Его тело накрыло ее сверху теплой надежной крышей, отгораживая от окружающего холодного мира. Она обвила руками его шею.

— Лицо твое всегда прекрасно, любимая, — прошептал он. — Оттого-то мужчины так и желают тебя. Но оно, кроме того, еще и честное. Честное и громко говорящее о красоте внутренней. Вот почему тебя так долго любит и желает этот мужчина. Я намерен предаваться любви с тобою до поздней зимней зари, я стану смотреть на твое лицо и буду видеть, что ты тоже меня любишь. Ты теперь моя, Мария Буллен, и моей останешься с этой минуты, что бы нас ни постигло в дальнейшем.

Прошло время — несколько минут, а может, часов, а может быть, веков, — и Стафф, без сил опустившийся на нее, поднял растрепанную голову и вгляделся в ее глаза, почти в упор. Он улыбался.

— Я близок к тому, любовь моя, чтобы сказать: за эти немногие минуты стоило заплатить семью годами ада. — Он протянул руку, поднял с пола ее меховую накидку и накинул на их разгоряченные тела. Мария прижалась головой к его подбородку, и он нежно поглаживал ее волосы. Одна ее рука покоилась на его груди, поросшей курчавыми волосами.

— Никогда прежде я не чувствовала себя так спокойно, так умиротворенно, — вздохнула Мария. — Но я уже не девочка и понимаю, что настоящий мир лежит там, за этой дверью.

— Верно, моя Мария. Но во дворцах Его величества дверей предостаточно — быть может, когда-нибудь у нас будет своя дверь. — Голос его прервался, он не был уверен, продолжать ли. — Когда-нибудь такой день настанет.

Марией овладела радость, какую трудно передать. Если бы сейчас в дверь заколотили король, ее сестрица и бушующий отец, она бы не придала этому ни малейшего значения и даже не пошевелилась бы.

Глава двадцатая

27 апреля 1527 года

Гемптон-Корт

Вопреки опасениям Марии, ей не только не пришлось скучать и прозябать в одиночестве, но каждая неделя, каждый день и каждый час стали для нее драгоценными: за каждой трапезой, на любой прогулке длинными, отделанными деревом и увешанными гобеленами коридорами Гринвича, Уайтхолла, Нонсача, Гемптона в любой миг она могла увидеть Стаффа.

Чаще всего их свидания были быстротечными, наполненными одновременно и радостью, и печалью, но каждое из них Мария хранила в тайниках своего сердца. Ей вовсе не досаждали постоянные взгляды придворных, грубоватые насмешки, а то и явные оскорбления в ее адрес как надоевшей королю любовницы. Эгоизм Анны, отсутствие отцовской ласки, по которой она некогда так тосковала, — какое значение имело все это теперь, когда ее любил Вильям Стаффорд, а она принадлежала ему одному, душой и телом?

Стафф поддразнивал ее, говоря, что они стали хитрыми, как королевские соглядатаи. Изредка служанка Нэнси, которой Мария полностью доверяла, сообщала то ей, то Стаффу, что один из них свободен и можно встретиться, но чаще всего они обходились без посторонней помощи. Иной раз Стафф отваживался приходить прямо к ней, когда Вилл, исполняя свою должность дворянина свиты, прислуживал королю и спал в соседнем с монаршей опочивальней покое, однако обычно они встречались в ночной тиши в какой-нибудь свободной опочивальне или ином не занятом покое, какой только удавалось найти в том дворце, где пребывал король со своим двором. Казалось, Стаффу известно все на свете: дежурства Вилла, в каком крыле и коридоре есть не занятые покои, когда можно рисковать без оглядки, а когда надо ждать много дней, тянувшихся бесконечно, не отваживаясь на свидание. Мария всецело полагалась на Стаффа, так же, как всецело отдавалась его желаниям и своей любви к нему.

Но теперь минула уж неделя, самый долгий период осторожности, и сырая прохлада этого апрельского дня в Гемптон-Корте стала заполнять все существо Марии. Всякий раз после свидания она жила приятными воспоминаниями о каждом его объятии, о каждой страстной ласке, снова и снова ощущала его нежные прикосновения, пока воспоминания не остывали, а сама она не воспламенялась жаждой нового любовного свидания с ним.

Было раннее утро. Мария прислонилась пылающей щекой к холодному свинцовому переплету окна, за которым сквозь пелену дождя виднелись бесчисленные крыши Гемптона с целыми зарослями кирпичных труб. Покои, которые ей здесь достались, были, по правде говоря, не так уж плохи: просторная комната с камином, к ней примыкала миниатюрная гостиная. Насколько лучшим стало жилище семьи Кэри всего за три месяца после того дня, как они вернулись из своей длившейся целый год ссылки! Да и провианта им теперь доставалось больше — из тех запасов хлеба, вина, пива и свечей, что ежедневно рассылались, сообразно должностям, по сотням покоев, занимаемых придворными. Проистекало это, скорее всего, из какого-то намека, брошенного великому Генриху ее сестрой, а вовсе не из высокой оценки Его величеством заслуг мастера Кэри. Впрочем, сегодня по красному кирпичу Гемптона струился холодный дождь, а от реки наплывал серыми волнами густой туман и душил своими цепкими холодными руками драгоценные для Марии воспоминания.

Она услышала, как вошла Нэнси, обернулась и увидела ее с охапкой выстиранного белья, за которым та ходила, и тюком розового, как морская ракушка, атласа.

— Добрые новости, леди Мария. — Миленькое личико девушки, обрамленное русыми волосами, сияло, когда она бережно раскладывала свою ношу на столе. — Прачки выстирали все белье, а вы вот на это посмотрите!

Мария с изумлением и восхищением смотрела на толстый тюк светло-розового атласа, который протягивала ей Нэнси. Не хотелось в том признаться, но она давно уже мечтала о новых платьях — ведь она больше года не была при дворе, а растущее влияние ее сестры на короля и придворных повлекло постепенные перемены в моде, так что ее собственные старые платья совершенно никуда не годились. Теперь все носили длинные, расширяющиеся кверху рукава и похожие на колокол юбки, а не старые, с пышными турнюрами, к каким по-прежнему тяготела королева — испанка Екатерина. В этом отношении Мария не страдала гордыней. Не разделяла она и ревностной заботы отца о славе рода Буллен. Но для Стаффа ей так хотелось выглядеть красивой и нарядной, а принять деньги или подарки от него она, разумеется, не могла, иначе ее скаредный супруг тотчас догадался бы обо всем.

— Он великолепен, Нэнси, и цвет очень нежный.

— Тут достанет для платья на майский праздник, если взяться без промедления, госпожа. Давайте-ка посчитаем: значит, четыре дня осталось, но, если взяться вдвоем, да еще сестру свою, Меган, я попрошу нам помочь маленько — ну там со сборками всякими хитрыми, с вышивкой…

Тонкими пальцами Мария погладила розовую, отливающую серебром материю. Даже в скудном свете, лившемся из окна, ткань мерцала, как живая, стоило ее повернуть или пошевелить.

— Однако же, Нэнси, откуда это взялось, ради всего святого? Уж конечно, не от господина моего лорда Кэри, а лорд Стаффорд не осмелится на такое.

Из светло-карих глаз служанки брызнули слезы восторга, она едва не подпрыгивала на месте от нетерпения, так ей хотелось все рассказать.

— Вот же, ей-богу, леди Мария, я все ждала, когда вы спросите, а вы все смотрите да смотрите. Ко двору на майский праздник приехала госпожа ваша матушка с вашей сестрой. Она и привезла это для вас.

— Сестра?

— Нет, госпожа ваша матушка.

— Почему же мне не сказали, что они едут? Я и сама должна была бы догадаться, что король станет добиваться приезда Анны на увеселения по случаю майского праздника, но — ах! — отчего же мне теперь никто ничего не сообщает? И матушке не следовало бы входить ради меня в такой расход. Отец теперь выделяет ей совсем мало на содержание Гевера, там ведь, кроме нее и Симонетты, никто больше не живет постоянно. — Мария опустилась на стул у маленького столика, развернув на коленях мерцающий розовый атлас.

— Боже правый, леди Мария! Я-то думала, вы от радости до потолка станете подпрыгивать, а вы будто хмурое небо за окошком. Леди Буллен велела вам передать, что она с вами повидается, как только они с леди Анной устроятся здесь и когда она поговорит с лордом Булленом.

— Удачи ей в этом деле, — невесело заметила Мария.

— Я вот, значит, тут подумала, госпожа, — нерешительно начала Нэнси, а потом слова полились из нее без остановки: — Раз уж теперь в самой моде полосатые корсажи со вставочками, можно вырезать клинышки белого атласа из вашего подвенечного платья, которое вы все равно хотели перешивать. А может, даже обшить низкий квадратный вырез корсажа этого майского платья крошечными красненькими розочками с вашей старой, вышедшей из моды свадебной юбки с прорезями.

Мария от души улыбнулась хлопотавшей над ней худенькой девушке и смахнула пальцем с ресницы непрошеную слезу.

— Верно, Нэнси, это прекрасная мысль. Милой матушке не стоило бы этого делать, но она, должно быть, знает, как я здесь несчастна, если не считать… ну ладно, о лорде Стаффорде ей ничего не известно. — Они с Нэнси обменялись заговорщицкими улыбками, словно пустая каморка так и кишела соглядатаями. — Что ж, тогда за работу, Нэнси. Заодно и настроение у меня поднимется, несмотря на такой хмурый день.

— И вы тогда будете самой нарядной леди, а уж самой прекрасной — это как всегда, — хмыкнула довольная Нэнси, убирая со столика выстиранное белье, чтобы освободить место для работы. — Вот же, ей-богу, госпожа, мы в жизни не сможем кроить и шить это все на таком столике, а на пол здесь так точно класть нельзя. Может, пойдем вниз в большой зал или поищем стол побольше, где работать можно?

— Нет уж. Никому там не надо видеть, как Мария Кэри шьет и кроит свои платья сама. Так не делается, вот и все. Ну-ка, давай, помоги мне убрать отсюда стулья и столик. Ковер чистый, просто нам надо работать осторожно. Если вдруг появится матушка, в чем я сомневаюсь — она скорее вызовет меня в покои Анны, — то она, конечно же, поймет.

— А лорд Кэри?

— Сказал, что должен находиться при короле, когда тот будет принимать французских послов, уж не знаю, когда вернется. Во всяком случае, пока что лорд Кэри беспокоит меня меньше всего.

— Оно-то так, госпожа, — согласилась Нэнси, с минуту вглядывалась в лицо хозяйки, а потом обе с натугой стали передвигать тяжелую резную мебель в углы комнаты.

Опустившись на четвереньки, они ползали по берегу волнистого розового моря атласа, расстилавшегося перед ними, измеряли, резали. Рассмотрели покрой старых платьев Марии; она даже легла рядом с отрезом атласа, чтобы прикинуть длину расширяющихся рукавов, прежде чем кроить.

Снаружи хлестал дождь, заливая оконные стекла, а то и попадая в каминную трубу, шурша там золой. У Марии и Нэнси заболели спины, руки и плечи, но на ложе росла горка раскроенных деталей.

— А вот, посмотри, Нэнси. По-моему, этого хватит на платьице для малышки Кэтрин. Не годится, что она всегда одета по прошлогодней моде: она ведь все время рядом с Маргарет, дочерью герцогини Суффолк. А теперь мы выкроим полосы из подвенечного платья и срежем эти чудесные розочки. Тебе бы, Нэнси, портнихой быть! Как ты это здорово придумала — вырезать полоски из старого платья!

Девушка просияла от слов хозяйки, гордость от похвал осветила ее честное миловидное лицо, покрытое россыпью побледневших веснушек. Но они всего несколько минут успели поработать над подвенечным платьем восьмилетней давности, когда раздался стук в дверь. Нэнси распахнула дверь — мальчишка, совершенно им не известный, изумленно взирал на двух женщин, которые сидели на полу над роскошным платьем и кромсали его на кусочки.

— Лед-ди К-кэри? — спросил он, заикаясь.

— Да. Не бойся сказать, что тебе поручено. Я — леди Кэри.

— Я это, значит, Саймон, посыльный оттуда, с восточного крыла, — проговорил он и показал рукой вдоль коридора.

— И что же, Саймон?

— Леди Кэри желает видеть госпожа ее матушка, леди Буллен, которая здесь, во дворце, миледи. Видите, значит, один из королевских джентменов вот тут все мне написал. — Он протянул Марии маленький кусочек пергамента, который старательно донес, скомкав в горячем кулачке. Мария поднялась и взяла у него записку.

— Спасибо тебе, Саймон. Можешь передать моей матушке, что я незамедлительно к ней явлюсь.

— Слушаю, миледи, — ухмыльнулся мальчишка. — Только мне не велено бежать назад. Мне уже тот джентмен дал за все медячок. — И с тем он исчез.

— Только представь себе — мальчишкам-посыльным теперь платят за доставку записок, — возмутилась Мария, разворачивая записку. — Раньше они делали это gratis[111], да еще и факелы зажигали в коридорах, когда стемнеет.

В записке говорилось: «Ко двору прибыли ваша матушка и Анна. Поскольку они заняты, а вы нет, я предлагаю вам сейчас навестить свою лошадку в восточных конюшнях, сразу за огородом. Не обращайте внимания на дождь, Иден без вас томится».

Стафф, конечно же. Он что, совсем с ума сошел — посылать ей такие записки? Хотя, да, она же не подписана. Здесь сказано: «сейчас». Что, прямо сейчас?

Она наклонилась к маленькому зеркальцу, и сердце бешено заколотилось. В зеркальце она увидела, что щеки у нее уже пылают в предвкушении свидания.

— Нэнси, достань мое зеленое платье для верховой езды и шаль, побыстрее.

Девушка метнулась стрелой, достала одежду из громадного сундука, стоявшего в ногах кровати.

— Кататься верхом под таким дождем, в тумане, леди Мария? — осторожно возразила она, разглаживая юбки. — Боже правый, да оно все измялось. Ваша матушка и леди Анна хотят, чтобы вы скакали верхом в такую погоду?

— Пожалуйста, Нэнси, поторопись. Когда вернусь, я помогу тебе с платьем на майский праздник; если понадобится, всю ночь будем сидеть. Если же за мной пришлют матушка или сестра, ты лишь скажи посыльному, что я вышла ненадолго и скоро буду у них.

Нэнси проворно помогла хозяйке переодеться.

— А эта записка? — пробормотала она, потом ее лицо расплылось в широкой усмешке. — Ах, вот какая матушка! — рассмеялась она, подмигнула, и они с Марией крепко обнялись, а затем Мария выбежала в длинный, обшитый деревом коридор. И только спускаясь к восточным конюшням по закрытой винтовой лестнице, она сообразила, что так и сжимает во вспотевшей ладони маленькую записку.

Дождь немного ослабел. «Не обращайте внимания на дождь», — написал он. Да, теперь Мария могла поступить так, и охотно. Но ведь близ конюшен наверняка будут еще люди — конюхи, оруженосцы. Впрочем, это не страшно, если они со Стаффом просто погладят Иден и обменяются словами любви, наклонившись над лошадкой, — на сегодня и этого достаточно.

Она прикрыла голову вязаной темной шалью и обогнула огород. Совсем скоро здесь все потянется вверх, зазеленеет — грядки зеленой спаржи, пастернака, гороха, лука, свеклы. Из пелены дождя показались конюшни, сложенные из красного кирпича. Над главными воротами красовался выбитый в камне герб Тюдоров, но Мария выбрала посыпанную гравием дорожку, которая вела вдоль торца конюшен, и нырнула под навес, стряхивая с шали капли дождя.

Она вошла в тепло огромных конюшен и сразу вспомнила о конюшне дома, в Гевере. Кузнец Ян ухаживал за геверской конюшней старательно и горделиво, несмотря на их скромность; поскольку ни отец, ни Джордж не жили в замке постоянно, отпала необходимость держать так много лошадей, как когда-то.

Король любил своих лошадей и гончих, за теми и другими в этом обширном помещении ухаживали как следует. Здесь пахло сыростью, но и свежестью — сеном, солодом, кожаной сбруей; раздавались легкое ржание, храп и удары копыт лошадей, нетерпеливо переступавших в стойлах. Мария вгляделась в проход между длинными рядами и не увидела никого. Она и раньше не раз навещала здесь свою Иден — ее стойло было гораздо дальше.

— Простите меня, прекрасная дама, — вы, наверное, желаете оседлать какого-то скакуна? Возможно, я смогу вам помочь? А вы уверены, что сумеете сегодня справиться с большущим горячим жеребцом?

Она круто повернулась и увидела Стаффа, небрежно стоящего между двумя могучими боевыми конями, которые несли на себе рыцарей во время турнирных поединков. Ей хотелось броситься и повиснуть на нем, но он поднял руку, и она улыбнулась, предвкушая безумную возможность.

— Стафф, — шепнула она, — здесь, похоже, совсем пусто. Я хочу сказать, людей нет.

Он с озорством улыбнулся в ответ и поднял бровь.

— Это мне ведомо, любезная дама. Большинство придворных Его величества сейчас находятся в Большом тронном зале, а дамы взбудоражены приездом вашей сестры.

— А вы? Вам-то как удалось ускользнуть?

— Я солгал, — тихо ответил он и подошел ближе, свернув в проход между стойлами. — Сказал, что меня мучит изжога после пира со множеством деликатесов, которыми Его величество потчевал вчера этих французиков. На самом деле, не так уж я и солгал, девочка, только у меня внутри все горит вовсе не от острых блюд Его величества.

Она хихикнула, довольная его шуткой, а он уже вполне серьезно окинул проход внимательным взглядом и крепко взял ее за локоть.

— Ты грустила без меня? — спросил он чуть слышно, пока они шагали между двумя рядами конских крупов и хвостов.

— Конечно! Ведь мы целую неделю не виделись, Стафф, милый.

— Да, любовь моя. Мне вообще претит вызывать тебя таким вот образом, в самое необычное время, в самые неподходящие места.

— Но мы же вместе решили так поступать ради того, чтобы встречаться.

— Решили, да. Ш-ш-ш! Просто я мечтаю о том, чтобы дать тебе собственный дом и конюшни… и опочивальню. А чем ты занималась, когда мальчик пришел с запиской от «матушки»?

— Негодяй! Если тебе так хочется знать, я резала на кусочки свое старое подвенечное платье.

— Значит, вот до чего дошло, да? То есть ты, Мария, шьешь из него себе новое. Я ведь говорил тебе раньше и повторю снова: ты самая красивая женщина при английском дворе; тебе здесь нет равных, что бы ни было на тебе надето — или не надето вообще.

У Марии комок подступил к горлу от его слов и ласкового голоса. Всякий раз, когда Стафф говорил с ней, просто смотрел, впечатление было такое, словно он обнимает ее, поглаживает обнаженную кожу, даже обладает ею.

— Если ты думаешь, что мы пришли сюда просто прогуляться среди лошадок Его величества, милая моя, тогда тебя ожидает небольшой сюрприз — надеюсь, приятный, — говорил между тем Стафф. — Я уж тебя предупреждал, что терпением не отличаюсь, и сейчас, боюсь, тебе придется убедиться в справедливости этих слов. Заходи вот сюда, Мария.

Она доверчиво последовала за ним в маленькую дверцу в конце конюшни. Они оказались в узкой длинной комнате с низким потолком и целым рядом топчанов, посыпанных толстым слоем соломы. В комнате стоял стол со скамьей, на полу — плетеный коврик, а в задней стене — несколько открытых решеток, пропускавших в помещение свет и воздух. Впрочем, здесь царила полутьма. Стафф закрыл за ними дверь на засов и, подвинув тяжелую скамью, оперся о нее.

— Здесь обычно находится смотритель конюшен, которому подчинены конюхи. Он мне обязан, — объяснил Стафф. — Ему известно, что я здесь с дамой, и он на время удалился отсюда и конюхов увел. Им хватает хлопот в западных конюшнях со скакунами французов. Солома на топчанах совсем свежая, любовь моя. Нынче утром я сам натаскал ее с чердака. Вот, посмотри.

Мария шагнула вперед и увидела, что три топчана на низких толстых ножках сдвинуты вместе, посыпаны толстым слоем соломы и покрыты длинным и широким черным бархатным плащом Стаффа. Она чувствовала, что он внимательно наблюдает за ней, одной рукой все еще придерживая за локоть.

— Понимаете, дорогой лорд Стаффорд, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — под дождем можно совсем загубить добротный бархат. Рада, что вы сумели найти для этого плаща такое теплое сухое место. А я как раз люблю ощущать бархат спиной.

Над Гемптон-Кортом, над зазеленевшими по весне берегами широкой реки Темзы занялась чистым золотом заря праздничного майского дня. Все утро воздух был наполнен стуком молотков и возгласами работников, воздвигавших майские шесты и прикреплявших к ним перемежающиеся ленты тюдоровских цветов, белого и зеленого, длиною двенадцать футов каждая[112]. На свежий воздух вынесли раздвижные столы, покрытые длиннейшими белоснежными скатертями, — вскоре их уставят блюдами для тысячи с лишним участников празднества. Возле самого розария были сооружены два временных фонтана, в которых журчали струи двух любимых вин короля — оссе и комполе, — ожидая, когда жаждущие гости подставят под них свои кубки или просто истосковавшиеся по влаге губы.

В одиннадцать часов утра лужайки, парк и затейливый лабиринт огласятся веселыми голосами и беззаботным смехом придворных. Пока же все оставались в своих покоях, наряжались и прихорашивались, готовясь достойным празднеством отметить приход весны и возвращение ко двору (ненадолго) леди Анны Буллен. Без конца обсуждаемые темы: сколько новых земель, титулов и доходов будет пожаловано леди Анне и долго ли она продержится в фаворе у короля, — на этот единственный день уступили место торопливым перешептываниям о модах и увеселениях.

— Платье вышло на славу, просто-таки на славу, леди Мария, — ворковала Нэнси, сидя на корточках и разглядывая плод их четырехдневного труда. — Готова поспорить, даже о леди Анне не будут говорить сегодня так много, как о вас!

Мария медленно обернулась кругом, а Нэнси держала их единственное зеркальце, чтобы госпожа могла хоть краешком глаза увидеть, как она выглядит. Приходилось признать, что платье вышло превосходное. Переливающиеся оттенки нежно-розового и белого на корсаже выгодно подчеркивали цвет лица — молочно-персиковый — и аккуратно уложенных золотистых прядей волос. Над кружевами и розовыми бутонами, окаймлявшими низкий квадратный вырез тугого корсажа, немного выступали нежные полные груди цвета густых сливок. Стоило слегка качнуть бедрами — тут же надувались колоколом, по изысканной французской моде, шуршащие атласные юбки. Сквозь прорезные буфы внешних рукавов виднелись бельгийские кружева, также похищенные с подвенечного платья, а на узкой талии позвякивал поясок из серебряных звеньев, которые раньше служили цепочкой для кулона. Светло-розовым атласом мастерицы обернули даже пару стареньких потертых туфелек для танцев. Обе прекрасно понимали, что танцы на лужайках безнадежно погубят эти туфельки, но сегодняшний день стоил такой жертвы.

Из коридора в комнату вошел Вилл — в своем лучшем бежевом дублете, таких же чулках и белой, в кружевах и вышивке, рубашке. Он был изумлен.

— У тебя новое платье, Мария? От тайного поклонника или же это твоя скаредная сестрица прислала завалящий наряд из своих сундуков?

— Вилл, воздержись сегодня от ехидных замечаний. Этот розовый атлас привезла мне на минувшей неделе из Гевера матушка. Если бы ты удосужился заглянуть сюда хоть разок за последние четыре дня, то увидел бы, как Нэнси и я трудимся над ним, словно невольницы.

— Что же, очень красиво. Смотрится на тебе отлично. Все так и ахнут, когда увидят, какова леди Кэри, а?

«Только ты тут ни при чем», — хотела сказать Мария, но раздумала — не портить же перебранкой с Виллом такой чудесный, радостный день.

— Тогда, жена, ты совсем готова идти на праздник. Да, вы с Нэнси славно здесь потрудились. Вот эти крошечные розочки по вырезу корсажа и на шапочке напоминают мне одно твое старое платье, только убей — не припомню, какое именно. Ну, пойдем. Скоро одиннадцать, не годится, чтобы Его величество ждал. Я ведь уже говорил тебе, что мне предстоит сегодня, ближе к концу дня, ехать вместе с Джоном Аштоном, Томасом Дарси и небольшим отрядом телохранителей за принцессой Марией, чтобы доставить ее к отцу, говорил ведь, Мария?

— Нет. Вы ничего об этом не говорили, господин мой. — Она оперлась на его руку, и они вышли в коридор, по которому все больше и больше придворных спешили к лестнице, ведущей во двор. — Да ведь она же в Бьюли, Вилл! Вам никак не обернуться раньше завтрашнего дня.

— То-то и оно, мадам, — процедил он сквозь зубы. — Вот и подумайте, как использовать это время.

Мария, опустив ресницы, искоса метнула на него взгляд. Ей вдруг стало не по себе. Может, он что-то узнал про нее и Стаффа? Да нет, просто их брак с Виллом не получился, вот он и намекает, что она не станет без него скучать. Кроме того, он больше ничего не сказал, а они со Стаффом всегда были так осторожны!

И все же, впервые за долгое время, она испытала легкие угрызения совести. Разве не было первой ее мыслью, когда он сообщил о своем отъезде, как-нибудь дать знать об этом Стаффу?

Едва они вышли через боковую дверь, напротив сада, окаймлявшего пруд и примыкавшего с юга к лужайкам парадного двора, как яркое солнце буквально ослепило их. Мария долго моргала и щурилась, пока глаза привыкали к свету. Придворные, в одеждах нежных весенних расцветок, текли красивыми лентами к столам, на которых появлялись все новые блюда, и к майским шестам, ожидавшим их на берегу реки. Здесь все было пронизано пряным запахом самшита и сладким ароматом майских ландышей.

Мария быстро обежала глазами группки гуляющих и беседующих людей, отыскивая Стаффа. Его всегда было до смешного легко заметить, разумеется, благодаря высокому росту, но сейчас она нигде его не увидела. Возможно, в последнюю минуту король включил его в число своих сопровождающих, а крупная, живая фигура государя, очевидно, еще не появлялась здесь, среди немного робеющих придворных. «Не тревожься и не теряйся, — предупреждал ее Стафф, — если увидишь, что я сопровождаю Дороти Кобгем и Изабеллу Дорсет. Было бы в высшей степени подозрительно, если бы я явился на майский праздник в одиночестве, словно олень-одиночка среди ланей, и стал бы весь день бросать душераздирающие взгляды на замужнюю даму — леди Кэри». Она понимала, что он прав. Во всяком случае, с ним будут две женщины, а это неизмеримо лучше, чем одна.

— Добро, жена, готовь свои укрепления к осаде, — ухмыльнулся Вилл, и она совершенно глупо обшарила глазами тропинку, ожидая увидеть Стаффа с его двумя дамами, пока не сообразила, что Вилл никак не может знать о том разговоре. Потом она поняла, что он имел в виду: прямо у них за спиной смеющаяся Анна Буллен, в изысканном наряде ярко-зеленой и бледно-желтой расцветки, украшенном вышивкой и множеством оборок, тянула за руку Генриха Тюдора, облаченного в ослепительно-белые и золотые одежды, а за ними широким полукругом следовали остальные Буллены.

Вилл сжал руку Марии, и они оба низко склонились перед приближающимся королем. Анна хихикнула. Джордж кивнул и попытался отделаться от льнувшей к нему супруги, Джейн Рочфорд. Леди Буллен восхищенно всплеснула руками и кивнула Марии, отдавая должное совершенству ее платья. Король же вместе с Томасом Булленом смотрели на Марию, широко открыв глаза.

— Так-так, — донесся до Марии необычно хриплый голос короля. — Томас, прохвост ты этакий! Как тебе это удалось? Две дочки, и обе несравненные красавицы! Леди Мария, мои поздравления с этим прекрасным майским праздником — вам и, конечно же, Виллу, которого я вижу куда чаще. — Его затуманившиеся глаза внимательно ощупали Марию с головы до ног, но тут Анна резко повернулась к нему и решительно взяла за белый атласный рукав.

— Мой драгоценный государь, вас все ждут, — промолвила она и потянула его за руку. Генрих виновато отвел взгляд от Марии, как школьник, пойманный за списыванием задачки, и проследовал дальше, пробормотав что-то неразборчивое.

Томас Буллен приотстал от удаляющегося короля и заговорил сперва с Виллом, как будто Марии здесь и не было.

— Ты все понял, Вилл? — настойчиво спросил он тихим голосом. — Я бы посоветовал тебе и твоей даме поладить между собой и глядеть повеселее. Анна очень капризная, взбалмошная — не знаешь, чего и ждать от нее. А ты, Мария, милая моя, и впрямь выглядишь на диво хорошо. Присматривай за ней, Вилл.

Мария из-под полуприкрытых век наблюдала, как отец повернулся и быстро зашагал прочь, догоняя короля.

— Вам есть что сказать, мадам? — поинтересовался Вилл, как только их уже не могли слышать ушедшие.

— О чем это, Вилл? О загадочных указаниях отца или о голодном взгляде Его величества?

— Не надо говорить так громко, Мария. Я имел в виду осведомленность твоего отца о… ну, о том, что у нас не все благополучно.

Мария направилась к лужайке, где должно было проходить празднество, и Виллу пришлось ее догонять.

— Откровенно говоря, Вилл, тебе пора бы уже привыкнуть к тому, что отец всегда обо всем осведомлен. Вряд ли для кого-нибудь при дворе такая уж тайна, что ты ночуешь где угодно, только не в опочивальне леди Кэри.

Рука Вилла метнулась вперед и ухватила ее за запястье, развернув лицом к нему.

— А вы, мадам?

Она спокойно выдержала его взгляд, не давая испугу и презрению отразиться на лице. Чуть позади Вилла, на тропинке, она краем глаза заметила Стаффа в светло-коричневом с золотом дублете. На каждой руке его повисло по красавице. Если он подойдет к ним с Виллом в эту минуту, когда Вилл настроен столь подозрительно, она погибла…

— Вилл! Вилл Кэри! — Вилл отвернулся и прищурился от яркого полуденного солнца. К ним спешил запыхавшийся сэр Фрэнсис Вестон, одетый весьма неудачно для такого атлета и воина, каким он был, — в желтое. — Вилл и Мария! Его величество просил меня пригласить вас прямо к его столу. Сказал, что ради удовольствия леди Анны вся семья Буллен должна сегодня собраться вместе.

Они сошли с тропинки и зашагали напрямик; спиной Мария ощущала, как Стафф сверлит ее взглядом. «Ну да, — сердито подумала Мария, — еще бы, “ради удовольствия леди Анны”». Она пять лет с перерывами была возлюбленной короля и до сих пор могла весьма ясно читать его мысли. На тропинке ему удалось бросить на нее лишь мимолетный жадный взгляд, теперь же он хочет либо использовать ее, чтобы поставить на место Анну, а заодно и их хитроумного отца загнать в тупик, либо… Нет, другое «либо» не могло состоять в том, что после столь долгого перерыва он смотрел на нее с неподдельным мужским интересом. Нет. Этому больше не бывать. Она лучше убежит и утопится в мутной Темзе! Потом, когда начнутся танцы, надо как-то пробиться к Стаффу. Стафф всегда знает, что делать.

— Мария, ты хорошо себя чувствуешь? Я вовсе не хотел портить тебе такой счастливый день. Наконец-то Кэри полностью вернули себе расположение Его величества! Элеонора очень обрадуется, когда узнает об этом.

Мария лишь кивнула в ответ, поджав губы, когда их усаживали за королевский стол. Стаффа она не видела — он, несомненно, расположился где-то далеко позади, в толпе.

Майское солнышко скользило в золотых туфельках по синему-синему небу, а увеселениям и танцам не было видно конца. Каждый год принято было выбирать новых короля и королеву мая. Мария наблюдала, как нынче выбирают Изабеллу Дорсет, которую король прочил некогда в жены Стаффу (тот сам ей об этом говорил), и младшего сына Гилдфордов. Ей вспомнилось, словно во сне, как выбирали ее саму, когда она только прибыла сюда от блестящего двора Франциска.

Она плясала вокруг майского шеста со многими партнерами, свивая, затем развивая ленты, за которые держалась каждая пара, бегая вприпрыжку и кланяясь друг другу в немудреных фигурах танца. Первым танцевал с нею Вилл, потом Джордж, потом Вестон, потом Норрис, и даже сам король. Наконец ей достался Стафф.

Крепко придерживая ее одной рукой за талию, другой он обхватил ее руки, державшие ленту, и они двинулись по кругу.

— Вилл уезжает в Бьюли, — прошептала она.

— Знаю. Вы сегодня просто ослепительны, Мария, как весенний ангел, который встретился бы мне в саду, если бы только существовали весенние садовые ангелы.

— Много ли вина выпили вы и ваши очаровательные спутницы, милорд? — спросила Мария. Оба они совершенно запыхались. «Ох, только не это», — подумала она, потому что музыка затихла. Все закончилось слишком быстро. Все вокруг хлопали в ладоши и смеялись. Она понимала, что разочарование ясно написано у нее на лице, и тут Стафф посмел усмехнуться, глядя на нее сверху вниз. Они были вместе всего несколько мгновений, а он уже рад вернуться к этой невыносимой Дороти Кобгем и к ветреной королеве мая, бродить с ними по парку, а то и по лабиринту влюбленных.

— Любимая моя, ненаглядная Мария, неужели ты так и не научишься скрывать свои чувства? — стал он выговаривать ей, а в темно-карих глазах явственно прыгали чертики. — Я сказал ведь, что мне известно об отъезде Вилла. Как только тебе представится возможность сбежать от своей любящей семейки и от жадного взора короля, ты так и сделай. Только не возвращайся в свои покои и не соглашайся на поздний ужин в кругу семьи Буллен, от которой потом не отвяжешься. Ступай в комнаты лорда Аберганни на третьем этаже, прямо под южной башней. Если ты повернешь свою прекрасную головку, то сможешь сейчас увидеть окна нужной комнаты. Случилось так, — завершил он свои наставления шепотом, — что у лорда Аберганни умер в Йоркшире отец, и я пообещал присмотреть за его апартаментами, пока все домочадцы и слуги будут отсутствовать, — всю эту неделю.

— Ах, Стафф!

— Я же сказал: не показывайте, о чем думаете, мадам. Даже при вольных нравах двора нашего сорвиголовы Генриха здесь пока не вошло в моду предаваться любви с чужой женой возле майского шеста, под взглядами целой толпы. Иди пока к Виллу. Я буду ждать тебя.

Мария изо всех сил старалась спокойно идти к своему месту, не забывая кланяться и разговаривать с людьми, которых знала много лет, и не кричать при этом от радости. Нынче ночью у них будет свой уголок, своя постель, отчего ее сердце пело. Вдруг оказалось, что этот чудесный, столь желанный майский праздник тянется слишком уж долго.

Глава двадцать первая

21 июля 1528 года

Гемптон-Корт

«Страшное время» — так называли тогда эти длинные месяцы летнего зноя и духоты, июль и август, когда царственные особы и знать искали прибежища в сельских поместьях, а бедняки в городах молились, чтобы болезнь обошла их стороной. Вселявшая ужас потливая горячка снова проклятием нависла над тюдоровской Англией, а это нередко случалось в летние месяцы, начиная с тех пор, как она впервые поразила победоносных воинов Генриха VII на поле Босуорта[113]. Теперь это проклятие, вызывающее внезапную и неотвратимую смерть, было единственной причиной страхов могущественного государя Генриха VIII, унаследовавшего трон своего отца, — не считая того, что он по сию пору так и не имел законного наследника мужского пола, на которого мог бы оставить свою державу. В густых лесах Элтгема Его величество и избранный круг вельмож скрылись от длинных рук потливой горячки.

Но убежище в Элтгеме было невелико, совсем не то, что Гринвич с его протянувшимися далеко в стороны крыльями, Гемптон-Корт с его многочисленными строениями, раскинувшимися на обширной территории, или огромный Виндзор[114], окруженный высокими стенами. Опочивальни и залы деревянной охотничьей усадьбы могли вместить лишь небольшую часть многолюдной королевской свиты на те недели, когда дворцы, находившиеся неподалеку от Лондона, становились небезопасны. Поэтому служившие при дворе члены знатных фамилий, располагавшие поместьями в сельской глуши, поспешно перебирались в свои владения, а остальные придворные устраивались, как могли, в гулких помещениях опустевших дворцов. Они испытывали немалые волнения и страхи, ибо жизнь их, казалось, очутилась во власти невидимого злобного духа.

— Черт побери, Мария! Столько месяцев терпения и стараний — и вот, Его величество оставляет нас здесь, потому что он до сих пор не в силах выносить твое присутствие. Я знаю, что все дело в этом. Видел, как он на тебя смотрит. Он полагает, будто это из-за тебя его ненаглядная Анна постоянно уезжает от двора, хотя всем известно: он дал ей клятву покинуть всех прочих фавориток, если только она уступит его желаниям.

— Но ты-то, Вилл, знаешь, что это не так. Мы здесь вовсе не потому, что я удерживаю Анну вдали от него. Анне мое присутствие при дворе совершенно безразлично. Она считает, что коль жить при дворе, то и на ложе короля оказаться недолго. А ее пугает, что в таком случае она его быстро потеряет и лишится всякого влияния и власти.

— Этого страшится каждый из нас, дорогая супруга. А теперь все мои старания, все тщательно продуманные шаги к тому, чтобы добиться положенного роду Кэри места у трона, пошли прахом из-за происков ненасытных Булленов.

Марии хотелось швырнуть эти слова назад, ему в лицо, сорвать и растоптать вечную гримасу недовольства, но она умела держать себя в руках и лишь дотронулась до его опущенного плеча.

— Думаю, ты преувеличиваешь, придаешь слишком большое значение тому, что Его величество не стал брать тебя в Элтгем. Он взял ведь не больше одной пятой части придворных и всего четырех дворян свиты из десяти. Так что же, остальные шестеро все впали в немилость? Вот уж не думаю.

— «Вот уж не думаю», — передразнил он. — Это у тебя такие мудрые мысли или у Стаффа?

— Вилл, постарайся, пожалуйста…

— Я стараюсь, мадам. Но ведь Стаффорда он взял с собой, разве нет? Из двенадцати церемониймейстеров он взял шестерых, включая нашего дорогого Стаффа. Напрасно король расточает ему свои милости только лишь потому, что Стафф прекрасный атлет, а королю нравится состязаться с по-настоящему сильным противником, которого нелегко победить и на теннисном корте, и в стрельбе из лука и от которого можно услышать правдивые суждения.

Вилл стряхнул со своего плеча ее руку, поднялся и посмотрел Марии в глаза поверх высокой спинки стула.

— Когда я узнал, что Его величество решил взять Стаффа с собой, я было подумал: это потому, что у Стаффа нет поместья, куда можно было бы удалиться, как поступают другие, он полностью зависит от короля. Но Стаффорд сказал мне, что унаследовал ферму и вполне приличный дом в Уивенго, недалеко от Колчестера. Они достались ему от двоюродной бабки в прошлом году, когда мы прозябали в Плэши. Должно быть, это та жуткая усадьба с привидениями, о которой он рассказывал. Так что, как видишь, ему есть куда поехать. — Он прищурился, внимательно вглядываясь в лицо Марии. Было еще утро, но он успел так утомиться, что пот лил с него ручьями. — А ты знала, что у Стаффа теперь есть земли, Мария?

Она села на узкую скамью у окна и откинулась на выступающий деревянный подоконник.

— Он говорил мне об этом.

— Ну да, а как же иначе! Я, дурак, мог бы и не спрашивать.

— Королю хорошо известно, что, если мы действительно хотели бы уехать подальше от Лондона, у нас есть Плэши, а можно забраться еще дальше, в глухие сельские поместья. К тому же, Вилл, кардинал Уолси построил Гемптон именно на этом участке реки, потому что здесь такой полезный для здоровья воздух и чистая вода…

— Да-да, и поэтому в июле прошлого года здесь умерли от потницы четыре человека. Кому это не известно? Но тебе-то, как я понимаю, беспокоиться не о чем. Малышка Кэтрин в безопасности, она в Гевере с твоей матерью и с Анной. Стаффорд убыл в Элтгем, хотя, я уверен, ты скучаешь по нему, а что до тебя самой — Буллены в любом случае живут как в сказке. Кто бы сомневался?

Мария вздохнула, глаза защипало от слез, но ни одна не пролилась. Да, она скучала по Кэтрин, но та уже достаточно выросла, чтобы навестить бабушку в Гевере. В детстве они с Анной всегда с восторгом ездили в Эссекс, в Рочфорд-холл. Но вот без Стаффа ей было до смерти одиноко, без их бесед, без взаимных радостей, без жарких ночей любви почти до рассвета, когда удавалось урвать несколько часов наедине.

— Я не поеду прятаться в Плэши, Мария. Слишком похоже будет на ту горькую ссылку; если мы поедем туда, это все равно что признать свое поражение, а на такое я ни за что не соглашусь. Плэши я получил вследствие того, что породнился с Булленами. Не спорю. Но теперь мы должны жить здесь. Когда будет восстановлена слава имени Кэри, я получу другие богатые земли, на которых можно будет построить фамильный замок. И, быть может, когда-нибудь я смогу возвратить себе родовую усадьбу в Дареме. Там, в Дареме, никогда не бывает такой адской жары!

— Времена меняются, Вилл, меняются и люди. Наверное, невозможно возвратиться к тому, что было. — Она подняла голову и посмотрела на далекий парк, буйно заросший в эти жаркие дни, когда страх перед болезнью разогнал смотрителей подальше отсюда, а оставшиеся без надзора садовники не слишком-то усердствовали в трудах. Ей вспомнились дикие сады к северу от Гевера, за пределами его каменных стен — цветы росли там вольно, никто их не срезал.

— В любом случае мы не поедем в Плэши, не поедем и в Гевер — проживать денежки твоего отца и сидеть под боком у твоей премудрой сестрицы, которая плетет паутину своих интриг. Малышка Кэтрин может навещать бабушку, но мы туда не поедем, это даже не обсуждается. Я, однако, подумал, что мы можем навестить Элеонору в Уилтоне, хотя бы на несколько недель. Это не слишком далеко отсюда, и, если двор возвратится неожиданно, мы тоже успеем быстро вернуться, а мне все равно очень нужно поговорить с Элеонорой. Она меня понимает.

Мария прикусила губу, удерживаясь от едкой реплики. Элеонора, Элеонора. Если бы только не запрещалась кровосмесительная связь между братом и сестрой, Вилл охотно бы женился на своей обожаемой Элеоноре. А что — если род Кэри сумеет восстановить свое былое положение при дворе, они смогут просить у короля или у папы особого разрешения и пожениться. А Мария в таком случае получит свободу и сможет уехать куда-нибудь со Стаффом. Ах, как сильно ей этого хочется!

— Лично я не собираюсь уезжать в Уилтон. Если тебе так нужно, поезжай, я же останусь здесь, — заявила Мария, полностью совладав со своим голосом.

— Куда мы поедем, а куда нет, решаю я, мадам!

— Я никуда не поеду, Вилл. Поезжай сам, если хочешь.

— Это тебе так хочется. Тебе хочется, чтобы я уехал подальше. Может, тогда ты отправилась бы в одиночестве в Элтгем к папеньке, сама, без мужа, который тебя связывает. Ты мечтаешь о том, чтобы возвращению своей золотой Марии обрадовался король, не говоря уж о Стаффорде. А Стафф непременно ждал бы тебя там, Мария.

— Оставь меня в покое, Вилл! Я сыта по горло твоими злобой и ненавистью. Наш брак состоялся не по моей воле! И не я покинула супружеское ложе в Плэши. И не по своей воле я родилась с именем Буллен, однако же случилось именно так. Пожалуйста, будь любезен, оставь меня в покое!

— Полагаю, ты и Стаффорда полюбила не по своей воле, Мария? Стоит тебе его увидеть, ты вся загораешься, как факел, хохочешь над каждой его шуткой, улыбаешься ему, когда видишь на другом конце зала. — Вилл взялся рукой за дверь, но уходить не спешил.

Мария встала во весь рост у окна, и в лучах утреннего солнца, лившихся в комнату, ее густые золотистые волосы засияли, как нимб.

— Вы правы, милорд. Да простит меня Бог, это произошло не по моей воле. Просто так случилось. — Гордо вскинув голову, она смотрела через всю комнату прямо ему в глаза. Наступила удивительная тишина. Вилл все медлил уходить.

— В таком случае Бог да простит тебя, Мария, но Кэри не простят никогда. — Он, не оглядываясь, вышел из комнаты, но не стал громко хлопать дверью, как ожидала Мария. Дверь осталась широко распахнутой, и за ней не видно было ничего, кроме полутемного коридора.

Солнце поднималось все выше, а Мария не покидала своей комнаты. Хотя окно и выходило на юг, кирпичные стены не пропускали зной внутрь почти до конца дня. И, если бы Вилл не разгорячился так от злости, он бы заметил, что в комнате прохладно, и не стал бы жаловаться на невыносимо жаркий день. Мария поболтала с Нэнси, вышивая, а девушка тем временем штопала шелковые чулки, которые Мария больше не могла позволить себе выбрасывать, когда на пятках появлялись маленькие дырочки. Вместо ленча они съели немного фруктов и запили прохладной мальвазией. Мирно текла вторая половина дня, и Мария вовсе не думала о том, что Вилл отсутствует уже слишком долго, пока не пришел его лакей, Стивен, в поисках своего господина.

— А его конь, говоришь, на месте, Стивен?

— Ну да, миледи. Он грозился ускакать в Уилтон, в монастырь, только не ускакал — разве что украл у кого-то лошадь. Может, я его на берегу реки отыщу, хоть на него это не похоже. Да только здесь ему и поговорить-то не с кем: вся свита королевы в Бьюли, а короля — в Элтгеме. — Он поклонился, тряхнул волосами и, пятясь, сжимая в руках шапку, вышел из комнаты.

Мария подумала, что Вилл, должно быть, решил наказать ее, оставив в одиночестве. И напрасно. Она теперь сожалела о том, что сказала и сделала, да только изменить уже ничего нельзя. Наверное, он скорее возвратится, если она не будет находиться здесь, словно только и ждет его.

— Пойдем, Нэнси, посидим немного у фонтана.

— Но ведь он выключен сейчас. Забыли? Да к тому же там можно перегреться, госпожа, а вы знаете, что это опасно. В ящиках комода достаточно листиков мирта и розовых лепестков, а вот сапфиров, чтобы скрепить их, у нас совсем нет. Если хворь дойдет сюда, нам нечем защититься.

— Знаю, Нэнси. Но теперь вторая половина июля, а от заразного Лондона нас отделяет изрядное расстояние. Фонтан же — я и забыла, что он выключен. Тогда просто посидим в тени. Быть может, с реки повеет ветерок, как вчера.

— Хорошо, хоть река течет от нас к Лондону, а не наоборот, — смрада не слыхать. Гуртовщики говорят: там народ, что ни день, мрет сотнями.

Но не успели они начать неспешную прогулку под сенью аккуратно подрезанных ив, как в недвижном, душном воздухе услыхали голос Стивена. Мария уже успела понять, что сегодня слишком жарко, придется вернуться.

— Там Стивен, госпожа, вон он кричит и руками нам машет.

Обе женщины прищурились, всматриваясь в начало аллеи.

— Пойдем туда, Нэнси. Он зовет нас, однако не подбежал к нам. Должно быть, господин мой возвратился в крайне дурном расположении духа.

Чем ближе они подходили к Стивену, тем большая тревога охватывала Марию, и она наконец подобрала юбки и пустилась бегом, хотя по вискам и груди у нее потекли струйки пота. Когда они были уже совсем близко, Стивен повернулся и устремился назад, бросая отрывочные фразы через плечо.

— Господин, леди Мария. Перегрелся, я так понимаю. Да только дело-то в том, — он преградил ей путь, когда она потянулась за ключом от комнаты, — что он не просто сильно вспотел, его еще и трясет изрядно.

У Марии екнуло сердце.

— Боже правый! Только не это!

Нэнси с тихим вскриком отскочила назад. Мария сильным толчком распахнула дверь, словно хотела отогнать овладевающий ею ужас.

Вилл сидел за столом, согнувшись в три погибели, и мелкими глотками пил вино. В тишине комнаты отчетливо слышалось его неровное тяжелое дыхание. Он посмотрел на Марию невидящими, стекленеющими глазами.

«Как быстро все переменилось, — подумала она с нарастающим страхом и растерянностью. — Просто не верится!»

— Вилл! У тебя небольшая лихорадка? Вилл, пожалуйста, ложись в постель, а я оботру тебе лицо губкой. Поспишь немного, все и пройдет. Ты переутомился, а гнев лишил тебя последних сил. — Она взяла его за локти, помогая подняться. Рубашка на нем вся вымокла и прилипла к телу.

— В постель я не лягу. Мне надо отдохнуть… здесь… и выпить вина, холодного, а не этого горячего пойла. Скажи Стивену, пусть поищет в погребах.

Мария и оглянуться не успела, как Стивен схватил кувшин и умчался.

— Да, гнев совсем меня истомил, — проговорил Вилл, задыхаясь. — Надо было уезжать в Уилтон. Беда в том, что у меня и живот болит, в седле не удержаться. Завтра поеду в Уилтон. — Он сжал обеими руками ножку пустого кубка и застонал. — А можно поехать взглянуть на наш прежний дом в Дареме. Как мне хочется увидеть Дарем!

Мария намочила тряпочку в тазу и послала Нэнси за свежей водой.

— Никому ничего не говори! — прошептала она и предупреждающе сжала руку перепуганной девушки.

— Так это вправду потница, госпожа? — пролепетала та.

— Я молю Бога, чтобы не оказалось так. Ступай же, побыстрее! — Потом обратилась к мужу: — Вилл, давай! Надо уложить тебя в постель, тогда мы сможем за тобой ухаживать, и эта… эта лихорадка пройдет.

— Да. — Он уже уронил взлохмаченную голову на руки, но теперь с трудом поднял ее. — Да. У меня вдруг совсем не стало сил. Я слишком усердно трудился на благо Его величества. Однако, Мария, не давай мне уснуть, ни за что. Кто засыпает, тот уже не просыпается, если это потница. Только у меня не потница, этого быть не может. Я уже давным-давно не был в городе.

Он навалился на Марию всей тяжестью тела. Как глупо, что она услала с поручениями Стивена и Нэнси! Кое-как она доковыляла до ложа, почти неся Вилла на себе, и они оба рухнули на постель. Мария села и тут же поднялась на ноги, но он схватил ее за запястье.

— Ты же не дашь мне умереть, Мария, только из-за того, что любишь его? — Широко открытые глаза пытались сосредоточиться на ней, но это не удавалось: у Вилла в голове все плыло, глаза бессмысленно бегали туда-сюда.

— Ты не умрешь, муж мой. Я не дам тебе умереть. — Но его голова уже бессильно упала на подушку, открытым ртом он с усилием хватал воздух.

Мария положила ноги Вилла на ложе, достала из сундука одеяло и укрыла его. Потом на минуту застыла, лихорадочно перебирая в уме все слышанные за последние годы и передаваемые шепотом советы по лечению этой болезни. Такого быть не может — с Виллом этого не должно было случиться!

Она достала из сундука свою меховую накидку, пересыпанную на лето сушеными лепестками лаванды, рассыпала лепестки по всему полу. Она помнила, что больному нужно дать хорошенько пропотеть, чтобы вышли из тела все яды. Куда же слуги запропастились?

Сохраняя видимость спокойствия, Мария стала смывать с его лица липкий пот. Боже правый, это действительно была потница — запах от него исходил, как из давно запертой комнаты. Леди Вестон когда-то говорила, что это самый верный признак — запах спертого воздуха, запах смерти.

Вернулась Нэнси со свежей водой и фруктами, за ней вошел на цыпочках Стивен, неся вино, а подмышкой — охапку веток. Мария сразу же сообразила для чего.

— Правильно, Стивен, надо развести огонь, чтобы яды вышли наружу. Разведешь огонь, сходи поищи, не остался ли здесь кто-нибудь из лекарей, хотя я слышала, что всех, кто еще был, забрала себе Ее величество. Живее, Стивен!

— Да ведь он уже уснул, госпожа. Нельзя, чтобы он спал! — раздался из-за спины Марии голос Нэнси.

— Мне кажется, время еще раннее, а ему надо восстановить силы.

— Моя сестра говорит: кто уснул, тот уже больше не просыпается, госпожа.

— Помолчи, девочка, принеси лучше миртовые листья и розовые лепестки, ими надо посыпать простыни.

В последующие часы Мария изумлялась собственному самообладанию. Она покрикивала на слуг, но во второй половине дня, когда комнату залило жаркое солнце, а в камине ревел огонь, стало жарко, как в пекле; с них со всех уже ручьями лил пот, поэтому всякие разговоры прекратились. Она изо всех сил старалась не давать Виллу уснуть, однако он то и дело терял сознание, а голова и живот болели все сильнее.

— Комната так и вертится, — шептал он в бреду. — Что, Элеонора уже приехала?

— Элеонора, милорд? — В душе Марии отвратительным грибом-поганкой снова стал набухать страх. — Элеоноры пока нет здесь.

— Ты еще не посылала за Стаффом, венчаться с ним, нет? — почти прокричал Вилл, потом в изнеможении упал на подушки.

— Нет, конечно же, нет, Вилл. — По лицу Марии покатились слезы. — Отдыхай. Не тревожь себя. Я здесь, с тобой. Я ухаживаю за тобой.

Всю комнату заполнил смрад, забивая нежные целебные запахи мирта, розы и лаванды, шедшие от меховой накидки, в которую отчаявшаяся Мария закутала мужа. Наступила ночь. Стивен принес гусиное перо, и больной через каждый час потягивал через него особое целебное вино с порошками. Но, сколько бы он ни пил, вся жидкость выходила с потом, даже мочиться ни разу не пришлось. Мария велела Стивену и Нэнси ночевать в коридоре, чтобы их можно было позвать в случае необходимости, а сама поддерживала огонь в камине. Слугам можно не дышать сгустившимся в комнате смрадом, да и лучше им не слышать, как больной в бреду все сокрушается о потере прежнего положения его рода и обвиняет во всех грехах семейство Буллен и свою жену. Жара была нестерпимой; Мария разделась, оставшись в одной пропитанной потом сорочке, и снова стала протирать лицо мужа влажной губкой. Тут он неожиданно открыл глаза и слабо сжал ее запястье.

— Это Его величество зовет меня? Надо идти! Он желает, чтобы я явился к нему. — Слабой рукой Вилл тщетно пытался откинуть наброшенные на него женой покрывала. — Сейчас ночь, Мария?

— Да, мой дорогой господин. Сейчас ночь. — И она ласковыми движениями вытерла ему лоб.

— Значит, это он меня зовет. Он разгневается, если я не явлюсь, и тогда мы все потеряем, любовь моя ненаглядная.

— Тебе надо отдыхать, Вилл. Я здесь. Я тебя не покину.

— Ах, милая моя Элеонора, мы же потеряем все, ради чего трудились!

По щекам Марии покатились слезы, смешиваясь с потом, который уже щипал ей глаза. Всю свою любовь он отдавал сестре и своему делу. Марию он никогда не любил, и виновата в том она сама. Она была ему не просто плохой, а отвратительной женой. Он мог бы полюбить ее. Он подарил ей двух прекрасных детишек. Она обидела его тем, что пять лет позорила своей связью с королем имя, которым он столь дорожил, а его тем временем куда только ни посылали со всевозможными поручениями. А теперь — со Стаффом, которому он некогда так доверял и перед которым даже в какой-то мере преклонялся… Это тоже ее вина?

— Господи Боже, я тяжко согрешила, — прошептали ее губы, и она склонила голову, потеряв и силы, и надежду. Все говорили, что потницу насылает Бог как кару за грехи. Но почему же на Вилла, а не на грешницу?

— Ты так красива, Мария. — Она открыла глаза и сквозь пелену слез посмотрела на мужа. — Ты одинаково прекрасна что в праздничных нарядах, что в нижней сорочке. Быть может, нынче ночью король вызовет к себе тебя, а не меня. — На его дрожащих губах появилась слабая усмешка. — Тогда ты сможешь еще раз попытаться вернуть земли Кэри. — Больной попытался прочистить пересохшее горло, но изо рта вырвалось лишь тяжелое, с присвистом, дыхание. — А Элеонора уже приехала? — снова спросил он. — Она-то уж захочет поехать со мной в Дарем, а ты вот не хочешь.

Мария перестала мешать ему уснуть: голова и живот у Вилла болели все сильнее и сильнее, и это заставляло его просыпаться всякий раз, как он впадал в дрему. Но она все время вытирала ему губкой лицо, держала в своих руках его дрожащие пальцы, читала по памяти отрывки из Библии, утешая не только его, но и себя. Вилл беспрестанно перебивал ее, он то просил воды, то спрашивал о сестре.

Перед рассветом Мария позвала Стивена и велела принести еще дров, а растрепанную Нэнси послала за священником — ее слишком встревожило частое поверхностное дыхание Вилла и стоны. Девушке не удалось найти ни одного духовного лица, даже в монастыре за пределами Гемптон-Корта, где проводились обычно службы с участием короля. С первыми проблесками рассвета Нэнси, запыхавшаяся и вся в слезах, вернулась в серый полумрак комнаты.

— Никого нет, госпожа, ни единого монаха или священника. Уж вы простите меня. Кругом, кажется, ни одной живой души нет.

Вилл при звуках нового голоса открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Я знал, что она приедет. Знал, что откликнется на мой зов.

Мария сжала обеими руками его ледяную дрожащую руку.

— Да, — выдавила она, — да, милорд, она приехала. Отдыхайте теперь. Все хорошо.

Вилл сузил глаза, и они на миг сфокусировались на склоненной голове Марии.

— Мне очень жаль, Мария, — послышался его тихий голос. Вдруг голова его запрокинулась, а взгляд устремился куда-то мимо Марии.

— Мне тоже очень жаль, дорогой господин мой. Неужели вы меня не простите?

Она подняла руку с губкой — вытереть его лоб, но муж уже не слышал ее слов. Едва первый луч нового дня упал на его лицо, Вилл Кэри умер.

Когда помертвевшая Мария и молчаливая Нэнси обмыли и переодели покойника, Стивен вдвоем с дюжим конюхом положили обернутое в саван тело на снятую столешницу и отнесли на кладбище при часовне. Жертв потницы полагалось хоронить без промедления, дабы их тела, разлагаясь, не заразили воздух смертельными миазмами, особенно в жаркие летние месяцы, когда зараза была в самой силе. Некому было дать им разрешение хоронить Вилла на территории часовни, но Мария все равно приказала Стивену с двумя другими слугами рыть могилу. На следующий день Нэнси отыскала на окраине Кингстона доброго старичка-священника, который прошел с ней целых пять миль, чтобы прочитать над могилой положенные молитвы и провести соборование посмертно, как то дозволялось для всех жертв эпидемий. Через два дня после смерти Вилла они стояли тесным кружком у низкого холмика свежей могилы. Мария никак не могла поверить в случившееся. Ничего, кроме безграничной, гнетущей пустоты в душе, она не ощущала.

— Быть может, мы потом попросим короля перезахоронить его в Даремском монастыре, где Вилл сам хотел бы упокоиться. А возможно, сумеем найти и деньги на красивый бронзовый памятник, чтобы он почивал там вместе со своими предками, — без конца повторяла она в тот день то Стивену, то Нэнси, то старику-священнику.

Через три дня после смерти Вилла Мария настояла на том, чтобы спать прямо на голых веревках, раньше поддерживавших матрас на ложе. И матрас, на котором умер больной, и меховую накидку, и все постельное белье они сожгли на костре посреди двора. Шарахаться от них было некому, во дворце осталась лишь горстка слуг, брошенных своими бежавшими в спешке хозяевами; некому было и утешать Марию, кроме Стивена и Нэнси. Она никого и не хотела видеть. Ей казалось, что она тоже умерла, и долгие часы в тот третий день смотрела на побеленный потолок — безмолвного свидетеля смертных мук Вилла.

Ей казалось, что вечером она поспала, однако не сумела бы сказать, где и когда заканчивались сны и начинались грезы наяву. Нэнси старательно вымыла и выскребла полы, а теперь посыпала их свежими травами. Как смели другие так спокойно продолжать заниматься повседневными делами, когда Вилл умер, а его Богом данная жена так подло предала его? Все эти месяцы, когда он так нуждался в ее поддержке, она лишь ополчалась против него. Упивалась своей властью над королем за счет законного супруга, а когда уже не могла быть вместе с королем, нашла себе другого. Она всем сердцем, самозабвенно полюбила другого мужчину и спала с ним по собственной воле, испытывая радость от этого, а тем временем несчастный муж ее напрягал все силы, чтобы отвоевать себе место у королевского трона. Отвоевать и для себя, и для их детей.

Мария снова возблагодарила Бога за то, что Кэтрин в Гевере, в безопасности. Как ужасно будет объяснять все Кэтрин, а сыну уже семь лет, он быстро и сам все поймет. Она послала записку несчастной сестре Вилла Элеоноре, запертой в Уилтонском монастыре. «Теперь все мечты Элеоноры пойдут прахом», — рассуждала Мария сквозь пелену, окутавшую ее обессиленное тело и разум.

Одета она была по-прежнему в то, что надела на похороны. Черного у нее не было, но она где-нибудь раздобудет траурные одежды, пусть у них и нет наличных денег. Но белое платье у нее было. Во Франции вдовы носили белое. Возможно, удастся продать что-нибудь из того, что дарил ей король, или же одно из поместий, которые Вилл получил на их свадьбу. Ей хотелось бы так лежать и лежать, каяться в своих грехах, пока по осени не вернется сюда весь двор и не найдет ее, вот так распростертую. Набухшие веки снова сомкнулись.

Потом тьму ее мыслей прорезали птичьи трели где-то за окном, и Мария внезапно сообразила, что делать. Надо ехать в Гевер!

Она резко села на кровати, и сразу перед глазами все закружилось. Мария чувствовала слабость, ей стало очень страшно.

— Да нет, пота ведь нет, мне ничуть не жарко, и в животе никаких болей, только есть хочется, — вслух успокоила она себя.

— Госпожа, вы проснулись? Вам теперь лучше? Я смотрела на вас, как вы спали много часов, и видела, что вы не заболели, — проговорила Нэнси, низко склоняясь над ней и придерживая край передника с собранными травами.

— Да-да, Нэнси, мне уже лучше. Мне необходимо поесть, попить, подкрепить свои силы.

— И слава Богу! — Верная служанка истово перекрестилась.

— А после надо будет погулять в парке до самого вечера, потом как следует выспаться. Завтра, как только упакуем самое необходимое, мы с тобой и Стивеном отправимся домой, Нэнси. Домой, в Гевер.

— Но нам не проехать по дороге до самого Гевера — втроем, с такой знатной дамой, что за версту видать. На дорогах опасно, особенно во время чумы. Все дороги так и кишат разбойниками. Вам и Стивен то же самое скажет.

— Ничего не поделаешь, Нэнси. Если надо, я переоденусь мужчиной. Мы не можем никого нанять в сопровождающие, как бывало раньше. Отправляемся завтра, так что ты предупреди Стивена, пока я буду завтракать.

Рослая девушка открыла было рот, словно собиралась возразить, но вместо этого лишь бросила на стол травы из передника и быстро вышла из комнаты.

— Вот так. Один день быстрой скачки — и мы в Гевере. Дома, вместе с матушкой и Кэтрин. — И Мария поспешно впилась зубами в персик.

Мария проснулась гораздо позже, чем собиралась, и сразу же рассердилась на Нэнси, которая не разбудила ее, из-за чего большая часть утра пропала даром.

— Я не собираюсь останавливаться на ночлег в чьем-нибудь доме или на постоялом дворе, пока мы не доберемся домой, — сердито выговаривала она Нэнси, надевая коричневое платье для верховой езды. Мария хотела переодеться, но подходящей по размеру мужской одежды у нее не было, а надеть любой из костюмов Вилла она не могла себя заставить, хотя в этом случае проделала бы немалый путь действительно верхом, а не в досаждавшем ей дамском седле. Впрочем, никто и не подумает, что у них можно что-то отобрать, — они ведь поедут без единой вьючной лошади.

Она подробно объяснила Стивену, где он должен закопать ее драгоценности. Они будут надежно сокрыты под слоем травы у той увитой розами беседки, где давным-давно они со Стаффом нашли убежище от дождя, от Вилла и короля. Мария до боли закусила губу. Все это теперь в прошлом, а ей предстоит каяться и каяться. Пусть дело Кэри умерло вместе с Виллом, но она должна растить и воспитывать его детей, а о собственных неуместных страстях позабыть.

Она укладывала в чересседельную сумку два платья, когда дверь у нее за спиной отворилась.

— Ты закопал их там, где я велела, Стивен? — нетерпеливо спросила она. Упаковывать больше было нечего. Теперь можно ехать и позабыть обо всем остальном.

— Мария!

Этот звучный, нежный голос напугал ее. Она резко обернулась, открыв от изумления глаза, и увидела Вильяма Стаффорда. Только что обретенное выражение решимости исчезло с ее лица. Он подошел и осторожно притянул ее к себе, а она зарылась лицом в складки черного полотна на его груди.

— Слава Богу, с тобой ничего не случилось! Несмотря на всю мою любовь к тебе, меня очень огорчило известие о том, что постигло беднягу Вилла.

Несколько бесконечно долгих минут она стояла так, прижавшись к нему, не шевелясь, ни о чем не думая. Потом отступила на шаг назад.

— Откуда ты узнал?

— Гонец, которого ты отправила в Уилтон, остановился на обратном пути в Элтгеме. Его рассказ всколыхнул и напугал весь двор, ведь потница снова посетила Гемптон и унесла жизнь одного из людей. Его величество выразил сожаление, что при своем отъезде не имел возможности оставить во дворце ни одного лекаря. Последнего, кто остался, он отправил к твоей сестре, да к тому же не думал, что Вилл останется здесь: у него же была сельская усадьба.

— Лекаря к Анне? Она что, больна? Там же Кэтрин!

— Да нет, не больна, как я понимаю. Просто король очень боится потерять ее из-за чего бы то ни было. Держу пари, твоя златовласая малютка в Гевере в полной безопасности, там над ней хлопочут твоя матушка и королевский лекарь. — Стафф окинул ее внимательным взглядом всю, с головы до ног. — Ты похудела, любовь моя, но прекрасна, как всегда. Я понимаю, как ужасно тебе было пережить все это.

Она медленно повернулась к нему спиной и глубоко вдохнула.

— Знаешь, именно это сказал и Вилл перед самой смертью. Он сказал, что я прекрасна. Ах, Стафф, я так его подвела, теперь я обязана как-то за это расплатиться.

— Ты его подвела? О чем ты говоришь? Основная часть его имения — это то, чем он был обязан тебе. Он, а не кто-то другой стал срывать на тебе злость; он оттолкнул тебя, вынуждая… искать поддержки у других. — Стафф положил обе руки на ее плечи, но поворачивать к себе лицом не стал.

— Он в бреду много чего говорил. Обвинял меня в том, что я послала якобы за тобой, а в тот день, когда он заболел, мы повздорили, и я призналась, что люблю тебя. Именно это он унес с собой в могилу, а не ту любовь, которой я ему так никогда и не дала. А теперь… теперь все это так гнетет меня. — Рыдание сотрясло ее тело. Стафф медленно притянул ее к себе и положил подбородок на ее голову.

— Со смертью смириться трудно, но живые не должны чувствовать вину за то, что живы, Мария. Да, Вилл Кэри был во многих отношениях добрым человеком, а западню, в которой он очутился с Булленами, он соорудил не сам. Он был пешкой в руках короля, любимая, но ведь он принял это. Он упивался этим, пока не понял, что плата уязвляет его фамильную гордость. Но тогда он излил всю свою желчь на тебя, а не на тех дьяволов, которые устанавливают правила этой игры.

— Ему необходим был король, чтобы отвоевать свое место.

— В таких делах короля можно и не послушать, надо только проявить осмотрительность. И за все те грязные сделки, от которых страдали вы с Виллом, я хотел бы упрекнуть твоего отца не меньше, чем короля.

— Анна ведет себя крайне осмотрительно, отвергая домогательства короля и весьма красиво выпутываясь из возникающих затруднений. Ты это имеешь в виду?

— Я говорил о себе, Мария, о том, как отказался жениться по воле Его величества. Теперь уж я не женюсь на барышне Дорсет, и король с этим смирится. Вот подожди, увидишь.

Марию, вопреки всем рассуждениям, пронзила неожиданная радость от осознания того, что Стафф не женится. Втайне она горевала все эти шесть месяцев, с тех пор как он сказал ей о желании короля. Но теперь это не должно иметь для нее никакого значения. Она обязана держаться с ним твердо.

— Твоя служанка Нэнси сказала, что вы уезжаете в Гевер, — заговорил он о другом в наступившем неловком молчании. — Я вполне понимаю твое желание возвратиться домой, к матери и дочери, однако лорд Буллен не потерпит, чтобы ты путалась под ногами, когда король ездит туда ухаживать за леди Анной.

— Я непременно поеду! — воскликнула Мария резко, высвобождаясь из его объятий. — И вы все — ты, Стивен, Нэнси — не остановите меня. Если приедет Его величество, я спрячусь в своей комнате или оседлаю лошадь и скроюсь в лесу. Я еду домой! Теперь я сама решаю, что мне делать, Вильям Стаффорд! И не думайте, что сумеете смирить меня своей улыбкой и своим терпением, — добавила она, уперев руки в бока.

— Меня только радует, девочка, что твой огонь не угас. Прекрасно, коль отныне ты сама решаешь, что делать, независимо от отца. А вот независимо от меня — это уж другой разговор, и у нас есть на него довольно времени.

— У меня нет времени для вас, милорд. Я уезжаю. — Она попыталась прошмыгнуть мимо него, но Стафф усадил ее на стул, а сам сел напротив, так близко, что их колени соприкасались.

— Твоя девушка сказала, что тебя предупредили: на дорогах небезопасно, особенно сейчас, когда заболело так много шерифов и бейлифов[115], а в городах воцарился полный беспорядок. И самостоятельное решение гордо пускаться в путь в таком отлично скроенном платье и в сопровождении всего одного парня да своей горничной кажется мне не слишком разумным. — Густые брови нависли над его карими глазами, и Марии захотелось накричать на него, лягнуть ногой и расцарапать лицо.

— Ты теперь моя, Мария, моя по праву нашей любви, как и я — твой. И подобной глупости ты не совершишь. Все минувшие годы мне приходилось гладить тебя по шерстке, потому что и по закону, и фактически ты не была моей. Теперь все изменилось. Я не допущу, чтобы ты пострадала из-за чего бы то ни было, в том числе и из-за собственных рискованных решений.

— Я поступлю, как сама найду нужным. Я вдова Вилла Кэри, а не ваша жена.

— Не жена, но ты моя женщина, и ты будешь слушать меня, пока у тебя в голове не прояснится достаточно и ты сама не поймешь, что затеяла. И чего ты хочешь от жизни теперь, когда обрела свободу.

— Нет! — взвизгнула она, страшась не столько Стаффа, сколько самой себя. — Теперь никто не будет распоряжаться моей жизнью. — Она царапнула ногтями его запястье и вскочила, готовая бежать из комнаты. Он легким рывком усадил ее к себе на колени, заключил в свои железные объятия, крепко прижал ее голову к своей шее. Мария отчаянно брыкалась, хотя ей мешали тяжелые юбки, и пыталась вырваться из его мертвой хватки. Вне себя от злости — на то, что умер Вилл, на его обвинения, на себя и на Стаффа, — она укусила его за шею. Он тихонько ругнулся и разок встряхнул ее как следует. Мария перестала брыкаться, замерла, застыла в его руках, а сквозь овладевший ею панический страх пробивались слова Стаффа.

— Скажешь мне, когда ты будешь готова слушать, а не вести себя, как маленькая капризная Буллен, которую я знал когда-то. Мне куда больше нравится целоваться с тобой, чем мериться силами. Черт побери, Мария, всю дорогу от Элтгема я только об одном и думал — чем тебе помочь. Я не сержусь на то, что тебе не хочется попадать во власть другого мужчины. Да только этот мужчина любит тебя, счастье мое. Так отчего не довериться этому? А уж потом мы решим, следует ли нам связать себя друг с другом навсегда. Этого решения я тебе навязывать ни за что не стану, как и вообще ничего такого, что тебе не понравилось бы.

Она судорожно кивнула. Стафф разжал руки и помог ей встать. Мария перешла к другому стулу и рухнула на него, ухватившись руками за сиденье, чтобы не упасть: комната кружилась перед ее глазами. Ноги едва не касались ног Стаффа в большущих сапогах. Он же скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и продолжил:

— Я отвезу тебя в Гевер, раз уж тебе так хочется туда попасть. Не виню тебя в том, что у тебя душа не лежит оставаться среди этой кучи кирпичей, нагроможденной кардиналом Уолси, среди печальных воспоминаний. Но сперва надо раздобыть для тебя мужскую одежду, волосы уложить под шапку и…

— Но я не могу надеть вещи Вилла. Просто не могу!

— Конечно, не вещи Вилла. Я найду для тебя штаны небольшого размера, рубашку и короткий камзол. Что сапожки дамские — на это никто не обратит внимания. А поскольку выезжаем мы поздно, ты сильно взволнована, а я слишком долго был без тебя — к тому же я человек эгоистичный и куда сильнее тебя, если вздумаешь спорить, — мы заночуем на полдороге, в Банстеде, на известном мне маленьком постоялом дворе, и проведем завтрашний день вместе. А потом отправимся дальше.

— Банстед, — продолжал Стафф, — исключительно красивая деревушка, Мария. Отдохнуть там денек будет полезно для нас обоих. Стивена и твою горничную мы отправим вперед, в Гевер — сообщить, что через день приедем и сами. Пусть твой отец поломает голову. Не сомневаюсь, что он уже этим занят. Он ведь обвинял меня в том, что я заглядываюсь на тебя, — когда я не захотел брать предложенную им взятку за то, что держал Виллу должность, пока вы были в Плэши. Как я ни был осторожен, но это, возможно, было написано у меня на лице. Наша любовь была написана. Так, как она написана сейчас на лице у тебя.

— Сейчас нет, Стафф. Обстоятельства изменились.

— Как я уже сказал, мы обсудим это, девочка. Моя девочка. Я жду хотя бы одного поцелуя до того, как мы отправимся в путь, — в награду за то, что я доставлю тебя в Гевер в целости и сохранности, если уж тебя больше ничего не трогает.

— Я не стану целовать тебя, потому что ты обошелся со мной грубо. И ты мог бы, хотя бы ради приличия, пойти на могилу Вилла у часовни. Если помнишь, он когда-то был твоим другом.

— Я попросил Нэнси отвести меня на могилу еще до того, как пришел сюда, Мария. Я скорблю о его кончине и о том, что дети остались без отца, но не стану делать вид, будто это хоть на йоту уменьшает мою любовь к тебе.

Она продолжала упрямо молчать, устыдившись того, что незаслуженно упрекнула Стаффа в подобной черствости. Но в душе она должна быть настороже, должна сделать так, чтобы он доставил ее в Гевер без остановки на постоялом дворе, где она окажется с ним один на один. Она слишком сильно любит его, ей тогда с собою не справиться.

В дверь постучали, и в комнату вошел Стивен, прервав поток ее мыслей.

— Эти вот сойдут, милорд? — спросил он и протянул коричневые штаны и небесно-голубую рубашку.

— Молодец, Стивен. Это прекрасно ей подойдет. А рубашка удачно оттеняет затуманенную голубизну глаз твоей госпожи.

Стивен ухмыльнулся во весь рот и пошел разыскивать Нэнси. Стафф поднялся и отправился за лошадьми.

Глава двадцать вторая

26 июля 1528 года

Дорога в Банстед

Ближе к полудню Стафф нанял паром, который переправил их с лошадьми на южный берег Темзы, в Лондон, где им предстояло свернуть на Большую Кентскую дорогу, ведущую к Геверу. Яркое июльское солнце уже выпило всю густую росу на окрестных полях, и путешественников окутал зной.

— Улицы Лондона, скорее всего, пустынны, — говорил Стафф, обращаясь к Стивену. Мария и Нэнси внимательно слушали. Их пугало то, что он отважился привести их прямо в Лондон, где потница нынешним летом, как утверждали, уносила сотни и тысячи жизней. Но Стафф стоял на том, что это самый короткий и самый безопасный путь. Мария не стала спорить и держала свои страхи при себе. Ей невыносимо было провести еще одну тяжкую ночь в стенах дворца, в комнате, где умер Вилл, обвиняя ее в свой последний час.

В то утро мало кто из крестьян трудился на полях и крошечных огородах, спускавшихся к самой реке. Случайные прохожие, подняв глаза, с интересом разглядывали направлявшийся к городу паром с четырьмя лошадьми и шестью людьми на борту. Редкая лодка проплывала по Темзе, всегда такой оживленной, да и по берегам было почти безлюдно. Паром проплыл мимо башен Ричмонда, теперь покинутого. В окнах опустевших покоев, как в пустых глазницах, отражались солнце, дворцовые причалы, турнирные поля, лужайки для игры в шары. Кругом стояла мертвенная тишина. Пока баржа упорно продвигалась к лондонскому берегу, где царил страх, путники больше молчали, чем говорили.

Потом за полем показался сам город с гордо вознесшимися шпилями церквей и жмущимися друг к другу под беспощадными лучами полуденного солнца убогими хижинами, крытыми соломой. Стафф уговорил своих спутников выпить немного вина и съесть взятые с собой фрукты: по дороге он собирался скакать быстро, без передышек. Мария бросила сливовую косточку в темные воды Темзы, и косточка тут же исчезла в глубине. Липкие пальцы она вытерла о штаны, подражая Стаффу, и на губах у нее заиграла улыбка.

— Возможно, вы чувствуете себя в штанах непривычно, Мария, но скоро убедитесь, что в этом есть свои преимущества. А кроме того, на мой взгляд, из вас и вашей Нэнси получились прелестные парни — верно я говорю, Стивен? И шпаги придают должный вид. А вот выбившиеся кудри, я думаю, лучше убрать под шапку. Конечно, шея у вас станет черной от дорожной пыли, но я не имею ни малейшего желания привлекать разбойников и всякий сброд на такую наживку, как молодые девушки.

Стивен рассмеялся его словам, но сам Стафф держался совершенно серьезно. Мария с огорчением заметила, что Стивен слишком живо реагирует на все, что бы ни говорил Стафф, повсюду таскается за ним, предупреждая малейшее желание. Своему собственному господину он никогда не служил с такой собачьей преданностью.

— Значит, это так опасно? — застенчиво спросила Нэнси. — Стивен говорит, что да.

— Стивен умен и готов ко всему, девочка. Мы помчимся в Банстед резво, а четырех спешащих всадников, уж поверь моему слову, никто не станет трогать.

Некогда оживленные набережные и пристани были безлюдны, и Стафф велел паромщикам причалить под Лондонским мостом. По обеим сторонам моста жались друг к другу жилые домики и лавки, и в их тени путники свели на берег лошадей, а Стафф расплатился с перевозчиками. Тем не терпелось поскорее убраться отсюда, оказаться подальше от проклятого города, и, едва получив плату, они сразу стали грести против течения, в сторону Гемптона.

— Не могу сказать, что упрекаю их за такую спешку, — признался Стивен. — Я вот и сам не подумал бы, что окажусь прямо в чумном Лондоне.

— Ну, потница все же не чума, парень, хотя от этого не намного легче. Впрочем, кресты на дверях ты все равно увидишь, не сомневайся. Крепись! Скоро мы выедем за город и поскачем средь полей и лесов. Мне случилось как-то быть здесь в разгар эпидемии потницы, и ничего со мной не приключилось.

Казалось, слуг, садившихся в седла, это сообщение несколько ободрило. «Что ж, — сказала себе Мария, — если Стивен и Нэнси этому верят, пусть так оно и будет». Ей же самой все это представлялось чистейшей бравадой. Несомненно, ей предстоит еще узнать о Вильяме Стаффорде много такого, что позволит поменьше восхищаться им. Они поехали через Саутуорк[116]: повсюду брошенные прямо на улице телеги, роющиеся в отбросах свиньи и куры, за которыми никто не смотрит. Над сточными канавами, тянущимися посередине узеньких улочек и полными гниющих овощей и всяческих нечистот, повисли под палящими лучами солнца густые зловонные испарения. Путники быстро миновали громаду Саутуоркского собора, который молчаливым стражем высился среди всеобщего запустения. У стен церкви штабелями стояли грубо выструганные гробы, ожидая, когда придет очередь и им быть закопанными на кладбище, где уже почти не осталось свободного места. При виде такого чудовищного человеческого бедствия у Марии слезы навернулись на глаза. Хоть Вилла удалось похоронить сразу. А Стафф, должно быть, сошел с ума, если привел их сюда. Теперь они все заразятся потницей и умрут, так и не доехав до Гевера. Нет, ничем он не сможет вынудить ее заночевать с ним вместе на каком-то постоялом дворе в крошечном Банстеде. Она сумеет настоять на том, чтобы ехать самой со слугами семьи Кэри.

Саутуорк был районом жутких трущоб, и раньше Марии никогда не доводилось видеть его вблизи: обычно группы путешествующих аристократов далеко объезжали самые неприглядные его кварталы. Всюду теснились вонючие полуразвалившиеся хибарки да трактиры с матросами купеческих кораблей и королевского военного флота. Несомненно, прожорливая потница собрала здесь обильный урожай, ведь люди так теснились, что несколько покойников неизбежно вызвали бы гибель всех остальных. То там, то тут грязные дощатые двери были испятнаны кроваво-красными крестами. Все кругом напоминало город призраков, лишь изредка встречались одинокие фигуры да чье-то лицо выглядывало из окошка второго или третьего этажа. В обычное время здесь все бы кипело от оживленного движения с берега реки в город и дальше — к большой дороге, ведущей на юг страны, но сейчас движения не было почти никакого. Они ехали резвой рысью, и топот их коней гулко разносился по опустевшим улицам.

Вскоре — правда, не так скоро, как хотелось бы — город остался позади, нависая своей громадой над полями, освещенными горячим солнцем и окутанными, словно мантией, дымкой разогретого воздуха. Перед путниками раскинулись парки, яблочные и персиковые сады Кента. Теперь Мария вздохнула свободно, полной грудью: пока они ехали через Лондон, она старалась дышать неглубоко, прикрывая рот и нос ладонью. И пусть Стафф сколько угодно посмеивается — так, будто считает ее дурочкой.

— Я смеюсь не над вами, Мария. Просто мне пришло в голову, что из вас получился, черт побери, самый красивенький мальчишка, какого я только видел, — а меня, в отличие от некоторых утонченных вельмож Его величества, отнюдь не очаровывают юные мальчики.

Она не удержалась и улыбнулась ему в ответ. Стафф не заговаривал с ней после того, как они сошли с парома, и теперь его голос подействовал на нее успокаивающе.

— Ну, тогда я не вижу никакой для вас надобности проводить в Банстеде весь день и ночь с мальчиком, — бросила она. Стафф вскинул бровь, но отвернулся от Марии и вновь обратил все внимание на дорогу.

Чем больше они удалялись от Лондона, тем чаще встречались на дороге тележки гуртовщиков, крестьянские возы, расписные повозки угольщиков. Наблюдая привычную картину, Мария стала успокаиваться. Пусть она и везет грустную новость, матушка с Симонеттой будут рады видеть ее. А малышка Кэтрин завизжит от радости и бросится в материнские объятия, как бывало всегда, даже если они расставались ненадолго.

Путники уже подъезжали к Кройдону, когда строгий предводитель позволил им спешиться и отдохнуть на берегу ручья, под сенью развесистых старых дубов.

— Ах, как я хотела бы прилечь здесь, на берегу, и поспать, — с тоской призналась Мария, разминая затекшие мышцы. Бедра страшно болели, а шпага то и дело путалась под ногами. Раньше ей никогда не приходилось так долго скакать верхом, по-мужски. Нужно время, чтобы к этому привыкнуть. Видно было, что и Нэнси страдает: бедняжка с трудом передвигала ноги, потом тяжело оперлась о ствол могучего дуба.

— Все болит, милая моя? — спросил Стафф, протягивая Марии флягу с вином из их запаса.

— Не настолько, чтобы я не смогла доехать прямо до Гевера сегодня же, милорд, — едко ответила она.

— Если ты, девочка, попытаешься доскакать до Гевера сегодня же, потом неделю не сможешь ходить. А вообще-то самое лучшее для тебя — отдохнуть, лежа на спине, а не бродить кругом.

Она повернулась и хотела наградить его за шутку суровым взглядом, но Стафф смотрел в другую сторону, задумавшись, и явно ни на что не намекал своими словами.

— Я думаю, что Нэнси и Стивену тоже придется задержаться на ночь в Банстеде. Парень-то продержится до вечера, до самого Иденбриджа, а девушка — нет. — Он поднялся на ноги, явно не собираясь советоваться с Марией, где должны останавливаться ее слуги и куда им надлежит ехать. Ее это задело, но она молча позволила ему подсадить ее в седло. Если уж придется остановиться на ночь в Банстеде вместе с ним, то неплохо иметь под рукой Нэнси. Тогда можно настоять, чтобы девушка спала с ней в комнате.

Фруктовые сады и поля пшеницы постепенно уступили место рощицам берез и вязов, и Мария почувствовала себя уже дома. Потом отдельные рощицы сменились знакомыми ей с детства густыми зелено-голубыми лесами Кента. Она отдыхала душой, пока ей в глаза не бросился придорожный знак: поворот с Кентской дороги на запад, в Банстед — так было написано. Стафф натянул поводья храпящего жеребца, и все остальные придержали лошадей, окружив Стаффа.

— Как чувствуете себя, мистрис Нэнси? — небрежно поинтересовался он, словно они выехали на небольшую прогулку из Гринвичского дворца.

— Устала, милорд, все болит. Но я могу еще ехать.

— Молодец, девочка! Но пошел уж, должно быть, четвертый час пополудни, поэтому я предлагаю, чтобы вы со Стивеном свернули вместе с нами на Банстед, заночевали там, а рано утром отправились в Гевер. Мы же с леди Кэри, вероятно, пробудем там еще завтра, а быть может, и послезавтра.

Нэнси широко открыла глаза от удивления. «Вот простая душа, — подумала Мария. — А раньше она не понимала, к чему он клонит? Ладно, она хоть теперь поняла, что к чему, и станет мне помогать, когда приедем на этот столь замечательный постоялый двор». Да, и еще: Стафф ведь посмел намекнуть, что они задержатся в Банстеде больше, чем на один день! Он что, думает, будто она готова бежать с ним, когда господин ее супруг всего пять дней как умер?

— Будет исполнено, милорд, — ответила Стаффу девушка. Тот кивнул, и они повернули коней на Банстед, лежащий в двух милях к западу.

Деревушка выглядела необычайно привлекательно, это Марии пришлось признать. Двери не обезображены ни единым крестом, люди спешили, как всегда, по своим обычным делам. Над деревушкой возвышались тонкие готические шпили средневековой церкви, сложенной из потемневшего от времени камня. На зеленой лужайке, начинавшейся у самой церкви, мирно паслись коровы. Постоялый двор заметно выделялся среди окружавших его беленых бревенчатых домиков. Строения его образовывали букву «Г», огибая сад, где сейчас буйно цвели поздние розы. На несколько облупившейся вывеске красовались надпись «Золотая чайка» и гордое изображение этой птицы, парящей в безоблачной небесной лазури.

Мария перебросила одну ногу через шею взмыленной Иден и позволила Стаффу бережно опустить себя на землю. Ноги ее, ступив на мощеный двор, стали дрожать и подгибаться, и до распахнутых настежь дверей она дошла лишь с помощью Стаффа, придерживавшего ее за локоть. В просторном общем зале царил полумрак. Большой стол раздвинут к ужину, но огонь в очаге не горел, никто не выбежал встретить гостей.

— Уитмен! — Стафф усадил Марию на скамью, рядом присела вконец измотанная Нэнси, едва не споткнувшись при этом из-за шпаги. Стафф подошел к крутой лестнице, которая вела на второй этаж. — Уитмен, старый пес, сейчас же выползай из своей конуры! К тебе гости, дружище, и платят они звонкой монетой!

Где-то в глубине дома громко хлопнула дверь, за стеной с очагом затопали вверх по лестнице быстрые шаги. Показалось лицо, заросшее рыжей бородой, и Мария поразилась, насколько этот человек похож на короля: такой же широкоплечий, румяный, огненно-рыжий, разве что ростом гораздо ниже.

— Стаффорд, чтоб мне провалиться на месте! — заорал он громовым голосом и стал радостно колотить Стаффа по спине — вместо того чтобы поклониться, как отметила Мария. — Вот уж не ждал, что тебя каким-то ветром занесет в наши края! А ты не забыл про те монеты, которые я проиграл тебе в кости, верно? Приехал забрать старый должок, а?

— Мне кажется, это дело можно уладить раз и навсегда: мы ночь-другую проведем под твоим гостеприимным кровом, дружище. Знакомься — леди Кэри и ее слуги, Стивен и Нэнси. Можно в этой глуши найти человека, который позаботится о нас самих и наших лошадях?

— А как же, милорд, с радостью и удовольствием! — Его глубоко посаженные глаза обежали всю усталую компанию и зажглись, когда он рассмотрел красавицу в мужском платье (длинные локоны Марии выбились из-под холщовой шапки и рассыпались по плечам).

— Там, наверху, всех вас ждут чудесные комнаты. Хватит трех — одной большой и двух совсем маленьких? Сейчас в Банстеде почти нет проезжих, но тех, кто заезжает к нам, мы обслуживаем с дорогой душой. В селе нынче небольшая ярмарка, странствующие торговцы живут в своих шатрах. Позвольте, я вам комнаты покажу. Скоро вернется моя жена — как только потратит на ярмарке все мои денежки. У нас двое малышей, милорд. Здесь мне славно живется с тех пор, как шесть лет назад я оставил службу на «Мари-Роз» — тогда мой родитель почил в бозе и оставил мне «Чайку».

Они все поднялись по лестнице, и лишь тогда Мария заметила на стенах зала и на лестнице переплетение корабельных снастей, детали судовой оснастки.

— Вы говорите, «Мари-Роз»[117], мастер Уитмен? «Мари-Роз», прекрасный корабль Его величества? Значит, вы служили на королевском флоте?

Стафф громко рассмеялся логическому развитию ее мыслей, но сияющее лицо Уитмена хранило торжественное выражение.

— Еще бы, миледи! Пятнадцать лет я прослужил матросом нынешнему королю, а до него — его царственному родителю. Мы на «Мари-Роз» охраняли пролив[118] — там-то я и встретил его сиятельство, когда он путешествовал во Францию. А прежде того я плавал на «Золотой чайке», где, осмелюсь доложить, у меня командир был куда мягче, верно, милорд?

— Мы все по порядку расскажем даме, Уит, когда она отдохнет.

— А я однажды плавала на «Мари-Роз», — сказала Мария, когда они остановились на маленькой площадке, куда выходили несколько скошенных дверей. — С ее высочеством принцессой Марией, когда она направлялась во Францию, чтобы стать супругой короля Людовика. Это было очень давно.

Мастер Уитмен вгляделся в нее внимательнее.

— Я был в том плавании, миледи, но вас, осмелюсь доложить, не припоминаю. Именно в честь принцессы и был назван наш корабль. Только вы-то, должно быть, тогда еще были совсем ребенком. А вот мне больше всего полюбилась «Золотая чайка». Изволите видеть, там есть свобода и нет такого жестокого и бессердечного командира, пусть и назначенного самим Его величеством, верно?

Мастер Уитмен и бровью не повел, когда Стафф поместил Стивена и Нэнси в двух маленьких комнатках, а Марию повел в большую опочивальню. Обменявшись с ним несколькими словами касательно ужина, Уитмен удалился и плотно затворил дверь. Стивен не спорил, Нэнси выглядела беспокойной, несмотря на всю свою усталость, а мастер Уитмен лишь подергал себя за краешек бороды. Мария сдерживалась, пока его шаги не затихли за дверью.

— Для меня это совершенно неприемлемо. Я лягу с моей горничной, раз вы так явно вознамерились расположиться на ночь здесь.

— Ты, я думаю, лучше бы умылась с дороги, любовь моя, а когда поедим, я тебе сделаю ванну.

Она стояла в нерешительности, а он тем временем сорвал с себя рубашку и полез в недра чересседельных сумок, брошенных перед тем на пол.

— Мне почему-то кажется, что в платье тебе будет не в пример удобнее, чем в штанах, хотя ты и в них отлично выглядишь. — Он сердито взглянул на нее. — Куда это, интересно, ты собралась?

Она остановилась, положив руку на щеколду двери.

— Я же сказала вам, что устроюсь с Нэнси.

— Послушай, Мария. Хватит спорить. Я весь грязный, усталый и голодный как волк. И ты тоже.

Это он в прямом смысле или намекает на что-то другое? Стафф стоял совсем недалеко, глядя на нее и встряхивая в руке коричневое платье для верховой езды. Спутанные пряди волос упали ему на лоб, а глаза, как всегда, пронизывали ее насквозь. Ноги у Марии дрожали, будто она все еще была в седле, покачиваясь в такт легкому галопу Иден.

— Ну хорошо, — выговорила она. — Пока я остаюсь здесь. Я знаю, что вы не станете принуждать вдову своего покойного друга к тому, чего она сама не желает. — Мария взяла у него свое платье, повернулась и стала наливать в таз воду из оловянного кувшина, чтобы умыться.

Еда, поданная им мастером Уитменом, была простой и грубоватой, однако они смаковали ее, словно изысканные дворцовые блюда. К облегчению Марии, Стафф после ужина остался в зале, беседуя с Уитменом и Стивеном, тогда как Нэнси помогла ей принять ванну в опочивальне. Такой учтивости и сдержанности она от него не ожидала, видя, как он ласкает ее каждым взглядом. Мария немного успокоилась. В конце концов, поблизости будут ее слуги. Она провела с Ним весь день, и он даже не пытался поцеловать ее. Несомненно, Стафф понимает ее положение и не станет усугублять его.

На темнеющем небе зажглись первые звездочки, когда она вышла со Стаффом на мощеный двор размять усталые руки и ноги. Такие ясные звездные ночи неизменно напоминали ей о бархатном потолке, разукрашенном мастером да Винчи. Только под тем небом не жужжали и не стрекотали насекомые. Стафф стоял за спиной Марии, не прикасаясь к ней, но она физически ощущала ласку от одного его присутствия. В свете висевших в зале ламп его фигура отбрасывала длинную тень, тянувшуюся через весь двор до самых кустов роз. В зале же Нэнси болтала с Маргарет, женой мастера Уитмена, а Стивен дремал у огня.

— Пойдем вместе на пруд, Мария? — раздался тихий голос прямо над ее ухом. — Позади постоялого двора есть маленький пруд, где разводят рыбу.

Вообще-то ей следовало сказать «нет», но она кивнула в знак согласия и пошла впереди. В небе сияли яркие звезды, а над крытыми соломой домиками только что взошла почти полная луна. От земли шел запах свежести, будто после недавнего дождя, и на душе у Марии, вопреки гнетущему чувству вины, воцарился покой. Гевер тоже поможет ей обрести душевный покой, такой же глубокий.

Ни одно дуновение ветерка не тревожило зеркальную гладь маленького пруда. Большие овальные листья водяных лилий, заботливо укрывавшие белоснежные цветы, казались камешками, по которым можно перейти на противоположный берег. Мария в задумчивости облокотилась о ствол подстриженной плакучей ивы. Подстриженной, вне всякого сомнения, для того, чтобы пруд был виден из окон постоялого двора. Ива закрывала их, как огромный зонт. Темную траву у кромки воды усыпали светлячки.

— Должен ли я понимать так, что ты не собираешься делить со мной ложе, поскольку бедняга Вилл умер, а ты получила действительную свободу и принимаешь такое решение по своей доброй воле? — спросил Стафф тихим голосом. Вопрос повис без ответа: Мария давно обдумала ответ, который надлежит дать в таком случае, но слова не шли у нее с языка. — Я не хочу стать тебе противен, как Франциск, не хочу, чтобы ты была безразличной ко мне, как к Его величеству, ибо для них ты была только вещью. Я слишком сильно люблю тебя, хотя мои глупые чресла болят и желают, чтобы ты распростерлась подо мною.

В тишине ее сердце стало стучать громче, громче. Слава Богу, хоть темно, и ему не видно ее лица.

— Они — короли, отец это одобрял, а меня никто ведь и не спрашивал, — услышала она наконец свой голос как бы со стороны. — А Вилла Бог неожиданно дал мне в мужья.

— Скорее, это король дал его тебе, — возразил Стафф.

— Понимаешь, меня всегда толкал отец — то в одну сторону, то в другую, а если не отец, то кто-нибудь еще. А теперь я вольна решать за себя сама.

— Это я одобряю, Мария, правда. Не могу даже передать, как страстно мне хотелось услышать от тебя что-либо подобное. Однако же, если ты в итоге решишь обходиться без меня, то первым моим желанием будет похитить тебя и никогда не выпускать на свободу. — Он бросил в пруд камешек, тот пролетел, четыре раза ударившись о поверхность и поблескивая в лунном свете, потом пошел ко дну.

— Тогда это будет снова то же самое: мужчина-властелин принимает решения за меня, — высказала вслух свою мысль Мария.

— Знаю. Знаю, черт побери! — Он повернулся к ней и бережно отстранил ее от ствола ивы. — Однако есть разница, моя Мария, — я люблю тебя и не сомневаюсь, что ты тоже меня любишь. Станешь это отрицать?

— Не стану, — медленно выговорила она, а тем временем в ее памяти всплывали воспоминания: как ей горько приходилось без него в Плэши, сколько радостей она испытала с ним. — Мне кажется, я люблю тебя, Стафф, но, понимаешь… жизнь у меня так запуталась, я так несчастна была с Виллом и с Его величеством, и поэтому, наверное, я…

Стафф сильно встряхнул ее, и она умолкла.

— Когда-то я спросил тебя, любишь ли ты Вилла, и ты ответила: «Кажется, люблю». Я сказал тогда: раз тебе кажется, то ты его не любишь. Помнишь? Я не желаю, чтобы тебе «казалось», будто ты любишь меня. Я буду владеть тобой и твоей любовью, девочка, и ты будешь точно знать, что это любовь, а иначе я могу с таким же успехом жениться по королевскому капризу или уложить первую придворную даму, какая подвернется под руку.

На глаза Марии навернулись слезы обиды, как всегда, когда речь заходила о его возлюбленных. От сжимавших ее крепких рук у нее заболели плечи. Мария подавила желание сказать, как сильно она его любит.

— Я понимаю, что ты пережила потрясение, Мария, и надеюсь, ты сама во всем разберешься, если сможешь удержаться подальше от когтей своего отца. Но раз ты сейчас немного не в себе и раз уж нам всегда приходилось пользоваться малейшей возможностью, чтобы побыть вместе, то я скажу тебе, что и как мы станем делать, пока находимся здесь.

Мария молча смотрела на его белую рубашку с открытым воротом. Казалось, что в темноте та мерцает в отблесках лилий, светлячков и сиянии звезд.

— Я не стану принуждать тебя отдаться мне на ложе, если ты сама того не пожелаешь. Но ты должна понимать: любящему мужчине нужно от тебя гораздо больше этого. У нас есть сегодняшняя ночь и завтрашнее утро, когда уедут Стивен и Нэнси. Потом я доставлю тебя в Гевер, как и обещал, в целости и сохранности. До тех же пор мы останемся вместе, и это само по себе может немало залечить твои душевные раны. Пойдем.

— Куда?

— Мне подумалось, что неплохо бы покататься по пруду в этой вот маленькой рыбацкой лодочке, — объяснил Стафф, подталкивая ее к берегу пруда. — После четырех часов, проведенных в седле, это будет отдыхом.

Мария побрела за Стаффом, держась за его руку. На берегу, подальше от воды, стояла маленькая лодка-плоскодонка. Стафф столкнул ее на воду и поддержал Марию за локоть, пока она, приподняв юбки, перебиралась в лодку. Как только Мария устроилась на одной из двух грубо оструганных досок, служивших сиденьями, Стафф прыгнул в лодку, и та закачалась под его весом. Потом он сделал несколько гребков и оставил весла свисать по бокам лодочки. Пруд был таким маленьким, что лодочка сразу оказалась чуть ли не на середине, медленно проплывая среди покрывавших зеркальную поверхность лилий. В лодочке было тесно, Стафф и Мария соприкасались коленями; Стафф вытянул длинные ноги, и ступни оказались под сиденьем Марии, по бокам ее юбок.

— Какая прекрасная ночь, — нарушила воцарившееся молчание Мария. — Плыть неспешно по пруду — сказка!

— Да, любовь моя, — вздохнул Стафф. — Ты можешь себе представить всю жизнь вот так, в своем распоряжении, не ожидая королевского зова? — Голос затих, словно он уже пожалел о сказанном.

Мария припомнила, как Виллу перед смертью все казалось, будто его вызывает государь. Значит, король обладает такой невероятной властью над всем, что бы они ни делали? Ее вдруг очень испугала мысль, что они так никогда и не будут свободны от его воли.

— Должно быть, для Джона Уитмена эта лодочка — жалкое подобие «Мари-Роз» или «Золотой чайки», — неожиданно сказала Мария. — А он очень скучает по морю, Стафф?

— Ему не хватает красоты и свободы морской стихии, но на «Мари-Роз» у него был суровый командир, с которым невозможно было поладить. Поэтому, когда ему представился случай вести такую жизнь, где он сам себе хозяин, он за этот случай ухватился. Возможно, он никогда больше не увидит ни океана, ни даже пролива, но отчаиваться от этого не станет.

Стафф вытянул руки и наклонился вперед, встав на колени; его лицо оказалось слишком близко от Марии.

— А можно, мы сорвем немного лилий? — спросила она, отворачиваясь в сторону. — Они видны даже в темноте.

— Ты права. — Он развернул лодку, направив ее к ковру, покрывшему воду, и Мария осторожно потянулась к стебельку.

— Ой, они такие скользкие и все время уходят под воду, — заметила она, выдернув один цветок, и подняла его над бортом, стряхивая капли. — А знаешь, они совсем не пахнут! — Она протянула цветок Стаффу, но тот даже не сделал попытки понюхать. Он лишь сжал рукой ее запястье, притянул Марию ближе к себе и наклонился, отыскивая губами ее губы. Поцелуй был нежным и теплым. Мария почувствовала, что летит с ним в пространстве и это мгновение так хрупко и трепетно, что его просто страшно потерять. Стафф приник к ее устам крепче, свободной рукой он провел по щеке Марии и нежно погладил выбившиеся пряди волос. Когда он отстранился, она в ясном лунном свете посмотрела прямо ему в глаза. Ей показалось, что у него дрожат губы, но это, должно быть, свет так отражался от поверхности пруда.

— Хочешь, насобираем еще немного этих скользких, ничем не пахнущих лилий? — предложил он. — Мы отдадим их мистрис Уитмен и будем считать, что вечер завершен. Думаю, мы оба уже без сил.

Мария выдернула из водной колыбели еще две лилии. Потом они прошли через опустевший общий зал «Золотой чайки» и тихо, на цыпочках, поднялись в свою комнату.

Когда он повернул ее к себе спиной и стал развязывать шнурки на платье, как часто делал, когда они предавались любви, Мария не стала возражать. Казалось, молчание и спокойствие лучше всего защищают ее от власти Стаффа, но поцелуй на пруду все еще горел у нее на устах. Она освободилась от платья и поежилась, однако он уже отвернулся, снял рубашку и, подойдя к столу, налил себе кубок вина.

— Хочешь вина, Мария?

— Нет, благодарю.

Он запрокинул голову и осушил кубок. Одеяло на ложе было уже отвернуто, можно ложиться. Нэнси или мистрис Уитмен? Этой ночью они все думают, что она спит со Стаффом, и все в это поверят. Но если бы ей только удалось провести эту ночь, не бросаясь в его объятия, то, возможно, она получила бы прощение за греховное нежелание быть Виллу хорошей женой? Она умолит Стаффа не прикасаться к ней, если он нарушит слово.

Он задул лампу, но в комнате все равно было светло, как днем. Стукнули об пол его сапоги, он подошел к постели, взялся за край одеяла.

— Ляжешь у стены? У меня нет ни малейшего желания ложиться на жестком полу или делить постель со Стивеном. Не бойся. Места здесь хватит. Не хочешь, чтобы я тебя трогал, я и не буду.

Она подняла на него удивленный взгляд. Вот так легко? И тут же рассердилась на себя из-за вспыхнувшего желания, чтобы он овладел ею насильно. Она легла, быстро натянув на колени ночную сорочку, а Стафф, внешне бесстрастный, смотрел на нее.

— Доброй ночи, любимая, — произнес он. — Когда ты будешь спать в Гевере — одна и в полной безопасности, — тебе, надеюсь, не придется так горько ругать себя за эти потраченные напрасно часы, как ругаю себя я. Но раз уж тебе надо какое-то время провести без объятий, будь по-твоему.

Они лежали в неловком молчании, усталые, ровно дыша. У Марии снова разболелись мышцы — оттого, что она напряглась на краешке постели, изо всех сил стараясь держаться подальше от него. Лунный свет из окошка протянулся полосой поперек ложа до самой стены, и все же Мария не могла уснуть, хотя глубокое ровное дыхание Стаффа показало ей, что он наконец спит. Мысли пролетали у нее в голове одна за другой, не давая покоя. И мучили ее вовсе не воспоминания о Вилле и его высказанных в бреду обвинениях, а та страсть, которую она питала к Стаффу, память о столь дорогих ей часах, проведенных с ним в постели, в его объятиях, где бы это ни случалось в последние месяцы. Пламя неудовлетворенного желания жгло и терзало ей низ живота. Она хорошо понимала, что стоит легко прикоснуться к нему, позвать по имени, разбудить — и все эти мучения закончатся. Но в этом случае она никогда не обретет свободу, при которой только и может убедиться в своей любви к нему; не сможет сама распоряжаться своей жизнью. Залитый лунным светом прямоугольник продолжал неутомимо двигаться по стене рядом с ней. Глядя на него сквозь слезы в полной тишине, окутавшей постоялый двор, Мария уснула.

Утром, когда она пробудилась, Стаффа уже не было, а сама она лежала на животе, разбросавшись и заняв добрую часть его половины ложа. Она рывком села на постели, раздумывая, не подвинулась ли так далеко, когда он был еще в постели. Да нет, она бы тогда наверняка проснулась. Комнату заливали яркие лучи солнца, стирая воспоминания о лунном свете минувшей ночи. Мария быстро оделась и пошла отыскивать Нэнси, чтобы та завязала ее кружева. Но дверь в комнату горничной стояла открытой настежь, как и в той комнате, где ночевал Стивен. Неужели они уже в дороге?

— Ваши спутники уже целый час как уехали, миледи, — послышался из комнаты Стивена голос мистрис Уитмен. Мария заглянула внутрь: жена хозяина застилала одну из двух узеньких коек, стоявших в комнате. — Оно и к лучшему — выехать пораньше, а то поблизости от Окстеда шалят целые шайки разбойников. Они нападают на тех путников, кто припозднился. А я уж, раз так, помогу вам одеться. Господин ваш завтракает с моим Джоном. Они всегда вспоминают прежние времена на «Мари-Роз», хотя господин ваш точно не моряк. Моряков сразу отличишь, в любой толпе. — И она весело засмеялась, заканчивая приводить в порядок кружева Марии.

«Он не мой господин», — чуть не сорвалось у Марии с языка, но она лишь поблагодарила добрую женщину и спустилась по узкой лестнице, придерживаясь за корабельные снасти, связанные хитрыми узлами и служившие здесь перилами.

У Стаффа загорелись глаза, когда он увидел ее. Он был в весьма добром расположении духа и, казалось, не держал на нее зла за минувшую ночь. Марии было стыдно того, как она проголодалась, однако же она съела без остатка горячую овсянку и фаршированную куропатку, закусила фруктами и запила все это изрядным количеством эля. Это развеселило Джона Уитмена, он сказал, что ест она, как заправский моряк, только что сошедший на берег. Она с удивлением узнала, что половина утра уже прошла, и стала выговаривать Стаффу за то, что он не разбудил ее раньше.

— Почему ты не стал будить меня? — снова и снова повторяла она, когда они отправились прогуляться по небольшой деревне.

— Ты нуждалась в отдыхе, Мария, к тому же у меня было ясное предчувствие того, что я ничего не выиграю, если разбужу тебя, пока сам еще в постели.

Она залилась румянцем, но тут же рассмеялась, поняв, что он шутит. Ей все никак не верилось, что этот страстный, зачастую нетерпеливый мужчина, с которым она не раз проводила такие жаркие ночи, сумел удержаться и не прикоснуться к ней. И никак не могла понять, что же перевешивает в ее душе: облегчение или обида.

Двойные двери готической церквушки были отворены, к ней весьма непочтительно прилегали с одной стороны кузница, с другой — площадка с позорным столбом и колодками. За церковью находилось кладбище с покосившимися и поросшими травой надгробьями, устремленными вверх в подражание столь близким шпилям.

— Может быть, зайдем, Стафф? Я поставлю свечку и помолюсь недолго.

Он кивнул, и они вошли вдвоем, онемев от восхищения этой маленькой жемчужиной в оправе простенького селения. Цветные витражи покрывали пол переливами всех цветов радуги, а распятие было украшено полудрагоценными камнями. Мария зажгла свечу, опустилась на колени близ исповедальни и удивилась тому, что Стафф преклонил колени рядом, касаясь ее локтем. Она горячо помолилась за упокой души Вилла, за себя и за здравие сына, который жил вдали от нее. Кто сумеет деликатно рассказать ему о смерти отца, утешить, если он заплачет?

Вдруг ей пришла в голову мысль. Быть может, Стафф, возвращаясь в Элтгем, заедет в Хэтфилд? Но смеет ли она просить о милости, когда сама отказывает ему в них? Когда она наконец повернула голову и посмотрела на него, Стафф сам уже смотрел на нее, а позади них стоял священник.

— Нам приятно, когда сюда приходят помолиться путники, — тихо произнес он. — Может быть, вам нужно что-нибудь еще? Я не заметил поблизости ваших лошадей. — Его лицо осветила хитрая улыбка.

— Мы остановились на постоялом дворе, отче. Едем в Иден-бридж, а здесь гостили у моего друга, мастера Уитмена.

— A-а, понятно. Сейчас мало кто ездит по дороге с запада на восток. Когда-то эта церковь привлекала к себе множество паломников, направлявшихся в Кентербери, но теперь этого уж нет. Время другое. На дорогах к югу бесчинствуют шайки разбойников. Боюсь, что проклятье, павшее на Лондон и наши края, — это кара Божья за грехи наши.

Мария была рада, что он не спросил ни как их зовут, ни куда именно в Иденбридже они едут. Если он предположил, что они муж и жена, тем лучше. Ей было бы стыдно сказать служителю церкви, что это не так. Однако он, несомненно, позднее расспросит о них мастера Уитмена, а потом помолится о прощении их грехов. Если б только он ведал, что супруг ее всего пять дней как умер от потницы, то уж точно решил бы, что она идет прямой дорогой в ад.

Стафф положил несколько монет в ящичек для пожертвований, и они с Марией вышли на залитую солнцем площадь, оставив позади и благолепную церквушку, и озадаченного священника. Ярмарка, расположившаяся на лужайке, выглядела убого после тех великолепных ярмарок, которые Мария повидала в Гринвиче и даже в окрестностях Гевера. Они шли мимо ларьков с дешевыми поделками, и она не возражала, когда рука Стаффа обнимала ее за талию или гладила ей волосы. Мария все оглядывалась, поминутно ожидая встретить неодобрительный взгляд отца или злой прищур Вилла. Ощущение того, что никто тебя здесь не знает, одновременно и смущало, и пьянило.

Они посмотрели моралите[119] в исполнении театра марионеток, прошли мимо шатров гадалок.

— Хочешь узнать свою судьбу, любовь моя, или же предпочитаешь теперь сама ее устраивать?

— Конечно, Стафф, теперь я предпочитаю сама устраивать свою жизнь.

— Это замечательно, — широко улыбнулся он. — Только не забывай, что и у меня такие же предпочтения. Так что принимай во внимание и это, и то, как я отношусь к тебе, когда станешь принимать собственные решения, Мария Буллен.

Мария и не взглянула на кипы шарфов и всяких безделушек, разложенные коробейниками на столиках, но Стафф наклонился и вытянул из пестрой груды блестящую сеточку для волос.

— Золотой силок! — воскликнул он, потряхивая сеточкой на солнце так, что ее тонкое плетение засияло, засверкало. — Я беру, друг, — это подходит к волосам моей дамы. — Он дал монету обрадованному парню.

Они зашагали в обратном направлении, медленно, никуда в сущности не стремясь.

— Не забывай, Мария, того, что я сказал, какой бы свободной ты сама себе ни казалась. Мне тоже нравится думать, что я свободен, но это неправда. Ты опутала меня так же крепко, как эта сеточка охватит твои непокорные локоны.

Мария посмотрела на него, слезы подступили к ее глазам.

— Благодарю, — и больше не смогла выговорить ни одного слова. Осторожно потрогала пальцами сеточку. Очень тонкая работа. Как она оказалась на этой убогой деревенской ярмарке? Что могла бы поведать о своей прежней владелице? Марии хотелось поделиться своими мыслями и чувствами со Стаффом, но она боялась, что голос ей изменит.

Они ступили на мощеный двор «Золотой чайки», и Стафф обнял ее за талию. Потом он наклонился и коротко поцеловал в щеку.

— Пойдем, золотая Мария. Мы отправляемся в замок Гевер, — сказал он.

И они вошли в полутьму зала под облупившейся вывеской.

Глава двадцать третья

27 июля 1528 года

Дорога в Гевер

Аллюр, который они взяли, выехав в Гевер, не напоминал вчерашнюю стремительную скачку: ехать было всего три часа. Всю дорогу они оживленно разговаривали и показывали друг другу то один открывшийся вид, то другой. Было заметно, что Стафф не в восторге от завершения их путешествия и предстоящей разлуки. Мария заметила это и была польщена. Она пригласила Стаффа заночевать в Гевере, а уж завтра пускаться в обратный путь в Элтгем. Она трезво рассудила, что ему придется согласиться: ведь вскоре после обеда стемнеет, а на дорогах по ночам слишком опасно. А тогда, после обеда, она попросит его сделать ей одолжение и навестить Гарри в Хэтфилде — рассказать ему о смерти отца, которого мальчик давно не видел и теперь уж никогда не увидит.

Мария ощущала себя отдохнувшей, голова была ясной, впервые со дня смерти Вилла; наверное, она чувствовала себя лучше, чем за все время с тех пор, как двор покинул Гемптон, оставив там ее с Виллом. День выдался жаркий, но в тени, на лесных дорожках и тропинках, было прохладно. Если не считать полей вокруг небольшой деревни Окстед, они будут защищены от палящих солнечных лучей до самого дома — до зеленой долины и заливных лугов на берегах Идена.

Они не стали делать привал в Окстеде, уединенном феодальном владении, почти не затронутом новыми веяниями. В тени нескольких домиков лежали тощие охотничьи псы, поминутно махавшие хвостами, отгоняя мух, а людей почти не было видно.

— А интересно, они знают, кто сейчас царствует или как выросла враждебность к французам со времен Поля золотой парчи? — обратилась Мария к Стаффу, повышая голос, чтобы он расслышал ее за цокотом копыт идущих легким галопом лошадей.

— Сомневаюсь, девочка. В этих краях люди все еще радуются, что Война Алой и Белой Розы не опустошила их поля. Эта деревня уже во владениях твоего отца?

— Нет, они начнутся через пять миль. Там будет хорошо заметный знак на лесной тропе.

— Ну да, конечно. Если бы эта земля принадлежала лорду Томасу Буллену, то об этом здесь было бы ясно написано. — Они вместе рассмеялись над тем, что скрывалось за шуткой, и вскоре оставили вырубки Окстеда далеко позади.

Эта дорога на Гевер была незнакома Марии: в поездках она привыкла держаться больших дорог и никогда не подъезжала с северо-запада, из лежащего в стороне Банстеда. Ей как-то случалось здесь проезжать, но дороги она почти не помнила. Лес был густой, а воздух напоен прохладой и влагой. Не раз олени, кормившиеся вблизи тропы, испуганно озирали их своими влажными карими глазами и уносились прочь. Дорога пошла чуть вверх, и тут-то все и произошло в один миг. Поперек тропинки лежали три поваленных дерева. Санкторум, жеребец Стаффа, одним прыжком преодолел первые два, а другим легко перепрыгнул третье, но Иден оробела, заупрямилась, выгнула шею дугой и едва не сбросила Марию наземь. Стафф круто развернул коня и, убедившись, что Мария держится в седле, со звоном выхватил шпагу из ножен. Тотчас же на тесной тропе появилось множество людей и лошадей, и Мария завизжала от неожиданности и испуга. Да нет, только три человека, из них двое верховых. Стафф со своим тонким клинком набросился на детину, державшего большой широкий меч. Пеший схватился за узду Иден, и Мария снова завизжала; Иден попятилась, сбив разбойника с ног.

Тот вскочил, рванулся вперед и повис на поводьях, пока Мария не успела развернуть кобылу; лошадь низко нагнула голову. Только тогда Мария спохватилась: у нее ведь была шпага, а одета она юношей, но теперь, после ее дурацкого визга, разбойники уже сообразили, что она не боец. Она попыталась вытащить шпагу, но плотный бородатый мужик, черноволосый и черноглазый, схватил ее за талию, выдергивая из седла. Мария вцепилась ему в лицо длинными ногтями и содрогнулась, почувствовав, как они впиваются в его глаза и кожу. Тот выругался и отпустил ее, закрывая руками глаза.

Казалось, она лишь на мгновение потеряла Стаффа из виду, но, когда снова отыскала его взглядом, ей предстала совершенно иная картина. Один из противников Стаффа уже лежал на земле, а сам он сошелся в отчаянной схватке с другим всадником, посылая Санкторума вперед. Шпор на Стаффе не было, но он колотил могучего жеребца по ребрам каблуками сапог и заставил коня своего противника попятиться к перегородившим тропу бревнам. Дальнейшего она не увидела: пеший разбойник резко дернул ее, и Мария упала в его окровавленные руки.

— Нет! — пронзительно завизжала она. — Нет! — Она лягалась и брыкалась, и оба полетели в траву. Она услышала, как вслед за ней шлепнулась на землю ее шпага. Волосы Марии рассыпались, накрыв ее вместе с разбойником.

— Девка! — зарычал тот. — Девка с желтыми волосами! — Он стал грубо лапать ее груди сквозь тонкую рубашку, а Мария вертелась и лягалась. Разбойник перекатил ее на живот и заломил руку. Она закричала от боли, а тем временем звон шпаг совершенно утих. Потом ей показалось, что сейчас ее растопчут копыта Санкторума, поскольку его топот неумолимо надвигался. Мария ткнулась губами в грязную землю и закрыла глаза.

Внезапно из спины и руки ушла боль. Она подняла голову, отвела пряди волос и увидела, как спешившийся Стафф вонзает в чернобородого свою окровавленную шпагу. Из горла разбойника фонтаном хлынула кровь, а ужас, застывший в его глазах, навеки отпечатался в памяти Марии. Она боком откатилась, отползла подальше от колющего Стаффа и хрипящего разбойника; Санкторум тихо стоял рядом, довольный, что на его спину не давит груз.

Стафф, похоже, был жив-здоров, хотя пошатывался и покачивался, когда к его ногам свалился поверженный разбойник. Мария бросила быстрый взгляд назад. Из двух верховых один удрал, погнав коня в чащу леса, из которой они вынырнули, а другой мешком валялся поперек упавшего дерева, одна нога застряла в стремени нервно вздрагивающей лошади. Мария бросилась к Стаффу. Стоя к ней спиной, он тяжело оперся о ствол дерева. У самых ног его распростерся ее неудачливый грабитель, уткнувшись лицом в раздавленные серые грибы и сырые листья.

— Стафф, извини, что не сумела помочь. Я и забыла, что у меня шпага.

Он не повернулся к ней, бессильно прильнул к дереву. Его что, тошнит после убийства? Мария ощущала сильный позыв к рвоте, но радость оттого, что им удалось избавиться от разбойников, быстро привела ее в чувство. Она протянула руку и хотела ласково повернуть Стаффа к себе лицом; пальцы тут же стали мокрыми и горячими. Она обежала Стаффа кругом и наклонилась к нему, не обращая внимания на свою измазанную липкой кровью руку.

— Стафф, ты ранен! Тяжело? Давай помогу. Я же не знала.

Он сполз по грубой коре дерева и сел на землю, Мария увидела, как на его темном камзоле — там, где плечо соединяется с могучей грудью, — расползается большое пятно. Она встала на колени, едва не касаясь Стаффа.

— Слава Богу, удар пришелся слева, — проговорил он. — Но печет, как в аду, и крови, должно быть, вытекло уже немало. От тебя, Мария, толку в этой схватке было, как от… впрочем, я ведь не нанимал тебя в солдаты. — Острая боль вынудила его зажмуриться, потом он снова открыл глаза и увидел ее перепуганное лицо.

— Не делай такие круглые глаза, милая моя. Я в состоянии держаться в седле, скоро ты будешь дома. Только помоги мне остановить кровь. Даже чуть повернуть голову, и то больно. Поэтому делай, как я скажу, и делай проворно. Не думаю, чтобы сбежавший негодяй привел подмогу, но мне все же хочется побыстрее отсюда убраться.

— Да, конечно, Стафф. Я сейчас наложу тебе повязку.

— Нет, повязка пропитается кровью, и только. Нужно сделать все, что можно в этих условиях. Собери мох, влажный мох вместе с приставшей к нему землей, побольше. Потом разрежешь мою рубашку и приложишь его к ране. Давай, девочка.

Она углубилась во тьму чащи, не теряя Стаффа из виду. Он скорчился рядом с жутким телом разбойника, который было схватил ее. Да, уж мох здесь рос в изобилии. Она пальцами выкопала и взяла в руки большой круглый кусок. Снизу он был покрыт сырой черной землей. Мария бегом бросилась назад.

— Разрежь рубашку и камзол моей шпагой. Я же не могу пошевелить рукой.

Она с дрожью подняла с земли его шпагу, покрытую коркой засохшей крови. Держа оружие за тяжелую рукоять, Мария не смогла бы направлять его и сделать нужный надрез, поэтому она, закусив губу, взяла испачканный клинок посередине, разрезала два слоя одежды в месте раны и попыталась растянуть края ткани.

— Рви, Мария. Поскорее. Я чувствую себя сносно.

Она рванула ткань в противоположные стороны, и глаза ее наполнились страхом и слезами. На груди зияла глубокая рваная рана, сочившаяся кровью. Стафф внимательно наблюдал за Марией, поэтому она старалась не обнаруживать своего отвращения.

— Не старайся ее вытереть. Засохшая кровь — это хорошо. Ты только прижми к ней покрепче мох, зеленью наверх.

Она сделала, как велено; Стафф застонал от сильной боли.

— А теперь посмотри — может, сумеешь чем-нибудь туго привязать этот мох к ране.

Мария перерыла седельные сумки в поисках единственной пары приличных шелковых чулок. «Ну почему здесь никто не пройдет, не поможет? — мелькнула растерянная мысль. — Боже милостивый, сделай так, чтобы рана оказалась неопасной. Боже милостивый, не дай ему умереть! Не наказывай меня снова, пожалуйста. Я же не виновата, что люблю его».

Она туго обвязала чулками живую моховую повязку, пропустив один у него подмышкой, а другой затянув справа на шее. Стафф обнял ее здоровой рукой и, опираясь на Марию, встал, свистнул Санкторуму. Огромный жеребец послушно подошел и встал как вкопанный. Мария попыталась помочь Стаффу взобраться в седло, но он кое-как справился с этим самостоятельно. От боли и напряжения пот лил у него со лба.

— Подбери обе шпаги, Мария, — простонал он, когда она вложила поводья ему в правую руку. Стафф скорчился в седле, склонившись к шее коня.

Она подняла с земли обе шпаги, Стафф тут же вложил свою в ножны. Мария неловко пристегнула свою и взобралась в седло. Они направили коней шагом в обход упавших стволов — несомненно, хитро заготовленной разбойниками ловушки.

— Давай, Мария, вперед — на полном галопе. Санкторум последует за Иден. — Потом пробормотал вполголоса: — Я чертовски сильно надеюсь, что лекарь Его величества все еще там, в заботах о леди Анне, — и больше не промолвил ни слова до самого Гевера.

Прошло не больше часа, и лес расступился, сменившись разбросанными дубовыми, вязовыми и березовыми рощами. Иден, почуяв запах реки, навострила уши. Глаза Марии наполнились слезами радости, когда они выехали из мрачного леса. Стафф по-прежнему ехал молча, сгорбившись в седле, но сознания не терял. В Гевере она будет ухаживать за ним как следует. Слишком многим она ему обязана. И лишь когда показался родной дом, ее охватила дрожь от всего пережитого: нападения разбойников, ранения Стаффа, смерти Вилла.

Они галопом въехали на парадный двор замка, к ним сразу подбежали услужить Симонетта, Стивен и садовник Майкл. По указанию Марии мужчины внесли Стаффа в замок и затем на второй этаж.

— Кто этот джентльмен, красивый, как дьявол, и что такое случилось с тобой? А Вилл где? И с чего это ты отправилась в путешествие в мужском костюме? — шептала без передышки Симонетта, пока Стаффа укладывали на ложе в комнате Джорджа. Мария пропускала все вопросы мимо ушей, она была сосредоточена только на том, как помочь Стаффу.

— Королевский лекарь все еще в замке? — резко спросила она, наклоняясь развязать наложенную не так давно повязку.

— Нет, Мария. Анна совсем выздоровела, и…

— Так Анна болела? А матушка и Кэтрин здоровы?

— Да, и ты понимаешь…

— Тогда позови матушку. А Майкл пусть сбегает в деревню за аптекарем. Матушка знает, что делать в таких случаях. Поживее!

Симонетта поспешно вышла. Мария склонилась над Стаффом, распростертым на ложе. Взяла его грязную руку своей, еще сильнее перепачканной. Грязь набилась под ее длинные ногти, а растрепавшиеся волосы накрыли голову Стаффа золотистым покрывалом. Он чуть приоткрыл глаза.

— Если у меня начнется от раны лихорадка, ты не бойся, Мария. Когда рана воспаляется, от этого всегда случается лихорадка.

— Да-да, Стафф, милый. Я останусь здесь, с тобой. И бояться не буду.

— Ты любишь меня хоть немного, Мария? — Голос его звучал еле слышно.

— Люблю, милорд. Я… Я очень люблю тебя.

— В таком случае, я полагаю, мне придется болеть очень долго. — Он попытался улыбнуться, но лицо исказила гримаса боли.

— Не разговаривай. Все будет хорошо, обещаю тебе.

— Все, милая? Я молюсь, чтоб это было так. — И сразу уснул, едва закончил фразу.

Тут вошла леди Элизабет и, ни слова не говоря, обняла Марию.

После возвращения домой прошло четыре дня. Мария думала, что в каком-то смысле то были самые долгие дни в ее жизни, но и самые замечательные. Стафф медленно возвращался к жизни, как и она сама. Много часов она провела у его постели. Сразу по возвращении, как ни просила ее матушка немного поспать, как ни говорила Анна, что глупо сидеть над ним — он же без чувств, — она сидела и смотрела на него всю ночь. Время от времени она выходила в соседнюю комнату и с удовольствием прислушивалась к легкому дыханию Кэтрин, но потом возвращалась и всматривалась в нахмуренное лицо Стаффа, вслушивалась в его неровное тяжелое дыхание.

Теперь все домашние облачились в траур по Виллу Кэри — кроме Анны, которая согласилась только повязать на рукав черную ленту. Матушка даже сама сшила темное платьице для Кэтрин. Марии не понравилось, что девочка в нем выглядит ужасно бледной, но было справедливо, что дочка должна его носить в течение месяца. Отец и Джордж пока оставались в Элтгеме, при короле. Они уже неделя как должны знать о смерти Вилла, но из Элтгема пока не пришло ни соболезнований, ни утешений. Сегодня, однако, день был чудесным. Сияло солнце, в воздухе ни малейшей сырости. И Стафф впервые сел на постели, опираясь на гору подушек.

— Получу я сегодня утром хоть один поцелуй, мадам? — поддразнил он Марию. Она радостно улыбнулась оттого, что голос его звучит так бодро и он снова стал шутить.

— За что? — спросила она, изображая святую простоту. — Это вы, милорд, задолжали мне за лечение, за стирку белья и за мою последнюю пару приличных шелковых чулок.

— Я куплю тебе кое-что получше шелковых чулок, если только ты мне разрешишь, милая. И с радостью отдам тебе все поцелуи, которые, по-твоему, с меня причитаются, если только мне удастся избавиться от щетины и найти место, где нас не увидит твоя грозная гувернантка.

— Я бы тебя побрила, — засмеялась Мария, — только у тебя, похоже, не осталось лишней крови, которую не жалко расходовать на порезы и царапины. Есть, правда, парень, который брил Джорджа, когда тот еще не обзавелся собственным лакеем. Я пришлю его к тебе.

— Посиди немного со мной, девочка. Времени вполне достаточно.

Она присела на краешек деревянного стула.

— Все это время, пока ты болел и спал, Стафф, я очень хотела что-то тебе сказать.

— Скажи. — Взгляд у него был, как у мальчишки, который собирается открыть мешок с подарком.

— Я хочу поблагодарить тебя — ты меня спас, когда на нас напали, а от меня не было никакого толку: я дала им понять, что я женщина, еще и визжала. Я прошу прощения. — Она остановилась, не уверенная, надо ли продолжать.

— Но ведь ты и есть женщина, Мария, и прежде никогда не бывала в такой переделке. Я и не ожидал от тебя ничего другого. И никто не обучал тебя орудовать шпагой. А кроме того, ты оказала мне неоценимую помощь после всего. Хочешь что-нибудь добавить?

— Да. Я хочу, чтобы ты знал: я очень ценю… берегу в душе… те часы, которые мы провели в Банстеде, все то, о чем мы там говорили. Да, и еще я благодарна тебе за то, что ты проявил тогда такую сдержанность.

— Не за что. Не слишком благодари. Сомневаюсь, чтобы я смог поступить так еще раз — то есть проявить сдержанность.

Она ожидала, что при этом он усмехнется, но Стафф был совершенно серьезен. Сердце у Марии екнуло и забилось учащенно, как всегда, когда он был рядом. Их глаза встретились. Она уже собиралась с силами, чтобы уступить своему непреодолимому желанию сесть на постель и поцеловать его, когда вдруг в комнату скользнула Анна, напевая вполголоса.

— Доброе утро, лорд Стаффорд. Вы выглядите почти совсем здоровым, только побриться бы не мешало.

— Вы правы, леди Анна. Я и сам думал об этом. — Он провел пальцем по густой щетине.

— A-а! Ладно, а чувствуете ли вы себя достаточно хорошо, чтобы рассказать мне, что на самом деле происходило в Элтгеме, когда вы оттуда уехали? В письмах отца сплошная политика, а записки от Его величества посвящены совсем другому. — Темные глаза Анны смотрели на Стаффа с определенным вызовом, и он спокойно выдержал этот взгляд.

— Я с удовольствием расскажу вам все, что пожелаете, леди Анна, но в эту минуту я просто умираю с голоду. Днем мне хотелось бы немного погулять, а вот за ужином нынче вечером, вероятно, будет самое время.

Анна подняла гладко зачесанную голову и взглянула на Марию.

— Да-да, разумеется, ведь вы же нездоровы, я знаю. Понимаете, мне так не терпится услышать от кого-нибудь, как обстоят дела на самом деле. Джорджа сейчас все время куда-нибудь посылают. Ну, быть может, поговорим за обедом. — Она помахала Марии и удалилась.

— Отчего ты так ответил ей, Стафф? После рагу с бисквитами ты вряд ли умираешь с голоду.

— Может, мне хочется побыть с тобой без посторонних, Мария, а она действительно нам помешала. К тому же я, возможно, получаю извращенное удовольствие, отказывая ей, когда все остальные так стремятся угодить. И будут стараться еще больше, когда осенью она вернется к королю. Не за горами то время, когда отказывать леди Анне станет и неразумно, и небезопасно.

— Ты предрекаешь, что она станет его возлюбленной? Анна утверждает, что никогда на это не пойдет.

— Увы, я начинаю в это верить. Кажется, Его величество предпринимает шаги к тому, чтобы удалить королеву Екатерину от двора, и тогда мы посмотрим, как поступит леди Анна. Должно быть, она чертовски хорошо играет в шахматы, а ты, любовь моя, никудышный игрок.

— Но, мне кажется, тебе нет нужды играть со мной в шахматы. Я…

— При прочих равных условиях, я предпочитаю в этой игре плохих игроков, Мария. Таких, кого я могу научить, а при необходимости побить. Иное дело, — продолжил он, — что Его величеству не очень-то нравится мысль, что его наследником станет мальчишка Фицрой. Сын Бесси Блаунт — как и худенькая, серьезная дочь королевы — не идет ни в какое сравнение с законным сыном.

— Екатерина еще вполне крепка, хотя детей она больше ему не родит, — тихо возразила Мария. — И, однако, он отнюдь не вдовец.

— Потому-то я и говорил о следующем ходе Буллен в этой игре, Мария. Поживем — увидим. А мне так хочется посидеть в саду, а может быть, и погулять. Надо восстанавливать силы, чтобы сесть в седло. Побреюсь-ка я лучше — все равно мы говорим о пустяках, а не о нашем будущем. А я должен быть готов скакать верхом. Не собираюсь сидеть здесь и ждать, когда твой отец приедет за Анной или вдруг заявится сюда Его величество.

Мария поднялась — идти за слугой, который его побреет.

— Мне больше не хочется бояться ни того, ни другого, — храбро заявила она.

— Бояться не стоит, наверное, милая моя, а вот осмотрительной быть нужно.

Уходя, Мария кокетливо погладила его по здоровой руке. Он попытался поймать ее запястье, но она увернулась и засмеялась.

— Кто дразнится, тот всегда получает по заслугам, Мария, — крикнул он ей вслед.

Она опять рассмеялась от радости: он становился таким, как обычно.

После полудня они вместе с Кэтрин проводили Стаффа до конюшен, навестили Санкторума. Мария не раз уверяла Стаффа, что Ян с любовью ухаживает за конем, но тот хотел убедиться сам. Стафф шел медленно — Мария знала, что его еще мучат головные боли и он слаб, как ребенок. Но как она была рада тому, что он снова на ногах! Малышка Кэтрин шла между ними, держа обоих за руки. Девочке всегда нравился Стафф, она помнила его с тех давних пор, когда он приходил в покои ее родителей, играл с ней и забавлял. Мать объяснила ей, что отец умер, а значит, ушел навсегда. Но с девочкой теперь был высокий друг Стафф. Кэтрин была бы счастлива, если бы он решил остаться здесь с мамой, бабушкой и тетей Анной. Она не сомневалась, что мама тоже будет этому очень рада.

А теперь он вел их показать своего громадного коня. Когда-то они вместе с мамой видели Стаффа верхом на Санкторуме в поединке на ристалище. Там был и король. Тогда она сидела и смотрела на них вместе со своей подругой Маргарет. Дядя Маргарет и был королем.

— А Сантор меня вспомнит, как вы думаете, милорд? — спросил Стаффа звонкий голосок.

И Стафф, и Мария улыбнулись тому, как девочка пыталась выговорить трудное имя.

— Я твердо уверен, что он ни за что не забудет такую красивую леди, как вы, мистрис Кэтрин, — серьезным тоном произнес Стафф.

— А его не ранили, как вас с мамой?

— Поцарапали немного. Мне сказали, что сейчас ему гораздо лучше. Вот как мне.

— Полагаю, не стоит переоценивать свои силы, Стафф, как бы вы ни клялись Кэтрин, мне или Санкторуму в том, что совершенно поправились, — предостерегла его Мария.

— Слушаюсь, госпожа сиделка, — шутливо ответил он. — Я с охотой исполню все, что вы велите.

— Тогда помолчите и не дразнитесь, — парировала она и взглянула на Кэтрин, которая внимательно смотрела на обоих.

Санкторум, почуяв хозяина и заслышав его голос, захрапел в своем стойле и стал бить копытом. Стафф здоровой рукой потрепал его по шее, погладил бока, тихо заговорил с конем. Мария помогла Кэтрин взобраться на перила стойла, чтобы та могла рассмотреть и погладить большого зверя.

— А он куда больше, чем Иден или Донетта, мама.

— А он и должен быть куда больше, чем наши лошадки, ангел мой. Ведь и Стафф куда больше меня.

— Стафф гораздо больше и папы тоже, — сказала девочка, поглаживая гладкие бока гнедого.

Мария бросила на Стаффа красноречивый взгляд. Девочка так мало понимает. Она пока еще ничего не теряла, кроме старой тряпичной куклы, да и ту быстро заменили другой.

— Если завтра мне удастся покататься верхом на Санкторуме, как я рассчитываю, Кэтрин, — сказал он, — я и тебя прокачу вокруг стен замка. Хочешь?

— А как же! А можно после полудня? Утром мне надо вышивать вместе с бабушкой и Симонеттой, но вы ведь все равно просыпаетесь поздно.

— В последнее время мне приходилось много спать, малютка. Но больше это не потребуется, я быстро поправляюсь.

— Я надеюсь, что вы останетесь с нами, милорд. И мама стала гораздо веселее теперь, когда вы поправились.

Стафф улыбнулся, глядя на Марию поверх золотых кудряшек Кэтрин, и Мария ответила ему виноватой улыбкой.

— Держу пари, девочка может поучить вас тому, как правильно смотреть на мир, Мария. Ну давай, милая Кэтрин, беги в сад, к бабушке. Мы еще увидимся сегодня. — Здоровой рукой он опустил ее на землю.

— А вы не станете без меня кататься на нем? — уточнила малышка.

— Без тебя, девочка, нет. Я же сказал: завтра.

Кэтрин неуверенно пробежала несколько шагов и вернулась.

— А почему вы дали Сантору такое удивительное имя, милорд? Что оно должно значить?

— Это долгая история, я расскажу ее вам потом, юная госпожа, когда поедем кататься. Завтра.

Она улыбнулась Стаффу и помчалась прочь, остановившись у двери и помахав им рукой.

В конюшне царили прохлада и полумрак, пахло свежим овсом и соломой. Ян был старательным конюхом, как и кузнецом. Мария хотела было пойти вслед за дочерью, но Стафф поставил ногу на нижнюю перекладину перил, загородив ей дорогу.

— Это дитя со временем разобьет не одно сердце, как и ее мама, — тихо произнес он. — Она похожа на тебя как две капли воды, только маленькая.

— Кэтрин, в отличие от меня, будет расти без отца и сможет сама распоряжаться своей жизнью. Я молюсь о том, чтобы это принесло ей больше счастья.

— Не нужно так сильно ополчаться против своего отца, любовь моя. Чтобы сладить с ним, ты должна быть твердой, а злость будет этому мешать. А девочке зачем же расти без отца? Уверяю тебя, ее мама все еще молода, красива и желанна.

— Благодарю вас, милорд, но ее маме уже двадцать четыре года, а чувствует она себя нередко гораздо старше. Кэтрин будет расти без отца. Ее отец умер.

— Во всяком случае, ты хоть стала трезвее смотреть на вещи, чем поначалу, — сделал вывод Стафф, переводя разговор с опасной тропки, по которой собрался было пойти. Он похлопал Санкторума по шее и заговорил с ним ласковым голосом, почти как с Марией, когда только прискакал из Элтгема в Гемптон-Корт.

— И правда, Стафф, отчего у коня такое имя? Необычное и возвышенное.

— Я ведь до сих пор ни разу не рассказывал тебе, Мария, печальную историю своей семьи.

— Только то, что твоего дядю повесили за участие в мятеже против государя — родителя Его величества, а отца помиловали по молодости лет. Значит, имя Санкторума как-то связано с твоим прошлым?

— Связано. Правда, Санкторум? В 1486 году, вскоре после того, как король Генрих VII силой оружия захватил страну, победив в гражданской войне, он отправился наводить порядок на севере. Хэмфри и Томас Стаффорды — мой дядя и мой отец — собрали в Колчестере отряд и попытались отвоевать Вустер[120] для йоркистов. Король немедля собрал армию во главе с герцогом Нортумберлендом и помчался обратно на юг, подавлять восстание. Стаффорды укрылись в церкви местечка Кулгем близ Оксфорда — святом, неприкосновенном убежище, у самого алтаря[121]. Но воины короля, Мария, выломали дверь и схватили обоих по обвинению в государственной измене. Они сказали, что для виновных в таком преступлении никакого убежища быть не может. — Он медленно повернулся, оперся спиной о перила стойла и продолжил:

— Кое-кто рассказывал потом, что король весьма горевал, узнав о подобном богопротивном поступке, который не оправдывается восстанием. Но к тому времени Хэмфри Стаффорд оф Графтон был уже повешен в Тайберне, а двенадцатилетнего Томаса отправили домой, к тетушке, в Уивенго близ Колчестера, где и начиналась смута. Король, однако, накрепко запомнил, что Стаффордам нельзя доверять, и впоследствии забрал у лорда Томаса первородного сына, чтобы тот рос при дворе.

— Этот первородный сын — ты?

— Я. Нынешний король просто унаследовал меня и до сих пор исполняет свой долг — присматривает, чтобы я не подался в мятежники.

— Но ведь ты же никогда не сделал бы такого, не стал бы собирать армию мятежников?

— Разумеется, нет, и Его величеству это отлично известно. Вся беда в том, что он мне по-настоящему симпатизирует, но, кажется, и побаивается немного. Он не в силах понять, отчего я не питаю к нему ненависти, но и не восхваляю за оказанные милости, как поступают все, кто окружает трон. Он так никогда и не поймет, что за пределами двора существует другой мир, и этот мир всегда был мне дорог.

— Фамильное имение в Уивенго, которое досталось тебе после смерти двоюродной тетушки?

— Да, Уивенго тоже, но главным образом все то, что оно олицетворяет: свобода от политических происков и придворных интриг. Это и есть для меня настоящая святыня и убежище, Мария.

— Наподобие того, какое нашел себе твой друг Джон Уитмен в образе маленького постоялого двора у большой дороги, подальше от жестокого командира «Мари-Роз»? — задумчиво проговорила Мария, скорее размышляя, чем спрашивая.

— Именно так. Для тебя таким убежищем, как я понимаю, служит Гевер. А для меня — ты, Мария Буллен. — Он слегка потянул ее к себе, и она сделала шаг, предусмотрительно прижавшись щекой к его здоровому плечу. Он погладил ее по волосам, а Санкторум в стойле захрапел и забил копытом.

— Санкторуму тоже нужна свобода. Он нуждается в искусном наезднике, который заботился бы о нем, и тогда он становится замечательно послушным. Я рассчитываю, что и у нас дела пойдут именно так, — заключил Стафф.

Руки Марии обвились вокруг его талии, оба они застыли.

— Теперь я поняла, что Санкторум — отличное имя, Стафф. А Его величество когда-нибудь слышал, как ты зовешь коня? Наверное, он был бы весьма обескуражен, если бы догадался о смысле.

— Король слышал, об этом я позаботился. А вот что меня действительно озадачивает — это как я сумею объяснить смысл имени «Санкторум» твоей златовласой малютке.

Мария рассмеялась, но он приподнял ее подбородок и прильнул к губам. Этот поцелуй не был ни страстным, ни нежным — он был решительным, он дарил и одновременно требовал. Наконец Стафф оторвался от Марии и заглянул с высоты своего роста в ее прикрытые небесно-голубые глаза.

— Пока не стемнело, нам лучше пойти в сад, как и обещали, к твоей матушке. Не сомневаюсь, что все заметят солому, застрявшую у нас и в одежде, и волосах, да и твоя сестра наверняка будет приставать с расспросами, «как там, при дворе». Уж лучше рассказать ей на словах, чем провожать туда. Пойдем.

Когда они выходили из конюшни, до настороженных ушей Санкторума долетел ее смех. Мария наконец поняла, как здорово, что Стафф здесь, в Гевере.

С тех пор как они с Марией прискакали в Гевер, один час каждое утро и один час в середине каждого дня леди Элизабет Буллен проводила в покоях, где залечивал свою рану Вильям Стаффорд. В первые дни она тихо беседовала с Марией, пока он спал, а в последние два дня вела беседы с ними обоими. Всякий раз, входя в комнату и уходя, она брала Стаффа за руку. Марию это озадачило: ни с одним гостем мать так никогда не держалась. Поначалу она решила, что матушка благодарна — ведь Стафф спас ее дочь от поругания, а то и смерти в руках лесных разбойников. Но теперь ей стало казаться, что дело не только в этом. Возможно, матушка интуитивно почувствовала к нему доверие, тогда как сама Мария с первого знакомства невзлюбила Стаффа, а доверие пришло лишь со временем.

Они беседовали, сидя на садовой скамье, а Мария наблюдала за ними из-под опущенных ресниц. По ту сторону живой изгороди Кэтрин перебрасывалась с Симонеттой кожаным мячиком, Анна же осмелилась сидеть здесь, рядом, и читать «Гептамерон», непристойное сочинение, вышедшее из-под пера Маргариты дю Алансон, сестры французского короля Франциска. Ходили слухи о том, что теперь, через три года после смерти несчастной королевы Клод, король обнаруживает свою любовь к сестре еще более открыто, чем прежде, — и этой-то любовью вдохновлена часть страстных историй, описанных в книге. Мария не очень стремилась прочитать эту книгу, где на всеобщее обозрение были выставлены некоторые похождения Франсуазы дю Фуа. Но Анна — умная, никогда не теряющаяся Анна — обожала французские книги.

— Вот я все надеюсь, что король вскоре позволит Анне выйти замуж, — говорила тем временем Стаффу леди Элизабет. — Неплохой партией был бы ее старый друг сэр Томас Вайатт, однако господин ее отец не проявляет ни малейшего интереса к землям близ Гевера, которые должен унаследовать отпрыск Вайаттов.

Анна оторвалась от книги и метнула на мать взгляд своих карих глаз.

— Я слышу, что вы там говорите, матушка. Не думаю, что я выйду замуж — по крайней мере в обозримом будущем. И если бы отец хоть на грош интересовался поместьями Вайаттов, он бы женил Джорджа на Марго Вайатт, о которой тот долго мечтал. — Анна снова склонилась над книгой. — А впрочем, мне говорили, что она сейчас рожает первенца Пирсу, лорду Эджкому из Девоншира, вот так-то. Ах, как здесь жарко сидеть, даже в тени. Готова поспорить, что в Элтгеме тени куда больше. — Она поднялась и прошлась перед остальными, при этом ее зеленые юбки красиво вздулись. — Быть может, Стафф, мне следует поехать вместе с вами, когда вы станете возвращаться в Элтгем. Это немало поразит отца. Его величество будет в восторге, вы же сможете по дороге спасти меня от нескольких шаек разбойников, которые насилуют всех встречных женщин. А то сидеть здесь и ждать, ждать — скука смертная!

Марии подумалось, что среди них, одетых во все черное, Анна выглядит прекрасным нежным цветком. Но она захвачена своими надеждами и расчетами, которыми ни с кем не делится, лишь намекает — совсем как отец. Да, она все больше и больше становится похожей на отца.

— Матушка, Стафф обещал пересказать мне все придворные новости, а вы с Марией постоянно держите его у себя в плену, хотя, держу пари, он и не возражает против этого. — Она грациозно повернулась к Стаффу, юбки изящно взметнулись безупречным колоколом. В голосе явственно звучали насмешливые нотки. — Вы мне, например, так и не сказали, как вам удалось уговорить Его величество отпустить вас из Элтгема, когда стало известно о смерти бедняги Вилла Кэри. Вы ему сказали, что хотите отвезти Марию сюда, и он сразу с вами согласился? Клянусь всеми святыми, хотелось бы мне на это посмотреть!

— Анна, сядь и прекрати говорить глупости, — сказала леди Элизабет, прежде чем Стафф успел ответить на вопрос. — Слава Богу, Его величество позволил лорду Стаффорду уехать из Элтгема, иначе Марии здесь не было бы, по любой из многих причин.

— А может быть, Анна, Его величество решил, что Стафф сможет проследить, чем ты тут занимаешься, а потом доложить ему, — предположила Мария, надеясь, что это заставит Анну прекратить докапываться до всего связанного с ней и Стаффом.

— Хорошо же. Я буду сидеть и молчать как каменная, коль так надо. Я не желаю, чтобы вы все вышучивали меня, не то мне придется удалиться в свою одинокую келью.

При этих словах все рассмеялись — столь заразительным было ее веселье под напускным брюзжанием. Мария послала улыбку Стаффу и поднялась — идти к Симонетте и Кэтрин. Но тут показался спешащий через лужайку долговязый садовник Майкл, а за ним следовал незнакомец. Мария снова села.

— Вот это — леди супруга лорда Буллена, — сказал Майкл, обращаясь к незнакомцу, и они оба почтительно поклонились Элизабет. Она протянула руку, и гонец, поклонившись еще раз, передал ей сложенный лист пергамента.

— А мне от отца ничего нет? — резко спросила Анна. Гонец оглядел всю компанию и поклонился в третий раз, теперь уже Анне.

— Королевский посланец скачет за мной по пятам, к вашей милости, миледи Анна. Он мне так сказал, что у него для вас письмо от короля и подарок. — Он неловко переминался с ноги на ногу, пока леди Элизабет не распорядилась, чтобы Майкл отвел его в замок и накормил.

— Наш государь возвращается через два дня, — прочитала она, склонившись над письмом. — Он надеется, что Мария благополучна в Гевере, а в сентябре возвратится ко двору в свите своей сестры, когда та переедет жить во дворец, исполняя «свое столь мудро данное Его величеству обещание». — Мать взглянула на Анну, которая сидела с невозмутимым видом, похлопывая себя по колену уже давно закрытой книгой. — Вот это и есть самое главное. Два дня, считая от сегодня. Интересно, надолго ли в этот раз?

— Нет, не надолго, леди, — уверил ее Стафф. — Чуть лишь в городе станет прохладнее, двор соберется там снова в полном составе, и лорд Томас окажется в самом центре событий. И леди Анна, конечно. — Произнося все это, он не сводил глаз с Марии, и она отозвалась сияющей улыбкой, несмотря на пристальный взгляд Анны.

— А я обещаю вам сразу, Стафф, даже раньше, чем скажу отцу, что привезу Марию с собой, как он о том просит. А ведь и вам, и отцу хочется того же самого, — хихикнула Анна, не обращая внимания на выразительный взгляд матери.

— Хотя ваше общество превосходно, а беседа, несомненно… весьма захватывающа, дорогие дамы, я завтра должен выехать на Санкторуме, испытать себя. А послезавтра надо отправляться в Элтгем, и я обещаю держаться более оживленных дорог — разумеется, если леди Анна не желает и в самом деле пережить такое приключение, какое выпало на долю Марии. — Он подался вперед и посмотрел на Анну, сидевшую по другую руку от леди Буллен. — Впрочем, не могу обещать, что стану проливать за вас кровь, леди Анна. Не сомневаюсь, вы меня поймете: довольно и крови, пролитой за одну из сестер Буллен.

Элизабет Буллен внимательно посмотрела на Стаффа, а Анна прищурилась, не в силах решить: то ли это шутка, то ли прямой выпад в ее адрес.

— Как бы то ни было, — продолжал Стафф ровным голосом, — я собираюсь по пути в Элтгем заехать в Хэтфилд, повидать Генри Кэри. Мария хочет, чтобы друг семьи деликатно сообщил мальчику о смерти его отца и передал нашейную цепочку с родовой эмблемой, принадлежавшую Виллу. Теперь она по праву принадлежит Генри.

Анна перебросила книгу из руки в руку и отступила на несколько шагов.

— Благодарю вас, милорд, за любезное обещание приключений на пути в Элтгем, но я уверена: на деле вы предпочитаете более мирные забавы. Что же до моего племянника, Генри Кэри, и его наследства, то как знать — не понадобится ли он в один прекрасный день Его величеству? Говорят, что Генри Фицрой совсем слабенький. Разумеется, в том случае, если Его величество сам не пожелает обзавестись сыном, после того как отправит в ссылку королеву Екатерину — он при всех обещал это отцу и мне. — И ее мелодичный смех напоследок разнесся в прозрачном воздухе.

— Нам с Марией будет очень не хватать вас, милорд, — мягко вставила леди Элизабет, — как и нашей малютке Кэтрин, которая, похоже, очень к вам привязалась. В первые дни, когда вы спали из-за большой потери крови, мне пришлось немало потрудиться, чтобы удержать ее и не позволить беспокоить вас. Я очень надеюсь скоро увидеть вас снова. Я уважаю честных людей, служат ли они при королевском дворе или нет.

Стафф склонился к ней и поцеловал руку.

— Обещаю, что вы увидите меня, миледи, — должно быть, здесь, поскольку ко двору вы не поедете.

— Да уж, не при дворе, если только не случится нежданно чего-то очень важного, а я молюсь, чтобы ничего такого не случилось. Жизнь всей семьи Буллен уже и без того осложнилась до крайности. Вам здесь всегда рады. Ведь правда, Мария?

— Правда, матушка. Конечно же. И Стаффу это известно.

— Ну, тогда я надеюсь, что он станет учитывать это в дальнейшем, — сказала седовласая дама, вставая со скамьи. За ней следом поднялись и Мария со Стаффом. — Пожалуйста, не допустите, чтобы острый язычок Анны отвратил вас от нее, милорд, — продолжала леди Буллен. — Ей очень нужны друзья, потребуется и ласковое внимание сестры, хотя мне будет очень грустно расставаться с Марией, когда ей придется возвращаться ко двору.

Она улыбнулась дочери, и глаза Марии наполнились слезами. Матушка, Кэтрин, Гевер — и Стафф, который так нравится им всем, — настоящий рай земной! Но Стаффу скоро надо уезжать.

— Я буду грустить без тебя, — сказала она, когда матушка ушла, а они стояли, разделенные узкой полоской зелени. На его загорелом лице заблестели в улыбке белые зубы, а глаза потемнели от удовольствия.

— Но я ведь пробуду здесь целый день и еще полдня, девочка, — посмотрим, что мы с тобой успеем за это время.

В обещанные Стаффом полтора дня время летело для Марии так, как еще никогда в жизни. Раны на груди и плече затягивались довольно быстро, ел он за двух здоровых, вернулась и его жизнерадостность. Еще в первый солнечный день, когда Стафф отделался от бесконечных расспросов Анны, Мария вместе с малюткой Кэтрин повели его на экскурсию по Геверу, показали покои и парадный двор замка, парк, фруктовые сады, луга, даже церковь св. Павла на опушке леса, к которой вела извилистая тропинка.

Вечером, после ужина, они все сели в светлице, почти как одна счастливая семья, беседовали, играли в глик. Анна добилась того, чтобы ее партнером был Стафф, да и карта ей шла неизменно. Однако она рано удалилась: чтобы сохранить красоту, надо рано ложиться. Вскоре и леди Буллен с улыбкой пожелала им доброй ночи.

Стафф с Марией минуту сидели за опустевшим большим дубовым столом, с удовольствием вдыхая напоенный ароматами августовский воздух. Стафф по своему обыкновению внимательно рассматривал Марию, не шевелясь, только вздымалась и опадала его широкая грудь, все еще забинтованная под рубашкой с развязанным воротом.

— Плачу пенни, если скажешь, о чем думаешь, Стафф.

— Не вижу смысла, девочка, продавать свои мысли за какой-то медяк, когда их столь высоко ценит леди Анна. Я бы еще подумал, впрочем, если бы ты предложила один сладкий поцелуй — мне их в последнее время так хочется, а они стали большой редкостью.

— Идет! — Она почувствовала, словно бабочка затрепетала крылышками у нее в животе.

— Тогда подойди и расплатись. Вы же не думаете, леди Мария, что беспомощный инвалид станет гоняться за вами по всей комнате.

В голосе Стаффа звучали привычные шутливые нотки, но он не улыбался. Мария поразилась тому, как он преобразился: ведь всего несколько минут назад, за картами, это был учтивый, непринужденно беседующий джентльмен.

Она отставила стул и подошла к нему. Стафф сидел, изрядно отодвинувшись от стола, но длинные руки позволяли ему легко перебирать карты. Он поднял голову, во внимательных глазах отражалось пламя горевшей на столе лампы. Мария наклонилась поближе к нему, ее дыхание вырывалось сквозь полуоткрытые нежные губы, которые через миг встретились с его губами. Губы Стаффа тут же приоткрылись, прильнули к ее устам, вобрали их в себя. Поцелуй закончился. В остальном Стафф к ней и пальцем не прикоснулся. Неужто он и впрямь не уверен в том, как она воспримет это — после той ночи в Банстеде, когда она воспротивилась близости с ним? Она хотела распрямиться, но Стафф здоровой рукой удержал ее.

— Поцелуй меня еще. У меня есть две мысли, которые, полагаю, тебе понравятся.

В колеблющемся пламени лампы их глаза встретились. Марией овладело желание, она уперлась руками в подлокотники кресла и потянулась поцеловать его еще раз.

Внутренний голос произнес: «Ты снова по уши влюблена в него. Снова — после того как Вилл умер в Гемптоне. Ты любила его, когда он спас тебя, когда вы были в Банстеде, когда оказались здесь, в Гевере, и любишь в эту самую минуту». Ей нечем стало дышать — близость Стаффа пьянила ее.

— Ты… я… — забормотала она, оторвавшись от его губ. Ей вовсе не хотелось, чтобы он видел, какую власть имеет над ней до сих пор. — Я просто боялась задеть повязку и причинить вам боль, милорд, — выговорила она, запинаясь.

После поцелуев Стафф казался невозмутимым, но на губах опять играла знакомая озорная улыбка. Мария выпрямилась и немного отошла, обогнув угол стола.

— Ты так и не поделился со мной теми двумя мыслями, за которые я заплатила, — возмутилась она.

— Одна состоит в том, что я все еще желаю твоей любви, желаю, чтобы ты была моей.

— Понятно, — сказала Мария, но отступила еще дальше вдоль стола. Стафф наконец встал и подошел к ней. Положил одну руку ей на плечо, повернул к себе.

— Не становись заносчивой и капризной, как твоя младшая сестрица, — проговорил он.

— Нет, просто мне нужно время, чтобы разобраться во всем по порядку.

— Чудесно! Только когда все будет сказано и сделано, я собираюсь принять участие в этом разборе. И не напрягайся так, словно я собираюсь взять тебя прямо здесь, на этом мягком кресле. Держу пари, твоя матушка и строгий воробышек — гувернантка — не одобрят поведения лорда Стаффорда, если застанут нас, хотя сестру, подозреваю, весьма заинтересовало бы, как это делается.

Мария улыбнулась и положила голову ему на здоровое плечо.

— Я понимаю, что время уже позднее, — продолжал Стафф спокойным тихим голосом, — а мы оба изрядно утомлены, но мне не хочется, чтобы этот день заканчивался: ведь тогда до моего отъезда останется всего лишь еще один.

— Знаю, Стафф, милый. — Голос Марии, прижавшейся лицом к его рубашке, прозвучал глухо.

— Тогда пойдем погуляем вдоль стен, совсем недолго. А выйдем черным ходом, через огород. — Его теплые пальцы переплелись с пальцами Марии, и она охотно подчинилась.

Кухня была погружена в полумрак, камин зиял темной раскрытой пастью, в которой не светился ни единый уголек, — вечер был теплый. Где-то рядом зашевелился пес, тихонько зарычал и уступил дорогу. Дверь, выходящая на огород, была распахнута настежь, и вместе с ночным воздухом внутрь вливались пьянящие ароматы разнообразных трав. Мария сразу почувствовала сквозь тонкие туфельки мокрую траву с ее невыразимо богатыми запахами.

Вслед за Стаффом она шла по краю огорода, по заросшей травой тропке, пока они не свернули за угол и не оказались на кромке внутреннего рва. С другой стороны узкой полоски воды целебный ночной воздух доносил до них крепкий аромат цветущих роз. Стафф остановился, не выпуская ее руки.

— Тут есть маленькая каменная скамья, — прошептала Мария. — Немного дальше — может, ты захочешь сесть?

— Да нет, только скажи: сюда случайно не выходит окно опочивальни Анны?

— Не выходит.

— Вот это прекрасно. Мария, вторая моя мысль заключается в том, что, поскольку теперь ты свободна, то есть не замужем, но можешь выйти замуж, а я ни на грош не верю ни королю, ни твоей сестрице с кошачьими глазками — они всегда могут выдать тебя замуж за кого-нибудь по своему усмотрению и ради своих собственных целей… — Он замолчал и сделал еще шаг к ней. — Я просто не выдержу этого: потерять тебя снова после стольких лет ожидания и в то время, когда мы так близки. Я не могу… я не допущу, чтобы ты принадлежала другому мужчине!

Мария прижалась к нему, обняла его за шею.

— У них это не получится, милорд. И не могут они этого сделать — я только что овдовела. И нельзя выдать меня замуж за первого встречного только потому, что Анна пользуется ныне столь горячим расположением Его величества. Пусть кто-нибудь посмеет лишь намекнуть, пусть даже отец, я твердо откажусь.

— Ах, милая моя Мария, — сказал Стафф, придерживая ее одной рукой за ягодицы и слегка раскачиваясь вместе с ней взад-вперед, — неужели ты прошла через столько испытаний и все еще полагаешь, будто все решается так просто?

— Не все, Стафф, но мои чувства к тебе — это теперь совсем просто.

Он перестал покачиваться и прижал ее к себе.

— А я было подумал, ты забыла нужные слова. Да черт его возьми, неужто я непременно должен истекать кровью, чтобы ты их произнесла?

— Я очень люблю тебя, господин мой. До безумия люблю, и уже давно, очень давно.

— Вот только слез не надо, и нижняя губа пусть не дрожит, Мария. Когда я уеду отсюда послезавтра, когда осенью мы встретимся при дворе, нам придется быть очень-очень осмотрительными и очень сильными. А сейчас — повтори.

— Я люблю тебя, Стафф.

Он положил подбородок на ее темя, и она вновь подивилась тому, как идеально помещается ее лицо на изгибе его шеи. И так, тесно прижавшись друг к другу, они стояли долго-долго.

Глава двадцать четвертая

22 февраля 1530 года

Дворец Уайтхолл

Мария стояла на галерее, длинный ряд окон которой выходил на Темзу. Вид ей отчасти заслоняли ноги каменщиков, стоявших на лесах и старательно вырезавших вензеля на камнях облицовки карниза. Вот уже три недели, как они с самого утра до позднего вечера, в любую погоду, долбили и резали серые камни. Вензеля представляли собой затейливые буквы «Г» и «А» в обрамлении тюдоровских роз. Часть каменщиков вырезала соколиные головы — новую эмблему Анны. Геральдическая палата Его величества провела изыскания и составила для Анны замечательную родословную, восходящую к двенадцатому веку, поэтому и Джордж с Марией поневоле стали гордыми наследниками благороднейших предков. Анна объявила, что их фамилию следует теперь писать и читать «Болейн» — на французский лад, что куда лучше подходит для будущей королевы, нежели плебейская фамилия «Буллен»[122], указывающая на грубых северян-англичан. Мария знала, что отец был до глубины души возмущен этой переменой фамилии, однако язык придержал. А куда денешься: Анна вызывала Томаса лорда Болейна к себе и отдавала ему распоряжения — как, впрочем, и самому королю. Теперь отец признал невероятно мудрой политику младшей дочери, которая упрямо отказывалась делить ложе с ненасытным и своенравным Тюдором, как раньше признавал мудрость Марии, которая скромно всходила на королевское ложе в продолжение пяти лет, принесших лорду столько благ.

Мария потрогала толстое оконное стекло, чтобы проверить, холодно ли на улице. Кажется, сегодня так же тепло, как и всю последнюю неделю. Это удачно, потому что Анна собиралась в сопровождении своих дам сесть нынче вечером на барку и подняться по реке до Вестминстера, где находился двор короля, — там готовился пир. На реке могло быть очень холодно — когда их повезут от королевского двора, из Вестминстера или Брайдуэлла[123], назад в Уайтхолл, который король широким жестом выделил под резиденцию для Анны, пока не будет утвержден его развод и они не смогут жить вместе.

«Должно быть, снаружи действительно тепло, несмотря на хмурое серое небо», — снова беспокойно подумала Мария: работники не постукивали ногами по земле и не фыркали, как лошади, как это обычно бывает, если стоят морозы. Вот такие перемены. Вот такие крутые перемены для семейства Булленов, которые в мгновение ока превратились в Болейнов.

— Госпожа, я так и думала, что найду вас где-нибудь тут и что вы смотрите на реку. Вам тогда кажется, что вы ближе к своей дочке?

Мария подняла голову; перед ней стояла Нэнси, закутанная в теплую шерстяную шаль: девушка всю зиму страдала от холода, и даже сейчас нос у нее был красным.

— На этот раз я не тосковала ни по Кэтрин — правда, Нэнси, — ни по лорду Стаффорду, хотя ты мне не веришь, по глазам твоим видно. Сегодня вечером я увижу их обоих. Я очень скучаю по Кэтрин, но ей куда лучше с Маргарет, дочерью герцога и герцогини Суффолк, в королевской детской, да и наставник там отличный. А здесь что я могла бы ей дать, если даже не в состоянии сама прилично одеться? Девочка может гордо красоваться в старых платьях леди Маргарет, но я-то вряд ли смогу надеть ставшие ненужными наряды моей худенькой сестры, даже если их многие десятки! — Она пошла рядом с Нэнси по направлению к тому крылу дворца, где Марии были выделены опочивальня и гостиная, рядом с обширными покоями Анны — чтобы легче было вызывать Марию.

— А может, лорд Стаффорд сумеет привезти милую крошку сюда, в гости, как он поступал раньше, — подбодрила госпожу Нэнси.

— Да не тревожься ты обо мне, Нэнси. Я смирилась с этим, правда. Сожалею лишь о том, что тебя не могу одеть, как подобает. Слава Богу, Стивен так охотно пошел на службу к лорду Стаффорду. А вот насчет тебя я побаиваюсь, как бы в дополнение к насморкам и простудам у тебя еще и чирьи не пошли от холода, если мы не будем смотреть за тобой хорошенько. — Мария протянула руку и поплотнее натянула шаль на худые плечи девушки.

— А ты тоже скучаешь по Стивену, Нэнси? — поддела она горничную, зная, что той очень нравится этот парень.

— А как же иначе, госпожа? Только давайте лучше обсудим, что вам надеть-то сегодня на вечер.

— Да мне, в общем, все равно. Все мои платья давно вышли из моды.

— Леди Рочфорд!

Мария повернулась на окликнувший ее голос. Она никак не могла привыкнуть к новому титулу.

— Леди Рочфорд, к вам посетительница, которая настаивает, чтобы вы ее приняли. — Гонец был из новых слуг, которых предоставили Анне, и Мария даже не помнила, как его зовут.

— И кто же эта посетительница, сэр?

— Некая мадам Кэри, миледи. Она духовная особа, вся в сером[124].

— Это Элеонора, сестра Вилла, — вслух произнесла Мария. Нэнси вместе с гонцом смотрели с удивлением на ее озабоченное лицо. — Я встречусь с этой дамой сейчас же. Будьте любезны показать мне дорогу.

Когда Мария вошла в маленькую комнату, Элеонора встала со своего места. Они сухо обнялись и отодвинулись друг от друга на несколько шагов.

— Садитесь, Элеонора. Не ожидала вас здесь увидеть.

— Теперь, как я поняла, вас следует именовать леди Рочфорд, — растягивая слова, проговорила Элеонора. — Король в очередной раз приблизил к трону всю вашу семью. Отец ваш стал графом Уилтширским и лордом-хранителем печати. А сестра, говорят, получила титул маркиза Пембрука[125] с правом первенства над всеми прочими титулованными особами Англии. Буллены по-прежнему удачливы и… благословенны.

«Что ж тебе не сказали те, кто просвещал, что мы теперь стали Болейнами?» — подумала Мария, но вслух сказала: — Пожалуйста, сестра, садитесь. Очень любезно, что вы по пути не затруднились заехать ко мне.

— Я приехала специально повидаться с вами, леди Рочфорд. Возможно, вы думали, что больше не увидите меня после смерти несчастного Вилла, но теперь все наши фамильные земли утрачены, и я хочу вас о чем-то попросить.

— Стало быть, вам известно и то, что мой сын также потерял свое наследство. В известном смысле земли остались в нашей семье: после смерти Вилла Его величество передал их моему брату и сестре. Но усадьба в Плэши перешла к Томасу Кромвелю, новому королевскому советнику. А опекунство над моим сыном… — здесь голос ее задрожал, но она твердо посмотрела в ясные серые глаза Элеоноры: —…перешло к моей сестре до достижения им совершеннолетия[126]. Так что, уж извините, Элеонора, но если вам нужны деньги, то у меня, поверьте, совсем нет средств, ни копейки[127].

— Я бы ни за что этому не поверила. Но ведь семья, отец — они что, не помогают вам? Значит, вы уже потеряли всякое влияние на короля? Знаете, а Вилл предвидел, что когда-нибудь так и случится. Если бы он сегодня был с нами, он и сам бы добился милостей Его величества.

Марии очень хотелось нанести ответный удар этой женщине, которую она уж никогда не ожидала встретить, но Мария сдержалась. Из уважения к памяти Вилла, который в бреду, на пороге смерти, все звал эту женщину — единственную, кого любил, — она прикусит язык.

— Услуга, о которой я прошу, не связана с деньгами, леди Рочфорд. Уже много лет я монашествую и утратила интерес к мирским благам. Мой девиз — semper transit gloria mundi[128]; я следую ему с тех пор, как семья Кэри лишилась Дарема и всего связанного с ним.

— Тогда какой же помощи вы ждете от меня?

— В моем монастыре, госпожа, происходит борьба, очень важная. Я долго трудилась над тем, чтобы сделаться настоятельницей Уилтона — ведь вы, кажется, ни разу не гостили там у меня вместе с Виллом. Вы были слишком заняты при дворе.

— Я никогда не бывала в Уилтоне, сестра.

— Вилл хорошо понимал всю важность и влияние Уилтонского монастыря в наших краях, да и монастырь богатый — священными реликвиями и мощами, я хочу сказать. Вилл не мог вам об этом не рассказывать.

— Рассказывал.

— Скоро должно последовать новое назначение — старая настоятельница при смерти, а вместо нее должны назначить меня. Я знаю, что пред лицом Господа это место мое по праву!

— И вы хотели, чтобы я попросила короля помочь вам? Простите, Элеонора, но он больше не удостаивает меня бесед. Вот как обстоят дела. Вам придется поверить мне.

— Ах, я верю вам. Да только у вас остались такие связи! Не вы, так ваша сестра может попросить его. Люди говорят, она получает все, чего только ни пожелает.

— Да, наряды и дворцы, но в дела политические и церковные она не вмешивается.

— А вот Вилл говорил, что она ненавидит кардинала Уолси — с тех пор как тот забрал у нее любимого. Это, знаете ли, должно привлечь ее внимание к моему делу. Великий кардинал Уолси выдвинул в противовес мне свою кандидатку[129]. Не то чтобы он знал обо мне, просто эта кандидатка из его любимого Солсберийского аббатства. Ей до Уилтона и дела нет, и ее назначение будет так несправедливо! Ради памяти Вилла, ради детей Кэри — пообещайте, что вы мне поможете! — Длинные тонкие пальцы расправили на коленях серое монашеское одеяние. — Кроме того, леди Рочфорд, я слышала, что леди Анна, маркиз Пембрук, все же занимается делами политики, да и король неизменно оказывает ей высокие милости. Так вы поможете мне?

— Все, что в моих силах, Элеонора, — это попросить сестру. Что решит она или Его величество — этого мне знать не дано. Что смогу, то сделаю.

Элеонора Кэри вздохнула с видимым облегчением.

— Это будет неоценимая помощь в правом деле, уверяю вас. Я знала, что недаром стану мерзнуть в дороге.

— Вы переночуете в Уайтхолле? Думаю, об этом договориться будет несложно.

— Нет-нет, этого я не хочу. Я давно уже отвыкла от мирского окружения. Остановлюсь у сестер в аббатстве близ Вестминстера и сразу поспешу назад, в Уилтон.

— А я помню, что вы, бывало, гостили у нас в Гринвиче, при дворе, по целым неделям, — с улыбкой сказала Мария и тут же пожалела, что не сдержалась и поддела золовку.

— Нам с Виллом было необходимо посидеть, поговорить, — ответила та ледяным тоном. — У нас… у него были великие замыслы. А теперь его сына лишили наследственных земель. Как странно, что король отбирает у сына земли отца… если этот мальчик и впрямь наследник Кэри, госпожа.

У Марии в груди вскипела злость, и она скрипнула зубами, чтобы не накричать на эту холодную женщину в сером, которая сидела, подавшись вперед, пытаясь своим твердокаменным взглядом проникнуть в мысли Марии. Мария не отвела глаз, боясь только, что давняя неприязнь отразится на ее лице. «Она ненавидит меня с того дня, когда ее несчастный брат возвел меня на свое ложе», — в ярости подумала Мария.

— Его величество, как и ваш покойный брат, уверил бы вас, сестра Элеонора, что мальчик — наследник Кэри. Генри воспитывается в Хэтфилде вместе с единственным сыном Его величества как наперсник. Мой отец вместе с Виллом давным-давно договорились о том, какое воспитание он получит. — Мария встала, не надеясь более на свою выдержку и опасаясь выказать слишком явно кипевшую в ней неприязнь к золовке. Ей показалось, что она снова видит Вилла, снова испытывает из-за его жестокости огорчение и гнев. Возможно, после смерти Вилла она слишком идеализировала его. Да, Вилл не любил ее никогда, и каменный взгляд серых глаз его сестры напомнил Марии об этом.

Элеонора Кэри поднялась, зашуршав юбками. Закутала плечи в серую накидку из густого меха, у дверей остановилась и окинула Марию спокойным взглядом.

— Боюсь, я последняя из рода Кэри, кто несет бремя стремлений Вилла. Не подведите меня, леди Рочфорд, умоляю вас. В покаянии — спасение души.

Дверь за золовкой закрылась, а Мария осталась стоять с широко открытыми глазами и бессильно сжатыми кулаками. Вся злость, которая дремала в ней со дня смерти Вилла, пробудилась и обратилась против Элеоноры Кэри. Она всхлипнула и слабо, бесцельно заколотила по двери. Над мертвым Виллом она так не плакала, вообще не плакала. Взрыв этой долго сдерживаемой ненависти был, возможно, покаянием, которое ведет к спасению. Ее спасению со Стаффом. Да, она попросит Анну об этой услуге, но не более. А после этого она освободится от проклятого чувства вины перед Кэри, которое стояло между нею и Стаффом — даже в те минуты, когда она ощущала его неколебимую любовь к ней, еще более крепкую, чем обнимавшие ее руки.

— Отчего у вас покраснели глаза, госпожа? Что посмела сказать вам та женщина? У нее нет никакого права докучать вам, и не было никогда! — Нэнси взволнованно вскочила со скамьи под окном в покоях Марии.

— Ничего, Нэнси, успокойся. Со мной все хорошо. Она лишь просила меня об одолжении. А слезы — это от моих собственных мыслей.

— Ну, тогда вам лучше стереть их поскорее со щек и расчесать волосы. Его величество явился сюда, без предупреждения. — При этом сообщении девушка просияла.

— Сюда? Где же он?

— На барке, конечно же, приехал повидаться с леди Анной, да только дело в том, что… лорд Стаффорд тоже здесь! Я видела его в окошко, а вот он вряд ли приехал повидаться с леди Анной. — Нэнси подошла ближе и пытливо всмотрелась в глаза своей госпожи. — Что-то вы не очень рады повидаться с ним, леди Мария. Я все никак вас не пойму. Иной раз просто не понимаю, и все.

— Конечно же, я буду рада видеть лорда Стаффорда. А ты, если намерена делать мне выговоры или читать мои мысли, лучше сразу поди прочь.

Сказала и пожалела, потому что Нэнси, завернувшись в свою неизменную шаль, тут же выскользнула из комнаты. Трудно было хранить свои чувства в тайне от девушки, но Мария вовсе не была уверена, что сможет сейчас встретиться со Стаффом, сразу после беседы с ядовитой сестрицей Вилла. Стафф, как и всегда, прочитает ее мысли и узнает, что она согласилась помочь Элеоноре; а ведь ей уже почти удалось убедить Стаффа, что она избавилась от чувства вины за смерть Вилла. Черт, отчего Его величество не мог дождаться, пока они вечером приедут ко двору?

Едва она успела ополоснуть лицо и припудрить щеки, как послышался такой знакомый стук в дверь. Она улыбнулась и осторожно отворила дверь.

— Его величеству не терпелось повидаться со своей леди Анной, вот и я здесь. Уверяю, если бы я был королем, то королевская барка приплывала бы сюда в восемь часов утра, и вовсе не за тем, чтобы увидеть леди Анну с ее острым как бритва язычком. — Он наклонился поцеловать ее, и Мария холодно подставила губы. — Не слишком-то горячо ты отвечаешь на такую красивую речь, любовь моя. Ты здорова ли?

— Да, конечно, просто… — «Нужно сказать ему сразу и не заставлять догадываться по моему виду», — решила Мария. — Здесь только что была Элеонора Кэри. Просила моей помощи, чтобы ее назначили настоятельницей Уилтонского монастыря. — Мария выждала, но Стафф ничего не сказал, только взял с блюда на столе яблоко и вонзил в него зубы. — Я ей ответила, что не могу ничего сделать, только скажу об этом Анне.

— Ты могла бы посоветовать ей добиться своего, вступив в брак с тем, кто в милости у Его величества, как поступил в свое время ее брат. Могла добавить, что для такого брака вполне гожусь я, поскольку моя дама сердца явно ко мне не расположена. — Он рассмеялся с набитым ртом и чуть не подавился злополучным яблоком.

— Она заставила меня вспомнить те несчастья, которые я пережила с Виллом, — решительно выговорила Мария, пропуская мимо ушей его шутливое замечание. — Она заставила меня задуматься о том, что ты, возможно, был прав: после его смерти я не сумела трезво все оценить.

— Тогда я от всего сердца благодарен этой даме за ее посещение. — Он бросил в камин огрызок яблока, лицо его было совершенно серьезно. — Думаю, однако, что Анне, мягко говоря, безразлично, кто возглавляет монастырь в Уилтоне. Его величеству тоже. Они оба охотно разрушат Уилтон вместе со всеми прочими монастырями, если папский легат Кампеджо[130] и жирный Уолси не договорятся об этом разводе. Королева мобилизует свои силы, а поскольку Карл, император Священной Римской империи, приходится ей племянником, заполучить согласие папы на развод будет не так-то легко.

— Дело в том, Стафф, что Анна может заинтересоваться этим делом. Понимаешь, другую кандидатку на пост настоятельницы проталкивает Уолси.

Он тихонько присвистнул.

— Ты права, милая моя, хотя начинаешь мыслить, боюсь, как придворная особа. Да, Анна проглотит наживку, если этим можно досадить Уолси.

— Я, право, думаю, Стафф, что она потому и пожелала жить в Уайтхолле. Она приказала сбить эмблемы — кардинальские шапки — со всех окон. Ты же знаешь, что их здесь сотни. И выбить ее вензель рядом с вензелем Его величества.

— Это я знаю. Мы даже остановились полюбоваться ими. Ладно, хватит на сегодня про Его величество и леди Анну Болейн. Мне хочется знать, как чувствует себя леди Мария Буллен, которая два дня не видела своего любимого. — Он привлек ее к себе, и Мария охотно пристроила голову у него на груди, под подбородком — место было словно специально для того предназначено.

— С Кэтрин все хорошо, Стафф? Ты видел ее?

— Я почти каждый день вижусь с ней по несколько минут. Ее высочество принцесса Мария не раз видела меня там, и она всегда расспрашивает о тебе, если не встречалась с тобой сама. Она смотрит на меня своими ясными карими глазами и видит, что я люблю тебя, Мария.

Она подняла голову.

— Но ты не говорил ей об этом?

— В том не было нужды.

— Когда-то она сказала, что мне, возможно, удастся найти способ выйти замуж за того, кого я сама люблю, как она вышла за своего герцога. Вот только способа я пока не нашла. Да они все на дыбы встанут, ворвутся и в Уайтхолл, и в Вестминстер, и куда угодно, запретят нам видеть друг друга. — Стафф наклонился и поцеловал ее в нос, хотя она уже с готовностью подставила губы.

— Достаточно и того, девочка, что ты нашла человека. А способ мы непременно отыщем, и скоро. Если они действительно поженятся и у них родится сын, я напрямую попрошу короля. Вполне возможно, он будет только рад избавиться от тебя, однако твоя догадливая сестрица и ее союзник лорд Болейн ни за что этого не допустят, если сообразят, куда ветер дует. Меня одно беспокоит: если ты станешь сестрой королевы, они могут устроить тебе брак с членом какой-нибудь иностранной королевской фамилии.

— Но это же глупо!

— Для них — совсем не глупо, Мария. Ты, наверное, видишь их только вблизи, поэтому и не замечаешь, сколь высоко они вознеслись. Лондонцы проклинают «эту продажную девку Анну», клеймят ее «королевской Великой Блудницей». Простой народ любит законную королеву. Впереди большие потрясения, милая моя, и я иной раз думаю, что защитить тебя от всего этого можно одним путем: бежать от двора, похитить тебя и увезти в Уивенго, а уж оттуда вымаливать у них прощение.

— Стафф, ты не посмеешь этого сделать!

— А что? В Тауэр нас за это вряд ли посадят. А разве тебе не понравится быть пленницей в моем маленьком замке? Помнишь, как на маскараде я был шерифом Ноттингемским и держал тебя пленницей в своем замке?

— Еще бы я не помнила! Тогда, прямо во время представления, ты нагло сорвал поцелуй с моих уст!

— Слабая замена тому, чего я желал на самом деле, девочка. И король тогда ждал своей минуты, как, вероятно, ждет и сейчас. Однако сегодня я не дежурю у его опочивальни, так что вернусь, несмотря ни на дождь, ни на мокрый снег, ни на град. Как только удастся, мы со Стивеном пригоним лодку сюда. Позаботься о том, чтобы дверь была не заперта, а меня ожидали теплое питье и постель. — Он поцеловал ей руку и отстранился. — Черт побери, чуть не забыл! У меня же подарок для тебя.

Он порылся в маленьком кожаном кошеле и достал оттуда длинную цепочку, с которой в изобилии свисали гранаты. Они поблескивали и на фоне его бархатного дублета казались почти черными.

— Милорд, ожерелье прекрасно, но вы не должны делать мне подарки. — Мария посмотрела на Стаффа, не пытаясь даже взять ожерелье.

— Ты не желаешь принимать от меня деньги, милая, не захотела даже взять отрез шелка. А я не желаю, чтобы на тебя смотрели свысока лишь потому, что Буллены — Болейны или как там еще они теперь себя называют — чересчур прижимисты и не заботятся о том, чтобы прилично одевать Марию, которая первой доставила им нынешнее возвышение. — Он со звоном ссыпал цепочку на стол. — Можешь носить или не носить, как захочешь. Оно принадлежало госпоже моей тетушке. Если тебе кажется, что я таким образом покупаю нынешнюю ночь или любую другую, то ты ошибаешься. Это дар любви, чтобы лучше подчеркнуть вишневый цвет твоих губ, какими они становятся в свете свечей. Вечером мы увидимся в Вестминстере. И проследи за своим лицом, если увидишь меня с другими дамами. Пока мы с тобой не решим, что пора поговорить с родственниками, я не желаю давать твоей властолюбивой сестрице повод удалить меня от двора или каким-то другим способом разлучить нас. У нее и так капризов хватает. — Он поклонился Марии, открыл дверь и вышел.

Она взяла со стола ожерелье и внимательно рассмотрела его в скупом свете февральского дня. Вещица была изящная: аккуратные квадратики гранатов нанизаны на цепочку из тонких золотых звеньев. Она будет хранить ожерелье, как сокровище, а ведь приняла она его очень холодно и тем обидела Стаффа. Надо показать, что она ценит и подарок, и его любовь. Сегодня же она покажет это: облачится в темно-красное платье, пусть оно уж три года как вышло из моды, покроет волосы золотой сеточкой из Банстеда и наденет это гранатовое ожерелье из дорогого его сердцу Уивенго.

Мария была рада, что вечер выдался не слишком холодным для февраля: у нее не было другой теплой накидки взамен той, которую сожгли после смерти Вилла. Когда-то она очень ценила ту накидку, потому что она помогла Стаффу впервые проявить свою любовь во всей полноте. Но то было давно, а теперь сойдет и эта зеленая пелеринка.

— Тебе тепло, Мария? — За ее плечом возникло лицо Джорджа, словно свет маяка в наступивших сумерках.

— Спасибо, Джордж, мне так хорошо. А как остальные?

— Анна нервничает, а моя женушка, как всегда, невыносима. Да мне, в общем-то, наплевать — то есть на Джейн. Пусть она достанется Марку Гоствику, коль ему этого так хочется. Анна, чтобы досадить Джейн, отослала его прочь от двора, только мне нет дела до нее. Ничуть не удивлюсь, если эта сучка присоединится к королеве против нас.

— Джордж, не нужно так говорить, как бы она ни раздражала тебя, — она ведь твоя супруга, — как можно мягче укорила его Мария.

— Да ведь она может встать на сторону королевы, Мария! — воскликнул Джордж, истолковав ее слова по-своему. — Даже в нашем лагере Норфолков раскол из-за этого. Эта дура, наша тетушка, смеет отстаивать интересы Екатерины! Впрочем, я думаю, — он понизил голос, хотя их и без того никто не слышал, — она на это решилась только лишь потому, что — как всем известно — дражайший дядюшка Норфолк предпочитает ледяным простыням законной супруги горячую постель прачки их детей, Бесси Холланд. — Джордж ухмыльнулся, и Мария круто повернулась к нему.

— Так ты, выходит, не слыхала свеженькой семейной сплетни, Мария, — догадался Джордж. — Отец рассказал нам с Анной — я думал, он и тебе скажет.

— Я почти не вижусь с ним, брат, хотя и знаю, что в последнее время он бывает в Уайтхолле не реже, чем в Вестминстере. Думаю, он избегает меня, потому что я собираюсь просить его о денежной помощи, и он это понимает. К матушке я вряд ли могу обратиться. Она получает средства лишь на текущее хозяйство, и я не хочу, чтобы она заложила ради меня свои драгоценности. После того как умер Вилл, а Его величество решил раздать другим земли и доходы Кэри и даже поручить воспитание сына Кэри, я осталась без всяких средств. Можешь сказать ему об этом при случае, хотя не сомневаюсь, что он и без того отлично это знает.

— Мария, мне очень жаль, что так случилось, правда. Анне тоже жаль. Если мне повезет выиграть немного в кости, эти деньги станут твоими. — Против ожидания, она ничего на это не сказала, и он продолжал: — Но сегодня ты выглядишь просто великолепно, сестра; ты прекрасна, как всегда. У тебя на волосах такая красивая золотая сеточка, и ожерелье, кажется, совсем новое.

— Благодарю, Джордж, — ответила на это она, сделав вид, что не поняла мягкого намека, и не объясняя, откуда взялись сеточка и гранаты.

— Я, однако, тоже кое-что слышала, — сказала она, меняя тему разговора. — Герцог и герцогиня Суффолк также спорят из-за нынешних событий. Герцог, конечно же, поддерживает своего друга короля, но не могу себе представить, чтобы моя дорогая подруга принцесса Мария приняла сторону Его величества. Она неизменно выступала в защиту браков по любви, а тут может разрушить свое счастливое замужество, если станет упорствовать. Я лишь надеюсь, что это не повлечет изгнания малютки Кэтрин из детской ее дочери.

— Ты верно говоришь, что она может разрушить свой драгоценный брак по любви. Только согласись, что этот брак был всего лишь капризом. Они оба так сильно полюбили друг друга, и дама выбрала сама, за кого ей выходить замуж! Ха-ха! Это поистине было бы чудо, так что верится в него с трудом. К тому же — сестра короля и его лучший друг! При королевском дворе браки обычно заключаются не на небесах, а в аду. Я могу привести много тому доказательств. Ну, я вижу, мы уже почти на месте. Пойду назад — сопровождать Анну, для чего меня и послал Его величество, не то она рассердится. Мы еще увидимся с тобой, Мария.

— Увидимся, ненаглядный Джордж, — прошептала она едва слышно. Бедный Джордж! Его насильно связали с женщиной, которая никогда не родит ему детей, а Марго Вайатт принуждена быть женой какого-то неизвестного помещика-северянина. Несчастную, обозленную Анну всё преследуют призраки, от которых она не в силах избавиться. Теперь Мария в этом не сомневалась: Анна ухватилась за мысль сделать Элеонору Кэри настоятельницей Уилтона, как только сообразила, что Уолси будет весьма уязвлен, если король отвергнет его кандидатку. Как снедает ее ненависть к Уолси, а ведь прошло уже столько лет с тех пор, как ее разлучили с молодым Перси! Если бы сейчас Анна по-настоящему любила короля, ей было бы гораздо проще смириться с прошлым.

Мария поднялась и твердыми шагами прошла по палубе еще покачивающейся барки; от маленькой группы встречающих отделился Генри Норрис, подал ей руку. У Марии мелькнула мысль, что он выглядит неплохо для человека, у которого всего несколько месяцев назад умерла родами жена. Анна направлялась к дворцу, далеко опередив остальных; в колеблющемся свете факелов на пристани мерцала на ее темных волосах затканная серебром и украшенная самоцветами шапочка. Рядом с ней шагали Джордж и отец — единственные из семьи Болейн, которые ныне что-то еще значили. Стафф прав. Мария с матушкой так и останутся просто Булленами, как бы щедро ни награждал их титулами Его величество. «Буллены из Гевера, тем и горды», — подумала Мария, вскинула голову и посмотрела на Норриса.

Мария поступила, как велел ей Стафф, когда увидела его на противоположном конце зала вместе с великолепно одетой девицей Кобгем. С ее уст не сходила улыбка, она оживленно беседовала с кузеном, Фрэнсисом Брайаном, пока придворные стекались к обеденным столам. В конце концов, подарок Стаффа украшал ее обнаженную шею, она чувствовала тяжесть металла на своей груди. И ночью он будет в постели с ней, а не с этой кокеткой Дороти Кобгем.

— Ходят упорные слухи, что последует новый визит Тюдора ко двору короля Франциска, ведь напряженность в отношениях с Францией несколько смягчилась, — рассказывал ей Фрэнсис. — Я побился об заклад, что король возьмет Анну с собой. Лично мне думается, что Его величество хочет прощупать почву: удастся ли ему получить поддержку в заключении этого брака от других монархов, если ему откажет папа Климент?

— Право же, Фрэнсис, — тихо проговорила Мария, поглядывая через плечо собеседника на отца, который горячо обсуждал что-то с Анной и Джорджем на королевском возвышении, в ожидании появления Его величества. — Мне кажется, об этом разводе лучше и не помышлять, коль уж его святейшество не дает своего благословения. Возможно, это повлечет за собой окончательное падение Уолси, но вряд ли королю удастся обойти запрет самого папы.

— Но, значит, — Фрэнсис поднял брови в непритворном удивлении, — Анна и отец вовсе с тобой не советуются. Вот уж не ожидал!

— О чем это ты?

— У короля теперь новый советник, к зловещему, коварному голосу которого он внимательно прислушивается. Видишь низенького плотного человека в черном у королевского возвышения — того, что вошел вместе с твоим отцом?

— Вижу. И кто же это?

— Томас Кромвель[131], в прошлом — мелкий писарь, теперь хитроумный законник. А поднимется еще выше, гораздо выше. Был приспешником Уолси, а теперь подчинен непосредственно королю, и лишь ему одному.

— Так это и есть мастер Кромвель! Знаешь, это ему король отдал усадьбу в Плэши, усадьбу Кэри. Но я еще не видела его близ короля на приемах. Давай, Фрэнсис, говори все как есть. Я достаточно повидала в жизни, чтобы правильно понять все, что ты можешь сказать об этом королевском советнике Кромвеле.

— Знаю, милая Мария. Кромвель нашептывает Его величеству, что можно получить развод и без дозволения святейшего папы. Видишь ли, все, что нужно для этого королю, — и он широко взмахнул рукой, словно отгонял надоедливую муху, — стать самому во главе церкви в Англии, вместо папы, и тогда можно разводиться в свое удовольствие.

— Вот что он имел в виду, когда говорил, что Анна с Его величеством уничтожат Уилтон! — воскликнула Мария, вспомнив предостережения Стаффа во время их сегодняшней беседы.

— Кто имел в виду? И кто это вспоминал Уилтон?

— Один старый знакомый, милый Фрэнсис. А вот и король!

— Да здравствует наш следующий папа! — прошептал ей на ухо Фрэнсис и тихонько рассмеялся.

Не успели еще отгреметь фанфары, а Генрих уже подошел к сияющей Анне, широким дружеским жестом похлопал по спине Джорджа и Томаса Болейнов. Потом вдвоем с Анной они неспешно пошли меж гостей, а с боков, словно крепостные валы, их оберегали от напора толпы Джордж и герцог Суффолк.

— А где же сегодня герцогиня? — вполголоса произнесла Мария. — Я-то надеялась, что мы с нею поднимемся в детскую, повидаемся с детьми.

— Вестон сообщил мне, что теперь они повздорили из-за «Великого королевского дела» и не разговаривают друг с другом. Они всегда воркуют, как голубки, — даже не верится, что они поссорились, — но сейчас они, кажется, даже спать стали врозь. Вся эта канитель, несомненно, разделила двор на две партии, и дальше будет еще хуже, если только Уолси не сумеет сотворить чудо. Так славно нынче состоять в родстве с Булленами — ах, прости, Болейнами, — потому что никто и не спрашивает, что у меня на душе и что я обо всем этом думаю. Всем кажется, что это и так понятно.

— А это вправду понятно, милорд Фрэнсис? — осведомилась Мария сладким голоском.

— Я никогда не забываю, прекрасная моя кузина, что внешность обманчива.

— Я тоже, Фрэнсис, хотя и усвоила эту истину довольно поздно.

— Не поворачивай голову, Мария, к нам приближаются неприятности.

— Король с Анной? Вот уж не думала, что она его потащит сюда, — тихо сказала Мария, не поворачивая головы.

— Нет, миледи. Я имел в виду твоего отца. Точно самая грозная снежная буря, какую я только видел.

У Марии екнуло сердце, она повернулась и увидела Томаса Болейна. «Быть может, я должна преподать ему урок, как надлежит скрывать от придворных свои чувства?» — подумала она, едва увидев его мрачную физиономию. Возможно, Анна успела выболтать свое намерение помочь сестре Кэри и это так на него подействовало?

— Добрый вечер, Фрэнсис, — кивнул отец родственнику. — Дочка, я хочу с тобой поговорить. Его величество сейчас занят, а сесть за стол прежде него никто не посмеет. Пойдем, прогуляемся?

— Должно быть, вас неправильно уведомили, отец, — спокойно отвечала Мария. — Мне кажется, что Анна и король уже вдоволь наговорились с придворными и собираются садиться за стол. Однако же я охотно с вами пройдусь, если вы того желаете.

— Нет, нет, мне в таком случае надо спешить назад, но после обеда мы с тобой увидимся. Постарайся не уходить к дочке, пока я с тобой не поговорю.

— Я с нетерпением стану ждать нашей беседы, милорд. Мне так редко выпадает случай повидаться с вами. — Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, и набралась смелости не отводить взгляда, пока отец не сощурился грозно.

— Ты быстро присмиреешь, когда услышишь, что я скажу, — проговорил он тихо, чтобы не было слышно Фрэнсису. Потом снова загремели фанфары, и он резко вскинул голову. — Черт меня побери! — услышала Мария; лицо отца стало пепельно-серым. — Неужели королева? Она не посмеет прийти, ведь знает же, что ее здесь не желают видеть. — Он опрометью бросился к королевскому возвышению, подпрыгивая и расталкивая пораженных придворных.

Действительно, вошла королева Екатерина в сопровождении четырех своих фрейлин — все в черном, словно вестники у врат преисподней. Король побагровел и чуть не задохнулся от гнева, а черные глаза Анны метали молнии; она не отпустила руку короля. Стихли фанфары, и шепоток перешел в тихий гул.

— Но она все же осмелилась! — воскликнул стоявший подле Марии Фрэнсис. — Осмелилась же!

Королева низко поклонилась государю, подчеркнуто не обращая внимания на столпившихся близ него чванливых Болейнов и их сторонников.

— Я скучаю по моему супругу, — прозвенел ее чистый голос с характерным испанским акцентом. — Я невыразимо тоскую по нему, как тоскует и моя дочь Мария. — Она собрала тяжелые юбки и по двум ступенькам поднялась на возвышение. Медленно королева опустилась в огромное кресло справа от короля, где собиралась сесть Анна, а две фрейлины поспешили расправить ее юбки и придвинуть кресло ближе к столу.

Король застыл как статуя, живое олицетворение сдерживаемого с трудом гнева. Потом резко повернулся широкой спиной к притихшей толпе придворных и низко наклонился к жене над уставленным золотыми и серебряными блюдами и кубками столом. Но если он надеялся, что его слова прозвучат достаточно тихо, чтобы их никто не услышал, то в этом он не преуспел.

— Мадам, — четко выговорил он, — вас не приглашали сюда, и о приходе вашем не было возвещено.

— Но ведь по-другому мне не удается повидать вас, супруг мой, — твердо парировала королева. На мгновение глаза Марии встретились с глазами Анны, которая беспомощно оглядывала толпу. В них Мария прочитала старательно скрываемую растерянность и страх.

— Король встретится с вами, когда сам того пожелает, мадам. — Голос короля источал яд. — Сейчас он этого не желает. У вас есть собственный двор, и в его пределах вы вольны бывать, где пожелаете, но… не здесь! — Спина его затряслась, резкий голос эхом отражался от потолочных балок.

Мария до боли впилась ногтями в ладони. Ей самой было странно, что ее так трогает эта гордая королева, утратившая любимого мужчину и доведенная его безрассудством до отчаянного шага: она все поставила на карту. Мария попыталась разбудить в себе естественное сочувствие к родной сестре, но стройная девушка, которая стояла, гордо выпрямившись, между отцом и королем, не вызывала у нее никаких чувств. Удивительно ли тогда, что другие поддерживают королеву, рискуя навлечь на себя гнев Его величества и потерять все, о чем мечтали!

Послышался громкий скрежет — это королева отодвинула кресло и тяжело поднялась.

— Мне не так хотелось пировать, мой король, как снова увидеть вас. Я желаю подождать вас в личных покоях; когда вы завершите здесь пиршество со своими… друзьями, тогда мы сможем побеседовать. Я буду ожидать вас. — Она медленно поклонилась толпе придворных. Какой маленькой и хрупкой она казалась на возвышении, особенно в сравнении с королем и сомкнувшимися за ним Болейнами. И эти две силы сошлись в схватке за власть.

Екатерина спустилась с королевского помоста, и Мария глазами провожала фигуру, с головы до ног закутанную в черное, пока та не скрылась за огромной металлической ширмой, установленной, чтобы в зал не проникали зимние сквозняки. Мария с Фрэнсисом Брайаном все еще стояли совсем близко от этого выхода, от двери, ведшей из Большого зала в личные покои короля.

По сигналу распорядителя все уселись за столы — в молчании, чувствуя себя крайне неловко. Мария заметила, что король многословно извиняется перед Анной, с губ которой теперь совершенно исчезла улыбка. Обед длился целую вечность, а Марии со своего места было совсем не видно Стаффа. Они с Фрэнсисом вполголоса беседовали о всяких пустяках, как и остальные пирующие, пока не было дано разрешение встать из-за стола, после чего все радостно устремились на длинную галерею, танцевать.

Мария поднялась, выпрямилась и окинула толпу внимательным взглядом, отыскивая Стаффа и Норриса, которому обещала первый танец. Но не успела она даже близко подойти к двери, как рядом снова оказался отец.

— Пойдем сюда, в коридор, — обратился он к ней резким тоном. — Все спешат в обратном направлении, так что на нас никто и внимания не обратит.

— Я сомневаюсь, отец, что на меня вообще хоть кто-нибудь обратит внимание, — ответила Мария, когда отец увлек ее за ширму, в тот самый коридор, куда в начале обеда так печально удалилась королева со своими дамами.

— Послушай, Мария, — начал отец, когда они остановились в полутемном коридоре, — ты сердишься и ревнуешь, что король женится на Анне, — это я в состоянии понять. Но встряхнись, девочка! Прекрати дерзить и… э… проявлять неуважение, которое я в последнее время за тобой замечаю.

— Мы с Анной в лучших отношениях, отец, как и с Джорджем.

— Я говорил об отношении ко мне, Мария, и ты это прекрасно понимаешь. Я не мог ничего поделать, когда Его величество решил передать другим земли, прежде дарованные Кэри. Они принадлежат ему: он дал, он волен и забрать. Будь благодарна ему за то, что Гарри благополучно воспитывается вместе с Фицроем в Хэтфилде. Кое-кто даже говорит, будто король умышленно не позволяет парню унаследовать земли Кэри, чтобы показать всем: это не сын Вилла Кэри. Возможно, потом Его величество наделит его более обширными землями — королевскими землями, Мария.

— Кто бы ни утверждал подобное, они ошибаются. Гарри — сын Вилла, не заблуждайтесь на этот счет, отец. И если пойдут слухи об обратном, я их опровергну.

— Только посмей — я добьюсь, что сестра тут же лишит тебя своего расположения и ты окажешься на улице. — Отец угрожающе наклонился к ней.

— Поймите меня, отец, пожалуйста. Мне очень не хочется выпрашивать у вас деньги, словно бедной дальней родственнице, но мой вид позорит вашу столь благородную фамилию Болейнов, если вам будет угодно взглянуть на дело с этой точки зрения. Самые новые мои платья пошиты два года назад, у меня нет ни единой пары чулок, которая не была бы вдоль и поперек заштопана моей служанкой.

— Позволь, я тебе еще кое-что скажу, моя девочка, — перебил ее отец со зловещим видом. — Как я понимаю, тобой весьма заинтересовался Вильям Стаффорд: он по ночам переплывает в лодке темные воды Темзы, чтобы навестить тебя. Вот и подумай, что можно получить от него. Не сомневаюсь, что такой любвеобильный мужчина может хорошо согреть тебя зимой, а? Так не будь дурой, не останься с пустыми руками за свои милые услуги, как осталась после пяти лет, проведенных с Его величеством.

Мария, не помня себя, размахнулась, рука метнулась к его ухмыляющейся физиономии и больно ушиблась, нанеся удар. Мария тут же отпрянула, где-то в глубинах разума возник неслышный вопль, когда отец отбросил ее к стене. Теперь она ударилась головой. Стала съеживаться, но отец проворно схватил ее за руки повыше локтей и буквально пригвоздил к резным деревянным панелям.

— Слушай меня внимательно, Мария. Можешь служить подстилкой для Стаффорда, раз тебе так хочется: я считаю его очень разумным человеком, такой не попадется. До того, как ты развлекаешься, мне дела нет. А вот насчет моего внука помалкивай! У твоей сестры достало ума и смелости взобраться очень высоко, и ты не смеешь своими поступками угрожать тем возможностям, которые перед нами открываются. Ты будешь служить ей и всей семье, хорошенько служить, не то будешь иметь дело со мной. А что касается твоего гардероба, то Анна обратилась к Его величеству с просьбой возложить на меня обязанность обеспечивать тебя; стало быть, так я и сделаю. Когда Анна станет королевой, ты будешь получать по сто фунтов в год. А до тех пор твои новые платья и безделушки будут оплачиваться из отцовского кошелька. Ты должна быть этим довольна, девочка. В следующий раз, когда тебе понадобятся средства, не нужно беспокоить Его величество. Обращайся прямо ко мне.

— У меня больше нет возможности обращаться прямо к вам, отец. Пожалуйста, поймите, что деньги нужны мне не на безделушки. Вы же знаете, что я не часто обедаю у Анны. Деньги нужны на еду, на свечи, на одежду.

— Трать их на что пожелаешь, только постарайся выглядеть пристойно. Рано или поздно нам нужно будет подыскать тебе мужа, и благодаря твоей сестре он может быть весьма богат и знатен. А коль так, ты сможешь потом вернуть мне затраты.

— Думаю, что я уже расплатилась с вами сторицей, отец, — невольно вырвалось у Марии, все еще крепко прижатой к стене. — Отпустите меня, пожалуйста. — К ее удивлению, отец послушался, однако она продолжала опираться на стену.

— Только не воображай, Мария, что раз Его величество поручил мне обеспечивать тебя и я согласился, то ты снова попала к нему в милость. Одна из причин, по которым бракоразводный процесс протекает так плачевно для Его величества, состоит вот в чем: этот чертов Кампеджо, лакей королевы, цитировал книгу Левит — то место, где содержится запрещение спать с сестрой жены. Мы все должны быть благодарны законникам Его величества: они доказали, что Спать с женой брата — королевой Екатериной — это кровосмешение, а иметь сожительницу, какой была ты, — это совсем другое дело. Запомни это хорошенько. — Отец оперся одной рукой о стену возле головы Марии и наклонился к ней еще ближе. — Я пытаюсь простить твои кошмарные поступки. Мне понятно, что тяжело потерять сразу и мужа, и короля, да еще видеть, как твоя сестра взбирается на самую вершину королевства. Радуйся, что тебя оберегает сильная семья, и никогда больше — никогда — не смей ударить меня!

Мария сверкнула на него глазами. Слезы повисли на ее ресницах, покатились по щекам.

— Мне хочется, чтобы вы поняли, милорд: я плачу о той девочке, которой давно нет, — когда-то она доверяла вам и любила вас. Теперь же она вас боится и ненавидит, но — прости ей, Боже! — все еще любит вас. — Ее тело сотрясли рыдания, плечи поникли. Отец, прищурившись, смотрел на этот взрыв чувств.

— Возьми себя в руки, Мария, — сказал он наконец спокойным тоном. — Я не могу стоять здесь и наблюдать, как ты ведешь себя подобным образом. Возможно, я сейчас нужен Анне. Какой ужасный нынче вечер был для нее, когда так внезапно вторглась королева! Подумай о бедной Анне. Утри слезы, поднимись наверх, к дочке — может быть, тебе полегчает. Только будь поосторожней со своевольной сестрой Его величества, если увидишься с ней. Она переметнулась от нас и короля. Утром я пришлю деньги. Ну, взбодрись. Когда Анна станет королевой, у тебя и у малютки Кэтрин будет много нарядных платьев, вот увидишь.

Невероятно, но он ушел. Хорошо хоть, в коридоре больше никого не было. Мария прислонилась к обтянутым полотном деревянным панелям стены и горько зарыдала, беззвучно, едва не задыхаясь от слез. Черт бы побрал это глупое сердце — она по-прежнему любила отца, несмотря на всю ненависть к нему. Ее отец убивал всякую радость. Он в тысячу раз хуже короля Франциска, мучившего маленьких девочек, доверчивых и любящих! После всего, что произошло, она не сможет сегодня встретиться со Стаффом. Но ведь она любит Стаффа. Ей некуда бежать, кроме его могучих объятий.

В коридоре что-то тихонько зашуршало, и напуганная Мария подняла глаза. Королева! Мария сделала неуклюжий реверанс, держась одной рукой за стену. Позади королевы стояли две ее дамы, тревожно выглядывая из-за покрывавшей голову государыни шапочки. Одной из них была пожилая леди Гилдфорд.

— Это малышка Буллен, Мария, Ваше величество.

— Si[132], я вижу, — услышала Мария спокойный голос королевы Екатерины. В крайнем ужасе Мария едва не опустилась на пол, но нежные руки королевы легли ей на плечи, помогли подняться. — Мы вам поможем, дорогая, не спорьте. Стольких слез ничто на свете не стоит. Поверьте, я знаю, что говорю. Пойдемте, пойдемте со мной. Господин мой король не пришел, как я просила его. И мы решили подняться на второй этаж. Ничего страшного. Я знала, что он не придет. Я только надеялась. Вы испытываете что-то похожее, моя дорогая?

Мария молча кивнула головой — она боялась, что стоит заговорить, и истерика может повториться. Потом испугалась, что Ее величество по-своему истолкует это молчание.

— Я не горюю о короле, Ваше величество. Это отец… мой отец был очень сердит на меня.

Темные глаза королевы зажглись огнем.

— А я очень, очень сердита на вашего отца. Поэтому мы союзники, так?

Марию охватило непреодолимое желание расхохотаться — беспричинно смеяться и громко кричать: так потрясло ее доброе отношение королевы к ней, одной из Булленов, к тому же долго пребывавшей в любовницах короля.

Молча и медленно они зашагали по коридору, который шел параллельно опустевшему банкетному залу. С находившейся за ним галереи для танцев доносились напевы волынок и барабанная дробь. Королева взяла Марию за руку, и ту переполнило чувство любви и благодарности. Если бы отец увидал ее сейчас, подумала Мария, он тотчас бы задохнулся от гнева.

— Право, Мария Буллен, у нас с вами много, много общего. Мы обе любили Его величество и обе потеряли его. Да, да, я знаю, что это правда. Я ни в чем вас не упрекаю. Вот уже несколько лет не упрекаю. У нас обеих есть дочери, которых мы обожаем. А они часто бывают, по необходимости, разлучены с нами, так? Однако, у вас… у вас, Мария, есть еще сын. Мы будем долго говорить, пока они танцуют. Мне уже поздно, но вы молоды и красивы, можете родить мужчине много сыновей. — Она отвернулась, поймав восхищенный взгляд Марии. На черных глазах заблестели непролитые слезы.

— Мы зайдем по пути в королевскую детскую — повидаться с вашей малышкой и моей милой племянницей Маргарет? Они будут рады видеть свою королеву. Думаю, что вы тоже, леди Мария.

— Да, Ваше величество, вы правы. Мне так радостно видеть, что вы улыбаетесь!

— Я это угадала, дорогая Мария. Ваши чувства все видны на лице. А потом мы посидим и поговорим о наших дочерях. С нами будет моя верная золовка. Это будет хорошо.

Мария подумала о том, как встревоженно ищет и не находит ее среди танцующих Стафф. Ничего, он поймет потом, когда она ему расскажет. Отец и Анна никогда не поймут, но ведь им она и не собирается ничего рассказывать.

— Хорошо, Ваше величество. — Мария улыбнулась шедшей рядом мрачной фигуре во всем черном. Украшенное самоцветами тяжелое распятие на ходу покачивалось из стороны в сторону, всякий раз отражая свет ближайшего факела в длинном коридоре. — Мне это очень-очень понравится, моя королева.

Детская была щедро залита светом свечей; принцесса Мария подняла голову от детской шахматной доски и вместе с двумя девочками улыбнулась вошедшим.

Глава двадцать пятая

14 октября 1531 года

Дворец Уайтхолл

Пронзительный смех Анны Мария услыхала еще прежде, чем страж успел распахнуть перед ней дверь в покои.

— Она приказала мне сейчас же вести вас сюда, госпожа, — задыхаясь, докладывала Нэнси, пока обе спешили по широкому коридору. — Они там все собрались и хохочут, вот как сейчас.

Послышался новый взрыв смеха; Мария и Нэнси вошли и увидели невероятную сцену. Анна прыгала от радости, еще не успев снять парадное платье — они только-только возвратились из Вестминстера, с маскарада, устроенного в честь леди Анны, маркиза Пембрука. Анна с Джорджем, словно расшалившиеся детишки, кружились, взявшись за руки и отклонившись назад. Отец громко хохотал, глядя на их выходки и не забывая прикладываться к графину с вином. Джейн Рочфорд запустила в кружащихся Анну и Джорджа пуховой подушкой, в воздухе закружились облачка нежного пуха. Марк Смитон, очень талантливый лютнист, недавно поступивший на службу к Анне, примостившись на изящном полированном столике, наигрывал быструю гальярду.

Мария, ошеломленная увиденным, на мгновение застыла на месте. Ей было совершенно невдомек, что могло столь внезапно так преобразить эту чопорную компанию, едва успевшую вернуться с королевского бала. Королева Екатерина давно уж была поселена в Морхаусе с запрещением его покидать, а ее свита сокращена с нескольких сотен до всего лишь двенадцати фрейлин. Даже такое славное для семейства Болейн событие, как то, когда король покинул королеву в Виндзоре и отправился на охоту с Анной и Джорджем, не вызвало такого бурного ликования.

— Мария! Ма-ри-я-я-я! Давай! Пой и пляши с нами! — Анна бросилась на сестру, едва не сбив ее с ног, и крепко-крепко обняла.

— Анна… Что происходит? — Мария улыбнулась, потому что в комнате царило искреннее веселье. Такой бесшабашной радости она не видывала с поры детства, проведенного в Гевере. — Окончательно решился вопрос с разводом? Однако Его величество был бы сегодня на балу гораздо более оживленным, если бы…

— Да нет же, курочка глупая! Самая лучшая новость, какую я только слышала в жизни! Мы отныне свободны. Он умер! Милейший жирный старик-кардинал умер, — она вытянула руку и сильно хлопнула по спине Джорджа, приложившегося к кубку; тот пролил вино на себя и закашлялся, — и в эту минуту он, вне всяких сомнений, стоит у самых врат ада. Его величеству уже, конечно, сообщили эту прекрасную новость. Быть может, он скоро прибудет сюда сам. А если так, — добавила она, заговорщицки подмигнув довольному отцу и выхватив у Джорджа кубок, чтобы выпить самой, — мы подготовим ему маскарад, далеко превосходящий тот, что он дал нынче в мою честь. — Анна снова повисла на шее потрясенной Марии и повернулась к остальным.

— Да-да, маскарад, изображающий, как этот самый наместник владыки преисподней умирает и обнаруживает, что в аду его назначили смотрителем тамошних отхожих мест. Так. Вот это будет превосходно. Музыку, милый Марк, — музыку, подходящую для вступления в ад!

Мария застыла на месте, а Анна отпустила ее и энергично обошла комнату, отодвигая в угол кресла и свой станок для вышивания, освобождая место для представления и танцев. «Святые угодники! — подумала Мария. — Да ведь она это всерьез». Бедный старик умер, а Анну — через столько лет! — все еще мучит лютая ненависть. Марию передернуло, и тут она перехватила устремленный на нее спокойный, холодный взгляд отца. Он просто ждал ее реакции. Уголком губ он усмехался, но перекошенный рот скривился в гримасу.

— Что бедняжка кардинал лишился своего положения и попал в опалу — это еще не все. Думаю, тебе, Мария, надобно знать и другую причину моей безграничной радости, — наставительно заговорила Анна, вдруг немного успокоившаяся. — Когда Уолси арестовали, чтобы вернуть в Лондон и судить за государственную измену, то его арест был поручен не кому иному, как давно всеми забытому Гарри Перси, восьмому графу Нортумберленду — моей прежней любви, тому, кого кардинал так тяжко оскорбил. А коль тебе не хочется разделить радость моего триумфа, то подумай о том, что в прошлом году, несмотря на нашу просьбу, настоятельницей Уилтонского монастыря все-таки сделали протеже кардинала; она восторжествовала над несчастной Элеонорой Кэри. Подумай хотя бы об этом, а не о Перси, если тебе это ближе, только не будь такой мрачной!

— Это Анна добилась, чтобы больного старика-кардинала арестовал именно Гарри Перси? — ровным голосом спросила Мария у отца, когда Анна повернулась к Джорджу и принялась снова весело болтать с ним.

— Да нет, девочка, просто так случилось, — ответил он тихо. — Когда мы воротились из Вестминстера, здесь нас уже поджидали мои гонцы, которые привезли эту весть. Несомненно, есть кому известить об этом и Его величество. Сам король, конечно же, и поручил Перси эту грязную работенку.

— Я все слышу, отец, что ты говоришь Марии, каждое слово, но ты продолжай, продолжай. Для меня эти слова звучат музыкой, даже слаще тех нежных напевов, какие наигрывает славный Марк. Ты представляешь, Мария? Этот старик низко пал с той поры своей безграничной власти, когда он смел мне указывать, за кого я не могу выйти замуж. Вот что мне так нравится! Он посмел разлучить каких-то никому не интересных влюбленных, парня и девушку, и именно тот парень и арестовал его по обвинению в государственной измене. Впрочем, этот трус Уолси простудился и умер по пути на суд, а девушка, заурядная глупышка, станет новой королевой! — Ее голос перешел в пронзительный визг, а по щекам Марии потекли слезы жалости.

— Ты хотя бы порадовалась за нас всех, Мария! Думаю, лучше всего сделать тебя в нашем представлении Цербером, тем жутким псом, что сторожит врата преисподней, если ты не перестанешь быть такой мрачной. Болейны освободились от кардинала, и это к лучшему, Мария. Гарри Перси снова в милости у короля, а Его величество берет меня с собой во Францию — меня, а не Екатерину. Я сделаюсь королевой Англии, а противный жирный кардинал будет гнить в могиле. — Она резко развернулась, давая указания Марку Смитону, а Джейн Рочфорд подкралась к ним сзади и вся превратилась в слух.

Томас Болейн поставил на стол опустевший графин и крепко взял Марию за локоть.

— Я понимаю, Мария, какое это потрясение — видеть, что она сама не своя от радости. Мне тоже не нравится. Я предпочитаю расчетливую, хитрую малышку Анну, но эту ненависть она так долго таила в своей груди… Лучше пусть это выплеснется сейчас, чтобы Его величеству не пришлось смотреть на такое непотребство. Он ведь ужасно ревнив и не скрывает этого — еще решит, что она так расходилась из-за любви к Перси, сохранила ее в душе. Надо потакать ее глупостям — она, может, и успокоится понемногу. Я полагаюсь на тебя, ты должна отрезвить ее. Клянусь всеми святыми, из Джорджа и Джейн плохие помощники в этом деле.

— Ладно, ты стой там, Мария. Так. Как ты думаешь, Джордж, разве не замечательно будет, если отец сыграет самого сатану? Пусть он произнесет окончательный приговор, я вот о чем.

— Анна, миленькая, мне кажется, что я не… — запинаясь, начал Томас Болейн. Джордж с Анной покатились со смеху, и на этот раз Мария не смогла сдержать улыбки.

— Ну вот, смотри, Джордж! Я не сомневалась, что Мария поймет, как все это забавно! — торжествующе закричала Анна. — А кроме того, я, по чести говоря, полагаю, что ее грустный вид в последнее время вызван тем вниманием, которое один красивый мужчина — не стану называть его имени — оказывает восхитительной Дороти Кобгем.

— Довольно дразниться, Анна. — Мария погрозила ей пальцем, словно выговаривала шаловливой дочери. — Я не позволю тебе нападать на меня подобным образом.

— Смотри, Джордж, наконец-то она обратила внимание на нас, — захихикала Анна. — По крайней мере, этот не названный по имени негодяй — из тех, кому доверяют и Его величество, и я сама. Так что не бойся, сестра, мы не отправим его в изгнание, в его имение, где там оно находится. Он хотя бы знает свое место — в отличие от кардинала, этого сына мясника. Я убеждена, что Стафф и не стремится взобраться как можно ближе к трону, о чем мечтают все остальные придворные.

Мария обернулась и бросила испуганный взгляд на отца. Все последние годы она изо всех сил старалась следовать советам Стаффа и делать так, чтобы никто в семье не догадывался об их любви. Она, однако, знала, что у отца есть свои соглядатаи, много соглядатаев. Когда-то он в порыве гнева сказал, что она может, если ей так хочется, быть подстилкой Стаффорда. Он никогда не сможет понять их любви, так пусть себе думает что угодно. Да только Анна тоже права. Явное внимание возлюбленного к красотке Дороти Кобгем очень огорчало Марию в последнее время. Сегодня на маскараде он вообще зашел слишком далеко. Вполне возможно, она грустит из-за своей любви, возможно, ее ужаснула страшная месть Анны, но поступки Стаффа огорчали ее ничуть не меньше, чем нынешняя выходка сестры.

— Ну, ладно. Какой же черт сыграет нам самого Уолси? — спросила Анна и сама громко рассмеялась собственной шутке.

«Да ведь она на грани истерики», — подумала Мария. Лицо сияет от счастья, но остекленевшие глаза и пронзительный голос выдают запрятанное глубоко в душе отчаяние.

Не успел затихнуть ее смех, как раздался громкий стук в дверь. Все застыли, будто застигнутые с поличным воришки. Томас Болейн поднял свою унизанную перстнями руку, призывая всех к молчанию, и подал знак стражу: отворить дверь. Мария разглядела в прихожей нескольких стражей, а за ними — серьезное лицо Нэнси, прижавшейся к стене коридора. Но у самой двери никого не было, никто не вошел в покой. Понятно, что король не явится самолично сообщать Болейнам о смерти кардинала. Но если бы он пришел, то вместе с ним мог прийти и Стафф. Мария с удовольствием высказала бы ему все, что думает по поводу его сегодняшних ухаживаний за Дороти Кобгем! По сравнению с этим вся дурацкая история с Уолси отступала для нее на второй план.

Она услышала, как шумно вздохнула Джейн Рочфорд, когда, скользнув мимо отца, в комнату вошел Томас Кромвель. Его черные глаза впились в каждого из них острым, как стрела, взглядом. Он отвесил деревянный поклон Анне, небрежно кивнул лорду Болейну. «Вот кто отлично сумел бы сыграть Уолси в аду, если бы только у моей истеричной сестрицы хватило смелости попросить его об этом!» — мелькнула у Марии злорадная мыслишка. Если у кардинала было много друзей, подобных этому змею, то неудивительно, что в конце концов верх взяли враги Уолси.

— Его величество прислал меня к вам, леди Анна, с печальной вестью, — проговорил он, чеканя каждое слово. Обычно он говорил тусклым, невыразительным тоном, но к нему неизменно все прислушивались очень внимательно. Даже если он хотел сказать что-нибудь приятное, голос его все равно сочился ядом. И сознанием собственной власти.

— Надеюсь, Его величество пребывает в таком же добром здравии, как и час назад, когда мы расстались с ним, — язвительным тоном ответила ему Анна.

— Его величество вполне благополучен и посылает вам свой привет, леди. А весть касается моего покойного господина, кардинала Уолси. Как вам известно, его должны были арестовать и доставить обратно в Лондон, на суд. — Он остановился, потом продолжил: — Верно ли я уловил, что трагическая весть опередила меня, леди Анна? Возможно… э… гонцы вашего отца уже сообщили вам о происшедшем?

Мария подумала, что Стафф не ошибался в отношении этого человека. Ледяные щупальца страха заползли к ней в сердце — не от беспокойства за семью, а оттого, что этому человеку было известно все. Она мысленно возблагодарила всеблагого Бога за то, что Томас Кромвель сочувствует делу Болейнов.

— Должна признать, что кое-какие новости до нас действительно дошли, мастер Кромвель, но мы все были бы очень рады услышать их из ваших уст. Как приятно, что кардинала вспоминает столь кротко человек, к нему приближенный и вместе с тем так охотно покинувший службу у него, — заметила Анна язвительно, но осторожно — так, чтобы это не звучало прямым обвинением Кромвеля в предательстве.

— Как я много раз слышал от вас, леди Анна, мы все здесь служим королю. Разве я не прав? — Он повернул свое квадратное лицо и учтиво, почтительно коснулся каждого из присутствующих взглядом черных глаз.

— Не помешал ли я случайно какому-то семейному торжеству? — снова высказал он осторожное предположение. Тонкие губы изобразили понимающую улыбку.

— Да просто развлекались и дурачились после того, как всю ночь сидели и пили, — добродушно отозвался Томас Болейн. — Вы же знаете, Томас, как это бывает, вы-то в последнее время все работаете, себя не щадите. — Лорд Болейн приблизился к советнику короля и хлопнул его по плечу. — Не останетесь ли у нас на ночь? А на рассвете вернемся во дворец вместе.

— Прошу простить меня. Вынужден отклонить ваше любезное приглашение и возвращаться сейчас же. Необходимо похлопотать над организацией встречи Его величества с французским королем в Кале. А нам ведь обоим, друг мой, хорошо известно, что на королевской службе никакой долг и никакой труд не в тягость. Ради нее ничего не жалко.

Кромвель низко поклонился Анне. Затененные густыми бровями глаза оценивающе скользнули по Марии, как бывало всегда, стоило ей заговорить с ним или просто встретить где бы то ни было. Похоже, он строит в отношении Марии какие-то зловещие планы. Она медленно склонила голову, прощаясь с ним, и испытала странное побуждение закрыть грудь и скрестить ноги — на всякий случай. Находясь рядом с этим человеком, она неизменно испытывала страх перед тем, что он желает ее, раздевает своим пронизывающим взглядом. Какие глупости! Он никогда на такое не отважится.

— Поскольку, как я вижу, вести мои меня опередили, я сберегу время и отправлюсь в Вестминстер, пока не начался прилив. А что до вашего вопроса, леди Анна, я в самом деле служил его высокопреосвященству верно и был к нему приближен. По правде говоря, задолго до нынешнего моего близкого знакомства с Его величеством хитрый кардинал научил меня, как выходить из опасных положений. Ему я обязан всем, что знаю по таким вопросам. Желаю семье Болейн доброго вечера. — Он поклонился и вышел. Дверь затворилась.

— Клянусь всеми святыми, я не знаю никого, кто умел бы так быстро расстроить всякое веселье, как этот тип. Всякий раз в молитвах я возношу хвалу Господу за то, что он на нашей стороне, — тихо проговорила Анна. Лихорадочное возбуждение исчезло из ее взгляда, и Мария мысленно возблагодарила Бога.

— Думаю, нам никогда не следует забывать, — возразил Томас Болейн, наливая себе очередной кубок густого красного вина, — что мастер Кромвель и ему подобные не бывают ни на чьей стороне, кроме своей собственной.

«Чтобы разгадать такого человека, надо самому таким быть», — чуть было не вырвалось у Марии, но она вовремя прикусила язычок. Они с отцом поддерживали молчаливое перемирие после той ужасной ссоры в Вестминстере, когда ее спасла королева. Если бы Болейны узнали о том, как нежно позаботилась тогда о ней Екатерина, если бы догадались когда-нибудь, как Мария сочувствует несчастной королеве, утратившей супруга, высокое положение и право воспитывать свою дочь, они вообще перестали бы с ней говорить.

— А все равно, мысль о маскараде «Уолси в аду» была отличной, леди Анна, — высказалась Джейн Рочфорд, снова усаживаясь в обитое бархатом кресло.

— Просто мне подумалось, что Его величество сам явится сюда, как явился объявить, что я поеду с ним во Францию. Мне хотелось развлечь его. Неужели ему все еще не стал совершенно безразличен умерший кардинал — злобный, старый?

— Уолси верно и очень долго служил королю, Анна, — сказал ей отец и сел в кресло рядом с Джейн. — А кроме того, Болейнам полезно не забывать, что именно кардинал научил Его величество почти всему, что знает король об искусстве управления… и о верховной власти.

— О верховной власти, отец? — усмехнулась Анна, откинулась назад и оперлась руками о полированный столик, рядом с замолкнувшим лютнистом. — Показать ли вам верховную власть? Стоит мне пожелать, и король будет стоять у этой самой двери — через столько минут, сколько понадобится какому-нибудь простолюдину, чтобы переплыть реку туда и обратно.

— И чего ради, Анна? Что ты дашь ему, когда он явится? — с вызовом сказал ей отец. — Какую-то дурацкую пьеску об Уолси? Сколько пройдет времени, прежде чем иссякнут у тебя милые пустячки, умные высказывания и обещания родить сыновей в будущем? Вот уже целых пять лет ты кормишь изголодавшегося человека одними надеждами и обещаниями. И я думаю…

— Не вам учить меня, граф Уилтшир! Граф Уилтшир — благодаря моей власти над королем! Послушай я вас давным-давно — и стала бы не королевой, а очередной любовницей из семьи Болейн!

Эти слова больно кольнули Марию, но не произвели никакого впечатления на отца. Он сидел, не шевелясь, поставив на подлокотник кресла свой кубок. Мария стояла, завороженная поединком между отцом и сестрой. Джордж ей рассказывал, что в последнее время они спорят все чаще, все острее, но сама Мария ни разу при этом не присутствовала.

— Я мудрее, дитя мое, и лучше, чем ты, знаю короля. Чудо, что тебе так долго удается настаивать на своем. Но запомни: мне приходилось видеть, как он, когда ему было нужно, обращал свой гнев на тех, кого прежде любил. Стоило любимой сестре Марии обвенчаться во Франции с ее ненаглядным герцогом, и он тут же…

— Хватит! Никто не знает короля лучше, чем я, никто так не ведает его сердца. Теперь он уж никогда не сможет отступить. У него связаны руки. Он ради меня распустит церковь, и они все встанут за ним — все те, кто склоняется перед ним и ждет королевских милостей. И это я поеду во Францию на встречу с французским королем, а не испанка Екатерина, его невестка, вступившая с ним в кровосмесительную связь. Она так и сгниет в какой-нибудь заброшенной сельской хижине! А я обвенчаюсь с ним, я рожу ему сыновей!

— Я молю Бога, Анна, чтобы случилось именно так, — сказал отец и осушил свой кубок. — А раз он теперь не может отступить, то я советую, чтобы ты начала делить с ним ложе — пока он не усомнился в искренности твоих обещаний… и чувств.

— А вот представь, — раздался голосок Джейн, такой же остренький, как и черты ее мордашки, — что ты не родишь Его величеству сына сразу, как ему того хочется. Вообрази, что это вызовет его недовольство. Вот у нас с Джорджем нет сына, и мы…

— А ты вообще не вмешивайся, Джейн Рочфорд, — обожгла Анна взглядом невестку; та лишь пожала плечами. — Ты не рожаешь сыновей моему брату, потому что ты ему нежеланна, да и кого ты можешь родить с таким кошачьим характером, хитрым и злобным? Разве что котят, я думаю, или… или змеенышей! Прости, Джордж, но я говорю правду. — Анна быстро подошла к Марии и крепко сжала ее запястье своей тонкой рукой.

— Вот Мария родила сына, и наша мать родила сына. Рожать сыновей — это свойственно нашему роду, о чем известно и Его величеству. Вполне возможно, что Мария родила сына от Его величества, так что меня не пугают слова о том, что я не смогу родить ему сыновей. Сейчас это волнует меня меньше всего.

Марии захотелось отдернуть руку. Слова Анны всегда звучали обидно, а теперь она, казалось, и вовсе утратила понятие о том, как больно ранит ими тех, кто ей ближе всего. Прав был Стафф. Временами складывалось впечатление, что язык девушки направляет какой-то демон, будто она чего-то страшится. Но Мария видела: в одном Стафф все же ошибался. Анна вовсе не боялась оказаться на ложе короля, коль уж оказалась так близко к венцу. Именно к этому она и стремилась столько лет.

Тоненькая женщина с черными как вороново крыло волосами все не выпускала руку сестры, однако умолкла, а взгляд ее устремился куда-то мимо Марии. Лорд Болейн махнул рукой Джорджу и хмурой Джейн: пора уходить. Потом указал на дверь Марку Смитону, пораженному всем, что он видел и слышал, и тот мгновенно повиновался, выйдя сразу вслед за Рочфордами. Мария и Анна все стояли друг против друга, и лорд Болейн внимательно их оглядел.

— Ты ведь меня понимаешь? Ты веришь мне, сестра?

Мария не могла припомнить, о чем она спрашивает; казалось, они стоят здесь уже целую вечность. Темно-карие глаза Анны все так же были устремлены куда-то мимо Марии.

— Ну конечно, Анна. Ты не волнуйся, все будет хорошо. Сейчас ты устала, нам обеим пора спать. Тебе ведь утром отправляться с Его величеством на соколиную охоту!

— А ты отправишься со мной во Францию и будешь рядом все время. Обещай мне. Если король французский не изволит принять меня, то мне необходимо иметь собственную свиту. Благородную. Отец, ведь можно выделить Марии побольше средств на платья, правда? Она должна быть хорошо одета: пусть все видят, что Болейны — старинный род, не какие-нибудь выскочки. Да, отец?

Отец молча встал из кресла и оказался за спиной Анны.

— Разумеется, Анна. А Мария верно говорит: я сейчас позову твоих служанок, пора тебе спать ложиться. Я, право, не хотел огорчить тебя своими словами. Но для всех нас важно, чтобы ты хорошо отдохнула, а наутро выглядела веселой и красивой.

Анна отпустила наконец руку Марии и грациозно повернулась к отцу.

— А вы считаете меня красивой, отец? Такой же красивой, как Мария, чтобы удерживать короля много лет? Я знаю, что во мне нет той фамильной красоты Говардов, что у нашей матушки и у Марии, но я его удержу. Непременно!

— Ну конечно, конечно, Анна, милая, — успокаивал ее отец, неловко поглаживая по плечу. — Твоя красота — не такая, как у матери с Марией, но это красота. И ведь ты к тому же умна, талантлива. В конце-то концов, тебя добивается самый великий из королей мира, так что и спорить здесь не о чем. Ни твоя любящая матушка, ни милая сестрица не поднялись до таких высот, как ты. Из всех только ты одна и смогла по-настоящему увидеть открывающиеся возможности и воспользоваться ими разумно. Дочка истинно вся в меня, самая настоящая Буллен!

Анна с минуту как-то странно смотрела на него, ничего не отвечая. Потом медленно, устало повернулась к двери в свою опочивальню.

— Я хотела бы, отец, чтобы вы запомнили: наша фамилия теперь Болейн, настали новые времена. Теперь ступайте, пожалуйста. Куда угодно, служить своему королю. — Правой рукой Анна махнула Марии. — А ты, пожалуйста, останься, сестра. Побудь со мной, пока я не усну.

Удивленная этой необычной и трогательной просьбой, Мария последовала за Анной в ее опочивальню, даже не взглянув напоследок на отца. У Анны было огромное квадратное ложе, почти такое же большое, как у Его величества; вероятно, когда он предоставил своей ненаглядной Анне просторный дворец Уайтхолл, то ожидал, что станет делить это ложе с ней. Мария надеялась, что Анна не попросит ее спать здесь или в соседней комнате: вполне могло случиться так, что сегодня Стафф нанесет ночной визит в ее покои.

И тут вдруг на нее нахлынули собственные заботы. Да, она хотела оказаться у себя и ожидать Стаффа. Он не встретит нынче, как привык, милую, податливую возлюбленную, нетерпеливо ожидающую его поспешного визита. Она ему покажет настоящий характер Болейнов — что это он вздумал чересчур любезничать с девчонкой Кобгем! А коль он посмеет вообще не явиться, Мария будет знать, с кем он провел ночь. Впрочем, дальше этого Мария не загадывала. Кроме Стаффа и малышки Кэтрин у нее никого больше не было. И если он ее разлюбит, Мария умрет.

— Не хмурься, Мария. Я даже не пойму, куда так быстро исчезло наше праздничное настроение. Это все змей Кромвель, он все испортил. Я и вправду собиралась устроить маленький семейный праздник по случаю того, что кардинал покинул этот мир. Похоже, мои молитвы всегда доходят до Бога. А знаешь, из Кромвеля получился бы превосходный сатана. Как бы мне хотелось уговорить Генриха прогнать этого человечка с бегающими глазками!

— Мне кажется, тебе лучше не посягать на королевскую власть в том, что касается Кромвеля. Да и отцу он нравится.

— А ты думаешь, сестра, что если человек нравится отцу, то это аттестует его с хорошей стороны? — насмешливо сказала Анна. Обе они улыбнулись; Мария помогла Анне высвободиться из тугого атласного корсажа. — Скорее уж наоборот. Не сомневаюсь, ты теперь согласна со мной в том, как нужно обходиться с отцом. Мы с тобой во Франции станем действовать заодно.

Анна откинула одеяло и забралась в постель, отвергнув попытку Марии расчесать гребнем ее длинные пряди. Натянула одеяло на самый подбородок, как делала в детстве, дабы защититься от злобных ночных гоблинов, бродивших за уютными стенами Гевера. Марию это глубоко растрогало и умилило, ведь она так часто в последнее время сердилась на Анну, которая становилась все более сварливой. Она открыла было рот, хотела сказать что-нибудь умное, успокоительное, но не знала толком, что именно. Вот если бы догадаться, что могла бы сейчас сказать матушка!

— Мария, прости, но я хочу задать тебе вопрос… интимного свойства.

— Пожалуйста, Анна.

— А ты скажешь мне правду, не рассердишься?

— Конечно, скажу, обещаю. — «Если только ты, младшая сестренка, не станешь спрашивать о моей любви к Стаффу», — добавила про себя Мария. Но улыбнулась сестре и перекрестила сердце — так они всегда делали, если собирались поделиться друг с другом каким-нибудь важным секретом. Анна, лежа на подушке белоснежного шелка, неожиданно улыбнулась ей лучистой улыбкой.

— Я совсем позабыла спросить тебя раньше, Мария. Какими мы были тогда глупыми! Спросить вот о чем: очень ли напорист Его величество, когда… когда он берет женщину? — Улыбка на ее устах погасла, она села, прижимая простыню к маленьким грудям и наклонившись поближе к Марии. — Ты понимаешь, Мария, он приставал ко мне, уже много раз, а он такой большой, сильный. То есть не только целовал, он спускал мне платье до пояса и давал полную волю глазам, и рукам, и губам. А один раз он чуть было не взял меня стоя, задрал все мои юбки, отстегнул свой громадный гульфик и… и вошел бы в меня прямо там, если бы со мной от страха не приключилась истерика. А он решил, что сделал мне больно, и потом добрых полчаса рассыпался в извинениях. А еще он в последнее время, когда я сижу у него на коленях, стал просовывать руки мне между ног, и гладит, и потирает, а я делаю вид, что мне это нравится. Мария, скажи мне, пожалуйста, ласков ли он, когда доходит до этого. Я кажусь себе такой маленькой, а он такой… такой большой, Мария!

Широко распахнувшиеся глаза заблестели от непролитых слез, и Марию охватила любовь к сестре. Ее невероятно поразило, что младшая сестра, вот эта самая Анна, которая вечно флиртовала с мужчинами, смеялась над ними, кричала на них, словно базарная торговка, — могла вот так бояться. Впрочем, где-то в глубине души она, должно быть, оставалась все той же маленькой девочкой.

— Анна, Анна, все будет хорошо. Да-да, все будет хорошо. Король же любит тебя, это известно всем, кто видел вас вместе.

— Да, но есть и такое, чего никто не видит, Мария. Становится все труднее и труднее удерживать его на расстоянии.

— Но ты же сказала, что уверена в его любви, что он на самом деле твой и уже не отступит.

— Да, так я и сказала.

— Значит, он женится на тебе, как только получит такую возможность. Его направляет та страсть, которую ты, Анна, ему внушила. Нельзя же его за это винить, нельзя этого и бояться.

— А почему же он не может сдерживать себя, как я?

— Глупенькая малышка! Его величество — мужчина, может быть, самый могучий во всем мире. — В наступившей на миг тишине Мария прогоняла воспоминание о том, как давным-давно сама оказалась в нетерпеливых руках Франциска: очарованная, покоренная, но все же напуганная. — Он совсем не привык ждать, Энни, если ему чего-нибудь захотелось.

— А что, роды такие страшные, да?

— Да разве ты… или нет?

— Нет, Мария, говорю тебе — нет. Я только знаю, что если отдамся ему, то дети будут. Ты, когда рожала маленького Гарри в Гевере, жутко кричала несколько часов.

— А я уж и позабыла, Анна, правда. Малыш приносит такую радость, что вскоре после… ну, после боли и мучений все плохое забывается. Ты сама убедишься в этом.

— Я на это надеюсь. Ну что ж, значит, так тому и быть. — Она медленно отдалилась от Марии и откинулась на подушку. — Отец, боюсь, прав, хотя мне и не нравится, что об этом сказал именно он. Его величеству теперь требуется от меня нечто более романтическое. Его все больше гнетут и развод, и все эти ужасные хлопоты с роспуском жалкой папской церкви. И он не видит того, к чему привык, — счастливого завершения этого пути.

— За деревьями леса не видит, — вслух подумала Мария.

— Вот именно. А теперь мне надо спать. Завтра утром я спущу своего нового кречета. Когда соколы будут в небе, вряд ли он станет меня насиловать, правда? — Анна дерзко усмехнулась, Мария ответила ей ласковым взглядом.

— Ничего не бойся, сестренка. Была бы здесь наша добрая старая Симонетта, она бы сказала: «Темнота за окном совсем не такая черная, если выйти наружу». Я скажу тебе правду, Анна: когда Его величество берет женщину, он делает все очень быстро. В этом может быть своя награда, но может заключаться и трагедия — если ты его любишь.

— Конечно, я люблю Его величество, сестра, — резко сказала Анна.

Этот тон больше напоминал нынешнюю Анну. Ощущение их близости прошло, и Мария медленно встала.

— Мария, — позвала Анна, когда та уже задула лампу и направилась к двери, — ты же говорила не о любви к этому королю, когда упоминала… ну, о наградах, которые дает любовь? Готова поспорить, что и не о Вилле.

— Анна, оставим это, пожалуйста.

— Но когда-нибудь ты мне расскажешь, каково это — любить по-настоящему страстно? Чувствовать непреодолимое желание лечь с мужчиной?

Мария снова поразилась. Анна прожила столько лет девственницей при развратном французском дворе, теперь уединялась с Генрихом Тюдором, как раньше тайно — с Гарри Перси, а рассуждала все еще как невинное дитя.

— Это придет, Анна, — тихо сказала ей Мария, стоя в освещенном прямоугольнике двери. — Ты сама получишь ответы на все свои вопросы и познаешь радость, когда обвенчаешься с Его величеством и родишь ему детей. — «Лгунья, — подумала о себе Мария, — лгунья. Давай, скажи ей прямо сейчас». Она заколебалась — не вернуться ли ей в опочивальню Анны, но тут в полутьме путь ей преградила темная фигура рослого широкоплечего мужчины. Рукой он обнял ее за талию. Мария задохнулась, сердце гулко заколотилось о ребра.

— Извини, девочка, что напугал тебя. Я хотел лишь убедиться, что ты ее убаюкала. Я горжусь тем, что ты ей дала такие советы. Это пойдет на пользу, — прошептал отец ей на ухо. Напряжение отпустило Марию, она приникла к отцовской руке, а он ласково прижал ее к себе. Как это было на него не похоже — ласка, добрые слова, похвала.

— Нам нужно, чтобы она была спокойна. А то она запаниковала, когда дело дошло до того, чтобы выполнить условия договора с Его величеством, — продолжал отец. Он отпустил талию Марии, словно даже удивившись, что до сих пор обнимает ее. Указал ей на прихожую.

— Я пришлю Люсинду Аштон — на случай, если тебе что-нибудь понадобится, Анна, — сказала Мария, оборачиваясь к двери. — Доброй ночи.

Ответа не последовало. Отец тихонько притворил за ними дверь. Он внимательно изучал лицо Марии, а она спокойно стояла под его взглядом.

— Я вот думал нынче вечером, Мария, как сильно ты похожа на свою мать в ту пору, когда я с ней только познакомился. Ах, если бы у хитроумной Анны была такая прекрасная оболочка!

— Я пропускаю мимо ушей ваш намек на то, что я всего лишь красивая оболочка, отец. В этой оболочке заключена еще и мыслящая личность.

— Да я ведь вовсе не о том. Уж это я очень хорошо знаю. Я имел в виду, что ты мягче, но в последнее время тебя не очень заботит дело.

— Дело? — Мария почувствовала нарастающий гнев. — Полагаю, вы говорите о деле Болейнов. Я и слова-то этого не слышала с тех пор, как умер Вилл и оставил незавершенным свое драгоценное дело Кэри!

— Ну-ну, не выпускай иголки! Я хочу, Мария, чтобы мы теперь стали гораздо ближе, чем в последние несколько лет. Ты так хорошо ладишь с Анной, я не могу этого не оценить.

— Иными словами, вы хотите сказать, что через меня вы будете стараться держать ее под контролем.

— Черт тебя побери, Мария! Мы что, не можем поговорить, как люди? Ей необходимо твое мягкое влияние. Вот это я и хотел сказать.

— До нынешней очень высокой ступеньки на лестнице власти вы с Анной, отец, прекрасно добрались без меня. А я вижу вас так редко, что почти не воспринимаю как живого человека, лишь как некую могучую силу, которая толкает меня то туда, то сюда.

Он смотрел на нее, поджав губы, а глаза становились все более колкими.

— Да, кстати, — отважилась Мария. — Верно ли я поняла, что вы стояли у дверей, пока Анна раздевалась, а потом прислушивались к тем секретам, которыми мы с ней обменивались?

— Довольно! Ты слишком утомлена и стала раздражительной, так что тебе тоже лучше лечь спать. А во Францию ты обязательно поедешь с сестрой, когда придет время. Никаких отказов исполнить этот долг я не потерплю.

Мария повернулась и пошла к себе. В прихожей не было никого, не считая обычных стражей, застывших статуями, будто они и не слыхали ничего, что говорилось по обе стороны двери в опочивальню. «Долг? Да ведь это честь, и я с радостью поеду, но лишь потому, отец, что попросила меня об этом сестра. А вовсе не потому, что так приказываете вы. Доброй ночи».

Зашуршав юбками, она свернула по коридору за угол и облегченно вздохнула. Она была утомлена и опустошена. Хорошо хоть, он не посмел кричать на нее или трясти. Он глупец, если полагает, будто капли ласки достаточно, чтобы она снова стала ему доверять. Да, правда, у Анны больше мозгов, чем у нее, — ведь Анна куда раньше своей слепой старшей сестры Марии поняла, что отцу верить нельзя ни на грош.

Она открыла дверь в свою комнату, ожидая найти там Нэнси, дремлющую у камина, но девушки нигде не было видно. Правда, время позднее, однако горничная никогда не уходила, пока не убедится, что госпожа мирно почивает. Мария вздохнула и задвинула засов. Протянула руки к едва тлевшему в камине огню. Огонь прогнал холод свежей октябрьской ночи, но не согрел ее мыслей. Потом в темноте что-то зашевелилось.

— Я уж было собирался пойти забрать тебя оттуда, даже если пришлось бы схватиться с твоим отцом и с Кромвелем. — Он приподнялся и сел на ее ложе. Рубашка раскрыта до пояса, а глаза в свете камина странно отсвечивают золотом.

— Стафф?

— А ты ждала кого-то другого?

— Не смешно.

— Я бы охотно присоединился к тебе сразу, как приехал, только вот не хотел прерывать праздник Болейнов по случаю счастливого известия о смерти Уолси, — продолжал он.

— Мне чуть дурно не стало, когда они там прыгали и скакали, — призналась Мария. — Анна просто ликовала. Но у тебя, кажется, был сегодня вечером свой собственный праздник, если уж ты об этом заговорил.

— Я отнюдь не питал к старику такой ненависти, как твои сестра и отец.

— Разумеется, я говорила о твоей милашке с коровьими глазами, о Дороти Кобгем.

Стафф перебросил через край кровати свои длинные ноги и не спеша подошел к ней.

— Ну да, конечно, — это ведь Дороти Кобгем я люблю уже где-то лет десять, это ведь к ней на свидания я добираюсь в Уайт-холл всякий раз, как только удается, невзирая на связанную с этим опасность и на проклятый осенний холод на улице, — насмешливо сказал он и наклонился для поцелуя, но Мария быстро отвернулась, не давая ему ни обнять, ни поцеловать себя.

— Мне отлично известно, как ты за ней ухаживаешь. Да и все видели это на маскараде — ты держал ее за руки, прижимался к ней при всех. И все слышали, как она непристойно хихикает.

— Я ничуть не сомневаюсь, что твоя сестра живописала тебе все детали, пока вы возвращались на своей барке. Наверное, потому, что высокородная леди Анна столь пристально наблюдала за мной нынче вечером, я и позволил Дороти устроить для нее маленькое представление. — Мария виновато прикусила губу и порадовалась, что в комнате слишком темно и он не может ясно видеть ее лицо.

— А может, отец поведал тебе, как днем я катался верхом вместе с Его величеством, а среди сопровождающих дам была и Дороти? Однако, как бы там ни было, я рад видеть, что ты ревнуешь. — Его руки скользнули ей на талию.

— Я не ревную тебя к этой дурочке, — парировала Мария, выскальзывая из его объятий.

— Что там произошло в покоях Анны? Тебя чем-то обидели? — настойчиво спросил Стафф.

— Не больше, чем всегда, и я могу с радостью сообщить, что хорошо держалась с отцом. Видишь ли, у него появились новые виды на меня.

— Какие же? — В комнате, освещенной лишь слабым огоньком камина, голос Стаффа прозвучал напряженно, жестко.

— Я должна успокаивать Анну и сопровождать ее в поездке во Францию.

— И это все?

— Все.

— Я уж было подумал, он хочет подсунуть тебя Его величеству или выдать замуж. А поездка во Францию — это славное развлечение. Я тоже туда еду.

— И поэтому для меня это будет таким развлечением? Или ты имел в виду — для тебя? Малышка Дороти тоже едет? Ты же не думаешь, будто для меня большое развлечение — смотреть, как ты голубишь ее, здесь или во Франции?

— Хватит на сегодня говорить глупости и показывать свой характер, любовь моя. На реке был сильный холодный ветер, и я сильно по тебе скучал.

Она подошла к столу и плеснула в кубок вина.

— А ты приплыл с этим черным вороном Кромвелем?

— С Кромвелем, девочка, я бы не поехал и под страхом смерти. Вот уж не желаю, чтобы он знал о моих визитах сюда, хотя этот тип, похоже, повсюду завел шпионов и, возможно, уже и так все знает. Однако, пока я в милости у Его величества, он мне не страшен. А Кромвель тебе что-нибудь говорил?

— О чем?

— О чем-нибудь, касающемся тебя лично. По тому, как он всякий раз тебя разглядывает, едва завидев, могу сказать, что он желает тебя. Правда, не могу упрекать его за это.

— Он меня желает? Ты так думаешь?

— Именно. Этот человек хочет иметь тебя во всех смыслах слова, любовь моя, хотя, полагаю, он выше того, чтобы прямо попросить тебя в награду у короля или у твоего отца. Он умен. Он не показывает открыто, как другие, что страстно жаждет титулов и должностей. Ведь в падении бедняги Уолси сыграли роль и его богатства, а не только этот злополучный развод и происки Болейнов.

Мария похолодела до костей, вспоминая, как Кромвель разглядывал ее — не торопясь, с головы до ног. Она выпила вино и, наливая себе еще, спросила:

— А Нэнси ты отослал спать?

— Нет. Я ей сказал, где меня ожидает Стивен, и она пошла к нему на свидание. Она грустит без него. Нам просто необходимо найти средство к тому, чтобы объединить свои скромные владения, тогда и они смогут быть вместе. — Он сзади обнял Марию, прижался носом к ее шее.

— Я не намерена быть такой покладистой с тобой, пока ты мило воркуешь с девчонкой Кобгем, — гнула свое Мария.

— А я не намерен совершать долгие путешествия с одного берега Темзы на другой, чтобы потом меня не пускали на ложе любимой женщины, — парировал Стафф, сильнее сжимая ее в объятиях.

— Ложе пусть остается тебе, а я лягу где-нибудь еще.

— Мое терпение уже почти истощилось, милая. Тебе, считай, не приходилось видеть, каков я в гневе, а когда увидишь, тебе это очень не понравится. Повернись, я развяжу платье.

От тона, каким это было сказано, Мария задрожала, но ее все еще разбирала злость. По какому праву он приказывает ей ложиться с ним в постель? Чуть дальше по коридору спала в своих покоях Анна, которая считает Вильяма Стаффорда самым нежным и учтивым любовником. А отец все еще мечтает использовать ее ради каких-то своих целей. «Можешь служить подстилкой для Стаффорда, раз тебе так хочется», — сказал он ей когда-то. Она же не принадлежит никому из них, и нечего ею распоряжаться!

Она почувствовала его руки сзади, на шнурах платья, и изо всех сил рванулась прочь. Не ожидавший этого Стафф опустил руки, а Мария бросилась от него к камину. Сильные руки тут же подхватили ее, оторвали от пола и бросили на постель, большую часть которой тут же покрыли ее пышные юбки и волны распущенных волос. Рядом на постель рухнул и сам Стафф.

— Убери от меня свои… — начала было она, но он так прижал ее к себе, что их носы соприкоснулись. Он не посмеет насиловать ее в Уайтхолле: кругом люди, а стражи у покоев сестры неминуемо услышат крики. Все узнают о Марии и Стаффорде, а на это он ни за что не пойдет. Он просто блефует.

Мария оттолкнула его, а то, что было после этого, ей потом так и не удалось припомнить. Она собиралась вступить с ним в борьбу, но вместо того лишь отвечала на его пылкую страсть своей, не меньшей. Когда все осталось позади, она крепко прижалась щекой к его щеке, а ее губы задержались на его виске, покрытом короткими волосками. Она рассмеялась — радостно, неистово.

— Чему смеешься, любимая? — спросил Стафф.

— Дело не в том, Стафф, что ты сильнее меня. Это моя любовь к тебе сильнее.

«Вот единственный во всем мире мужчина, которому я отдамся охотно, позволю распоряжаться собой», — подумалось Марии, погрузившейся в водоворот страстей. Но это другое дело — ведь она сама хочет, чтобы было так.

Когда он перестанет ее целовать, она ему все скажет. Скажет, что готова по своей воле обвенчаться с ним, как он и просил, едва лишь им удастся спастись от львов, которые со всех сторон окружали их в этом логове.

Глава двадцать шестая

24 октября 1532 года

Замок Кале

Хотя небо над старинным французским приморским городом Кале было голубым и безоблачным, а октябрь в том году баловал всех теплыми солнечными деньками, внутри огромного белого замка, воздвигнутого на прибрежных скалах, сгустились мрачные грозовые тучи. Чуть ли не всю неделю Анна Болейн бушевала и неистовствовала, возмущаясь «самым тяжким оскорблением и самой черной изменой, с какой только приходилось сталкиваться» — так она это называла. Она сделалась так раздражительна, что фрейлины ее свиты поеживались от страха или же молча кипели от негодования, а те, кто еще тайком сочувствовал королеве Екатерине, хихикали в кулак. Но ни одна из них не осмеливалась появиться на глаза взбешенной до крайности Анне — ни одна, кроме ее сестры Марии. Вот кто в полной мере сознавал, сколь безжалостны требования политики, когда они сталкиваются со страданиями женского сердца и муками уязвленной гордости.

— Да как они смеют? Как они только посмели? — повторяла Анна в сотый раз за эти пять дней, с тех пор как Генрих Тюдор и мужчины его свиты ускакали охотиться и бражничать с французским королем и его свитой, также состоявшей сплошь из мужчин. — Стану королевой Англии, вот тогда посмотрим, посмеют ли они задирать нос во время следующей встречи. А за нынешнее я заставлю французов ползать в пыли у моих ног!

— Анна, — проговорила Мария, когда сестра умолкла, обессилев от очередной вспышки гнева. — Новая королева Франции Элеонора приходится племянницей королеве Екатерине. Ей фамильная гордость не позволяет привечать тебя. Ты же и сама это понимаешь, что бы ни говорила.

— Франциск должен был заставить ее прибыть сюда и приветствовать нас. И тем более нет никаких причин, по которым вместо королевы не могла бы явиться его столь горячо любимая сестра Маргарита. Или она, сделавшись королевой Наваррской, слишком осмелела? Когда я жила здесь, мы были знакомы. Да и Франциска она любит больше, чем любая из его королев. А я — подумать только! — читала ее паршивую непристойную книжонку, чтобы обсудить с ней. — Анна стремительно прошла мимо Марии, потом развернулась, шурша пышными юбками, и зашагала в обратную сторону, продолжая свой монолог.

— Хитрющие французы ни словом не обмолвились Генриху, что в свите их короля не будет ни одной женщины, которая посетила бы нас в этой… в этой тюрьме! Мне достанет смелости сбросить все сундуки с новыми платьями со стен замка — пусть рыбы их надевают! Тогда Генрих поймет, как для меня это важно, тогда ему станет стыдно.

Слезы у нее давно иссякли, и она смотрела на Марию пустыми печальными глазами. Марк Смитон давно перестал извлекать из своей лютни тихие нежные звуки, и трио то собиралось вместе, то распадалось, то впадало в молчание и оцепенение. Сейчас они сидели, как и все эти дни, в роскошной опочивальне Анны, бережно перевезенной из Уайтхолла через Ла-Манш — ради удобства Анны и, как полагали многие, ради удобства самого короля. Стены древнего замка Кале были украшены ее ткаными гобеленами, изображавшими римских богинь, а плюшевый ковер расстилался от камина до самого ложа. Массивное ложе восьми футов в длину и стольких же в ширину было завешено балдахином из горностаевого меха с золотом, а на покрывалах красовалась новая эмблема Анны: сокол и роза. Полированная мебель и золотая посуда, казалось, испускали внутреннее сияние, а факелы на стенах и горящие жаровни заливали всю комнату мягким светом.

— Анна, думаю, в данном случае самое лучшее, что можно сделать, — прислушаться к совету отца, тому, что он прошептал тебе на прощание.

— Да? Какому? «Соберись с духом, девочка, и не переставай улыбаться Его величеству, провожая его на встречу с Франциском и встречая»?

— Вот именно. Здесь все нужно разукрасить в самом изящном стиле и подготовить к встрече двух королей, когда они возвратятся с охоты и переговоров.

— Переговоров! Ха! Да они веселятся вовсю: вероятно, танцуют, играют в кости и карты да всякий вечер устраивают непристойные маскарады — помимо самой охоты в богатых дичью французских лесах сразу за границами английских владений. А мы не можем туда за ними последовать. Не забывай, что я тоже знавала Франциска, Мария. Его представление о развлечении — это поскакать переодетым в какое-нибудь рыбацкое селение или окруженную виноградниками деревушку (думаю, маленький Кале, что раскинулся у подножия этих скал, вполне сойдет), а там забрасывать яйцами всех мужчин и насиловать женщин. Вот! Это тебе известно о драгоценном du Roi французов?

— Да, он однажды рассказывал мне что-то похожее об одном маленьком виноградарском поселке в долине Луары, в противоположном от Амбуаза ее конце. Не мог припомнить названия поселка, но сказал, что ему нужно непременно вернуться туда еще раз.

— Даже не мог припомнить название поселка! Как это на него похоже, Мария! — Надутые губки Анны тронула легкая улыбка, и Мария нашла в себе мужество улыбнуться в ответ.

— Он, вероятно, и моего имени не вспомнит, Анна. Но моя гордость уже давным-давно от этого не страдает. Не стану утверждать, будто я хоть каплю сожалею о том, что они веселятся там без нас.

Анна искоса бросила внимательный взгляд на сестру.

— А я не стану утверждать, что верю тебе до конца, Мария, хотя и знаю, что мысли твои вряд ли занимает похотливый французский король. Похоже, ты куда больше скучаешь по своему Стаффорду.

Мария прикусила язык. Уже много недель тому назад она приучила себя не отвечать на такие уколы, как отвечала прежде, и Анна теперь стала развлекаться тем, что в ее присутствии размышляла вслух, как отзываются душа и тело на подлинную глубокую страсть.

— Ладно, довольно на эту тему. Ты так же вспыльчива, как и я, Мария, только у тебя характер мягче и страдать ты предпочитаешь молча. Ты совершенно правильно делаешь, что напоминаешь мне совет отца как послушная дочь. Я тоже, со своей стороны, буду послушной дочерью. Я и прежде покоряла Его величество и других, сделаю это снова. Они всего лишь мужчины. Когда копыта их коней застучат на дороге к воротам замка и они захотят взглянуть, что их здесь ожидает, то они проклянут тот день, когда решили покинуть будущую королеву Англии, чтобы гоняться в поту и грязи за кабаном или оленем, или доступными девками в какой-нибудь французской деревушке. Здесь они найдут куда более соблазнительную дичь. — Она нетерпеливо махнула рукой Смитону, и тот немедля стал наигрывать зажигательную гальярду. Темные глаза Анны заблестели от роившихся в ее голове планов; она повернулась и закружилась вокруг кресла Марии.

— Слушай меня внимательно, Мария. Мне необходима твоя помощь. Сейчас я бы не вынесла жеманной мордочки Джейн, да и остальным доверять трудно. В мои шкатулки перекочевали некоторые драгоценности Екатерины — я имею в виду новую принцессу Уэльскую[133], — но сердца кое-кого из моих фрейлин по-прежнему принадлежат ей, это мне хорошо известно. Так вот, мы устроим самое изысканное пиршество, какого еще не видели стены этого древнего замка, — сотни французских деликатесов и немного английских. Я самолично побываю на кухнях, проверю, правильно ли готовят там французские блюда. Ты тоже можешь проследить за этим, Мария, ты ведь не меньше моего бывала на королевских пирах Франциска. Устроим танцы (в масках, я полагаю), замечательную пантомиму, быть может, немного шарад[134]. Да, вот это удачная мысль! Что-нибудь посвященное нежной дружбе между Англией и Францией, пусть это и чушь несусветная. А пантомимы — на мифологические темы. Придумала! Мы развесим в банкетном зале эти гобелены вместо тех золотых и серебряных шпалер, что висят там сейчас, а пантомимы посвятим каждой изображенной здесь теме!

— Это будет просто великолепно, Анна! Я помогу тебе всем, чем только смогу.

— Всем, чем сможешь? Смотри же, ты сама сказала! — Анна закружилась и хлопнула в ладоши. — Ты можешь теперь это вообразить, Мария? Пир и увеселения, да, но еще и чистая месть им всем, не в последнюю очередь их глупым женщинам, которые позволили своим французским супругам поехать ухаживать за последней возлюбленной короля Англии. Мы им всем покажем!

Мария поднялась, чтобы успокоить Анну, нервно расхаживающую по комнате. Сделала шаг, преградив ей дорогу, и взяла сестру за руку.

— О какой именно мести ты мечтаешь, Анна? Понятно, что они пропустят пиршество и возможность встретиться с английским королем и его будущей супругой; для них это потеря, не важно, поймут ли они это. Но, кажется, ты задумала что-то еще.

Анна с чувством превосходства взглянула на сестру.

— Ты, Мария, собери лучше дам и разучи с ними пантомимы, а я позабочусь об остальном. Не забивай себе голову всякими мелочами.

— Анна, — Мария сильнее сжала руку сестры, — наверное, будет лучше, если ты мне скажешь сейчас, что задумала. Как я поняла, ты не все поведала о своей мести. Я по глазам твоим вижу.

— Неужели, сестра? А мне казалось, я хорошо умею скрывать то, что хочу скрыть. Что ж, я скажу тебе, ведь помешать мне ты все равно не сможешь. Самая сладкая месть будет состоять вот в чем. Пусть благочестивые дамы этого прекрасного королевства отказываются от общения с Великой Блудницей английского короля. О, я прекрасно знаю, что они думают сейчас, когда не являются сюда на мои приглашения. Но их мужья и сыновья возвратятся к ним изумленные и усмиренные вечером, проведенным в обществе Анны Болейн, — и возвратятся они, отнюдь не сохранив верность своим благочестивым зазнавшимся женушкам. — Голос Анны пресекся от душившего ее гнева. Смитон давно уже перестал играть и сидел, застыв неподвижно, прислушиваясь к их напряженной беседе.

— Анна, тебе следовало бы подумать как следует. Звучит это так, словно ты собираешься открыть здесь притон разврата. Его величество ни за что этого не одобрит.

— Какое из величеств, Мария? Уж тебе-то хорошо известно, что при бесстыдном дворе Франциска никто не будет раздумывать перед тем, как быстренько покорить красивую и покладистую даму, а таких я привезла в достатке — незамужних красавиц в умопомрачительных нарядах. Прибавь к этому вино, танцы и мужчину, который оказался вдали от дома и своей жены, — вот и посмотришь. — Она вырвала свою руку у Марии и снова стала нервно расхаживать по комнате.

— Что же касается Их величеств, сестра, — продолжала Анна, и голос ее становился все более взвинченным, — то о них мы с тобой сами позаботимся. Это великолепно, и отцу определенно понравится. Два короля в постели с двумя сестрами Болейн, хотя, вероятно, и не в одном и том же месте. — Она издала сдавленный смешок.

В глубине души Мария ощутила болезненный укол, но захлестывающие ее волны отвращения забили эту боль.

— Анна, как ты смеешь предлагать это мне? Соблазняй своего короля, если хочешь. Видит Бог, он и так уж слишком долго тебя добивается и сделал больше, чем надо, чтобы заслужить твою любовь. Но я не желаю иметь никаких дел с Франциском!

— Не говори со мной в подобном тоне, Мария. Он твой старый любовник — да-да, я знала об этом еще тогда, хотя была слишком юной, и с тех пор много размышляла об этом. В постели он, должно быть, великолепен. Сейчас у тебя никого нет, кроме Вильяма Стаффорда, но тот по своему положению настолько ниже тебя, что в серьезность этого романа я не верю. А Франциск — король, Мария, и с него необходимо сбить спесь. Для тебя же это будет месть за то, что он обращался с тобой так пренебрежительно. Ты только вообрази, как потом нам будет славно посмеяться над всем этим.

— В тебе сейчас говорят гнев и твои страхи, Анна. Тебе надо отдохнуть, а я займусь приготовлениями к пиршеству. — Мария подавила желание схватить девчонку и встряхнуть как следует, но та явно была нездорова, едва не теряла рассудок, отравленная жаждой мщения. Смерть Уолси и опала Екатерины все еще не удовлетворили эту жажду. — Анна, сядь, пожалуйста, я вызову леди Гилдфорд.

— Мне не нужна здесь эта старая сторожевая псина! Она по-прежнему хранит верность принцессе-испанке. И оставь свой покровительственный тон, Мария. Отец, я знаю, полагает, что твой долг — присматривать за мной и успокаивать, если я начну совершать безответственные поступки. Так вот, возвышение Болейнов — моя заслуга, и тебе следует об этом помнить. Вам с отцом теперь надлежит исполнять то, что я говорю, ибо скоро я стану королевой, и уж тогда вы будете обязаны исполнять мои повеления. Ступай же и не вздумай выболтать мои планы. Тебя это тоже касается, любезный мой лютнист. Уж больно ты любишь посплетничать где надо и где не надо.

Она погладила музыканта по щеке и резко отвернулась от него. Смазливый Смитон влюбленно смотрел ей в спину.

— Слушаюсь, дорогая моя леди Анна, — только и сказал он.

— Иди, иди, Мария. — Анна сжала ладони. — Нечего тебе меня поучать. Уж кто бы рассказывал мне о ловушках и неосмотрительности, только не ты.

Это уже была пощечина на прощание. Мария едва не испугалась — не столько за себя, сколько за них всех. Подступили слезы, и она поспешно отвернулась. Если бы только Стафф был здесь… Но он скакал где-то далеко, у королевского стремени. Выходя из роскошных покоев Анны, Мария споткнулась и еле удержалась на ногах. В собственной маленькой комнате она бросилась на узенькое ложе, но слезы не хлынули потоком, как она ожидала. Она снова и снова думала: как странно, что ей хотелось, чтобы здесь оказался сейчас отец, который мог бы помешать этому безумию, порожденному страстной жаждой мести, мог помешать Анне, которая со смехом подталкивает их всех к краю невероятной бездны.

Как и обещал гонец, оба короля со своей свитой въехали в Кале на следующий день перед обедом. Притихший в ожидании дворец огласился громкими криками дозорных, которым Анна приказала возвестить возвращение государей. Дамы, хорошо заучившие свои роли, поспешили занять назначенные каждой из них места вдоль большой лестницы, ведшей с парадного двора внутрь замка. Почти все время, пока шли спешные приготовления к банкету, Мария не покидала своей комнатки. Анна заставила ее выйти лишь тогда, когда завершалось лихорадочное разучивание пантомим, заготовленных для вечера. По прищуренным миндалевидным глазам Анны Мария поняла, что та очень сердита на старшую сестру. «Пусть себе видит, как я к этому отношусь», — устало подумала Мария, разучивая свои роли в сценках по мотивам греческих и римских мифов. А может быть, Анна откажется от своей безумной затеи или хотя бы Марию оставит в покое? Она разгладила свои бледно-лиловые юбки, шуршавшие под легким октябрьским ветерком, который овевал скалы Кале. Глазами она быстро обежала группки веселых мужчин, отыскивая среди них Стаффа.

Анна в своем потрясающем платье — бело-зеленом, тюдоровских цветов, с белыми пышными рукавами, в прорезях которых сверкало золото, — быстро сбежала по лестнице. Она прошла под увитой зеленью аркой у основания лестницы и присела в реверансе перед сияющим английским королем и широко открывшим от изумления глаза королем Франциском. Мария прищурилась от солнца и заметила, как спешивается Джордж. Рядом были Норррис и Вестон, и… там стоял еще кузен Фрэнсис Брайан, не смотревший в ее сторону. Она как раз увидела, как сходит с седла Стафф, но его тут же закрыла от Марии фигура королевского черного ворона Кромвеля, и Мария мысленно ругнула короля, который притащил сюда этого типа, вечно слонявшегося поблизости и за всем подглядывавшего.

Какие бы хитроумные западни ни заготовила Анна для двух могучих монархов, те, глядя на Анну во все глаза, пошли у нее на поводу. Придворные устремились вверх по лестнице, и англичанки присоединялись к ним, то принимая предложенную руку, то осыпая кого-то поцелуями и беспрерывно смеясь. По крайней мере, как отметила Мария с грустью, Анна позволила тем дамам, кто был замужем за вельможами английского двора, находиться рядом с мужьями. Мария хотела дождаться Стаффа и опереться на его руку, когда он будет проходить мимо, что бы там ни подумали, но ждать так долго ей не дали. Она с трудом сдержала дрожь в коленях, когда к ней приблизилась Анна, опираясь на руки обоих королей, Тюдора и Валуа. Франциск постарел, его когда-то неотразимая мужественность поблекла. Мария слышала, что он воевал, был в плену, но он так сильно изменился за такой короткий срок! Лицо, однако, осталось прежним, как и пронизывающий взгляд, которым он впился в улыбку Анны, способную свести с ума. Он что-то говорил ей и королю Генриху. До ушей Марии донеслись его слова, произнесенные на изысканном французском языке.

— …так вот, я и говорю, мадемуазель де Болейн: я посоветовал своему дорогому брату, королю Анри, обвенчаться прямо сейчас. А потом — voilà![135] — посмотрим, что станут делать папа и Карл Испанский, oui, Анри?

Мария, окутанная шелком многочисленных юбок, поднялась на одну ступеньку и вместе с остальными дамами сделала реверанс. Она не сводила глаз с золотистых туфелек сестры: поднимаясь по лестнице, Анна немного приподняла свои изумрудного цвета юбки. Маленькие ножки Анны замерли на месте.

— Вы, несомненно, помните мою милую сестру Мари, Ваше величество? — услышала она мелодичный голосок Анны, говорившей на безукоризненном французском. — Она теперь вдова, и я очень рада, что привезла ее снова сюда как одну из своих фрейлин — она опять имеет возможность видеть вас.

Мария, ничего не сказав, с трудом стояла спокойно, впившись в ладони длинными ногтями.

— Ну конечно же, прекрасная златовласая Мари! Какое удивительное благородство придали вашему лицу и осанке двенадцать лет, прошедшие с тех пор, как я видел вас в последний раз!

Мария еще раз присела в глубоком реверансе, но не смогла заставить себя улыбнуться. Генрих Тюдор, стоявший позади Франциска, откашлялся и осторожно потянул Анну за рукав.

— Моей сестре очень хотелось снова повидаться с королем Франции, — сказала Анна, обращаясь непосредственно к Франциску. — Нынче вечером, когда вы хорошо отдохнете, вы сможете вдоволь насмотреться друг на друга. — Она двинулась вверх по лестнице, а Генрих Тюдор принялся с жаром рассказывать ей об искусстве, проявленном обоими государями во время великолепной охоты.

— Я очарован, ma Мари, просто очарован, — повторил Франциск, отворачиваясь от нее и поднимаясь по широкой лестнице.

Мария разжала руки. В эту минуту она готова была убить Анну. Что с ней происходит, если она так унижает Марию? Надо было, как всегда, слушать Стаффа, а не стараться обелить Анну в его глазах. Эта девушка опасна, а ее капризы вселяют страх. Об этом она впредь не станет с ним спорить.

Теперь Мария увидела Стаффа и осталась на месте, хотя он был еще в самом низу лестницы, а большинство английских дам уже нашли себе кавалеров и направились ко входу в Большой зал. Мария спрятала в своей комнате записки для Стаффа и отца — на тот случай, если ей не удастся прямо объяснить им, что именно задумала Анна и какое развлечение припасла она для французских мушек, залетевших в сотканную ею паутину мести. А если бы ей пришлось просить кого-то доставить эти записки, то она могла доверять изо всех лишь двум женщинам.

С ней на бегу в толпе придворных поздоровался Джордж, она улыбнулась в ответ. Его супруга Джейн уже повисла на руке весьма возмужавшего Рене де Бросса — того самого, который, как припомнила Мария с чувством неловкости, однажды пытался раздеть ее в парке Амбуаза. «Хорошо хоть, — подумала Мария, — что Джорджу совершенно безразлично, чем там занимается Джейн». Он, пожалуй, даже одобрил бы план Анны по массовому совращению французов, коль это означало, что Джейн не будет ночевать в его покоях. Она вновь оглядела отставших мужчин в поисках Стаффа и увидела, что прямо к ней направляется отец.

— Пойдем со мной, Мария. Что, Франциск еще не забыл тебя, через столько лет?

— Не забыл, отец. — Голос ее прозвучал неожиданно холодно. Она вдруг испугалась, что отец не станет выручать ее, если она расскажет ему о жестоком замысле сестры. — Но он сильно изменился.

— Еще бы! Мы все изменились, Мария. Но вот, кстати, как это Анне удалось так измениться к лучшему после того дикого приступа гнева, который охватил ее, когда она узнала, что королева со своими дамами не собирается посетить ее в замке? Она выглядит прямо сказочно, а на вечер у нее какие-то очень заманчивые планы. Это тебя я должен благодарить за то, что к ней вернулось хорошее настроение?

— Я почти все время была с ней, отец, однако делить ответственность за ее планы мне бы не хотелось.

— Она хотя бы прислушалась к моему совету держать себя в руках, — сказал отец, прищурившись, когда уловил, что дочь чего-то недоговаривает.

— Да нет, отец. По правде говоря, она усмотрела в этом возможность отомстить. Ей не терпится поквитаться с французскими дамами, не пожелавшими приехать в Кале. — Она внимательно всматривалась в его лицо, пытаясь прочитать там, понял ли он, что имеется в виду. Поблизости появился Стафф, он шел рядом с ее кузеном и поглядывал на Марию, но она не осмелилась поддаться своему желанию и броситься к нему. Его темноволосая голова повернулась: он оживленно беседовал с кем-то невысоким.

— Говори дальше, Мария. Ты напугана. Что еще за месть?

Мария посмотрела отцу прямо в лицо, но понизила голос.

— После обеда и увеселений состоится, если я правильно поняла Анну, массовое соблазнение французов.

— Вот тебе на! — воскликнул отец, и озабоченное выражение на его лице сменилось широкой усмешкой. — Для французских сучек это будет горькая пилюля!

— Отец, прошу вас, но ведь нельзя, чтобы она…

— Помолчи, Мария. Ты мне скажи, она тоже участвует в этой затее? Ляжет она наконец-то с Его величеством? Вот что меня интересует.

— Похоже, что так и есть.

— А в таком случае мне совершенно наплевать, чем занята остальная компания. Я этого давно уж добиваюсь. И если она таким образом пойдет к нему, пусть так оно и будет. — Его взгляд снова сосредоточился на печальном лице Марии. — А ты, Мария?

— Я думаю, это чудовищно, и стыжусь до глубины души, что вы, кажется, одобряете такое.

— Нет, я спрашивал, какую роль во всем этом Анна отводит тебе.

Мария почувствовала, как заливается краской. Она запрется в своей комнате и скажет, что нездорова. Она не станет принимать в этом участие, даже если за это ее совсем изгонят из семьи. Она расскажет обо всем Стаффу, и они сбегут куда-нибудь в деревню, будут жить в изгнании, вдали от Англии.

— Она что, предложила тебе… э… развлекать Франциска?

— Я уже достаточно сказала. Жаль только, что я надеялась на вас — на то, что вы поговорите с Анной о ее мстительности. Я буду в своей комнате, чувствую себя совсем больной.

Он сильно сжал ее запястье, в ту же минуту повернув голову и улыбнувшись кому-то за спиной Марии.

— Сейчас я позволю тебе уйти и отдохнуть, Мария, но не заставляй меня силой приводить тебя на обед. Все умирают с голоду. Они быстро умоются и сядут за стол. А теперь я собираюсь поговорить с Вильямом Стаффордом, так что ты можешь не спешить здороваться с ним сама. Ступай прямо к себе в комнату.

Он отпустил ее руку; у нее не оставалось иного выхода, кроме как гордо поднять голову и пройти через зал. Она не осмелилась даже взглянуть в сторону Стаффа. Отец ясно дал понять: он не допустит, чтобы Стафф оказал ей какую бы то ни было помощь. Мария лишь молилась о том, чтобы Стафф увидел их стычку и зашел к ней выяснить, в чем же дело. Когда начнутся пир и увеселения, ей может уже и не представиться случай объяснить любимому, в каком затруднительном положении она оказалась, а потом будет поздно, и он не сможет никак помешать Анне, отцу… и королю Франциску с его прилипчивым взглядом.

У себя в комнате она сунула записку для Стаффа за корсаж, а записку, предназначавшуюся отцу, изорвала на мелкие кусочки и выбросила за окно, где их подхватил налетевший холодный ветер. Она отчетливо слышала, как плещет прибой далеко внизу, у подножия скал, к которым прилепился обширный белый замок. Ветер свистел в трещинах на вершинах скал, принося с собой пронзительные крики чаек. Мария полной грудью вдохнула свежий воздух, чтобы мысли хоть немного прояснились. Что бы ни стали с ней делать, она не взойдет на ложе французского короля и ни на мгновение не даст ему повода думать иначе.

Сейчас ее мысль работала четко. Им со Стаффом нельзя уповать на чудо и ждать, когда можно будет обвенчаться. Конечно, ее связывает по рукам и ногам происхождение, принадлежность к семье Болейн, но ведь он любит ее и ждет столько лет, невзирая на опасности! Венчаться придется тайком, но уж когда она станет его женой, никто не посмеет разлучить их. Могут отослать прочь от двора — что ж, оно и к лучшему. Она станет хозяйкой поместья Уивенго и останется таковой до конца дней своих, тем самым освободившись от всех этих интриг и предательства. Если они не будут осторожны, то могут потерять маленького Гарри, но мальчик теперь казался ей чуть ли не чужим. Он, по счастью, находился в отдаленном Хэтфилде и не виделся с Болейнами. А малышку Кэтрин можно будет взять с собой. Счастье иметь двух любящих родителей должно возместить ей потерю роскошных королевских апартаментов и наставника, который обучает племянницу короля. Если бы только им удалось бежать нынешней ночью!

Раздались два коротких удара в дверь. Мария плотно захлопнула створки окна и бросилась открывать.

— Ах! Мастер Кромвель!

Он склонил свою коротко стриженную и гладко причесанную голову, держа шляпу в крупных руках.

— Леди Мария, прошу простить, если напугал вас. Вы, быть может, ожидали кого-то другого. Отец ваш просил проводить вас на пир. — Его цепкий взгляд быстро обежал всю маленькую комнатку, потом саму Марию — от туфелек до корсажа. Мария вдруг пожалела, что так старательно выбирала сегодня платье. Взгляд Кромвеля еще раз ощупал ее и задержался на глубоком вырезе корсажа, открывавшем ложбинку между полными грудями.

— Вы готовы идти, леди Мария?

Она стояла и смотрела на него, замерев, не снимая руки с дверного засова.

— Да, думаю, вполне готова. — Она сделала шаг, но Кромвель будто застыл на месте.

— Выглядите вы потрясающе, хотя это, конечно же, в порядке вещей, — проговорил он своим обычным невыразительным тоном. — Ваш отец предупредил, что вам, возможно, нездоровится, но я весьма рад видеть, что это не так. Если бы вы дурно себя чувствовали, то я посидел бы с вами — до тех пор, пока вам не стало бы лучше, а уж тогда мы спустились бы в зал.

У Марии пересохло в горле, ее всю обдало жаром из-за возникших дурных предчувствий. Она вышла из комнаты и неохотно притворила дверь.

— Не сомневаюсь, что королю очень недоставало бы вас, если бы вы не появились на пиршестве, мастер Кромвель.

Он подарил ей улыбку и, к ужасу Марии, взял за руку повыше локтя; его пальцы обожгли ее тело сквозь облегающий атласный рукав, будто на ней и не было одежды.

— Но ведь должны же быть поощрения и награды за верную службу Его величеству, пусть это всего лишь право проводить к обеду самую прекрасную даму его двора.

У Марии прошел мороз по коже, волосы на затылке зашевелились, но она не смогла удержаться от того, чтобы не сказать:

— Да ведь Его величество три года назад передал вам земли моего мужа в Плэши!

В лице Кромвеля совершенно ничего не изменилось, но в темно-карих глазах зажглись слабые огоньки.

— Умоляю, не держите на меня зла за это, милейшая леди. Если бы не боязнь прогневать Его величество, я бы охотно вернул эти земли вам — за добрые мысли и, скажем так, за ваше благосклонное отношение.

— Я вовсе не о том говорила, чтобы вы передали мне эти земли, мастер Кромвель, — сказала Мария, инстинктивно вырвав у него свою руку. — Впрочем, я не сомневаюсь, что взамен король дал бы вам все, чего бы вы ни пожелали. — Теперь они оказались уже в зале, среди множества знакомых лиц, и Мария едва не рванулась прочь от Кромвеля — спрятаться, все равно где. Но нет, она стояла, пригвожденная к месту изучающим, тяжелым взглядом его маленьких глазок.

— Если бы король готов был дать все, чего я пожелаю, леди Рочфорд, то я и впрямь был бы очень счастливым человеком. — Его взгляд упал на низкий квадратный вырез ее платья, и Мария тут же отвернулась.

— Сюда, Мария, сядьте вот здесь, — сказал Кромвель, спокойно, но твердо взяв ее за покрытое атласом запястье. — Ваша сестра, леди Анна, желает, чтобы вы сидели вместе с остальными членами семьи: так будет удобнее, когда начнется представление. — Он подвинул ей резное кресло и, когда Мария села, склонился к ней. — Похоже, вам сейчас станет дурно, миледи, а мне очень не хотелось бы нести вас на руках в вашу комнату — во всяком случае, вашему отцу и леди Анне очень бы этого не хотелось.

Мысли Марии отчаянно заметались в голове, но найти выход из положения она так и не сумела. Черт побрал бы отца! Он ведь понимал, что она не станет покорно выполнять его распоряжения, вот и передал ее на попечение этого типа. Сознавал ли Кромвель, что служит их орудием, а она — лишь приманка для него? Ему надлежало привести ее к повиновению, а он, по условиям сделки, смог бы сидеть в ее комнате, пожирать ее горячим взором, дотрагиваться до нее. Интересно, что еще они ему пообещали? Не думает же он, что сестра будущей королевы предназначена для него!

— Как чудесно украшен этот зал, правда, Мария? И не будете ли вы столь любезны называть меня просто Томасом? Мне хотелось бы стать вашим помощником и другом, если только вы позволите. Я понимаю, что одинокой женщине при таком обширном дворе приходится нелегко, даже если она принадлежит к первейшей фамилии.

— Скорее уж, именно потому, что она принадлежит к первейшей фамилии, мастер Кромвель, — услышала Мария словно со стороны свою язвительную реплику. И вжалась поглубже в кресло, почувствовав, как его колено прижимается к ее юбкам.

— Похоже, первое блюдо весьма сытно и обильно, не так ли, миледи? — сказал он так, будто Мария говорила с ним о еде. Он снова наклонился ближе к ней. Упивался, разглядывая ее лицо и плечи, а Мария напряглась, как тугая пружина, готовая распрямиться и вскочить на ноги. — Я прошу лишь о том, чтобы вы не забывали: я от чистого сердца, искренне предлагаю вам свою помощь в любое время, Мария. Похоже, вы очень меня боитесь, уж вы меня за это простите. Я бы очень хотел, чтобы наши отношения сложились совершенно иначе — не сейчас, возможно, а потом, когда возвратимся домой после всех нынешних чудесных событий.

Мария не пожелала отвечать на это и уставилась на свое туманное отражение в стоявшем перед нею золотом блюде. Тем временем король Франциск поднял первый на этом долгом пиршестве тост — за дорогого друга Анри Английского.

После обеда, танцев и затейливых шарад Мария почувствовала, что ее силы на исходе. Кромвель не приглашал ее на танец — он, казалось, был вполне доволен тем, что весь вечер сидел и не сводил с нее глаз, а она танцевала с Норрисом, Вестоном, со своим братом, даже с Рене де Броссом. Мария подумывала, не поручить ли Джорджу отнести ее записку Стаффу, но побоялась: брат слишком бурно восторгался сказочно прекрасными планами Анны. Затем на глазах у всех ее пригласил на танец Франциск, и она не осмелилась отказать. Мало того, с той минуты, как завершился длительный пир, она нигде не видела Стаффа. А Мария так надеялась, что он пригласит ее, ведь раньше это часто случалось. В совершенном отчаянии она уж решила, что его заперли где-нибудь, дабы ничто не помешало исполнению их планов. В уме она перебрала множество способов побега и отвергла их все поочередно как неосуществимые. Лучшей защитой, если она окажется в неловкой ситуации лицом к лицу с Франциском или Кромвелем, будет простой и ясный отказ. Придется надеяться на это.

Пантомимы на мифологические темы протекали очень живо, и даже коварный Кромвель не мог удержаться от смеха. Анна играла девицу, которую спасал от грозившей ей опасности герой-рыцарь — король Генрих. Мария изображала Венеру, рождавшуюся из моря: море создавали нимфы, размахивавшие вокруг нее голубыми и золотистыми простынями, что напоминало катящиеся океанские валы. Франциск и Генрих представили свою памятную встречу на Поле золотой парчи двенадцать лет тому назад. Однако какой-то подвыпивший француз попросил сыграть сцену злополучного борцовского состязания, когда король Франции положил на лопатки своего дорогого друга Генриха, и тогда Анна поднялась со своего места, прекращая дальнейшие представления. К несказанному облегчению Марии, ее взял под руку отец, а Кромвель поклонился им обоим и исчез в шумной толпе.

— Как вы посмели натравить на меня этого типа! — сразу перешла в наступление Мария, стоило им выбраться из людской толчеи.

— Успокойся, Мария, ты становишься такой же раздражительной, какой раньше была Анна. Он послужил Болейнам, пусть получит за это свою награду. Такого союзника иметь полезно. Пусть мечтает о тебе, сколько хочет, ничего из этого не выйдет. Будь с ним учтивее. Я, кажется, не давал ему позволения укладываться с тобой в постель, так что не смотри на меня так сердито.

— Кажется, не давал ему позволения! — Мария настолько вышла из себя, что чуть не брызгала слюной, выплевывая слова. — Уходите от меня прочь. Я иду к себе в комнату и проведу ночь одна. Если вы и лелеяли мечту пригласить меня в покои короля Франциска, то отправляйтесь ко всем чертям и Кромвеля с собой прихватите! — Она резко развернулась и убежала, подобрав на ходу пышные юбки, под защиту своей комнаты. К ее великому огорчению, в примыкающих к залу широких коридорах старого замка всюду бродили парочки, тихонько переговаривались, смеялись, а в темных простенках между факелами останавливались, целовались и обнимались.

Мария толчком распахнула настежь дверь в свою комнатку и быстро обежала глазами маленькое помещение, прежде чем войти. Кто-то уже позаботился разжечь огонь в камине, на маленьком туалетном столике стояла мерцающая серебряная ваза с фруктами и свежее вино. Ах, как ей хотелось увидеть Стаффа, сидящего на ложе с озорной улыбкой на губах! Однако в глубине души она не сомневалась, что его куда-то услали. Мария задвинула засов на двери и привалилась к ней. Каких бы гонцов ни прислали, чтобы позвать ее к Франциску, пусть и Кромвеля с его похотливым взглядом, а хоть бы и призрак Уолси, завернутый в саван, она не выйдет отсюда.

Она стянула с плеч и груди платье, выскользнула из корсажа. У нее была служанка, общая с двумя другими дамами, но в ее услугах Мария не нуждалась. Пока служанка поможет ей раздеться, она уже заберется в постель и уснет. Передвинула платье на талии, чтобы видеть шнурки и самой их развязать. Наконец она освободилась от груды парчи и атласа и от множества нижних юбок, закуталась в черную атласную ночную накидку — увы, купленную на отцовские деньги. После сегодняшнего она уж лучше будет ходить голой и умирать с голоду!

Налила немного вина и приятно удивилась тому, что оно ничуть не хуже того, какое подавали на пиршестве. Завтра рано утром она разыщет Стаффа и все ему расскажет. Она заставит его поверить не только в то, что горячо желает выйти за него замуж, как он и просил (об этом она уже давно и определенно ему говорила), но и о том, что готова обвенчаться с ним как можно скорее.

Мария добавила в кубок вина, но изрядно пролила на стол, вздрогнув от неожиданного стука в дверь. Она затаила дыхание, только в тишине, перекрывая тихое потрескивание дров в камине, гулко стучало ее сердце. Мария плотнее завернулась в черный шелк.

— Это я, Мария, — Джейн. Не будешь ли ты любезна отворить?

«Значит, — с ликованием подумала Мария, — Джейн не уединилась с Рене де Броссом!» Можно ли доверить ей записку к Стаффу? Они с Анной никогда не ладили, особенно в последнее время — так, может…

— Мария, я же знаю, что ты здесь.

Она отодвинула засов и отворила дверь. Там действительно стояла Джейн Рочфорд, но ее полуобнаженные плечи обнимала покрытая бархатом рука короля Франциска. У Марии глаза вылезли из орбит, и она чуть было не захлопнула дверь прямо перед их носом, глядя на сияющие улыбкой лица.

— Ты посмотри, Мария, какой чудесный подарок я тебе доставила!

— Merci, merci beaucoup, cherie, — прошептал Франциск на ухо Джейн, наклонился и поцеловал ее белоснежное плечо. Она хихикнула. Франциск положил руку на открытую створку двери. — Я пришел вспомнить добрые старые времена, золотая Мария, — сказал он, подмигивая ей. — Ступайте, ступайте, madame charmante[136], — приказал он Джейн, у которой сияли глаза, а сам слегка нажал на дверь, отодвигая остолбеневшую Марию.

— А не могли бы мы вспомнить старые времена завтра, Ваше величество? — услышала Мария свой спокойный голос и сумела даже выдавить любезную улыбку. — Сейчас уже поздно, а я очень утомилась. — Мария уловила, что Джейн замерла в темном коридоре, отойдя всего на несколько шагов. Вот если бы поблизости оказался еще кто-нибудь, кого можно было бы позвать…

Франциск тяжело оперся рукой о дверь, и Марии оставалось одно из двух: отпустить дверь или самой упасть на пол. На французском короле была бархатная мантия, искусно украшенная серебряной филигранью. Он прошел в комнату, но Мария упрямо осталась стоять у двери. Франциск оглядел комнату и повернулся лицом к Марии.

— Видите, милая моя, мы снова подходим друг другу, oui?

— Простите, сир?

— Как в тот самый вечер, когда мы впервые встретились и гений да Винчи нарядил вас так, чтобы соответствовать королю. В Бастилии. Разве вы позабыли?

— Нет, помню, только в первый раз мы встретились не там.

— Правда? Я бы другого раза не забыл. — Он улыбнулся, но Мария не ответила ему тем же. Король плавным жестом обвел ее комнату.

— Тогда вы, быть может, припоминаете и маленькую комнатку, похожую на эту, где мы, бывало, коротали холодные зимние вечера? Закройте дверь, s’il vous plaît, ma Marie. Из коридора идет страшный холод, а вам, коль вы утомились, лучше бы лечь в постель.

Мария не шелохнулась. Он медленно подошел и сам закрыл глухо стукнувшую дверь.

— Вы оробели, потому что прошло столько лет, oui? Да, много воды утекло. А я скучал без вас.

Вот тогда Мария улыбнулась: это была столь вопиющая ложь, что она просто не могла удержаться от улыбки. И вдруг весь страх прошел. Несомненно, этот человек был способен причинить ей зло, но не то, что в былые времена.

— Мне было грустно услыхать о смерти королевы Клод, Ваше величество. Надеюсь, вы счастливы с новой королевой. Моя сестра очень огорчилась оттого, что королева не смогла прибыть сюда и встретиться с нами.

— Oui, конечно. Есть, правда, маленькая трудность: она ведь племянница бывшей супруги Анри. — Он помолчал в нерешительности. — Как теперь стали называть Екатерину?

— Принцессой Уэльской, сир.

— A, oui.

— Так вы, значит, на стороне бывшей королевы Екатерины — в силу верности семье, — продолжала Мария.

— Ну, милая моя, верность семье может отступить на второй план, если уж собственное сердце так подсказывает.

— Совершенно справедливо, Ваше величество. И сейчас я как раз должна объяснить вам, что верность семье, в силу которой я нахожусь в этой комнате вместе с вами, должна отступить на второй план. Я искренне сожалею, Ваше величество, если произошло недоразумение.

— Вы говорите загадками, моя золотая, — сказал Франциск, подходя ближе и глядя на нее с высоты своего роста. — А вы по-прежнему прекрасны, несмотря на то что были замужем и родили ребенка.

— Двух детей, Ваше величество.

— А я думал, что у вас один мальчик, король мне о нем говорил.

Мария ощутила, как взволнованно забилось сердце.

— И давайте посмотрим правде в глаза, Мария: вы пять лет удерживали Тюдора подле себя, хотя теперь он перешел по наследству вашей сестре.

— Мои отношения с Генрихом Тюдором, Ваше величество, не зависели от меня, я была всего лишь запуганной пешкой моего отца… и моих королей.

— Ах, вот теперь я вижу другую Мари, но по-прежнему прекрасную, соблазнительную, как та ваша богиня, возникшая из пены морской, моя Венера. Я мысленно рисовал себе вас без одеяний и вспоминал замечательные деньки, которые мы проводили вместе.

Она попыталась уклониться, но он оказался проворнее. Длинные руки рванулись к ее шелковой талии. Король наклонился поцеловать ее, Мария отвернулась.

— Прошу вас, сир. Не знаю, что вам могли наговорить Анна, король или даже мой отец. Воспоминания — это одно дело, но я вовсе не стремлюсь к новым. Прошу вас, отпустите меня и оставьте этот покой.

Брови Франциска сперва удивленно изогнулись, потом сошлись на переносице.

— Отчего же вы меня отвергаете?

— Было время, когда я любила Ваше величество, по крайней мере мне так казалось, но годы изменили меня. Я прошу вас, король Франциск… — Он неожиданно развел в сторону полы ее накидки, Мария схватила его за руки. — Нет, Ваше величество, я не стану…

— Моя Венера, любовь не имеет ничего общего с той радостью, которую мы можем доставить друг другу в тиши этой комнаты сегодня ночью. Из всех дам, какие здесь есть, я выбрал вас. А если вы кого-то боитесь, то ему и знать ничего не нужно.

Он приник к ее устам, одновременно поглаживая изгиб бедра. Мария укусила его за губу и попыталась вывернуться, но он с силой притиснул ее к обшитой деревянными панелями стене, навалился на нее своим тяжелым телом.

— Мегера, черт тебя возьми! — Он потрогал пальцами нижнюю губу, пальцы окрасились кровью.

— Я не виновата в том, что вам сказали или пообещали, сир, — повторила Мария. — Я стану кричать, сюда сбегутся люди. И все узнают, что сестра Великой Блудницы, та, что прежде была любовницей короля Англии, не желает возлежать с королем Франциском!

Тот застыл, привалившись к ней. Мария изнемогала под его весом: широкая грудь и большой живот так прижали ее, что она с трудом могла дышать. Он отступил на шаг, и Мария испугалась, что он сейчас ее ударит. Она вздернула подбородок — что угодно, лишь бы не его ласки.

Но он схватил ее и потащил за собой вглубь комнаты, где их осветило пламя камина. Она стояла, выпрямившись, и смотрела ему в лицо, не осмеливаясь отступить к своему ложу.

— Мне совершенно ясно, Мари, — холодно сказал Франциск, — почему ваша сестра преуспела там, где вы потерпели поражение. Вы же никогда ни о чем не просили, а она добыла себе целое королевство, а? Так что сестра ваша — шлюха умная, а вы были… и остались… шлюхой глупой.

— Я была дурочкой, когда предавалась блуду с вами, сир, но теперь все стало по-другому. Говорите все, что вам угодно, а затем уходите, жалуйтесь на меня сестре или кому вы там должны докладывать.

Унизанная перстнями рука метнулась к ней, и Мария рухнула на пол. Щека горела, на губах она почувствовала привкус крови. Потолок, казалось, накренился. Франциск возвышался над ней; обутой в туфлю ногой он пнул Марию в ягодицы и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Вот что я докладываю вам, Мари. Ваш великий Анри du Roi вбил себе в голову обвенчаться с вашей тощей сестрицей, вместо того чтобы просто уложить ее в постель и не рушить ради нее святую церковь. Вы никому об этих словах не рассказывайте, а я не расскажу о том, что соблазнительная светловолосая Буллен отказала Франциску du Roi, воспротивилась тому, чтобы он делал с ней все, что ему заблагорассудится, как он часто поступал для собственного развлечения. — И он повернулся к двери, плотнее запахнув полы своей бархатной мантии. — Я позабавлю завтра братца Анри и его сожительницу, расскажу им во всех подробностях, как хорошо вы мне служили и каким манером я вас брал. Каково? Им очень приятно будет послушать о том, как вы… покорно все исполняли.

Он издал сдавленный, каркающий смешок, потом хлопнула дверь. Мария, потрясенная, лежала на полу, испытывая облегчение: она освободилась от Франциска. Пусть что угодно выдумывает для ее родственников или своих пресыщенных удовольствиями приспешников — все равно ее доброе имя давно растоптано в грязи королевских дворов и Франции, и самой Англии. Только одно ее беспокоило: Стафф должен узнать, что французский король лжет, отчаянно лжет.

Холод замка снова окутал Марию, и она с трудом поднялась на ноги. Заложила дверь на засов, разделась донага и стала плескать на себя холодную воду из умывального тазика, терла себя, пока легкое пощипывание не перешло в резкую боль. Мария Буллен телом и разумом принадлежит одному только Вильяму Стаффорду и скорее уж умрет, но больше не позволит никому иному коснуться ее.

Не утруждая себя надеванием белья, она накинула измятое платье, розовато-лиловое с бежевым. Куда бы там ни услали Стаффа — а может, даже и заперли, — она его непременно отыщет. Она пригладила пришедшие в полный беспорядок волосы и схватила со столика серебряный нож для разрезания фруктов. Значит, эти фрукты и тонкое вино предназначались для короля Франции. Сестра продумала все до мелочей. Ноющая боль в животе снова сменилась режущей.

Стук в дверь был таким тихим, что Мария поначалу даже подумала, что ей просто почудилось. Даже трусливый Кромвель не стал бы так осторожно царапать в дверь. Может быть, это отец уже узнал, что она подвела семейство Болейн, и в наказание позволил Кромвелю требовать свою награду? Стук послышался снова. А может, это просто дура служанка?

— Это ты, Изабелла? — Голос Марии прошелестел по комнате, едва слышный за потрескиванием огня в камине.

— Девочка, это я.

Все еще побаиваясь какого-нибудь подвоха, она осторожно приоткрыла дверь и выглянула, держа нож так, чтобы ночному гостю не было видно. Голос-то принадлежал Стаффу, но кто знает, что они еще могли придумать?

— Стафф. Ох, Стафф!

Не успел он войти в комнату, притворить дверь и привалиться к ней, как Мария оказалась в его объятиях. С ней ему стало очень уютно, хотя от его одежды и кожи еще веяло холодом.

— Собирайся, любовь моя. Мы с тобой спрячемся на эту ночь в таком месте, где нас и не подумают искать, — быстро проговорил он. — Твоя злокозненная сестрица, боюсь, приготовила тебе какую-то чудовищную пакость, так что нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока еще не поздно.

Он чуть приоткрыл дверь и, высунув голову, внимательно оглядел широкий коридор. Потом повернулся, хотел взять ее за руку, и тут глаза его широко открылись от удивления, словно он увидел Марию впервые.

— Что, черт возьми, здесь произошло? — вырвалось у него. — Ты одеваешься или раздеваешься? И зачем тебе нож? Кромвель? Франциск? — От гнева загорелое лицо Стаффа побледнело; он вынул нож из пальцев Марии, которая отнюдь этому не противилась, и отбросил подальше. — Я убью твоего отца!

— Да нет же, нет, любимый. Теперь уже все хорошо, правда. Франциск приходил сюда, но я ему отказала, и он удалился, кипя от гнева.

— Кипя от гнева? А что успел наделать этот коронованный ублюдок, прежде чем удалиться?

— Прошу тебя, Стафф, не нужно смотреть на меня так страшно. Он наговорил мне кучу гадостей, пытался меня соблазнить, но я отговорила его от этой затеи.

— Ножиком для фруктов? — Глаза у Стаффа раскрылись еще шире.

— Да нет, отказом — и откровенностью. Это больно задело его самолюбие.

— А он не причинил тебе боли, моя маленькая тигрица?

— Хотел было. Я больше не боюсь его, Стафф, хотя он и пригрозил сказать Болейнам, что я покорно исполняла каждую его прихоть.

— Не сомневаюсь, что так он и поступит и сам уверует в то, что говорит. Не признавать же ему того, что он сегодня ночью столкнулся с настоящей женщиной и та встретила его как сукина сына, каковым он и является. Поклянись, что он не причинил тебе вреда. Он что, пытался стянуть с тебя это платье? — Стафф слегка потянул вниз платье, так и не завязанное до конца.

— Нет, я тогда была в ночной накидке. А сейчас я спешно одевалась, чтобы пойти разузнать, куда тебя услали. Я знаю, что отец собирался так или иначе убрать тебя на сегодня с дороги.

— Верно. Лорд Томас Болейн именем Его величества отправил меня выяснить, смогут ли короли со свитой завтра во время прилива посетить флагманский корабль английского флота. Сомневаюсь, что они хотят там побывать, но мне выбирать не приходилось. Он даже проводил меня до коновязи и убедился, что я ускакал галопом. — Стафф снова осторожно высунулся в коридор.

— Куда же мы отправимся?

— Уж не знаю, что может произойти теперь, когда ты поднесла такую горькую пилюлю Франциску, но лучше всего привести в исполнение то, что я задумал с самого начала. Никто не смеет притрагиваться к тебе, любимая, кроме некоего Вильяма Стаффорда. Как знать, не подошлет ли отец к твоей двери кого-нибудь еще?

— Но где же нам укрыться? Ты отыскал какое-то убежище за стенами замка? Ведь ворота охраняют воины обеих стран.

— Тихо, любимая. Пойдем.

Он тихонько потянул ее за руку, и она без возражений последовала за ним. Она пойдет за ним, куда бы он ее ни повел, пусть даже полуодетая, как сейчас, да хоть голая! В коридорах почти никого не было, даже у входа в покои Анны не стояла стража, что немало удивило Марию, когда они подошли к дверям. Инстинктивно она попятилась, когда Стафф распахнул перед ней двери.

— Ш-ш, — прошептал он. — Она спит с королем в его покоях, и все стражи там.

Просторная опочивальня, в которой Мария провела за последнюю неделю столько времени, выслушивая лихорадочные монологи Анны, сияла удивительным неярким светом. Огонь в камине едва горел, но две большие масляные лампы освещали пространство возле камина.

— А ты уверен, что она не вернется?

Они оказались на расшитом цветами голубом коврике перед камином, и Стафф отпустил ее руку.

— Она ведь наконец-то отважилась отдать свое драгоценное тело королю, Мария. Думаю, ты согласишься со мной: у нее достанет дипломатической мудрости провести там хотя бы ночь, какие бы неудобства и страхи ни ожидали ее в этом львином логове. — Стафф, прищурившись, посмотрел на огромное ложе Анны под темным балдахином. — Поверь мне, на этом ложе нам с тобой будет вполне удобно, любимая. А на рассвете, перед уходом, мы старательно приведем все в порядок.

— Нет, я не смогу.

Крепкие загорелые руки обхватили ее плечи.

— Чего ты не сможешь, любовь моя?

— Я не желаю спать в ее постели. Как ты можешь?

— Понятно. Так вот, девочка, я не питаю ни малейшего почтения к ложу леди Анны Болейн.

— И я не питаю почтения. Лишь отвращение. — Она услышала, как дрогнул ее голос; Стафф привлек ее к себе, заключил в объятия.

— Прости меня, милая, но я решил, что нынче ночью для нас это будет самое надежное убежище. Я так понимаю, что вся эта грязная затея с совращением французов и самого Франциска — это ее задумка?

— Да, — глухо отвечала Мария, прижавшись к его бархатному камзолу.

— Значит, она куда глупее, чем я считал раньше, — заметил Стафф, лаская ее растрепавшиеся волосы. — В таком случае, миледи, мы проведем ночь прямо здесь, на коврике, я только камин разожгу посильнее. — Он мягко потянул Марию вниз, и она села на плюшевый коврик, уютно опершись на его согнутую руку. Шли минуты. Стафф отодвинулся и подбросил в едва тлеющий огонь два полена. Мария села на корточки, разглядывая блики света, которые играли у него на лице. Он, сидя в двух шагах, повернул голову и посмотрел на Марию.

— О чем думаешь, любимая?

— О том, что я отказалась от всего, кроме любви к тебе. И если ты все еще хочешь взять меня в жены, то я готова стать твоей женой, когда ты только пожелаешь. Если ты попросишь, я последую за тобой хоть на край земли.

Его темные глаза блеснули, нижняя губа слегка дрогнула, словно он собирался заговорить.

— Тогда ты станешь моей женой, как только нам представится случай избежать расставленных ими ловушек. После того как вернемся в Англию. И, хотя нам, быть может, придется отправиться на край земли, когда все откроется, я все же убежден, что поместье Уивенго — то самое место, где мы вместе с тобой проведем остаток своих дней.

Они без слов улыбнулись друг другу через разделявшую их узкую полоску света, и вся комната, казалось, отдалилась, уплыла прочь — так бывало нередко, когда он пристально смотрел на нее, — а ноги и руки у Марии совсем ослабели. Было похоже, будто они плывут на этом голубом-голубом коврике, в придуманной их воображением лодочке. И для них одних время остановило свой бег, как тогда, когда они плыли по крошечному пруду мастера Уитмена за постоялым двором в Банстеде. Вышитые цветы превратились в водяные лилии, а легкий ворс — в ту водную гладь, по которой скользила их лодочка. Теперь уж им не страшно было никакое зло, а в темных глазах Стаффа плясали золотые ночные светлячки.

Часть четвертая

Сделка

С любимым обменялись мы сердцами:

Он взял мое и дал свое взамен;

Не может лучшей сделки быть меж нами,

И нас обоих радует обмен.

С любимым обменялись мы сердцами.

И сердце милого во мне стучит,

Мое — его умом повелевает;

Мое — теперь ему принадлежит,

Его — теперь со мною пребывает.

С любимым обменялись мы сердцами.[137]

Сэр Филип Сидни

Глава двадцать седьмая

22 февраля 1533 года

Гринвич

Ликующие возгласы и неумолчный смех множества людей на парадном дворе лишь на мгновение привлекли к себе внимание Марии. Ее слишком взволновало и захватило то, что она видела перед собой в окне: брат и его приспешники, всегда такие невозмутимые Вестон и Норрис, самозабвенно бросали друг в дружку снежками и пригибались за обледенелым мраморным фонтаном. Изо рта у них то и дело вылетали клубы пара. Мария радовалась тому, что снег лег на землю слоем всего в два-три дюйма: этого довольно, чтобы придворные резвились во дворе, но не задержит на дороге всадника, спешащего по важному делу. От ее дыхания оконное стекло запотело, Мария отвернулась и продолжила свой путь по коридору в покои новой королевы. Ей вспомнилось, что Его величество венчался с Анной здесь, в холодном Гринвичском дворце, ранним утром такого же морозного и снежного дня. Венчался тайно, поспешно — всего через два дня после того, как узнал, что его леди Анна ждет ребенка.

Марию, однако, все это мало занимало. Перед нею наконец-то забрезжила слабая надежда ускользнуть из полного скрытых угроз лабиринта придворных обязанностей, семейного долга и от неусыпного ока соглядатаев — как утверждал Стафф, соглядатаев Кромвеля. Сегодня, возможно, воплотится в жизнь давняя заветная мечта — уехать от двора, тайком обвенчаться с Вильямом Стаффордом и провести несколько дней в Банстеде, а уж потом возвращаться снова к своим обязанностям при дворе и надевать привычную маску притворства.

Она небрежно кивнула двум телохранителям, стоявшим у входа в покои королевы, и те широко распахнули двойные двери. Стафф три дня назад отправился в Уивенго, но сейчас он должен ожидать Марию в одной лондонской таверне. Теперь все зависит от того, будет ли ей позволено отлучиться из дворца на несколько дней. Все, чем она жила эти последние тяжелые месяцы, даже долгие-долгие годы — с тех пор, как полюбила Стаффа, — свелось теперь к одному: разрешит ли ей Анна на время покинуть дворец.

Анна полулежала на своем массивном ложе с балдахином, откинувшись на атласные подушки (на каждой был вышит ее нынешний герб). Длинные волосы распущены, а из глаз на бледном лице так и брызжет самоуверенность; в них не осталось и следа былых страхов оказаться брошенной или стать игрушкой Тюдора, который — в этом она была теперь уверена — стал ее покорным слугой. В углу, бездельничая, сидела Джейн Рочфорд, а несколько придворных дам стоя вышивали на больших пяльцах, расставленных по углам опочивальни. Томный Марк Смитон пристроился на дальнем конце ложа, меланхолично перебирая струны искусно расписанной и позолоченной лютни.

Мария слегка присела в реверансе, Анна кивнула ей, не улыбнувшись. Обрамленные черными бровями и ресницами глаза казались очень большими, блестящими.

— Лучше ли ты чувствуешь себя нынче утром, сестра? — спросила ее Мария.

— Нет, Мария, клянусь всеми святыми. Потому-то я до сих пор и не встала с постели, сама видишь. Все эти вопли, как я понимаю, означают, что придворные снова играют то ли в догонялки, то ли в снежки. И Джордж там?

— И он, и многие другие. Свежий снег выпал.

— И в такое время меня тошнит по утрам из-за беременности! Я теперь прихожу в себя только к полудню, а Его величество впадает в гнев, если ему кажется, что я встала слишком рано. Ну ничего, это все окупится, когда родится он. А весь двор, — добавила она, и ее лицо озарилось улыбкой, — гадает, не носит ли уже королева под сердцем дитя короля. Надеюсь, французские шпионы успели донести об этом Франциску и его заносчивой королеве. Мне нравится дразнить их всех, однако очень скоро все и без того перестанут сомневаться. А моему пригожему лютнисту я дала ясно понять: если он разболтает все, что ему известно, висеть ему на крепостной стене Тауэра. — И лягнула под одеялом Смитона, одарив его улыбкой.

— Ничего-ничего я им не скажу, королевское величество Ваше, — пропел он в такт своему наигрышу.

— Как хорошо, что ты мне объяснила, Мария, что эта кошмарная тошнота и головокружения — всякий раз, как я поднимаюсь с постели, — прекратятся месяца через три, не больше. Не то я бы не выдержала. Я чувствую, как стремительно раздается моя талия, такая тонкая! — Она опустила глаза на живот, лишь едва округлившийся. — Однако сын, наследник престола, стоит таких мук.

— Как раз о сыне я и собиралась спросить, Ваше величество. — Мария преодолела порыв заломить руки и постаралась говорить ровным голосом.

— О моем сыне, Мария?

— Нет, Ваше величество. О Генри Кэри, сыне Вилла Кэри и моем. Понимаете, я почти не вижусь с мальчиком, а он так быстро растет! Вы же по утрам долго не встаете с постели, а после полудня проводите время с Его величеством, вот я и подумала, что теперь вам как раз удобно дозволить мне поездку в Хэтфилд. — Миндалевидные глаза Анны были прикованы к лицу старшей сестры. — Так печально, что мальчик растет не только без отца, но и без матери.

— Надеюсь, ты не собираешься идти дальше в своих благочестивых рассуждениях и предлагать, чтобы Марии, незаконной дочери короля[138], было дозволено повидать свою мать-испанку, принцессу Уэльскую, которая этой зимой так занемогла?

— Разумеется, нет. — Сквозь бархат корсажа Мария ощутила, как неистово заколотилось у нее сердце. — Вчера я не хотела этим сказать ничего особенного. Сейчас я говорю только о своем сыне, который находится под вашей опекой. Я прошу, Анна, Ваше величество, — для меня ведь так важно повидать его, хотя бы денек-другой!

— Что ж, если это ненадолго, то я, полагаю, смогу обойтись без твоих услуг. Временами, сестра, — она наклонилась ближе к Марии и понизила голос, — у меня возникают сомнения: на чьей стороне ты в действительности, пусть Болейнам и удалось почти совершенно одолеть изменнические силы, которые поддерживают принцессу-испанку. И, как не раз говорили мы с Его величеством, ее дочери, у которой так плохо сгибается шея, позволят возвратиться ко двору лишь после того, как она склонит голову перед законным наследником престола, а он должен родиться осенью. Право же, после того как в июне меня коронуют в Аббатстве[139] — а Его величество это обещал, — никто не посмеет усомниться в том, кто есть законная королева. И на улицах перестанут шептаться: «Вот едет сожительница короля, его блудница».

— У тебя, сестра, множество верных сторонников, а будет еще больше, — успокоила ее Мария.

— Это так, Мария. Отец, король и Кромвель позаботятся, чтобы так и было. Да только мне хотелось бы знать наверняка, что ты не просто сестра мне, но и одна из верных моих подданных. — Анна вздохнула, в задумчивости разгладила нежными руками шелк одеяла. — Я-то понимаю, что тебе стало скучно при дворе сейчас, когда твой воздыхатель Стаффорд уехал в Уивенго. — Она подняла руку и погрозила Марии пальцем, словно укоряла непослушного ребенка. — Ты уж постарайся не забрести случайно в его скромное поместье после того, как повидаешь своего ребенка.

Мария глубоко вздохнула и изо всех сил постаралась, чтобы на ее лице не отразилась страшная тревога.

— Я еду отнюдь не в Уивенго, Ваше величество. По правде говоря, я никогда там и не бывала.

Рядом с Марией у ложа возникла Джейн Рочфорд, подала Анне кубок сдобренного пряностями вина.

— Тебе что, плохо слышно со своего места? — язвительно бросила ей Анна, но вино приняла. Джейн промолчала.

— Вот и прекрасно, Мария. Поезжай, коль тебе хочется, только не задерживайся там. Что же до твоего дружка из Уивенго, то король намерен женить его летом на девице Дорсет. Ты же, как сестра королевы, обвенчаешься с человеком куда более знатным, это понятно.

Мария едва не вскрикнула от радости. Еще завтрашний день — а потом уж родственники не смогут осуществить, что задумали. Она быстренько попятилась от ложа и присела в реверансе. Через какой-нибудь час ее здесь не будет, вместе со Стаффом они поскачут в Хэтфилд, а завтра — венчание в Банстеде, и они свободны — на время свободны от всех.

— Наша сестра Мария отваживается путешествовать в такую ужасную погоду, — сладеньким голоском заметила Джейн, обращаясь к Анне, и Марии захотелось дать ей пощечину. — Значит, отец это одобряет, Мария?

— Должно быть, одобряет, — начала Мария, но Анна резко перебила ее.

— Помолчи, Джейн, не лезь в наши с Марией дела! Лорд Болейн — не король и не королева. Это я решила, что Мария навестит сына Вилла Кэри, вот она и навестит. Можешь нашептать отцу, если тебе так хочется, только потом держись от меня подальше. А Кромвелю я и сама скажу, пусть знает, где она. Надеюсь, дорогая Джейн, ты не задохнешься, если придется такие интересные новости держать при себе.

Джейн открыла было рот, но затем лишь сделала неуклюжий реверанс, попятилась от ложа и молча вернулась в свое кресло в углу опочивальни. Сестры остались удовлетворены: Мария вздохнула с явным облегчением, а Анна победно улыбнулась.

— Благодарю вас, Ваше величество. Я не забуду вашей доброты.

— Да уж постарайся не забыть, Мария. И передай пареньку привет от меня. Возможно, когда он достаточно подрастет, я помещу его в школу законников, пусть там постигает королевскую службу. Ему сейчас одиннадцать?

— Да, скоро уже двенадцать.

— Значит, в один прекрасный день он сможет служить моему сыну как доверенный советник. Тебя это радует, Мария?

— Дети Кэри почтут за честь служить королевской фамилии, — тихонько произнесла Мария. Неужто ей никогда отсюда не выбраться? Он ведь подумает, что она не сумела убедить королеву в необходимости своего отъезда. Может, не станет дожидаться ее, а то и вернется сюда!

— Можно ли мне теперь идти, Ваше величество? Вам утренний отдых пойдет на пользу.

— Это точно. Силы мне очень нужны, ибо тот факт, что я ношу его ребенка, никак не сдерживает пыл Тюдора по ночам. Что ж, до свидания.

Мария резко развернулась и с трудом заставила себя выйти из комнаты медленным шагом. Со двора по-прежнему неслись возгласы, а в коридоре, к радости Марии, почти никого не было. Его величество, вероятно, заперся с Кромвелем, ибо отныне не желал позволять канцлеру бесконтрольно править королевством, как было много лет при Уолси. Не успеет никто и хватиться ее, как Мария уже будет в седле и поскачет прочь со Стивеном и конюхами.

Нэнси, завидев улыбающуюся госпожу, просияла.

— Так она вас отпустила?

— Отпустила, да к тому же не назначила точного срока возвращения, Нэнси. Все ли готово? Давай-ка, помоги мне снять это платье.

Нэнси расшнуровала и сняла с нее платье, помогла облачиться в коричневый костюм для верховой езды. Девушка знала, что госпожа собирается к Стаффу, но ни ей, ни Стивену ничего не было известно о готовящемся венчании.

— А вы не откажетесь, госпожа, поцеловать мальчика за меня, когда будете в Хэтфилде? А как вы думаете, он меня еще помнит?

— Его отослали от нас таким юным, Нэнси. Но я все равно передам ему твои добрые слова. А что же до поцелуя, то в последний раз я попробовала поцеловать его два года назад, и он сразу после этого вытер губы.

— Ой, это так похоже на молодых парней, госпожа, я знаю!

— Надеюсь, не на Стивена, Нэнси, — пошутила Мария, и лицо горничной расплылось в широкой улыбке. Мария в сильном возбуждении крепко обняла служанку, они вышли из комнаты и зашагали к конюшням. Слава Богу, Анна не догадалась спросить, кого из конюхов или стражей она берет с собой. Ведь Стафф старательно отобрал их сам, а во главе маленького отряда стоял его слуга Стивен.

Иден радостно пофыркивала в ожидании предстоящей прогулки на свежем бодрящем воздухе; Стивен помог Марии взобраться в седло и обернул ее ноги полами тяжелого плаща и плотными юбками. Двое других слуг вскочили в седла, а Стивен задержался на минутку рядом с Нэнси, неловко комкая в руках полотняный картуз.

— Поцелуй же девушку на прощание, Стивен. Мы отправляемся в город, — подбодрила его Мария, улыбаясь влюбленным.

— Будет исполнено, миледи, — серьезно ответил Стивен. Потом вскочил на лошадь, Нэнси замахала рукой, и они выехали из-под защиты уютных гринвичских стен красного кирпича на занесенную снегом дорогу, шедшую вдоль реки до самого Лондона.

Узенькая, крытая соломой таверна, которую Стафф выбрал для встречи с Марией, называлась «Голова королевы»; над входом красовалась грязная вывеска, призванная изображать лик королевы Екатерины, которая с высоты взирала на кривой переулок. «Голову королевы» с обеих сторон тесно обступили другие двух- и трехэтажные строения, скучившиеся в тени Тауэра, на улочке Куперс-роу. Единственное, что могло напоминать Анну в лице, изображенном на вывеске, если бы владельцу пришлось переделывать «портрет», подумалось Марии, пока она спешивалась у ворот, — это пристальный взгляд.

Нос у нее так замерз, что она закрыла его перчатками и дышала в них, как делала и всю дорогу в седле. Щеки горели, а пальцы ног совсем онемели от холода, но все это ее не волновало. Главное — завтра венчание! Венчание с мужчиной, которого она сама выбрала и к которому стремилась всем сердцем.

— Сюда, госпожа, — сказал Стивен, придерживая дверь под вывеской. Внутри было темновато, и глаза Марии вгляделись в эту полутьму в поисках рослой фигуры Стаффа. Казалось, в зале никого не было. Позади Стивен захлопнул дверь, с улицы перестало тянуть холодом.

Стафф вскочил на ноги — он сидел, согнувшись, на скамье у пылающего очага.

— Мария, любимая! Слава Богу! — Он заключил ее в теплые объятия и подвел к огню. Она отпила из его чаши теплого эля и протянула руки ближе к пламени. Стафф наблюдал за ней, придерживая ее сзади за талию.

— Она без малейших затруднений позволила мне уехать, — услышала Мария свой торопливый доклад. — Дуреха Рочфорд попыталась было вмешаться, но Анна такого не терпит. Теперь уж если она что решила, то на всякого, кто посмеет перечить, изливается буря гнева. А ты так молчалив, мой господин! Как там, в Уивенго?

— В усадьбе уютно, прибрано, она ожидает свою хозяйку, Марию Буллен, если только нам придется там жить. Я вчера по дороге в Лондон все размышлял об этом — а не отказаться ли от намеченного и не обвенчаться ли в Колчестере, а потом дать им знать, когда мы уже устроимся в Уивенго как следует? Может, мы скажем им, что там полно привидений, и тем отвадим их от Уивенго? — Он взял ее холодные руки в свои и согрел, осторожно растирая. — Мне очень хотелось поступить именно так, но я понимал, что этого делать нельзя, иначе на нас спустят всех собак. — Он опустил глаза на свои сапоги. — И мне впервые за долгое-долгое время захотелось стать мятежником.

— Пожалуйста, Стафф, не нужно так говорить.

— Да нет, не пугайся, девочка. Я же не всерьез, просто мне очень хочется увезти тебя подальше от их любопытных взглядов, от жадных рук, и оттого я временами теряю осторожность. Если не чертов Кромвель пожирает тебя своими похотливыми глазками, так твой отец делает мне завуалированные намеки на то, что имеет виды на твое замужество, — чтобы не выпускать меня из-под контроля.

Мария повернулась к нему и взяла руками его худощавое красивое лицо.

— Стафф! Посмотри на меня.

Он поднял на нее взгляд темных глаз и улыбнулся.

— Этот приказ я готов выполнить всегда, милая моя.

— Я говорю серьезно. Послушай. Больше нам незачем их бояться. После завтрашнего дня они уже не смогут нас разлучить. Нас обвенчают, и уж тогда никакой другой мужчина не посмеет согласиться на брак со мной. А коль и придется вытерпеть их гнев, то мы будем рядом друг с другом. И если нас подвергнут опале и прогонят от двора, тем лучше — я с удовольствием стану жить в Уивенго.

Он заглянул в глубину ее сияющих глаз.

— Вот эта Мария, которую я возьму себе в жены, гораздо сильнее той, к которой я стремился когда-то. Что бы ни случилось, любовь моя, ты будешь жить в Уивенго, и скоро. Это я тебе обещаю. А сейчас нам пора пускаться в путь в Хэтфилд, чтобы завтра с первыми лучами рассвета повернуть Санкторума и Иден в направлении постоялого двора мастера Уитмена и той сельской церквушки. Но сначала я потребую поцелуя от моей суженой, ибо ее уста уже достаточно согрелись, на мой вкус. — Медленно-медленно он притянул ее к себе и сомкнул руки сзади на тяжелых складках теплого плаща. Поцелуй был нежным, потом он стал крепче и настойчивее. Когда Стафф поднял голову, Мария увидела в его глазах знакомое пламя страсти. — Пойдем, милая девочка. Вперед, в Хэтфилд, не то свадьбу нам придется играть здесь, в этой грязной таверне. — Он подхватил свой черный плащ и шапку, и они вдвоем, держась за руки, поспешили к двери.

К тому времени, когда в ранних сумерках чисто-белый снег стал выглядеть серым, они уже добрались до Хэтфилда, и Мария провела с Генри Кэри два часа. Худенький, усыпанный веснушками мальчик с золотисто-каштановыми волосами был учтив и горячо любил мать. Он читал для ее удовольствия греческие и латинские стихи, рассказывал, как хорошо ладит с наставником и с сыном Его величества, Фицроем. Он высказал горячее желание повидать свою тетушку, новую королеву, которую совсем не помнил, покинув двор едва не в младенческом возрасте. Дважды он просил мать кланяться от него дорогому дедушке. Когда мальчик упомянул о дедушке во второй раз, в душе Марии шевельнулось какое-то пугающее подозрение. Она постаралась спокойно во всем разобраться.

— А часто ли тебе доводится видеть дедушку Болейна, Гарри?

— Ой, матушка, очень часто! С последнего раза две недели прошли. Он привозит такие чудесные подарки, часами рассказывает мне о жизни при дворе, пообещал, что когда-нибудь я тоже там окажусь. Он мне сказал, что я смогу с его помощью занять высокое место у трона Его величества.

— Ну конечно, конечно. Теперь, когда твоя тетушка — королева, ты можешь достичь высокого положения. Она мне говорила, что ты можешь стать наперсником ее детей, когда те родятся.

— Но дедушка сказал, что я мог высоко подняться уже давно, матушка, даже прежде, чем новая королева заняла место… ну, стала королевой.

«Чтоб отцу к чертям провалиться, — вспыхнула в ее мозгу отчетливая мысль. — Он ни разу не говорил мне об этих визитах. Еще бы! Ему же не хочется, чтобы я знала, как он регулярно отравляет сознание мальчика. Когда вернусь, надо обязательно сказать ему, чтобы прекратил все это, иначе я скажу Его величеству именно то, чего драгоценный папенька так страшится. У него не выйдет использовать мальчика на тот случай, если потерпят крах остальные расчеты, как удержаться у власти!»

— Матушка, у вас такой сердитый вид! Что-то случилось? — К ней склонилось бледное открытое лицо Гарри.

— Нет-нет, милый Гарри, все хорошо. Ну, довольно нам говорить о дворе. Он отсюда достаточно далеко.

— Всего двадцать миль, матушка, так дедушка сказал.

— Это верно. А теперь расскажи-ка мне лучше, как мастер Гвинн учит вас географии. Раньше думали, что земля плоская, так ты сказал?

«А я думала, — звенело у нее в голове, — что можно доверять отцу. Ему и раньше удавалось подчинять себе юные души, маскируясь притворным дружелюбием, но с Гарри это больше не пройдет! Ах, если б только официальным опекуном Гарри не была теперь Анна!»

— Вы меня слушаете, матушка? — Он улыбнулся своей златовласой красавице матери, у которой были такие голубые глаза и такое озабоченное лицо. А ведь когда она только увидела его сегодня, то была такой счастливой! Может, это он что-нибудь не так сказал и огорчил ее? Или она считает, что он не столь далеко продвинулся в науках, как ей хотелось?

— Да, миленький мой, я слушаю. Ты рассказывай дальше, а потом следует поесть и ложиться спать — на рассвете мне надо уезжать.

— Так, может, лучше мне пересказать для вас, матушка, родословную нашего любимого короля? — спросил мальчик, не сводя с ее лица честных глаз.

В лучах клонившегося к закату солнца крытая соломой «Золотая чайка» сверкала, будто перевитая алмазными нитями. Путь от Кентской дороги до Банстеда занял у них больше времени, чем рассчитывал Стафф: выпал свежий снег, и всадникам приходилось ехать медленно, внимательно направляя коней, потому что под снежным покровом таилось множество выбоин. Несмотря на сильный мороз, они оживленно болтали, время от времени останавливались, чтобы поцеловаться и вместе восхититься красотой заснеженных хвойных лесов, обледенелыми коричневыми стволами вязов и берез, а тем временем Стивен и два конюха отставали от них все больше.

Перед ними открылся притихший Банстед, лишь тонкие струйки дыма поднимались в зимнее ясное небо да на снежной целине то там, то тут виднелись следы ног. Чета Уитменов ожидала гостей, поскольку Стафф дал им знать еще несколько дней тому назад, и вскоре путешественники уже отогревали руки и ноги у жарко пылающего очага.

— Здесь все такое же, как вам запомнилось, миледи? — спросил мастер Уитмен, видя, как Мария снова и снова обводит взглядом помещение.

— Нет, мастер Уитмен, здесь куда красивее, чем мне помнилось, — ответила Мария. — Я смотрю очень внимательно, так что теперь уж запомню наверняка.

— Ах, да ведь день свадьбы — он особенный, как же его не запомнить-то? — вставила свое слово и мистрис Уитмен. — Вот мой Джон, так он привез меня из Дувра прямо сразу на следующий день после нашей-то свадьбы. Но я прекрасно помню тот маленький постоялый двор на самом берегу моря, где мы провели первую ночь. У нас-то матрац был соломенный, но в соседнем номере была настоящая пуховая перина, так я и это помню. — Она вспыхнула, поймав предостерегающий взгляд мужа и усмешку Стаффа. — Уж я все помню, Джон, и расскажу, если только захочу!

— Ну да, только нынче день их свадьбы, и не желают они тут рассиживаться и слушать про твою! — сердито оборвал ее муж.

— Послушай, Джон, — вмешался Стафф, не давая разгореться семейной перепалке, — мы здесь уже довольно пробыли, согрелись, пора нам идти. Ты точно знаешь, что священник там, в церкви?

— А как же, милорд! Весь день, пока вы не приедете, он сам так сказал.

— Тогда, если мистрис Уитмен поможет леди Кэри переодеться, мы можем отправляться. Зимой ночь наступает рано, а мне хочется, чтобы нынешняя ночь была целиком в моем распоряжении, а, мистрис Уитмен?

Она рассмеялась и пошла вместе с Марией наверх.

— Я-то понимаю, что вы насмехаетесь над нами обеими, милорд, — крикнула она, оборачиваясь на ходу, — а я и не против!

Мария достала платье, которое надевала на майский праздник, белое с розовым, расшитое крошечными розочками, разгладила складки. Ей хотелось сшить новое платье специально к этому дню, но при дворе в ближайшее время не ожидалось никаких грандиозных торжеств, а возбуждать подозрения она побоялась. «А надеть именно это меня просил сам Стафф», — думала Мария, пока мистрис Уитмен зашнуровывала платье. Для хорошей прически ей очень не хватало уверенных рук Нэнси, но в пути ветер так спутал ее длинные локоны, что Мария махнула рукой и решила не подбирать волосы, а мистрис Уитмен просто расчесала их гребнем. Жаль только, золотая сеточка, давным-давно купленная ей Стаффом здесь, в Банстеде, никак не идет к сегодняшней свадьбе: сегодня Мария чувствовала себя свободной, как никогда в жизни.

У Стаффа загорелись глаза, когда он увидел ее. Сам он надел бархатный дублет, белый с желтым, отлично гармонировавший с ее платьем. Набросил на плечи Марии теплый плащ. Придерживая юбки, чтобы не замочить в снегу, она позволила Стаффу забросить ее на спину Санкторума. Стафф повел коня на поводу: до готического шпиля, высоко вознесшегося над деревенскими домиками, было совсем недалеко; Уитмены шли следом за ними. Отряхнув снег с обуви, вошли внутрь, мистрис Уитмен забрала их плащи, а мастер Джон пошел искать священника.

— Ты сегодня такая красивая, какой я тебя еще никогда не видел, Мария, милая, а ведь я уж столько лет внимательно смотрю на тебя, мечтаю о тебе. — Он быстро поцеловал ее и выпрямился. — Я никогда не сомневался, что этот день обязательно настанет, но вот он настал — и, по правде говоря, мне даже с трудом верится.

— А ты не жалеешь?

Он запрокинул голову и коротко рассмеялся.

— Это тебе, любовь моя, придется пожалеть, если попробуешь хоть на минуту отдалить меня от того, что по праву принадлежит мне с того самого мига, как меня покорило это красивое личико. А уж когда я обнаружил, что за личиком скрывается прекрасная женщина, то был покорен окончательно.

— Как странно ты делаешь комплименты, Стафф!

— Так, может, нам затеять спор, любовь моя? — Он легонько ущипнул ее за локоть и широко улыбнулся, глядя с высоты своего роста. — Вот и священник.

— Отец Роберт, милорд и миледи, — неуклюже подсказал Джон Уитмен.

Священник посмотрел на Марию, и, кажется, узнал.

— Да, я припоминаю: вы проезжали здесь в то ужасное лето, когда свирепствовала потница, — проговорил он. — Мы немного побеседовали тогда, правда?

— Да, отче, я это помню. Значит, вы нас обвенчаете?

— С радостью, с радостью. А позволено ли будет спросить: лорд и леди прибыли от двора из Лондона? Вы не из тех семей, что живут в окрестностях, но все же хотите венчаться в маленьком Банстеде…

В этом утверждении содержалась просьба просветить его насчет необычной свадьбы. В тишине раздался ясный голос Стаффа, стоящего рядом с Марией.

— Мы прибыли из Лондона, отче, и по причинам сентиментального свойства хотим обвенчаться сегодня. Совершите ли вы обряд?

— Вот как. Значит, вы оба утверждаете, что никаких препятствий к такому союзу не существует?

— Ни малейших, отче.

— А что скажет леди?

— Никаких препятствий, отче. Господин мой и я оба свободны, вольны вступить в брак и желаем этого.

— Что ж, тогда пойдемте, дети мои, пойдемте. — И они медленно, чинно зашагали по узкому центральному нефу, прошли между немногими скамьями и креслами, расставленными только в ближней к алтарю части церкви, под высоким сводом. Витражи на окнах накладывали на их наряды и лица узоры ярких и нежных оттенков.

— Какими именами вас называть и записывать? — ровным голосом спросил отец Роберт, поворачиваясь к ним лицом. В руках он держал потертый требник в черном переплете.

— Я — Вильям Стаффорд, а это — Мария, леди Кэри, — сказал Стафф, опередив Марию. Потом взял ее за руку и посмотрел прямо в лицо священнику.

— Тогда начнем обряд, — просто сказал тот и начал читать по-латыни.

Мария вперилась взором в золотое распятие, висевшее поверх черных одеяний священника. Оно очень походило на то, которое много лет назад носила во Франции ее дорогая подруга Мария Тюдор. Нет, сейчас надо думать не об этом. И оно не такое массивное, как то, что всегда покачивалось на полной груди королевы Екатерины, впавшей теперь в немилость. Королева была так добра к Марии, хотя имела все основания относиться к ней совсем иначе.

Она повернула голову и встретила глаза Стаффа, ласково смотревшего на нее. Он надел ей на палец золотое обручальное кольцо, и Мария опустила глаза на их сплетенные руки. Кольцо придется, конечно же, куда-нибудь спрятать. Носить на цепочке на шее не получится — его будет видно, ведь Анна ввела в моду при дворе платья с очень низким вырезом. Бедная обозленная Анна! У нее тоже венчание было тайным. Но когда она родит королю ребенка, ей не придется беспокоиться, что король к ней охладеет, как много лет назад он охладел к Марии.

Стафф наклонился и поцеловал ее. Они обнялись, потом обняли сияющих Уитменов. Все это казалось сном. Она стала его женой, а у малышки Кэтрин появился любящий отец, хотя может пройти много времени, пока ей можно будет об этом сказать. Никому не удастся отнять у нее Стаффа, как отняли ее первенца, ее гордость и ее тело. Теперь же — теперь все принадлежит только ей!

Они расписались в огромной приходской книге с титулами «лорд» и «леди» и присели в крошечной комнате, служившей священнику кабинетом, пока отец Роберт, устроившись за колченогим столиком, вписывал чернилами их имена в официальный пергамент, подтверждающий брак.

— Я испытываю великий страх за святую церковь, милорд, — обратился он непосредственно к Стаффу, неожиданно прервав обмен ничего не значащими фразами. — Понимаете ли вы меня? Можете ли успокоить хоть чем-нибудь?

— Увы, отче, — ответил Стафф, глядя в глаза бледному священнику. — Недавно принятый парламентом закон, который запрещает прямые обращения к Риму, — это лишь начало. Мне очень жаль, но вы, без сомнения, правильно уловили дух перемен.

— Да-а, — только и сказал отец Роберт и снова склонился над документом. Помолчал и еле слышно добавил: — Я молился о том, чтобы ужасные события, кои сейчас происходят, указали на второе пришествие Господа нашего. Но, боюсь, земной наш царь всего лишь слушает дурных советников, вряд ли он Антихрист. А правда ли, что та, кого называют королевской Великой Блудницей, так отравила душу короля, что он готов уничтожить святую церковь, лишь бы удержать эту женщину? Испанка Екатерина — помазанная королева, и истинное духовенство об этом не забывает.

Мария на миг задохнулась, и священник тотчас встретился с ней глазами.

— Извините меня, леди Стаффорд. Я не ведал, на чью сторону склоняется ваше сердце, и потому не стоило мне так говорить. Но я всего лишь деревенский священник, а потому не страшусь говорить то, что подсказывает мне моя душа.

— В этом ваше счастье, право же, отец Роберт. Я вам желаю благополучно пережить грядущие времена, — ответил ему Стафф.

— Благодарю на добром слове, но сие — промысел Божий. Я буду хранить святые реликвии, читать молитвы над могилами и заботиться о своей немногочисленной пастве, а все остальное — в том числе и короля, и двор — предоставляю судить Богу. Сие также промысел Его.

— Верно, отче. Мне приятно думать об этом вот так, — от души сказала Мария. — А вы можете совершенно увериться, что король наш не Антихрист.

— Должно быть, так, миледи, но всякое зло ведет к падению. Запомните мои слова: зло бесконечно пожирает себя самое, и в конце концов оно должно быть выдернуто с корнем. — Он встал, опираясь худыми руками о стол. — Ступайте же ныне своею дорогою и pax vobiscum[140].

— Благодарю, отче, — ответил Стафф и положил на шаткий столик мешочек с монетами, отчего столик едва не рассыпался.

Когда они вышли, зимнее солнце садилось за горизонт. Могилы дедов-прадедов жителей села напоминали маленькие домики, занесенные снегом, а в резных дверях засвистел первый порыв вечернего ветра. С покрытых резьбой карнизов свешивались в изобилии сосульки, словно острые зубы какого-то каменного чудища, готового пожрать первого, кто осмелится войти в церковь. Мария обернулась, запечатлевая в памяти маленькую церковь, но та вдруг показалась ей мрачной и заброшенной, и Мария отвернулась, плотнее запахивая свой теплый плащ.

Уитмены собирались подать Стаффу и Марии прекрасный свадебный ужин в их уединенную комнату, однако молодожены настояли на том, чтобы ужинать вместе с самими Уитменами у очага в общем зале. Они поднимали один тост за другим, шутили и смеялись, вспоминали былое, а четверо детишек Уитменов сидели у ярко горящего огня, широко раскрыв глаза: они не могли надивиться тому, что такие блестящие лорд и леди сидят за одним столом с их родителями. Мария усадила к себе на колени трехлетнюю Дженнифер, вспоминая, какой была в этом возрасте Кэтрин, и мечтая о том, каких ребятишек она родит когда-нибудь Стаффу — надо надеяться, не раньше, чем можно будет сообщить родственникам и двору об их браке, а затем ехать в Уивенго. Ей больше не хотелось растить ни сына, ни дочь в душной атмосфере королевского двора.

— Ну что же, предлагаю последний тост: за здоровый сон в зимнюю ночь, — провозгласил Стафф, снова подняв свой кубок. Он подмигнул Марии, и та, к своему неудовольствию, почувствовала, как румянец покрывает ее шею и лицо. Вообще-то очаг пылал слишком жарко, да и от вина она разрумянилась; ей то и дело хотелось смеяться.

Они вместе поднялись наверх, и Мария смущенно обернулась на лестнице, помахала рукой небольшому семейству мастера Уитмена. Она чувствовала себя по-настоящему молодой новобрачной, хотя и слишком много мужчин обладало ею. Уитмены не поверили бы, если бы узнали о ее несчастном прошлом.

— Мне куда больше нравится здесь, чем при дворе с его вечными громкими возгласами и суетой, — тихо заметила она, когда Стафф распахнул перед ней дверь.

— Ты никогда не поймешь, как я страдал в ту ночь, девочка.

— В какую ночь?

— В ту, когда тебя выдавали замуж при дворе. Я слышал, как они все носились по залу и хохотали, а я пошел на конюшню и напился вдрызг в компании конюхов и мальчиков на побегушках. Да и в кости проигрался изрядно.

— Правда, любимый? Ты никогда мне не рассказывал.

Он закрыл дверь и решительно заложил засов.

— Есть много такого, о чем я тебе никогда не рассказывал — о том, как я страдал без тебя, любовь моя. Но теперь это все осталось позади, и дела, дай Бог, пойдут на лад в нашем общем будущем.

Он широко, беззаботно улыбнулся и ласково подтолкнул Марию ближе к огню. В комнате пахло свежими травами, деревянный пол был устлан шуршащим камышом. Стафф ловко расшнуровал платье, и оно розовым облаком упало к ее ногам. Он заключил ее в объятия, и так они стояли, окутанные теплом камина и своей любви.

— Хочешь вина, любовь моя? — прошептал он, зарываясь в ее волосы.

— Кажется, я выпила уже больше чем достаточно, мой Стафф.

Он легко поднял ее на руки, она и сообразить не успела.

— Я полагаю, что ты получила всего больше чем достаточно, кроме меня и той любви, которую я намерен подарить тебе, Мария Буллен, леди Стаффорд.

Он осторожно положил ее на кровать, а сам выпрямился, стал раздеваться. Пока он стягивал с себя дублет и рубашку разом, из-под них доносился его приглушенный голос.

— Обещаю тебе, милая, что если ты полночи будешь лежать на этой кровати без сна, то уж вовсе не в томительном ожидании, коснусь я тебя или нет, — как в последний раз, когда мы здесь были.

У Марии от удивления расширились глаза.

— Откуда ты знаешь? Ты же к тому времени давно уже спал!

Стафф рассмеялся глубоким горловым смехом и наклонился развязать штаны.

— Я же говорил тебе, золотая Мария: в истории моей страсти к тебе есть много такого, о чем ты не ведаешь. Лучше понаблюдай за мной внимательно не один год, не два — тогда, возможно, ты поймешь, что я имею в виду.

— Я так и намерена поступить, господин мой. Ах, если бы мы могли жить вместе не таясь!

— Так и будет, милая моя. Мы этого добьемся, как только сможем себе позволить. Если Анна родит сына, я прямо попрошу короля. Но довольно о том, другом, мире. Сейчас перед нами — наш собственный мир.

Глава двадцать восьмая

17 марта 1534 года

Гемптон-Корт

Никогда еще на памяти Марии весна не начиналась так рано: сады с прихотливым, похожим на лабиринт узором дорожек оживали, из-под земли пробивались крошечные желто-фиолетовые крокусы, а по тонким ветвям форситий струились молодые жизненные соки, питая нежные золотистые почки. Мария осторожно погладила свой плоский живот под розовато-лиловым бархатом платья. Пока еще ничего не заметно, но весьма скоро он станет увеличиваться, ибо в ней растет первое дитя Стаффа. Они ожидали этого целый год, а теперь она может ему сказать. Его это немного обеспокоит, потому что ясно: предстоящее рождение ребенка вынуждает их открыть свою тайну королю и королеве и просить либо уволить их от службы при дворе, либо позволить им жить здесь вместе как супругам. Но Мария и Стафф так счастливы быть вместе, даже встречаясь под покровом тайны, что переживут и немилость.

Мария полной грудью вдохнула весенний запах влажной земли и села на мраморную скамью в пустынном сейчас розарии, рядом с их укромной беседкой. Здесь они часто встречались — ближе к вечеру, когда удавалось ускользнуть из дворца. Мария подумала, что они женаты уже больше года, и на губах ее снова заиграла улыбка. Ах, если бы только удача Болейнов не повисла в последнее время на волоске, а Анна сумела бы сохранить здравый смысл и не впадать по каждому поводу в истерику! Вот тогда они со Стаффом давно бы уже открыли свою тайну.

Мария подняла взгляд на то крыло детских покоев дворца, которое выходило прямо на парк. Где-то за этими окнами, без сомнения, спит или же играет принцесса Елизавета, шести месяцев от роду — то дитя, которое, как уверяли Анну и короля их личные астрологи, должно было оказаться принцем-наследником. Белолицая рыжеволосая девочка, на крещении которой король не пожелал присутствовать. Оно проходило в Гринвиче. Семейство Болейн столпилось позади архиепископа Кранмера, пока он благословлял дитя — их самую большую надежду на то, чтобы удержать корону. А хуже всего то, что у Анны совсем недавно случился выкидыш. Теперь Болейны были повергнуты в страх и смятение, и даже в мечущих молнии глазах отца Мария видела отчаяние. Сейчас было совсем не время сообщать им о замужестве и беременности Марии, белой вороны в семье. Вот если бы король перестал поглядывать на сторону, как он взял в привычку делать в последнее время, и возлег бы со своей королевой, Анна снова могла бы понести. Вот тогда можно было бы все им сказать, а затем…

Гравий дорожки заскрипел под чьими-то шагами, и Мария быстро отодвинулась поглубже в беседку. Листья и цветы пока еще не скрыли ее совсем от постороннего взгляда, но плети виноградной лозы и колючие побеги шиповника были достаточно густыми. Появился Стафф, его голова и плечи закрыли от нее весь сад.

— Нэнси сказала Стивену, что ты хочешь повидаться со мной. Что-то случилось? — Он шагнул к Марии, обнял ее за талию.

— Ничего дурного, любимый, я только хотела кое-что тебе сказать. Тебе трудно было выбраться сюда?

— Да нет. Его величество занят с гонцом от сестры, из Суффолка, а Кромвель затворился с твоим отцом. В последнее время Кромвель стал всякий раз при встрече воздевать одну бровь и желать мне добрых снов ночью, поэтому я думаю, он знает или подозревает, что я часто с тобой встречаюсь.

— Но ведь он не может знать о том, что мы женаты!

— Ты знаешь, иногда я теряюсь в догадках, что именно знает и о чем думает этот тип. Зато я ясно ощущаю, что он на удивление заботится о тебе — ведь Его величеству совершенно точно ничего о нас не ведомо. У меня сложилось впечатление, что король потерял малейший интерес к тому, чем я занят, он лишь неизменно желает, чтобы я был под рукой, когда он занимается физическими упражнениями. Во всяком случае, нелепую затею женить меня на Дорсет он оставил. — Он задорно улыбнулся и сделал еще шаг вглубь беседки. — Я не представляю, как смогу ублажать двух жен.

Мария притворно надула губы.

— Мне уже начинает казаться, ты вовсе не заслуживаешь услышать то, что я должна тебе сообщить.

— Да? Значит, это нечто важное? Скажи же мне! — Он слегка сжал ее талию.

— Что ж, милорд, дело просто в том, что нам в ближайшее время придется пережить бурю и открыть им, что мы муж и жена.

— Да твоя сестрица до потолка подпрыгнет, милая моя, а Его величество постоянно не в духе с тех пор, как подписал смертный приговор своему другу сэру Томасу Мору[141]. — Вдруг Стафф изменился в лице, глаза широко раскрылись. — А почему ты говоришь, любовь моя, что мы должны сказать им об этом в ближайшее время? На что это ты намекаешь?

Мария улыбнулась и обвила руками его шею.

— Дорогой мой лорд Стаффорд, вы же всегда все про меня знали, хоть я и ничего не говорила. Что же, вы так сильно изменились? Женитьба так притупила ваше чутье?

— Мария! — Он, еще не до конца поверив, окинул ее взглядом. Потом подхватил и хотел было закружиться с ней вместе, но ее ноги и платье запутались в деревянной решетке и плетях лозы.

— Отпусти меня, Стафф! Здесь ничего не получится! — Они обнялись, изнемогая от смеха.

Он крепко прижал обе ее руки к груди своего бархатного дублета.

— Так ты ждешь ребенка, любовь моя?

Она кивнула, распахнув глаза и вбирая в себя его не высказанную словами радость.

— И давно? Ты только что обнаружила?

— Я не только что обнаружила, милорд, я теперь уже совершенно в этом уверена. Насколько могу судить, это случится в конце сентября или в самом начале октября. Наследник Уивенго, любовь моя.

— Да, наследник Уивенго и наше освобождение от двора и всех его распроклятых интриг. Но, девочка моя, в отличие от некоторых я буду счастлив иметь красивую дочку, у которой будут мамины глаза. — Он наклонился и поцеловал Марию бережно, словно вдруг испугался, что может разбить ее.

— Я буду сильной, Стафф, не сомневайся. Даже когда располнею. И я не хочу, чтобы ты думал, будто тебе необходимо…

— Этого ты не бойся, любимая. — Он наклонился было поцеловать ее еще раз, но тут же поднял голову. — Ну что за черт там орет в такую торжественную минуту? Я так рад слышать эту замечательную новость, Мария!

— А ты уж думал, это никогда не случится? Ты же понимаешь: в тридцать лет женщины еще прекрасно рожают. — И она игриво ткнула его пальцем в грудь, а он заулыбался, как мальчишка. Потом Мария тоже услыхала: где-то далеко в саду голос кого-то звал. Нэнси зовет ее?

— Ой, нет, только бы меня не вызвали в покои Анны! Стафф, я не вынесу ее напыщенных тирад и неистовых причитаний. Она теперь совсем не в себе. Даже хуже, чем тогда во Франции, когда вы все уехали вместе с Франциском, а она пять дней подряд не переставала вопить и бушевать. Я понимаю, что она в отчаянии, что она до смерти перепугана, но любые попытки утешения она тут же отметает, не слушая.

— Да, милая, это Нэнси и леди Вингфилд. Ступай пока, а ночью я, возможно, приду поздно, но, если ты будешь спать, я разбужу тебя, и уж тогда мы отпразднуем твою добрую весть как положено. — Он быстро поцеловал ее и скрылся в направлении реки — в сторону, противоположную той, откуда спешила сюда Нэнси. Мария вдруг пожалела о том, что не подождала и не сообщила ему новость, когда они будут действительно наедине и никто не сможет помешать их радости. Но ведь и с этой беседкой связаны приятные воспоминания, и Мария давно хотела сказать Стаффу о ребенке — когда это произойдет — именно в этом месте.

Мария подобрала юбки и понадеялась на то, что леди Вингфилд не обратит внимания на нитки, вылезшие кое-где из материи, — следствие попытки кружить ее среди вьющихся стеблей шиповника. Она помахала рукой Нэнси, когда обе женщины заметили, что она спешит к ним.

— Я старалась как можно громче звать вас, госпожа, — успокоила ее Нэнси, заговорщицки подмигивая.

— Спасибо тебе, девушка, — вмешалась леди Вингфилд. — Тебе и впрямь хорошо известно, где любит прогуливаться твоя госпожа в послеобеденный час. Леди Рочфорд, вас зовет к себе королева, и, если вы не явитесь к ней тотчас вместе со мной, тяжесть ее гнева падет на других.

— Тогда мы пойдем прямо к ней, леди Вингфилд. Вы знаете, с чем связан этот вызов?

Они спешили по весеннему саду, вдруг изменившемуся — только из-за того, что Марии пришлось возвращаться в темную, со сводчатым потолком, опочивальню Анны, где всего две недели назад та родила мертвого младенца.

— С чем связан, миледи? С обидой, с дурным расположением духа, со страхом. Только, умоляю, не говорите ни королеве, ни младшей Рочфорд, что я вам так сказала.

Они уже поднимались по лестнице. Мария посмотрела на миловидное лицо седовласой матроны.

— Да, леди, я не скажу ей о том, что дорогая компаньонка ясно понимает происходящее.

— Я знаю, что вы это тоже понимаете, леди Рочфорд, — прошептала та, когда они пробирались среди немногих придворных, толпившихся у входа в покои королевы. — Вы почему-то отличаетесь от остальных Болейнов.

— Где тебя черти носят, Мария, куда ты провалилась? — послышался из глубины опочивальни пронзительный голос Анны, прежде чем Мария сумела разглядеть вперившиеся в них глаза и заострившееся бледное лицо сестры.

— Я была в парке, Ваше величество. Я же не знала, что понадоблюсь вам, иначе я никуда бы не отлучилась.

— Наверное, грезила, что ты дома, в Гевере. Ладно, впредь постарайся далеко не отлучаться. По сути, поговорить с тобой хотим и я, и отец.

У Марии что-то сжалось внутри. Весь последний год они с отцом фактически не разговаривали — после того как она возразила против его поездок в Хэтфилд. Отец даже стал использовать Кромвеля как посредника, когда хотел о чем-то спросить Марию или дать ей распоряжение.

— Садись ко мне на постель, сестра. — Анна махнула ей тонкой рукой, унизанной перстнями. — У меня голова кружится, когда кто-нибудь стоит надо мной или ходит по всей комнате.

Мария деликатно присела в ногах кровати. Телесно Анна уже полностью оправилась от выкидыша, но, несмотря на советы врачей, почему-то не желала встать с постели.

— Прежде всего я хочу услышать правду, а от тех притворщиц, которые меня окружают, я ее точно не услышу. Джейн Рочфорд поведала мне — по моему настоянию, — что супруг мой король посещает по ночам других женщин. Я не сомневаюсь, что раз он посещает их по ночам, то и ложится спать с ними. Мне давно известно, что при дворе есть завистливые шлюшки, которые позволят ему все, что угодно. Так это правда — то, что говорит Джейн? Вот до чего уже дошло? Скажи же мне, Мария, я желаю знать! Кромвель, отец и Джордж меня обманывают. Так это правда?

— Я очень редко вижу короля, сестра, и тебе это известно. И я не бываю при нем, чтобы видеть…

— Это правда, Мария? Ты-то, может быть, и не бываешь, зато бывает Стаффорд, а я знаю, что вы с ним по-прежнему видитесь. Так что?

Мария набрала воздуха, потом выпалила на одном дыхании:

— Я слышала, что сведения Вашего величества совершенно верны.

— Тогда надо мне встать и собраться с силами. Отец задумал какой-то решительный шаг, и меня он при этом в расчет не берет. Мне необходимо хорошо выглядеть и снова смеяться — а тогда посмотрим, кто сумеет удержать короля. Я могу зачать снова, Мария. То дитя неправильно развивалось, моей вины в этом нет. Шепчутся, что во всем я виновата, но это неправда… Это не может быть правдой! Говорят, что я околдовала короля, а мой крошечный шестой пальчик указывает на то, что я ведьма! — Голос ее дрогнул, и Мария сжала тонкую руку сестры в своих ладонях.

— Кто передает тебе такие злые сплетни, Анна? Джейн Рочфорд?

Анна продолжала, не обращая внимания ни на вопрос сестры, ни на ее ласковое прикосновение:

— У Болейнов замечательные здоровые дети — Елизавета, твои Генри и Кэтрин. У меня будет еще ребенок — мальчик! — Королева подползла к краю ложа и свесила вниз ноги, все еще покрытые одеялом. — Нет-нет, ступайте прочь все, оставьте нас на время. Сестра мне поможет. Рочфорд и леди Вингфилд могут остаться. Все же прочие — ступайте, оставьте меня!

— Так, Мария, давай я обопрусь на тебя. Через неделю я снова буду с ним, и на его ложе перестанут залетать всякие бабочки-однодневки. Имена я выясню, и коль среди них окажутся мои фрейлины, прогоню их взашей. — Анна вновь посмотрела на Марию, теперь уже осмысленным взглядом, и, кажется, немного остыла. — Вот что, сестра, должна тебе сообщить кое-что о твоем юном Гарри. Его величество торжественно отправляет Елизавету в Хэтфилд, где она будет воспитываться со своей собственной свитой. Поэтому Генри Фицроя и твоего сына пошлют на обучение и воспитание в какой-нибудь другой замок.

С помощью Марии Анна встала и сделала несколько неуверенных шагов.

— Право же, Мария, не огорчайся так. Мальчику все равно недолго оставаться с Фицроем, поскольку незаконный сын Бесси Блаунт старше годами и скоро его следует послать в школу правоведов. А твой Гарри — только племянник короля по браку.

— Да, Ваше величество, это я понимаю. Куда же его пошлют?

— Я еще сама не знаю. Подходящее место подыскивает Кромвель. Вот уж не предполагала, что несколько шагов так утомят меня.

— Кромвель? А разве вы не можете решить сами, Ваше величество?

— Да, разумеется, окончательное решение за мной. Кромвель лишь помогает мне в работе, ты же знаешь.

— Скорее уж, он служит королю, — вырвалось у Марии прежде, чем она успела хорошенько подумать.

— А этим ты что хочешь сказать? Помоги мне снова лечь в постель. Я не желаю выслушивать твои благочестивые поучения о чем бы то ни было, в том числе и о том, что надо бы позволить маленькой приблуде Марии Тюдор видеться со своей матерью-испанкой. Она должна служить Елизавете фрейлиной и компаньонкой. Не смотри на меня так горестно. Для нее это послужит хорошим уроком. Им с ее жалкой мамашей пора понять, кто в нашей стране королева, а кто — только принцесса. Я могу отправить в Хэтфилд твою Кэтрин, ведь герцогиня Суффолк болеет, живет в Уэсторпе[142] и не может возвратиться ко двору. Елизавета должна иметь свою кузину при себе. Ты ведь хочешь, чтобы Кэтрин была достойно обеспечена, разве нет?

— Да-да, конечно. Спасибо тебе, сестра. — Слезы облегчения брызнули из глаз Марии. Она давно уже беспокоилась о том, что ожидает Кэтрин, по мере того как здоровье ее дорогой подруги Марии Тюдор, милой герцогини Суффолк, ухудшалось с каждым днем. Всему двору было известно, что сестра короля последние недели пребывает на пороге смерти.

— Я возношу хвалу всем святым за то, что не ты стала королевой, Мария. Мало толку было бы Болейнам от твоего мягкосердечия и податливости. А меня, хоть я и сильна и не стану потакать их капризам, народ и двор все же полюбят, когда получат своего принца. И… я произведу его на свет, как только поправлю здоровье. — Она села — скорее, бессильно рухнула — на ложе. Мария уложила ее в постель, накрыла одеялом. — Скажи, пусть Джейн позовет Кромвеля.

Личико Джейн тут же возникло у плеча Марии, словно она подслушивала каждое слово, сказанное ими — хоть громко, хоть шепотом.

— Я сейчас приведу его, Ваше величество, — произнесла она и, слегка присев в реверансе, помчалась прочь.

— И ничего не говори ему, Джейн! Просто приведи, да так, чтобы Его величество не знал, — крикнула ей вдогонку Анна, не сводя глаз с Марии.

— А я тогда пойду узнаю, чего хочет отец, Ваше величество, — сказала после ухода Джейн Мария, слегка наклоняясь над Анной.

— Подожди, подожди! Сядь. Я хочу еще кое-что сказать. — Мария села. — Обещаю, что позабочусь о твоих детях, обоих, и по-прежнему буду закрывать глаза на твою интрижку с Вильямом Стаффордом, по крайней мере пока мы с Его величеством не подыщем тебе мужа, но ты должна быть мне другом, Мария! Непременно должна! — Ее пальцы впились в руку Марии.

— Я всегда твой друг, Анна.

— Значит, ты прощаешь мне то, что я заставила тебя во Франции спать с Франциском?

Мария опустила голову, и огромный рубин на большом пальце Анны подмигнул ей своим кровавым глазом. Она не сомневалась, что Франциск, как и грозил, угостил их своей чудовищной ложью. Воспоминание о той ночи было противно ей теперь, когда она, жена Стаффа, чувствовала себя чистой и возродившейся. Так какой смысл разубеждать Анну?

— Мария, ты прощаешь мне?

— Да. Конечно, прощаю.

— И ты поможешь мне? Поклянись!

— Обещаю, что помогу, сестра, если только ты не рассчитываешь снова заставить меня спать с кем-нибудь, выйти замуж или любить кого угодно, кроме человека, которого я выберу сама.

— Замуж ты выйдешь за того, за кого велим мы с королем, а что касается остального — обещаю, что не буду заставлять. Когда дойдет дело до венчания, мы выберем, конечно же, такого мужчину, которого ты сможешь полюбить, как говорится. А вот «спать с кем-нибудь», так именно этого я и не желаю. Ты понимаешь, Мария, — она зашептала чуть слышно, и Марии пришлось наклониться ближе, — я слышала, как отец говорил Джорджу, какая ты все еще красивая. Такое впечатление, что ты в последнее время заново расцвела, и я боюсь… ну, я так хорошо изучила отца… боюсь, что он может использовать тебя, чтобы удержать короля для нашей семьи.

Мария отшатнулась, поднесла руку к открывшемуся от неожиданности рту. Темные глаза Анны не отрывались от широко распахнувшихся глаз Марии.

— Так, Мария, я рада видеть, что ты об этом ничего не знала; он еще не успел тебя об этом попросить. Но, боюсь, попросит, и ты должна поклясться, что не станешь в этом участвовать.

— Ваше величество, Анна, как ты могла подумать, что я способна на такое? Да к тому же с королем я не была уже давным-давно, с тех пор как его сердцем завладела ты. Нет, на это я ни за что не пойду, как бы ни грозил мне отец.

— Я, в общем-то, так и думала. Но мне доводилось видеть и прежде, как ты склоняешься перед ним, вопреки своим желаниям. И, в отличие от меня, ты все еще любишь его.

— Нет, сестра. Это тоже прошло давным-давно.

— Не обманывай себя, Мария. Я же вижу, какие у тебя печальные глаза всякий раз, когда он причиняет тебе боль или использует в своих интересах. И не позволяй ему подкупить тебя детьми или Стаффордом. Здесь я — королева! И еще, Мария… — Ее рука метнулась вперед, ухватила складки платья Марии. — Ты должна поклясться, что расскажешь мне, если он попросит тебя о таком. Я могу держать его в руках, только зная, какие козни он против меня затевает.

— Анна, отец никогда не станет строить козни против тебя. Ты же самая драгоценная его надежда, это он хорошо понимает.

— Видишь ли, Мария, когда-то его надеждой была ты, а стоило нитям, привязывавшим короля к тебе, порваться, и он отвернулся от тебя. Станешь это отрицать?

— Не стану.

— А я всегда училась на твоем примере, сестра. Теперь ступай. Ты должна повидаться с ним, а потом доложить мне, что он тебе сказал.

— Я не хочу оказаться в роли соглядатая, между отцом и тобой. Я уже побывала в слишком многих западнях, больше не хочу.

— Ну хотя бы в этот раз, один-единственный, ты же обещала, Мария. Мне необходима твоя сила. Пожалуйста.

— Ладно, хорошо. Я понимаю тебя.

— Иди сейчас, пока Джейн не притащила сюда Кромвеля. Я еще не решила, что скажу ему. — Она отвернулась от Марии, легла на бок и вздохнула. — Я послала ее с этим заданием для того только, чтобы избавиться от слишком любопытных ушей. А все-таки в этом деле для меня польза и от нее есть. — Голос Анны постепенно затихал, будто ей хотелось спать, и Мария тихонько встала с ложа. Потом обернулась.

— Анна!

— Что?

— Ты могла бы поговорить с Кромвелем о том, чтобы он не отсылал Гарри слишком далеко? Мальчику надо иметь напарника в учебе. Мне не хочется, чтобы он рос отшельником.

— Будь по-твоему. Договорились, только ты и сама, знаешь ли, могла сказать об этом Кромвелю. Он изо всех сил добивается твоего расположения. Ну, поспеши, Мария. А потом приходи прямо ко мне — расскажешь.

Мария предположила, что отца легче всего отыскать в его обширных покоях, немного дальше по коридору. Своих же секретарей и писцов он разместил даже в покоях Джорджа: тот был назначен губернатором Пяти портов[143] и проводил теперь много времени в замке Бьюли, в девяноста милях от Лондона. Всякий раз, когда брат возвращался из очередной поездки по делам службы, у Анны был настоящий праздник. Если бы сейчас Джордж оказался здесь, он сумел бы успокоить Анну и помог бы ей восстановить силы.

Мария уже подходила к дверям в покои отца, когда оттуда чинно вышли Кромвель и Джейн. Кромвель застыл на месте, взмахнул черной бархатной шляпой и поклонился Марии. Она заставила себя улыбнуться — почувствовала, что в грядущем этот холодный человек с квадратной фигурой может скорее помочь, чем повредить ей. Он имел сильное влияние и на короля, и на королеву, а им со Стаффом понадобится каждый союзник, какого только удастся найти, — когда они объявят о своем супружестве и предстоящем рождении ребенка.

— Вы направлялись повидаться со своим отцом, леди Рочфорд? — Кромвель неизменно облекал свои утверждения в форму зловеще звучащих вопросов, это Мария давно заметила.

— Верно, мастер Кромвель. А вы направляетесь повидаться с королевой?

Он улыбнулся, глаза, как обычно, оглядели ее с головы до ног. Впрочем, Мария теперь уже не боялась, что он пойдет дальше и станет обнимать ее.

— Возможно, я скоро вернусь и застану вас у лорда Болейна, — заметил Кромвель учтивым гоном. — В последнее время королева никого долго не задерживает, хотя я уверен, что она приложит все силы, дабы поскорее встать на ноги, ведь весна наступила. А вы, я вижу, прогуливались в парке.

На лице Марии отразилось удивление. Он что, видел их? Или это ему уже соглядатаи донесли?

— Колючки кое-где порвали платье, а на туфельках у вас остались пятна от травы, миледи, — объяснил ей Кромвель. — Если бы только мне не приходилось так много работать во дворце, я бы с большим удовольствием сопровождал вас иногда на прогулках. Быть может, во время прогулки мы могли бы обсудить, куда следует перевести вашего сына Генри? Желаю вам доброго дня. Пойдемте, леди Джейн. — Он кивнул Марии и двинулся дальше по коридору, а Джейн — за ним вслед.

Мария постучала в дверь, удивившись тому, что поблизости нет ни единого стража. Она бы чувствовала себя куда увереннее, если бы удалось поговорить со Стаффом, прежде чем входить в это львиное логово. Однако теперь она научилась быть сильной. Она не та, что раньше. А отца она уже точно не любит и готова выстоять, что бы он там ни вздумал предлагать.

Дверь ей отворил незнакомый человек, а оба стража и гонец стояли вместе с отцом у громадного письменного стола. Отец заметил Марию, лишь когда она подошла близко, а она тем временем думала: приметят ли и его острые глаза, что она гуляла в парке?

— Подойди, Мария, и сядь. Эти люди сейчас уйдут. — Он махнул им рукой, усадил Марию. Она с тревогой отметила, что испытывает ту бессмысленную радость, которая всегда вскипала в ней, когда отец уделял ей все свое внимание.

«Не нужно, — одернула она себя. — Будь настороже. Не доверяй этой улыбчивой ласковой маске».

— Мы в последнее время почти не беседовали, — начал он. — А ты так помогла Анне, когда она потеряла второго своего ребенка. Я уж собирался послать за ее матерью, но думаю, теперь она понемногу приходит в себя.

— Вы правы. Я только что от нее и могу подтвердить ваши слова. Она хочет поскорее встать на ноги — я думаю, скоро это получится. Когда Его величество увидит, что она снова улыбается, он очень быстро вернет ей свою милость.

— Вот на это, Мария, давай будем смотреть трезво. Она перестала быть светом его очей. Я не раз видел, как это бывает.

— Да, отец. Я тоже.

Он сердито прищурился.

— Верно. Ну что ж, мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы Анне, по крайней мере, были предоставлены новые возможности родить сына Тюдоров, который станет государем после Его величества — как бы ни сложились отношения короля с Анной в будущем.

Мария сидела, не шевелясь, и не сводила с отца пристального взгляда, пока он не опустил глаза на свои сложенные руки.

— Его величество, как ты, дочка, можешь знать, а можешь не знать, со времени этой несчастной потери второго ребенка ударился в страшный разгул, укладывая в постель фрейлин одну за другой. Эти женщины лишены всяких понятий о нравственности и лелеют надежды увести Его величество от законной супруги.

— Другими словами, отец, в этом отношении все как всегда.

— Помолчи и послушай меня, Мария. Это дело очень серьезное для Болейнов, включая тебя и твоих детей.

— Моих и Вилла Кэри.

— Мы не станем спорить об этом снова, дочка. — Отец поднялся и стал расхаживать туда-сюда перед окном в глубокой нише; оттуда в комнату лились потоки тепла и света, а отец, расхаживая, отбрасывал на Марию свою тень. — Он волен сколько угодно спариваться с этими сучками — мне до того дела нет. Но одна из них отличается от всех, она опасна. Числится сейчас одной из фрейлин Анны, по просьбе Его величества, хотя сама Анна ее, вероятно, ни в чем не подозревает.

— О ком вы говорите?

— Есть такая притворщица, вечно улыбающаяся Джейн Сеймур из Вулфхолла в Уилтшире. У нее полно очень бдительных братцев, и пока она отказывает королю, а мы уже видели, к каким катастрофическим последствиям это может привести. Так вот, нужно либо избавиться от Джейн Сеймур, либо отвлечь внимание короля от нее. Ты понимаешь мою мысль?

— А что, разве Анна не может отослать юную Сеймур назад в Вулфхолл?

— Боюсь, такой шаг был бы непростительной глупостью. Это все равно что отобрать у короля мишень, когда он стреляет из лука, или сломать его любимую ракетку. Ответные действия могут оказаться… э… неприятными.

— Тогда остается лишь вторая возможность — отвлечь короля от этой девушки, — сказала Мария спокойным голосом, понимая, что глаза и дрожащая верхняя губа выдают ее волнение.

— Вот именно, Мария. — Он перестал шагать по комнате, остановился перед Марией, глядя прямо на нее, опершись о заваленный бумагами стол.

— Это напоминает мне шахматы, отец, а я никогда не была сильна в этой игре, хотя очень хорошо представляю себе роль пешек.

— Что? Послушай, Мария, все зависит единственно от милости Его величества, а ты знаешь, как ее добиться.

— Разве? Скорее уж, как впасть в немилость: я ведь давным-давно стала бесполезной и для него, и для вас, отец. Теперь я, пожалуй, пойду, пока вы не сказали ничего такого, что вызвало бы окончательный разрыв между нами.

— Сядь, Мария! Ты сделаешь это ради Анны, ради Джорджа, ради своей матери и меня.

— Не смейте впутывать сюда имя матушки, а если уж на то пошло — то и Анны тоже! Пойдемте в ее опочивальню и обсудим это дело с ней вместе, раз уж вы полагаете, что именно ради нее вы поступаете как содержатель притона разврата, как сводник!

Она увидела, как заходили желваки у него на скулах, а глаза грозно блеснули. И все же он сдержался и заговорил по-прежнему тихим голосом:

— Анна не в себе, в последнее время она многое не может понять правильно. Мы должны это сделать ради нее, не спрашивая у нее самой.

— При том настроении, в котором она пребывает в последние дни, она отправит нас всех в Тауэр, на плаху, и не посмотрит, что мы ее родственники.

— Власть Анны иной раз ударяет ей в голову, но, коль дойдет до дела, она поступит так, как ей говорят.

— Нет, отец, я решительно отказываюсь. Я не стану ни помогать вам, ни поощрять этот гнусный замысел.

— А ты что же, больше уже не любишь Стаффорда? Ты подчинишься, иначе я добьюсь, чтобы его отослали прочь или женили на ком-нибудь. Кромвель со мной заодно, а он как раз сейчас решает, в какое аббатство или замок определить Гарри для завершения образования. Вам и вправду хочется, чтобы это оказалось где-нибудь на границе Уэльса, мадам?

Мария поднялась из кресла, но прислонилась к нему ногами, чтобы коленки не дрожали.

— Попробуйте только, отец, и я пожалуюсь королеве. А Кромвель, как я сама не раз от вас же слышала, заодно прежде всего с королем. Гарри же находится официально под опекой Анны, пока не войдет в возраст. Кроме того, стоит отослать его подальше, и вам станет куда труднее вливать ему в уши яд лживых сказок о его происхождении. Вы не сможете разжечь ни слухи, ни мятеж, прикрываясь моим сыном, иначе король услышит, как все эти годы вы втайне посещали Хэтфилд. — Она едва не бегом бросилась к двери, но у порога обернулась. — Делайте, что считаете нужным, отец, только меня оставьте в покое. И детей моих не трогайте.

Он спокойно сидел за столом, будто и не слышал ее страстного монолога. Холодным тоном он заговорил, глядя ей в спину, когда она уже взялась за ручку двери:

— Мне, право же, следовало отдать тебя Кромвелю, чтобы он поучил тебя послушанию. Он уж сколько лет стремится обладать тобой, и я склоняюсь к мысли, что ты этого заслуживаешь. Ты растрачиваешь свою красоту и роскошное тело на этого изменника Стаффорда, тогда как могла бы иметь короля или по меньшей мере герцога, который спешил бы исполнить малейшую твою прихоть. Как горячо я жалел много лет подряд, что у тебя нет и половины такого ума и такой сообразительности, как у Анны. Ты так и не научилась скрывать свой страх и свою любовь, даже когда это тебе крайне необходимо.

— А если я не научилась скрывать свое отвращение и свое презрение к вам, отец, — уж простите меня! — Она рывком распахнула дверь.

— Между прочим, дочка, твоя дорогая подруга Мария Тюдор, герцогиня Суффолк, умерла вчера в Уэсторпе, так что мы можем организовать тебе брак с герцогом. Герцог, разумеется, крайне опечален, но я готов поспорить: и года не пройдет, как он женится снова. Такова вот истинная любовь.

Мария замерла, пораженная, у полуоткрытой двери. Ее красавица подруга умерла! Такая молодая! Веселая малышка Маргарет осталась без матери, а Кэтрин — там, в доме смерти.

— Кромвель собирается послать сопровождающих для твоей дочери. Его величество, несомненно, месяц будет в трауре, так что его любовные приключения, надеюсь, на время приостановятся. Он так сильно любил сестру, что дважды прощал ей глупейшие и непозволительные выходки. Всего месяц назад он через Суффолка передал, что прощает ей упрямство, с каким она поддерживала испанскую принцессу, навязанную ему в жены, когда он был еще юнцом.

Поток слов вливался в уши Марии, но она не успевала уловить их смысла. Черноволосая Мария умерла. Та Мария, которая отправилась во Францию и стала женой старика короля, лишь бы потом получить любимого ею Суффолка. Мария, напуганная, запертая Франциском на шесть недель в темный особняк Клюни, дабы удостовериться, что она не носит под сердцем ребенка. Мария, которая так сияла в день своего бракосочетания с герцогом в Париже, столько лет назад. Мария, мертвая, остывшая.

— Ты что, весь день будешь так стоять, дочка? Твоя дочь будет здесь завтра, живая и невредимая. Кромвель собирался сказать Анне, что она должна надеть двойной траур — и по своей царственной золовке, и по мертвому младенцу, — так что тебе нет нужды спешить к ней с новостями. Ступай к себе в комнату. На тебя смотреть страшно.

Мария даже мельком не взглянула на него. Желание кричать, как она его ненавидит, прошло. Оно растворилось в горе по умершей подруге, которая впервые показала ей, как можно любить человека, который, по общему мнению, тебе не пара. Мария с трудом переставляла одеревеневшие ноги по коридору, украшенному спиральными резными узорами и искусно вышитыми гобеленами, и думала: нет, она оплакивает не только Марию Тюдор. Она грустит обо всей семье, дошедшей до опасной и ужасной черты: об Анне, королеве Англии — от сестры осталась одна оболочка из страха и злости; о Джордже, которому вскружили голову новые игрушки в виде земель и чинов; о матери, вечно одинокой в Гевере, и об отце… Дальше в своих мыслях она не пошла. Толкнула дверь в свою комнату. Нэнси там не было, но это и к лучшему. Марии хотелось побыть одной.

Она порылась в деревянной шкатулке с драгоценностями. Там лежала громадная жемчужина бабушки Говард, ожерелье из кроваво-красных гранатов и другие подарки от Стаффа, драгоценности, принадлежавшие его покойной тетушке, которые она хранила здесь, не осмеливаясь надеть их на глазах обожающих посплетничать придворных. Под всем этим она нащупала пальцами маленькую шахматную пешку, вырезанную из мрамора, — из тех, которыми они играли во Франции целую вечность назад. Мария всмотрелась в эту пешку, сжала ее в ладони и, осев на пол рядом с покрытым бархатом ложем, разрыдалась.

Глава двадцать девятая

9 июня 1534 года

Дворец Уайтхолл

По мере того как дитя росло и живот у Марии округлялся все больше, она старалась все меньше быть на виду у других придворных. Совсем недавно это не составляло труда: король с королевой отправились в увеселительную летнюю поездку по зеленым равнинам Центральной Англии. Его величество даже отменил важную дипломатическую встречу во Франции, только бы попутешествовать с Анной. Всем было известно, что королева снова ожидает ребенка: Генрих Тюдор еще раз дал ей возможность произвести на свет наследника престола. Но теперь король с королевой вернулись в Уайтхолл, и мирному уединению Марии вот-вот должен был настать конец. Либо окажется, что она слишком нужна сестре, и та оставит ее при себе, даже зная, что Мария ждет ребенка и состоит в законном браке с человеком, которого не Анна ей подобрала, либо ее ожидает изгнание, а может, и что-нибудь похуже.

Стафф был вынужден сопровождать царственную чету, ибо, когда король занимался любыми воинскими или спортивными упражнениями, он любил, чтобы Стафф обязательно был поблизости. Эти три недели для Марии тянулись целую вечность. Она проводила это время в прогулках, размышлениях, беседах с Нэнси или кузиной Болейнов Мэдж Шелтон, которую лорд Болейн недавно привез ко двору в качестве одной из новых фрейлин Анны. Девушка была обаятельна и миловидна: безукоризненный овал лица, вьющиеся золотистые волосы — почти такие же, как у Марии. В зеленых глазах Мэдж плескался восторг оттого, что она служит при дворе, пусть даже его царственные хозяева и находятся сейчас в отъезде. Король собирался взять очаровательную новенькую фрейлину в путешествие, однако уважил резко возражавшую против этого супругу, когда обнаружил, что его королева снова беременна.

Мария чувствовала себя немного виноватой из-за того, что ей так нравится эта семнадцатилетняя девушка. Если уж быть до конца откровенной, то лорд Болейн привез мистрис Шелтон ко двору для того, чтобы удержать внимание короля к раздражительной и все более сварливой королеве Анне. Одним махом, как он и рассчитывал, Томас Болейн убил двух зайцев: зеленоглазая Мэдж стала и фрейлиной своей царственной кузины, и новой возлюбленной короля. Мария горячо надеялась, что трехнедельное отсутствие и новая беременность Анны притупят ее злобу и враждебность к девушке. А еще Мария молилась, чтобы радость в предвкушении рождения наследника позволила им со Стаффом благополучно поведать Анне о своем браке и просить отпустить их на жительство в Уивенго.

Прошло без малого полчаса после того, как по парадному двору Уайтхолла процокали копытами кони многочисленной королевской свиты, и Мария стала нетерпеливо расхаживать по своей комнате, гадая, много ли времени понадобится Стаффу, чтобы освободиться от обязанностей и прийти к ней. Как только он увидит ее талию, то сразу поймет, что та пора, когда они могли все держать в тайне, уже миновала — теперь уж ничего не скроешь ни плащом, ни платьем с высокой талией. Мария бросила взгляд на залитый ярким солнцем столик у окна, где лежало законченное, нелегко давшееся ей письмо. Стала быстро проглядывать его, хотя помнила наизусть от слова до слова; к ней вернулось старое чувство, не раз преследовавшее ее в прошлом. Этакая смесь вины, ненависти и любви, сплавленных в одно целое невыносимой болью.

Распахнулась дверь, Мария обернулась, готовая увидеть Нэнси с очередным докладом о возвратившихся путешественниках, ведь ничьих шагов в коридоре она не слышала. Но вошел Стафф, такой высокий, красивый, с улыбкой на устах — он вернулся к ней.

— Любовь моя, я так ждала, так ждала… — начала она, но он тут же закрыл ей рот крепким-крепким поцелуем. Потом положил руки ей на плечи и отодвинул немного от себя; на лице было выражение не столько тревоги или заботы, сколько благоговения.

— Леди Стаффорд, мне думается, что теперь о твоей беременности пора узнать не только твоей сестре, но и всему свету. Больше нельзя откладывать объяснение с ними. Это совершенно ясно. Кто бы подумал? Я даже не представлял, что всего за три недели это станет так заметно, однако же, милая моя, дитя подрастает, а значит, нашей тайне приходит конец. Слава Богу, они в весьма благоприятном расположении духа, возлагают большие надежды на новую беременность королевы. Отец твой знает, что ты ждешь ребенка? А Кромвель?

— Драгоценного своего отца я не видела, Стафф. Он все время был здесь, Мэдж с ним виделась, но от меня он держится подальше.

— Значит, Мэдж должна знать. А ты проводила с ней много времени? Не уверен, разумно ли это, потому что на эту девушку может обрушиться самый яростный гнев королевы.

— Но ведь, любовь моя, — возразила Мария, глядя на его встревоженное лицо, — эта девушка приходится мне кузиной, пусть мы и не встречались, пока отец не впутал ее во все эти интриги. Она здесь новенькая, никого не знает, а я хорошо помню, как это ужасно — оказаться одной при таком обширном дворе.

Стафф расположился на ложе, снял сапоги и вздохнул, пошевеливая пальцами ног.

— Я в восторге от твоих благих побуждений, девочка, но эта девчонка здесь далеко не одинока. Еще весной — она и недели не пробыла при дворе — король уложил ее в постель, королева накричала на нее, а Норрис не перестает сходить по ней с ума, когда поблизости нет Его величества. Ты позаботься о том, чтобы не быть рядом с ней, если королева все же обрушит на нее свой гнев. Готов побиться об заклад: Ее величество сделает так, что через неделю и духу этой малышки Мэдж Шелтон при дворе не будет, пусть они и кузины. Но, как бы там ни было, Мэдж должна была понять, что ты ждешь ребенка. А что Кромвель?

— Я его видела два раза, но оба раза на мне была накидка. В отсутствие короля он был очень занят, но один раз подошел ко мне в парке, на берегу реки, а я не осмелилась убежать, хотя и хотелось. Мы немного прогулялись вместе.

— Как я понимаю, он вел себя пристойно — если не считать масленых глазок, которыми он тебя ощупывает всегда, как только увидит.

— Не сердись, Стафф. — Она присела на ложе рядом с ним. Он обхватил ее плечи, мягко притянул к себе.

— Я не сержусь, любимая. Просто ненавижу себя, чуть только подумаю, что оставил тебя в этом змеином гнезде. Моя Мария в последнее время научилась и сама за себя неплохо постоять, но мне нестерпимо думать о том, что никак не удается увезти отсюда тебя и дитя в спокойное и надежное место.

— Но теперь мы должны будем все им рассказать, так что скоро увидим.

— Да, милая моя. Скоро мы все узнаем. Я устал до предела, Мария, и мне надо непременно быть к ужину. Ты приляжешь со мной?

Они устроились на середине ложа: Мария на спине, а Стафф — на боку, глядя на нее и подложив ей руку под голову. Она положила его ладонь себе на живот.

— Посмотри, любимый, он теперь почти все время бьет ножкой.

— Или она, — сонным голосом вставил Стафф. — Я по-прежнему не возражаю против маленькой копии твоей Кэтрин. Ей хорошо в Гевере? Я знаю, как рада твоя матушка, что девочка нынче летом снова с ней.

— Да, у нее все хорошо. Но ведь мужчины всегда хотят сына, Стафф.

— Конечно, и я хочу. Но у нас есть время родить по крайней мере еще одного ребенка, прежде чем ты станешь ходить с клюкой, — пошутил он. Открыл один глаз, потом другой, посмотрел на ее тонкий профиль. — А не беспокоит ли тебя, Мария, что-нибудь еще помимо необходимости предстать перед ними? Надеюсь, ты не дала отцу себя уговорить и не согласилась участвовать в его последнем злополучном замысле — использовать тебя в качестве приманки?

— Да нет, Стафф, совсем не в этом дело. Но мне действительно не дает покоя одна мысль. Мне даже во сне это снилось, Стафф.

— Расскажи. — Лицо было усталым, но глаза открыты, совсем не сонные.

— Когда двор путешествовал — в первую неделю после вашего отъезда, — здесь стало известно, что после казни сэра Томаса Мора на Тауэрском холме королевская стража водрузила его голову на кол на Лондонском мосту, а семье выдали для погребения одно туловище, без головы.

— Послушай, Мария. Это лишний раз показывает, какие страшные настали времена и как глубоко увяз король в трясине коварства. Столько лет сэр Томаса Мор был верным советником и другом Его величества, и все же король расправился с ним беспощадно, когда Мор осмелился не подписать Акт о верховенстве, в котором король провозглашается главой новой церкви. Нисколько не сомневаюсь, что или сам король, или Кромвель дали прямое указание своим палачам обойтись с Мором так, чтобы другим неповадно было. Не страшись того, что его голова так и останется разлучена с телом. Господу Богу в день Страшного Суда весьма потребуются люди с такой силой духа, как у Томас Мора, — не важно, похоронены их головы вместе с телами или отдельно от них. Так что выбрось весь этот ужас из головы.

— Не могу. Как выбросить? Ты же не выбрасываешь. Я знаю, ты не можешь себе простить того, что мы все покорно, как овцы, подписали этот документ[144]. Однако это еще не все.

— Что же еще? — Стафф сел на постели, скрестив ноги и глядя Марии в лицо.

— Так вот, его голова торчала на колу целую неделю, потому что ее охраняли стражники, и к тому времени вороны уже выклевали глаза и…

— Мария, не мучай себя всем этим.

— Я должна рассказать тебе до конца, Стафф. Через неделю это уже не было похоже на человеческую голову. А потом, когда сняли стражу, его старшая дочь, Мэг Ропер…

— Да, высокая такая. Она вышла замуж за одного королевского правоведа.

— Стафф, дочь так любила его, что ночью на лодке подплыла к Лондонскому мосту и подкупила тамошнего смотрителя, чтобы он сбросил ей голову. Завернула ее в подол и так привезла домой, чтобы похоронить вместе с телом. Она пошла на это, потому что любила его очень сильно!

Стафф протянул свою большую руку и накрыл сжатые ладони Марии. Она смотрела на него глазами, полными слез от собственных слов о Мэг Ропер.

— Мне очень жаль, Мария. Это страшные вещи, но ты не должна все время о них думать. Хотя бы ради младенца.

— Я молилась за Мэг Ропер, Стафф. Я даже написала ей письмо, написала, что восхищена ее смелостью и любовью. И попросила прощения — ведь семья Болейн тоже виновата в том, что Мэг потеряла горячо любимого отца.

— Девочка, ты не можешь бродить по всему королевству и вымаливать прощения Болейнам. Не бери на себя такую ношу. Ты к ним не относишься, а скоро и вовсе от них избавишься. С твоей матушкой мы сохраним самые теплые отношения. А с остальными будет чем дальше, тем хуже. На горизонте твоего отца всегда маячит какое-нибудь страшное несчастье, и я хочу, чтобы ни тебя, ни ребенка оно не коснулось.

— Куда ты уходишь?

— Я передумал. Спать нет времени. Они ведь только что вернулись из триумфальной поездки по центральным графствам, и даже вспыльчивая Анна сейчас в добром расположении духа. Возможность родить ребенка вернула ее щекам румянец, и в пути она почти не брюзжала. Его величество снова лелеет мечты о законном сыне, а пока он ожидает наследника своего престола, милейшая Мэдж удовлетворяет все его прихоти. Мы скажем им все до ужина, пока никто не увидел тебя и не началась свистопляска. — Он поспешно заправил бриджи в сапоги.

— И все же я хочу отправить письмо для Мэг Ропер, Стафф.

— Прекрасно, любимая. Отправь письмо. Но ты больше не должна нести бремя вины за то, что делают твои родственники; не стоит огорчаться и тем, что делает отец, которого ты любишь. Не забудь набросить накидку. Я вовсе не желаю, чтобы твоя сестрица разорвала нас на части прежде, чем мы успеем объяснить им все спокойно.

Хотя день стоял очень теплый, Мария набросила просторную голубую накидку и старательно расправила складки. Стафф поцеловал ее и отправил вперед, через кишащие людьми коридоры в личные покои королевы, сказав, что скоро присоединится к ней — когда расскажет обо всем королю и испросит его снисхождения.

— Постарайся избежать разговора с сестрой на эту тему, пока я не приду. Не старайся совершать геройские поступки — надо, чтобы там был я. И не пугайся, если вдруг вместе со мной придет король, — так наставлял ее Стафф всего минуту назад. Она снова и снова слышала в ушах его последние слова. «Не пугайся. Я буду там с тобой».

Путь до покоев Анны был недолгим, но Марии он показался бесконечным. Время настало. Время всегда бросает человека в водоворот событий, и тогда приходится действовать. Время приведет ее на ложе, чтобы родить Стаффу ребенка. Время принесет нового младенца Анне. Время принесло смерть горячо любимой подруге. Время разлучило ее с Гевером. Время заставило дочь, горячо любившую отца, в подоле привезти домой его окровавленную голову.

В опочивальне Анны столпились все Болейны, а что хуже всего — там же был разъяренный чем-то король. Мария в ужасе готова была бежать, но стражи затворили за ее спиной дверь и загородили ее. Хорошо, что Стафф должен скоро прийти, раз он не найдет короля там, куда отправился. «Для полноты картины не хватает только бесстрастного Кромвеля», — подумала Мария, однако все остальные отнюдь не выглядели бесстрастными. Мария боязливо закуталась в свою накидку и прислонилась к стене, и тут же немая сцена перед ее глазами ожила, да еще как!

— Должен ли я понимать так, мадам, что вся эта поездка, когда мне пришлось проскакать через Дерби, Рэтленд и Шропшир, была всего лишь жестоким розыгрышем, обманом? — Румяное лицо короля покрывалось мертвенной бледностью, по мере того как он все больше повышал голос. — Она не ждет ребенка! Вы что, хотите, чтобы я поверил, будто женщина, уже родившая дитя и беременевшая после этого, не может понять, беременна она или нет? Вы неправильно истолковали признаки? Клянусь всеми святыми, мадам, это типичная уловка в духе Болейнов! Мой народ прав, когда кричит: «Ведьма! Ведьма!»

— Умоляю вас, милорд, были же все признаки! И если я не беременна сейчас, то могу скоро забеременеть снова. Мы совершили такую чудесную поездку, такую приятную, веселую, мы…

— И я не дотрагивался до вас, а вас это вполне устраивало, мадам. Уж как вы собираетесь зачать дитя от короля — это выше моего понимания!

— А разве тот факт, что королева не стремилась к телесному общению с Вашим величеством, не доказывает, что она искренне полагала себя беременной и опасалась повредить себе в таком деликатном положении? — раздался в зловещей тишине, повисшей в опочивальне, тихий голос Томаса Болейна.

Генрих Тюдор повернул голову на этот голос и ожег говорившего сердитым взглядом, но быстрый разум его уже работал: король заколебался.

— Но ведь это правда, милорд, все так и есть, — быстро сказала Анна. — Только теперь тряска в пути к Уайтхоллу вызвала у меня обычные женские истечения, и все мои мечты пошли прахом. Я не предполагала этого, Ваше величество. Не предполагала, ибо все затмевала высшая радость — я верила, что снова ношу ваше дитя. Я не предполагала. Я сокрушаюсь об этом всей душой.

— Еще бы вам не сокрушаться! Я отложил важный государственный визит в Кале ради этой… этой игры в шарады! — Король тяжело опустился в кресло поблизости от Анны, но, когда та попыталась дотронуться до его плеча, он отодвинулся.

— А вы уверены, что кровь не из-за выкидыша? Ведь беременность была недолгой? — тихим голосом спросил король, не сводя глаз с ее напряженного лица.

— Нет, в этом я вполне уверена. Мне очень жаль, что я так подвела вас, мой дорогой государь. Теперь я просто должна зачать. Вот увидите! — воскликнула она и заставила себя улыбнуться.

— Может быть и так, что отдых без плода, растущего в ее утробе, придал ей новые, столь необходимые силы, Ваше величество, — снова заговорил Томас Болейн успокоительным тоном. — Сперва красавица дочка, настоящее дитя Тюдоров с волосами червонного золота, а там и красавец сынок.

— Вот что я вам скажу, мадам, — тихо проговорил король, явно пропуская мимо ушей слова лорда Болейна. — Лучше вам поскорее родить сына, и сына живого. У меня есть сын, Генри Фицрой, а возможно, и другие, так что, если у вас нет сыновей, это не моя вина.

У Марии чаще забилось сердце, когда король упомянул, что у него могут быть и другие внебрачные сыновья; она со страхом посмотрела на озабоченное лицо отца. Никто из присутствующих явно даже не заметил ее прихода, ибо все внимание было поглощено средоточием их вселенной.

— Итак, если вы потеряете еще одного ребенка, станет ясно, чья это вина… чей грех. Я сейчас отправляюсь на верховую прогулку. А вы ужинайте в кругу своего малого двора: Болейны, Рочфорды, Норфолки. Я от всего этого устал.

Он поднялся, за спиной взлетела короткая пурпурная пелерина. Уже подойдя к двери, он впился глазами в широко открытые лазурные глаза Марии.

— Ваше величество, — раздался позади вкрадчивый голос Анны, и король, стоя рядом с Марией, обернулся к остальным. — Я не пожалею сил для того, чтобы обеспечить Ваше величество здоровым наследником, таким же красивым, как Елизавета, которая столь справедливо пробуждает в вас отцовскую гордость. Я выполню все, чего пожелает мой король, но взамен я прошу вас о пустячной услуге.

— Да?

Анна взглянула на встревоженное лицо отца и отчетливо произнесла:

— Я умоляю Ваше величество отослать мою кузину Мэдж Шелтон прочь от двора — в Эссекс, к ее родителям. Мне донельзя докучает ее постоянное присутствие, ибо она вовсе не друг королеве, как и некоторые иные из моих фрейлин, которые мне не верны. — Она выпрямилась, гордо вскинув голову, не сводя глаз с короля, стоявшего по другую сторону необъятного роскошного дамасского ковра.

Мария из-за спины короля ясно видела, как вздулись мышцы на его бычьей шее, как дернулись огромные руки. Она задохнулась и прижалась к стене.

— Вас сделали королевой, мадам, но не обольщайтесь: это не дает вам права указывать господину своему королю, как он должен — или не должен — поступать. Вы научитесь молча сносить такие вещи, как… как делали до вас особы и более знатные.

При приближении короля стражи распахнули двойные двери, и Мария отступила от стены, чтобы ее не раздавили. Король едва не налетел на нее и протянул руки, готовый грубо оттолкнуть ее с дороги. В этой суматохе откуда-то из-за плеча короля возникло лицо Стаффа, а его сильные руки водворили Марию обратно в опочивальню.

— Вот видите, мадам, — бросил сквозь зубы король Анне, — ваша сестра рожает живых сыновей. Берите пример с нее. Стаффорд, ступай за мной.

Все глаза устремились на застывшую у растворенных дверей Марию, позади которой маячил Стаффорд. Все уставились на нее: Джордж с беспокойством, отец с гневом. Джейн Рочфорд с трудом подавила довольную улыбку при виде растерянности семейства Болейнов, а Анна просто повернулась ко всем спиной. Стафф, уже готовый последовать за разгневанным королем, развеял наваждение, шепнув Марии на ухо:

— Плотнее запахни плащ. Я успокою Его величество и скажу ему одно: что мы обвенчаны и просим дозволения удалиться в Уивенго. Об остальном сейчас говорить небезопасно. Я быстро обернусь. А на выручку тебе пришлю под каким-нибудь предлогом Кромвеля.

— Нет, только не Кромвеля, — начала было она, но Стафф уже умчался, а ей безумно захотелось побежать ему вслед.

— Как славно, что вся семья смогла собраться вместе, дабы получить выговор от Его величества, — нарушил тишину голосок Джейн Рочфорд.

— Закрой рот, Джейн, не то окажешься на улице вместе с остальными любительницами сплетничать и рассказывать небылицы! — сердито бросила ей Анна, не удостаивая взглядом. — Хватит и того, что мне пришлось терпеть тебя все эти три недели; спасибо, хоть твой Марк Гоствик довольно много занимал тебя — уже какая-то передышка.

— И ты терпишь, чтобы с твоей женой говорили в таком тоне, Джордж? — укорила мужа Джейн.

— Прекратите эту дурацкую пикировку, — вмешался Томас Болейн. — А ты, Джейн, или слушай все то, что говорит тебе королева, или уходи с ее службы и убирайся отсюда. Тут такое дело, что нам всем надо постоять друг за друга.

— Мы уже давно не стоим друг за друга, отец, если такое вообще когда-нибудь было, — выкрикнула Анна. — Именно вы привезли ко двору эту Мэдж с глазками наивной простушки. Так вот, говорю вам: придумайте, как ее прогнать, если не хотите увидеть на троне вместо своего внука проклятого доходягу Фицроя.

— Увы, Анна, это твоя забота. Здесь я тебе ничем помочь не смогу.

— Да нет, отец. Вы мне вообще ничем помочь не можете. Ладно хоть Джордж и Мария сохранили мне верность во всех этих неурядицах. Джордж всегда таков, но вы должны признать, что и Мария выстояла против вашего недавнего отчаянного плана — добиться, чтобы она соблазнила короля. А что касается этой коровы Сеймур с такими невинными глазищами, то я весьма скоро сумею прогнать ее отсюда.

— Ты не осмелишься, Анна.

— Не осмелюсь? Ступайте прочь с моих глаз, отец! Королева приказывает вам удалиться!

— Ухожу, дочка… Ваше величество… чтобы дать тебе возможность прийти в себя и понять наконец, что время настало другое и твое влияние при дворе уже не то. Повторяю: ты не осмелишься тронуть крошку Сеймур. Все, что ты можешь, — это бороться за место на ложе короля да надеяться, что Бог пошлет тебе сына. Я потом еще приду сюда. Когда король вернется с охоты, позаботься о том, чтобы выглядеть неотразимой, и встречай его на парадном дворе. Борись за него, Анна. Это единственное, что теперь в твоих силах. — Он зашагал к двери, и Мария отодвинулась подальше с его дороги. — А ты заметила, Мария, как Его величество заинтересовался твоим сыном? — бросил он на ходу.

С уходом со сцены второго важного действующего лица оставшиеся в комнате персонажи задвигались, занимая новые позиции. Анна опустилась в кресло, где прежде сидел король, а Джордж, совсем сбитый с толку, переминался с ноги на ногу. Джейн настороженно бродила на заднем плане. Мановением руки Анна подозвала Марию. Та выступила на сцену, запахнув свою накидку.

— Как хорошо видеть тебя снова, сестра, после стольких недель — все такую же. Да не смотри ты так испуганно. Уверяю тебя, сама я ничуть не пугаюсь, — произнесла Анна тусклым голосом.

— Я восхищена вашей смелостью, Ваше величество. — Мария села рядом с ней в кресло, на которое Анна указала рукой, унизанной множеством перстней.

— Это приходит, когда можешь потерять все на свете. Действовать боятся лишь те, кому терять нечего. Это мое новое кредо. У тебя есть какие-нибудь известия из Гевера? Матушка здорова?

— Здорова. Там все благополучно. С моей Кэтрин матушке не придется скучать все лето. У Симонетты подагра, но она старается держаться. Только двигаться стала медленнее.

Анна откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

— Ах, как спокойно в Гевере — никто не кричит, не сплетничает, ничего от тебя не требует. — Она вдруг открыла глаза. — А ты пришла только поздороваться с нами после разлуки, Мария? Ты ведь пришла по делу, разве нет? Если я сама не вызываю милую свою Марию, то она предпочитает здесь не показываться.

— Так и есть, сестра. Я пришла просить тебя о великой милости. Думаю, что послужила тебе честно, а твоим другом я останусь навсегда. Теперь я крайне нуждаюсь в твоей любви и доброжелательстве.

— Что такое? Давай говори. — Глаза Анны непроизвольно метнулись к плотно укутанной талии Марии, и та почувствовала, как ее смелость убывает.

— Как хорошо известно Вашему величеству, мы с лордом Стаффордом уже много лет любим друг друга…

— Состоите в любовниках, ты хочешь сказать. Это подарок, который я тебе сделала, Мария, когда ты потеряла все. Я знаю, что он чуть ли не каждую ночь проводил в твоей спальне. Я рада, что это доставляло тебе удовольствие, но не проси у меня позволения венчаться с ним. Ты теперь — сестра королевы, а не нищая вдова мелкого помещика, у которого ни копейки за душой не было. И не смотри на меня так, Мария. Извини, но ты же прекрасно видишь — у меня своих забот хоть отбавляй. Я не стану предлагать Его величеству, чтобы сестра королевы взяла себе в мужья кого-то, кто столь ниже ее по положению.

Мария встала и отступила на несколько шагов от кресла Анны. Джейн Рочфорд за спиной королевы слушала так напряженно, что у нее даже рот открылся. Джордж переводил встревоженный взгляд с одной своей сестры на другую.

— Мне жаль огорчать или сердить тебя, сестра моя, но я никого не любила и не полюблю так, как Стаффа. Некогда я, подобно сестре самого короля, вышла замуж по королевской воле, дабы служить королю так, как он того пожелает. А когда меня отвергли, я стала жить своей собственной жизнью и решения стала тоже принимать самостоятельно — совсем как вы, Ваше величество. С гордостью я извещаю Ваше величество, что лорд Стаффорд и я обвенчались уже больше года назад. Еще никогда я не была так счастлива, и ни единой минуты я не жалела о своем решении и об этом браке.

Тут уж Анна утратила дар речи. Темные глаза ее блеснули, потом сузились.

— После всего, что я для тебя сделала, — тихо выговорила она, — ты вот так решила мне отплатить? За твоим сыном хорошо ходят, он всем обеспечен, у него прекрасный наставник, и оплачиваю все это я. Это я просила отца дать тебе денег, чтобы ты могла одеваться не в лохмотья, которые оставил тебе Вилл Кэри после смерти, и ты осмеливаешься… ты смеешь… выходить замуж за мятежника, у которого всей земли — жалкие угодья в Богом забытом Уивенго? Не знаю даже, где оно там находится.

— Его величество издавна благоволит лорду Стаффорду, а тот хорошо служит королю. Буллены вознеслись столь высоко совсем недавно, сестра, держась за твою юбку. Так что я, на мой взгляд, и по своему рождению, и по положению отлично подхожу для того, чтобы быть леди Стаффорд.

— Дура несчастная! Мария, я тебя всегда любила, но ты была дурой и осталась. Женитьба Джорджа — другое дело. То было задолго до взлета Болейнов — запомни, Мария, не Булленов. Так что брак Джорджа — это другое; но чтобы ты устроила такое?! Ты могла бы получить по меньшей мере герцога. Норрис всегда засматривался на тебя.

— Думаю, — вмешалась Джейн Рочфорд, — теперь Норрису больше по душе ваша кузина Мэдж Шелтон, хотя соперник у него серьезный. Я же преклоняюсь перед храбростью Марии. Стаффорд всегда был красавцем, а по Марии он просто сходил с ума. Не дождусь, когда же лорд Болейн услышит эту новость!

— Прочь с глаз моих, ослица! — завопила Анна, повернулась и метнула в Джейн пустой кубок. — Прибереги свои сплетни для чьих-нибудь других ушей. Вон! И чтоб ноги твоей больше не было в апартаментах королевы!

Джейн стремительно уклонилась от летящего в нее кубка и была уже у самой двери, когда тяжелый сосуд с грохотом упал на пол. В дверях она едва не столкнулась со Стаффом, который, казалось, испытал огромное облегчение, когда понял, что и проклятия, и сосуд летели в Джейн, а не в Марию.

— Сегодня прямо сплошные исповеди, верно, Джордж? — бросила через плечо Анна, когда увидела на пороге Стаффорда.

Стафф вошел в опочивальню и отвесил поклон. Он осмелился остановиться всего в трех-четырех шагах от кипевшей злостью Анны, тогда как Мария осталась на месте, чуть в отдалении.

— Ваше величество, Мария поведала вам нашу новость? Я только что рассказал обо всем королю.

— И что же?

— Если говорить грубо и прямо, Ваше величество, он с большой неохотой дал нам свое благословение.

— Жаль, что он не отправил вас в Тауэр, хотя это пока и мне не поздно сделать, Стаффорд. Как вам вообще удалось получить его благословение? Он благоволит вам, я знаю, но готова поспорить, что в данном случае им двигало более простое чувство — желание досадить отцу и мне, показать, что Болейнам не взлететь так высоко, как они мечтают.

— Я именно так и понял его, Ваше величество.

Анна подошла на шаг ближе; Стафф не шевельнулся, возвышаясь над ней.

— Вы всегда говорили правду в глаза, Стаффорд. Что мне больше всего в вас нравится — вы единственный, кому каким-то образом удается влиять на короля. Единственный — теперь, когда я больше не имею над ним власти. Меня это весьма забавляет, Стаффорд. Вы всегда имели какую-то власть над королем, хотя ничто не дает вам на это права.

— Я всегда был и всегда буду верен королю, и ему это хорошо известно.

— Вот как? А мне кажется, этот умный ход с женитьбой говорит о том, что вы так и остались мятежником, милорд. Но таким, который предпочитает вести игру благородно. Это уж совсем плохо. Хуже некуда. Его величество еще что-нибудь вам говорил? — уточнила она.

— Я ему говорил о своей любви к Марии, Ваше величество. Под внешней оболочкой самодержавной власти в нем таится романтик.

— О да, я хорошо помню, как он представляет себе романтику. Письма, медальоны, страстные клятвы, заверения в вечной любви. Но ведь ее в действительности просто не существует. Это всего лишь еще одна общепринятая ложь.

— Вечная любовь? Наверное, ее не бывает, сестра, — сказала Мария, подходя и становясь рядом со Стаффом. — Но, насколько я понимаю, на человеческую жизнь ее хватит.

— А теперь еще один щекотливый вопрос, лорд и леди Стаффорд. Почему вы нынче решились все нам рассказать? Отчего вы мешкали так долго? Вы просили Его величество позволить вам удалиться на свою ферму, ибо на вас угнетающе действуют затхлая дворцовая атмосфера и мой брак, или же есть какая-то еще важная причина?

— Я действительно просил Его величество позволить нам удалиться в Уивенго.

— Продолжайте.

— Он ответил, что на время можно, но он не хочет отпускать нас насовсем. За это я был ему благодарен.

— Дальше, дальше, — настаивала Анна. Она так резко повысила голос, что поперхнулась. С Марии она не сводила тяжелого взгляда, брови под чистым лбом грозно нахмурились.

— Да, сестра, — спокойно проговорила Мария, распрямившись рядом со своим мужем, но не решаясь взять его за руку, как ни хотелось ей это сделать. — Да, я ношу дитя.

Анна закружилась, увлекая за собой кресло с высокой спинкой; кресло бешено завертелось и поехало к Джорджу. Из ее горла вырвалось рыдание, она взмахнула кулаком, попав в челюсть Стаффу. Тот даже не шелохнулся, Анна же отступила от него и бросилась к Марии.

— Дай мне поглядеть на твой грех! — завизжала она, вцепившись в Марию. И Стафф, и Джордж устремились к ней. Мария отпрыгнула, спрятавшись за спиной Стаффа, а он сильными руками обнял Анну раньше, чем успел подбежать Джордж. Стафф прижимал ее к своей груди, а она изворачивалась, вопила и рыдала.

— Как вы посмели! — выкрикивала она снова и снова, прижатая к рубашке Стаффа. — Это несправедливо! Чтоб вам обоим провалиться!

— Да, Ваше величество, это несправедливо, и мне, право, очень жаль, — мягко проговорил Стафф в ее черные как вороново крыло волосы; Мария и Джордж стояли по обе стороны от них. — Вы заслуживаете второго ребенка, Ваше величество, и он у вас, конечно же, будет. А если и нет, то у вас уже есть красивая и умная дочь Тюдора, чистокровная англичанка, в отличие от дочери испанки Екатерины. Не тревожьте себя. Ничего не страшитесь, и все еще будет хорошо.

Анна перестала вырываться и кричать, на минуту молча приникла к Стаффорду. Потом подняла залитое слезами лицо и долго смотрела на Марию. Стафф отпустил королеву.

— Когда родится дитя? — спросила она без всякого выражения.

— Осенью, сестра. Я люблю тебя, Анна, я хотела бы твоего благословения.

— Вот этого я тебе дать не могу, Мария. Нет, никак не могу. Ты ужасно обманула меня — говорила, что ты мне друг, а я тебе верила. Довольно и того, что я отпускаю тебя. А Его величество знает о ребенке?

— Нет, Ваше величество, — тихо ответил Стафф.

— Ну, можете не сомневаться: ни я, ни Джордж ему об этом не скажем. — Ее глаза метнулись поверх плеча Марии, к двери. — Но, возможно, скажет мастер Кромвель.

Кромвель проскользнул мимо них на середину комнаты.

— Прошу простить, что не смог явиться сразу же, как только вы дали мне знать, что я нужен здесь, лорд Стаффорд. Я уезжал, барка уже отчалила, мне пришлось добираться до берега на лодке. Чем могу служить?

— Вопрос вот в чем, мастер Кромвель, — заговорила Анна, подходя к нему ближе. — Что вам уже известно? Что обо всем этом вам уже давно ведомо? Готова спорить, вы знаете ничуть не меньше, чем сам лорд Стаффорд.

— Об их связи, Ваше величество?

— Ну конечно! А вы что думали — я о стрельбе из лука говорю или о турнирных поединках?

— Я уже некоторое время подозревал, что леди Стаффорд беременна, Ваше величество, но о том, что они обвенчаны, мне не было известно.

— Чтобы не уводить беседу в сторону, будем считать, что ответ правдивый, — сказала на это Анна. — В таком случае вас двоих можно поздравить. Вы посрамили хитрых доносчиков Кромвеля, а у него их целая армия. Это даже забавно, разве нет, Кромвель?

Он ничего не ответил, и королева, которой с большим трудом удавалось держать себя в руках, снова взорвалась.

— Убери их с глаз моих, слуга короля! Прогони их от двора, отправь поскорее в дорогу, пока мой отец или король не проведали о беременности — не той дочери, у которой сама жизнь зависит от этого, нет, а дочери-красавицы, пошедшей в Говардов, простодушной и рожающей живых сыновей! Убирайтесь вон отсюда, все! У меня и без вас дел хватает!

Марии хотелось крепко обнять Анну на прощание, но сейчас она чувствовала себя донельзя усталой и разбитой; не было даже страха, которого она сама ожидала. Она сделала реверанс и попятилась, но Анна уже отвернулась к окну, а Джордж, добрый верный Джордж, обнял ее рукой за плечи — и так они стояли, не говоря ни слова, пока не закрылась дверь.

В передней по-прежнему толпились придворные, словно ждали от королевы каких-то милостей. «Сегодня милостей не будет», — печально подумала Мария, взяла под руку Стаффа, и вслед за Кромвелем они проложили себе путь между похожими на лабиринт группками придворных. Из ниоткуда молнией выпрыгнула Джейн Рочфорд — несомненно, она слонялась здесь, ожидая узнать, в чем же был смысл воплей, которые она слышала через дверь.

— Лорд Стаффорд, Мария! Я так рада за вас! — воскликнула она, старательно изображая восторг.

— Спасибо тебе, Джейн, — тихонько сказала Мария. — Будь добра, не обижай королеву, постарайся быть ей другом.

— Для дружбы ей вполне хватает Джорджа и красавчика музыканта, Смитона, — язвительно ответила Джейн. — Как я вижу, Джордж не ушел оттуда вместе со всеми остальными.

Супруги Стаффорд пошли дальше, оставив Джейн позади, однако Мария все еще слышала ее ехидный голосок, обращавшийся к кому-то. Что ж, теперь они с мужем почти на пути в Уивенго, скоро многие мили отделят их от двора с его сплетнями. Их ждет дорога к свободе от всех интриг и, дай Бог, они пробудут вдали от двора долго-долго.

— Вы и впрямь будто заколдованный, Стаффорд, — проговорил наконец Кромвель, когда они оказались у порога комнаты Марии, далеко от любопытных взглядов придворных. — Мало кто может так явно ослушаться власть имущих, игнорировать общепринятые условности — и при этом так благополучно покинуть двор. Вам потребуется в пути охрана?

— Нет, благодарю, мастер Кромвель. У нас с Марией четверо слуг, этого будет вполне достаточно.

— Тогда позвольте мне добавить одно, — продолжал Кромвель, переводя взгляд на Марию. — Я буду не врагом, а союзником, если вам потребуется малейшая помощь в… где вы станете теперь жить?

— В Уивенго, близ Колчестера, мастер Кромвель.

— Да-да. Быть может, я когда-нибудь заеду к вам в гости. Мне бы очень хотелось посмотреть на тамошние привидения. — Он деревянно повернулся и посмотрел на Стаффа. — Давайте говорить без обиняков, лорд Стаффорд. Мы с вами — умелые шахматисты. Вы один из немногих, кому удалось выиграть у меня. А сейчас вы отправляетесь навстречу приключениям, которые пробудили мое любопытство. — Он снова бросил взгляд на Марию. — Болейнам, всему семейству, могут понадобиться друзья, и я просто сам предлагаю свою помощь. Вы мне верите, Стаффорд?

— Да, Кромвель, верю, и по многим причинам. Только запомните: моя жена больше не будет пешкой в чьих бы то ни было шахматных партиях. Скорее я умру.

— Значит, мы отлично поняли друг друга — как и всегда, мне кажется. Удачи вам обоим. Коль захотите узнать, каковы настроения при дворе, просто напишите мне.

— Благодарю вас, мастер Кромвель, — проговорила Мария и заставила себя улыбнуться ему. — Если вы, сэр, имеете хоть какое-то влияние на мою сестру, то уговорите ее, пожалуйста, покрепче держать себя в руках. Тогда король снова будет милостив к ней.

Кромвель посмотрел Марии прямо в глаза.

— Я полагаю, на это мы можем лишь надеяться, леди Стаффорд, а надежда, как известно, умирает последней. — Он поклонился обоим и быстро ушел, оставив их в пустой прихожей.

— Мы отправляемся в Уивенго, девушка, — сказал Стафф сонной Нэнси, входя в комнату Марии. — Теперь всему свету известно, что мы с твоей госпожой — законные супруги, а скоро узнают и о том, что мы ждем ребенка. Собери немного одежды, остальное вышлют нам вслед. День клонится к вечеру, но нынче ночью мы уже не станем спать под этой крышей.

— Ой, я так рада! — Нэнси крепко обняла Марию и повернулась к Стаффу. — Стало быть, вас отправили в опалу, прочь от двора?

— Ну, примерно так, — ответила за мужа Мария, решительно выдвигая верхний ящик комода. — Давай за дело, Нэнси. Наговоримся в дороге.

— Видишь ли, девочка, — шутливым тоном сказал Стафф, которого с головой затопило чувство неожиданно обретенной свободы, — Стивен едет вместе с нами, а в усадьбе Уивенго тесновато. Поэтому мы с твоей хозяйкой были бы только рады, если бы ты согласилась жить с ним в одной комнате. И, хотя ваши хозяева подали вам не слишком хороший пример, нам все же хотелось бы, чтобы сначала вы поженились. Если, конечно, вы оба согласитесь оказать нам такую изрядную услугу.

Недоверие, крайнее изумление, радость, смущение поочередно отразились на лице Нэнси.

— Стафф, а ты не мог подождать с этим сюрпризом? Надо было прямо сейчас? Ну просто как маленький мальчик, который никак не может потерпеть до обеда, — упрекнула Мария. — А ты, Нэнси, давай пакуй вещи, не то мы окажемся где-нибудь в темнице, и тогда наше предложение пропадет даром. — Она от души улыбнулась Стаффу, когда служанка наклонилась над сумками и стала энергично набивать их вещами.

Через час кони уносили их всех в Уивенго, подальше от Уайтхолла — сперва вдоль Темзы, затем на восток; солнце светило им в спину. Мария опасалась, что явится Томас Болейн, дабы разбранить их или попытаться удержать, но этого не случилось. Она обрадовалась, что он не пришел, но ведь это говорило и о том, что ему совершенно нет до нее дела. Когда проехали мимо Тауэра, оставили позади районы Уайтчепел и Спитлфилдз, Мария снова представила себе, как храбрая и преисполненная любви Мэг Ропер везет в подоле голову своего казненного отца. Санкторум, громадный жеребец Стаффорда, захрапел, будто учуял далекое-далекое Уивенго, а Иден не отставала от боевого коня; и так, стремя в стремя, они скакали в направлении Колчестера.

Глава тридцатая

22 октября 1534 года

Усадьба Уивенго

Минувшее лето было самым чудесным в жизни Марии.

А теперь деревья, кусты и цветы Уивенго в своем осеннем великолепии сияли всеми цветами радуги. Мария думала: смеет ли она надеяться, что это прекрасное уединение будет длиться и длиться? Она готовилась к родам, а та радость, которую доставляли ей близость мужа и дочери, их новый дом, помогала справляться с тяжелыми думами. Даже здесь, в мирной тиши Уивенго, она не переставала думать о Лондоне и молиться, чтобы сестра обрела покой и любовь, родила наследника своему супругу. Она молилась и о том, чтобы Анна простила ей тайное венчание и беременность, простила то, чего так и не простил ей Вилл Кэри, — любовь, которую Мария питала к Стаффорду. А когда она молилась за отца, то слов уже не могла найти, лишь осколки надежд и обрывки чувств.

— Вы вправду полагаете, матушка, что сегодня наступит срок? — спросила ее девятилетняя Кэтрин, уже в третий раз за последний час. — Я так рада, а вы обещали позволить мне ухаживать за ним, когда он родится. — Девочка подняла взгляд от своей вышивки и улыбнулась матери.

— Да, милая, мне очень понадобится твоя помощь. Только не забывай, что это может оказаться и твоя маленькая сестричка.

— Но почему-то, матушка, я чувствую, что будет мальчик. Мы ведь почти никогда не видим Гарри, вот малыш и займет его место.

— Для любящих родителей, Кэтрин, один ребенок никак не может заменить другого. Придет время, и ты сама это поймешь. — Мария старалась выпрямиться на каменной скамье в маленьком садике, где высажены были всевозможные травы, но спина нестерпимо болела, поэтому толку было мало. Ей придется прилечь и попросить Стаффа или Нэнси помассировать спину. Ее беспокоило, что накануне родов она чувствует себя такой усталой, ведь скоро потребуются все силы. Уже девять лет она не рожала.

— Но ведь если королева родит королю сына, то он точно займет в их сердце место моей кузины Елизаветы, — настаивала на своем Кэтрин. — А ей, когда она вырастет, будет очень грустно видеть, что отец ее не любит. Мне Бреннан говорила, что…

— Ты бы поменьше слушала Бреннан, миленькая, — мягко сказала Мария, стараясь, чтобы ее слова не звучали укором. — Бреннан всего лишь кухарка в маленькой сельской усадьбе, а о Лондоне и королевском дворе ничего толком не знает. Да к тому же Елизавета вырастет по меньшей мере английской принцессой, красавицей. Ты должна подбадривать ее и быть ей добрым другом, если королева возьмет тебя, как обещала, в свиту принцессы.

— А может быть, у королевы так много дел, что она и забыла, матушка. Я ведь уже целых два месяца здесь, с тех пор как уехала из Гевера, от бабушки.

— Ладно, давай пока не будем об этом, хорошо, малышка? Сбегай позови сюда Нэнси. Стаффа нет в усадьбе — он в полях, договаривается там о чем-то со своими арендаторами. Скоро должен вернуться. А я пока могу подремать.

— Но ведь сейчас еще рано, разве нет?

— Верно, моя маленькая. А теперь сбегай за Нэнси.

Кэтрин умчалась, только гравий захрустел под быстрыми ножками. Она была уже за каменной оградой, и Мария видела лишь золотистые кудряшки, подпрыгивающие на макушке девочки; потом дочь скрылась за дверью, ведущей на кухню.

Увитые плющом стены дома отражались в маленьком пруду, где разводили рыбу, и казалось, что в тихой воде стоит второй Уивенго, а узоры темного дерева резко выделялись на фоне чисто выбеленных стен. Мария влюбилась в Уивенго, как и в Гевер: и там, и здесь она чувствовала умиротворение. А на тихой воде маленького пруда нескончаемой чередой покачивались водяные лилии — совсем как в «Золотой чайке» в Банстеде. Даже фамильные призраки совсем не беспокоили их, хотя по ночам Мария слышала, как поскрипывают половицы, и неясное беспокойство охватывало ее. Стафф убеждал, что беспокойство проистекает из ее собственных мыслей и чувств, а привидения до сих пор ни разу не показывались, когда в доме находится он сам. Да и вообще все это просто почудилось пожилой тетушке, которая так и осталась старой девой, а под конец жизни впала в слабоумие. Так утверждал Стафф, но у Марии на этот счет было свое мнение.

Как-то за ужином она втянула его в обсуждение вопроса, кто бы это мог по ночам скрипеть половицами и бродить по лестнице.

— Тетушка Сюзанна всегда настаивала на том, что это дядюшка Хэмфри, ведь его повесили в Тайберне, а привидениями, по общему мнению, становятся те, кто умер насильственной смертью, — сказал ей тогда Стафф.

— Но что думаешь об этом ты сам, любовь моя? — не отставала от него Мария.

— Я так рассудил: если это вообще не чудится, то это мой отец, — признался Стафф. — Ты понимаешь, эта усадьба по праву наследования принадлежала ему от рождения, а у Хэмфри была усадьба Стонхаус, ближе к Колчестеру. После восстания ту усадьбу конфисковали. Более того, мой отец умер от лихорадки в этом самом доме и, насколько я могу судить, призрак никак не проявляет себя, если в доме нахожусь я. Моя мать умерла тоже здесь, давая жизнь мне, однако о привидении не было слышно, пока не умер отец. Похоже на то, — заключил Стафф, и его глаза сделались какими-то отстраненными, а голос зазвучал мягче, — что отец не находит себе места, пока я при дворе, во власти короля, так сказать; когда же я приезжаю сюда, он успокаивается, а сейчас тем более — мы же поселились здесь. Это, понимаешь, просто рассуждение, если уж верить всем россказням и страхам старушки тетушки. Может быть и так, что ступени на лестнице скрипят от старости, я-то ведь ничего такого никогда не видел, пусть старушка и рассказывала мне, что двери ни с того ни с сего распахивались, а мебель двигалась сама собой. Ну, если такое произойдет теперь, — шутливо закончил он, — то единственно из желания призрака посмотреть, каких красавиц, жену и дочку, я привез в Уивенго. Только ты лучше не рассказывай эти сказки малышке Кэтрин. И сама не слишком переживай — к нам призрак настроен весьма дружески.

— Откуда ты это можешь знать? — бросила Мария, которой все-таки становилось не по себе при мысли о том, что в усадьбе живут привидения.

— Он же скрипит половицами не только по ночам, но и днем тоже, а лучшие народные сказители подтвердят тебе, что злые духи не осмеливаются давать знать о себе при свете дня.

Мария в конце так и не поняла, шутит Стафф или нет, а потому прекратила разговор. Он же настаивал, что призраки населяют ее собственные мысли, и в этом, возможно, был прав.

Впрочем, в тот радостный день, когда они прибыли в Уивенго, чтобы поселиться здесь, никаких привидений не было вовсе, и при воспоминании о том дне на губах Марии заиграла улыбка. Стафф перенес ее через порог, усталую с дороги, забрызганную грязью, и стал громко сзывать растерянных слуг, дабы они приветствовали своего господина, который бывает здесь так редко, и новую госпожу, которой они еще не видели. Наконец-то она оказалась в объятиях уютного Уивенго, его оштукатуренных дубовых бревен. Стафф, Мария, Нэнси и Стивен смеялись и обнимались, радостно приветствуя самих себя на новом месте. Прислуга усадьбы, состоявшая из восьми человек, поначалу ощутила беспокойство и даже некоторый страх, когда узнала, что их новая хозяйка — сестра королевы Анны Болейн, супруги великого Генриха, но вскоре все к этому привыкли и полюбили ее.

Гордый Стафф, охваченный энтузиазмом, показал ей симпатичный уютный дом в три этажа, с фронтоном. На первом этаже — светлица, парадный обеденный зал, кухня из нескольких помещений, включавших кладовую, маслодельню, а также сусеки, где просеивали и хранили муку. На втором этаже, куда вела лестница из резного дуба, помещались опочивальня хозяев, гостиная и четыре небольшие спаленки. А на самом верху, под высокими балками крыши, находились комнаты прислуги и чуланы для всевозможных вещей. В плане дом напоминал огромную букву «Н», окруженную садами и огородами, с тем чудесным прудиком, у которого Мария сидела сейчас.

Почти вся мебель в доме была старой, средневековой — резные тяжелые шкафы и комоды, столы, кресла и сундуки. Стафф говорил, что со временем они все это поменяют, но Марии мебель сразу же понравилась. Здесь все напоминало ей Гевер: такие же гладкие, словно покрытые лаком веков, предметы из дуба, клена и вишневого дерева, так же свободно проникают в дом ароматы садов, а в комнатах тепло и уютно. А больше всего ей понравилось просторное ложе из темного дуба; вокруг всех четырех тяжелых столбиков вились искусно вырезанные виноградные лозы и цветы; на столбиках покоился деревянный навес с резными завитками и хозяйским гербом. Даже сейчас, в самом начале осени, Мария представляла себе холодные зимние ночи, которые не заставят себя долго ждать. Вот тогда они смогут задергивать вышитые бежевые занавеси по сторонам ложа и уединяться в собственном мире, надежно укрытом от соглядатаев Кромвеля и от внезапных вызовов к королю.

— Малышка Кэтрин сказала, что вы желаете вздремнуть, госпожа, — прервал ее размышления голос Нэнси.

— Да, Нэнси. Помоги мне встать. Если только ты поможешь мне взобраться по крутым ступенькам и уложишь в постель, я буду весьма тебе признательна. Что-то темнеет на дворе, правда? Скоро хозяин должен вернуться. Если пойдет дождь в пору уборки урожая и вымочит собранное зерно, он будет в мрачном настроении.

— У вас уже начались схватки, госпожа?

Мария вместо ответа покачала головой.

Они миновали узкую кухоньку с открытым очагом; Бреннан, которая старательно месила тесто на огромной деревянной доске, подняла голову и увидела, как Нэнси ведет хозяйку в холл. У нее расширились глаза.

— Нет, Бреннан, — ответила Нэнси на невысказанный вопрос. — Пока еще рано посылать Стивена в деревню за повитухой, но ты не уходи отсюда — может, нам понадобится кипяток.

— Она хорошая кухарка, Нэнси, вот только посплетничать слишком любит, — заметила Мария, когда они вышли с кухни. — Готова поспорить — если бы мы взяли ее ко двору, то Джейн Рочфорд сочла бы ее опасной соперницей по части распространения скандальных новостей.

За парадным входом, за узкой прихожей находилась гостиная, пустынная и полутемная. Женщины стали подниматься на второй этаж. На лестнице из темного дуба было мрачновато (сегодня из окон лился не такой уж яркий свет), но сработана она была на совесть и никогда не скрипела, даже под тяжелыми шагами Стаффа. «Вот, — с невольной дрожью подумала Мария, — хотя бы одно доказательство того, что призрак Уивенго бродит по этой лестнице».

В опочивальне стояло высокое квадратное супружеское ложе, а рядом уже была приготовлена колыбелька из украшенного резьбой орехового дерева. Мария села на ложе, Нэнси помогла ей лечь.

— Нет-нет, укрывать не нужно. И так тепло. А если приедет господин, разбуди меня, разве что чуть-чуть дай поспать.

— Будет исполнено, госпожа. — Нэнси задернула тяжелые занавеси на двух окнах с ромбовидными переплетами и повернулась к двери, собираясь оставить хозяйку.

— Нэнси! Я в последнее время не слишком резковата с тобой, нет?

— Нет, леди Мария. Да если б даже вы и посердились, я бы это поняла — вы же младенца ждете и забот хватает.

— И забот. Да, Нэнси, дело не только в младенце. Я так часто думаю о королеве — она так далеко, она несчастлива. Кажется такой ужасной несправедливостью, что я здесь со Стаффом, все кругом так покойно. Вы со Стивеном счастливы. Я знаю это, я же вижу.

— Ой, я еще никогда не была такой счастливой, госпожа. Бог даст, рожу моему Стивену сына, когда время придет. Я ему сказала сегодня, чтоб он никуда не отлучался, и господин ему так же сказал. Он в любую минуту отправится за повитухой, госпожа.

— Да, спасибо тебе, Нэнси. А теперь ступай. Если я усну, разбудишь меня к ужину.

Нэнси тихонько притворила за собой дверь.

Тихо было в барском доме. Патрик, грум Стаффа, вероятно, повез Кэтрин кататься верхом, как обычно бывало, если Стафф уезжал по хозяйственным делам или проводил послеполуденные часы с Марией. Бреннан месит тесто — хлеб всем нужен. А вот Марии нужен Стафф, а Анне нужен ребенок. Иной раз Мария так уставала к середине дня, что едва не засыпала сидя, и мысли при пробуждении путались с тем, что грезилось ей в полудреме. И сейчас она чувствовала то же самое, будто плывя на перине, где они с такой радостью предавались любовным утехам, пока этому не положила конец чересчур раздавшаяся талия Марии. «К черту все дворцы и замки, — думалось ей. — Я буду жить в Уивенго, здесь и умру». Комната плыла в слабом свете, сейчас и сон придет. Может, она уснула уже? Да нет, тогда она бы не осознавала, что младенец в ее чреве бьет ножкой. Он уже сдвинулся так низко, что скоро должны начаться роды. Наследник Уивенго, который займет место мятежного Хэмфри, взятого прямо из убежища у алтаря и повешенного. А быть может, он заменит отца Стаффа, рано умершего в Уивенго, в этой самой комнате.

В ее убаюканный разум врезался резкий скрип половиц, и глаза тут же широко открылись. «Нэнси!» — услышала она собственный голос, а сердце забилось чаще, словно ведало о чем-то, не известном разуму. Дверь в комнату была приоткрыта. Да разве Нэнси не закрыла ее плотно? Застонала половица у самого ложа. Мария села в постели. Она ощутила леденящий холод, но день ведь был теплый, даже душный, сквозь занавеси не проникало ни единого дуновения ветерка.

— Нет, — произнесла она вслух, придвинулась к краю ложа и свесила ноги. Нетвердо встала на ноги и медленно обошла комнату по дуге, держась у самой стены. Когда рука легла на ручку двери, Мария не осмелилась оглянуться. Ручка на ощупь была теплой, Мария потянула ее на себя. В тишине даже ее вдох показался громким, и она потянула сильнее, отворяя дверь широко. На лестничной площадке облокотилась на резные перила и открыла рот, намереваясь позвать Нэнси, Стаффа или кого удастся дозваться. Лестница уходила вниз, там никого не было; вокруг стояла тишина. И тут… Мария отчетливо ощутила прикосновение чьей-то теплой руки к своей спине, между лопатками, и хотела закричать. Но ощущение сразу пропало, и она резко повернулась лицом к стене, широко раскрыв глаза. Ничего там не было, ровным счетом ничего, лишь глаза застлала пелена — то были ее слезы.

И тогда страх оставил ее. Для чего она хотела кричать, звать тех, кто работает внизу? Ей стало тепло и покойно — прикосновение было нежным, в нем ощущалась любовь. «Это отец Стаффа», — не то подумала, не то прошептала она. Он только хотел посмотреть на нее, прикоснуться, ведь она любит его сына; а может быть, он знал, что король Тюдор сломал жизнь и ей тоже. Она потом обязательно расскажет об этом Стаффу, хотя он опять может решить, что это пригрезилось ее встревоженному рассудку. Вероятно, она так устала, что все это ей просто привиделось. Никто никогда не поверит в то, что покойник отец может оказаться теплее, чем настоящий, живой человек.

— Госпожа, с вами ничего не случилось? Как это вы здесь оказались? И лицо у вас такое… ну, в общем, я шла сказать вам, что ваш брат только что приехал.

Мария застыла, как каменная, стараясь отвлечься от своих дум и постичь смысл слов Нэнси.

— Джордж здесь? Интересно, какие он привез вести — или распоряжения? А лорд Стаффорд вернулся? Мне надо причесаться! — Она быстро вернулась в комнату, Нэнси — за ней. Дверная ручка уже утратила прежнюю теплоту, если, конечно, та теплота вообще не была плодом ее воображения. Постель была в том виде, как Мария ее оставила; по простыням видно, где она, стараясь встать, переползла через половину Стаффа. Нэнси делала вид, что не обращает ни на что внимания, она старательно закрепляла тяжелые локоны госпожи в прическе.

Широкая улыбка осветила лицо Джорджа, когда он увидел сестру; он даже не пытался скрыть своего удивления тем, как она изменилась.

— Я уж и позабыл совсем, Мария, как ты расцветаешь в ожидании ребенка, — шутливым тоном обратился он к ней. — Я тебя не видел такой с тех самых пор, как ты ожидала малышку Кэтрин, когда жила при дворе. Тебе это очень идет. А во время первой беременности, когда ты родила Гарри в Гевере, я тебя вообще не видел.

Мария нежно поцеловала его в щеку.

— Так тебе кажется, Джордж, что я уже долго-долго живу вдали от двора, в опале за то или иное прегрешение? А я в жизни не была еще так счастлива! — Она указала ему на кресло в гостиной, они сели рядышком. — Наверное, тебе лучше не докладывать при дворе, как я довольна жизнью здесь. Скажи отцу, например, что я никогда не чувствовала себя такой несчастной; может, он тогда оставит меня в покое.

— Ты все еще злишься, Мария, но я тебя не осуждаю. Ты так и не научилась ни безропотно смиряться с неизбежным, как я, ни нападать на отца, как делает Анна.

— А ты всегда смирялся с неизбежным, брат?

— Всегда — с тех пор как мне пришлось жениться на Джейн и я понял, что мое желание быть вместе с Марго Вайатт для отца не значит ровным счетом ничего. Да, Мария. С тех самых пор я предаюсь удовольствиям так, чтобы никто из них ничего не видел, да и черт с ними. Конечно, кроме матушки и Анны.

— То есть ты хочешь сказать, что некто помог тебе заполнить ту пустоту, которую Джейн заполнить не способна? — спросила Мария с неподдельным интересом.

— Не то чтобы «некто», как Стафф для тебя, Мария. Можно сказать, что за долгие годы таких «некто» было несколько. Есть сейчас некая дама в Бьюли, которая согласна дожидаться тех редких дней, какие мне удается урвать для встреч с нею. Анна знает об этом, конечно, но готов держать пари, что ни отцу, ни Кромвелю об этой даме ничего не известно. — Он довольно заулыбался, как мальчишка, которому удалось безнаказанно стащить цыплят у крестьянина. — А если не считать этого, я слишком занят на королевской службе. Да, кстати, раз об этом зашла речь: я так понимаю, что вы переписываетесь с мастером Кромвелем.

— Переписываемся. Именно это привело тебя сюда — необходимость сообщить, что мы должны оборвать последнюю ниточку, связывающую нас с королевским двором?

— Да нет, что ты! Я прежде всего хотел повидать тебя, узнать, как идут дела. Насколько могу судить, поместье невелико, но дает немало продуктов.

— Не надо хитрить со мной, Джордж. Я прожила при дворе побольше твоего и хорошо знаю, как там делаются дела. Тебя послал Кромвель или отец? Не смею даже надеяться, что Анна.

— Прости меня, Мария. Нет, не Анна. По правде говоря, Кромвель шлет самый горячий привет. А вы, стало быть, доверяете Кромвелю?

— Господин мой лорд Стаффорд не настолько простодушен, чтобы верить Кромвелю, но они, кажется, заключили что-то вроде взаимовыгодной сделки: помогать друг другу. Джордж, ты можешь отвезти ему письмо, которое я написала? Обычно мы ждем, пока он пришлет своего гонца, и с тем же гонцом отправляем свой ответ.

— Если ты просишь, я отвезу ему письмо. А ты написала его одна? По секрету?

— Нет там секретов. Я просто хочу, чтобы он и всякий, кому он сочтет нужным о том сказать, знали и понимали, что я чувствую здесь на самом деле. Анна меня не простила, это печально, но сожалеть мне не о чем. Письмо там, на камине. Если подашь, я тебе часть его зачитаю. Спасибо. Я не желаю никаких тайн, Джордж. Если хочешь, можно сказать, что это мое письмо ко всем и каждому.

И она начала читать пергаментный свиток:

— «Видите ли, мастер Кромвель, свет не имеет большой ценности ни для меня, ни для господина моего лорда Стаффорда, и я сама предпочла вести вместе с ним простую жизнь честных людей. И все же мы по-прежнему стремимся вернуть себе благосклонность короля и королевы. Ибо я вполне могла выйти замуж за человека гораздо более знатного по рождению и занимающего более высокое положение, но, уверяю вас, никогда не нашла бы такого, кто любил бы меня больше, не нашла бы и более честного человека. Лучше уж я стану побираться вместе с ним, нежели соглашусь быть самой великой королевой крещеного мира. От всей души верю, что и он не променял бы меня даже на королевский венец».

— Я бы хотел получить копию этого письма, любовь моя, — раздался за ее спиной голос Стаффа. — Оно прекрасно, а глупые придворные этого не сумеют оценить. Пропадет даром. — Он склонился над креслом и поцеловал Марию в щеку. — Джордж, добро пожаловать в Уивенго! Ты приехал посмотреть, стал ли уже снова дядей?

Они тепло пожали друг другу руки, и Стафф устроился на скамеечке у очага, рядом с креслом Марии. Он сегодня потрудился на славу: волосы разлохмачены ветром, сапоги густо забрызганы грязью.

— Так ты приехал, чтобы сообщить нам что-то? — Взгляд Стаффа впился в настороженные глаза Джорджа.

— Полагаю, Стафф, ты из тех мужчин, с кем лучше всего говорить прямо и по делу, — решился Джордж.

— А я полагаю, Джордж, ты скоро убедишься, что твоя сестра из точно таких же женщин. Говори, только не забудь: все, что касается Марии, имеет для меня первостепенную важность.

— Да, разумеется. Я приехал с просьбой от отца.

— А сам он не мог приехать? — резко спросила Мария.

— Погоди, любимая, — остановил ее Стафф. — Не нападай на Джорджа, он лишь гонец, а не сам Томас Болейн во плоти.

— Дела и в самом деле так плохи, как сообщил вам, без сомнения, Кромвель, — медленно начал Джордж. — Анна никак не может зачать нового младенца от короля, хотя король все лето только и делал, что возлежал с нею. Теперь он переходит от одной возлюбленной к другой, как у него в привычке, но отец опасается, что король все больше попадает под влияние одной дамы и ее алчной семейки.

— Итак, по-прежнему Джейн Сеймур, — подумала Мария вслух. — Она все еще не хочет уступить ему? В таком случае она, похоже, переняла и амбиции, и тактику действий у королевы.

— Именно, Мария. Именно так и говорит отец. Болейнам необходимо удержать короля, перетащить его от Сеймуров, пока Анна не родит наследника престола. А если не сможет — тогда, боится отец, и Елизавете не удастся взойти на трон. Корона достанется бастарду Фицрою или же… — Фраза осталась незаконченной, и Мария испытала страх — она давно уже научилась испытывать это чувство всякий раз, когда отцу требовалась ее помощь. Ни Стафф, ни Мария ничего не ответили, и Джордж, откашлявшись, продолжил:

— Помнишь ли, сестра, как король назвал тебя женщиной, которая рожает живых сыновей? Это было в тот день, когда они ужасно повздорили, ибо он выяснил, что на самом деле Анна вовсе не ждет ребенка.

— Я хорошо это помню. Ужасная была сцена. Но если это касается моего сына Гарри, скажи отцу, Джордж, чтобы он об этом и не думал. Королю отлично известно — и он не вчера об этом узнал, — что Гарри не плоть от плоти его. — Мария с трудом поднялась на ноги. — Отец зря столько раз тайком ездил в Хэтфилд, чтобы заморочить мальчику голову. Что бы отец себе ни думал, я отвечу ему «нет». Нет, нет и нет!

Стафф встал рядом с ней, погладил плечи, словно призывал сохранять выдержку.

— Я прекрасно себя чувствую, господин мой, право же, — заверила она мужа, но голос ее при этом дрогнул.

— Думаю, ты ошибаешься, сестра, — не унимался Джордж. — Я видел парня несколько месяцев тому назад. Он с головы до пят — вылитый Тюдор.

Мария шагнула к Джорджу, не желая замечать, что Стафф нежно прикоснулся к ней и попытался вернуть ее в кресло.

— Он с головы до пят — вылитый Кэри! Он всем похож на Вилла Кэри!

— Ну, это говорит лишь о том, что люди вольны спорить на сей счет, а уверенности-то нет, сестра. Парень рослый, крепкий, умный, тогда как Фицрой — кожа да кости и частенько хворает. Его величество охотно ухватится за возможность признать Гарри своим сыном, если только ты об этом заявишь.

— Мария, — чуть слышно обратился к ней Стафф, но она уже не в силах была сдержать поток охвативших ее чувств.

— Я не останусь бесстрастной и не буду молчать, милорд. Не могу! — Она старалась не кричать, но голос плохо повиновался ей. — Скажи своему отцу, что Гарри — сын Вильяма Кэри и стал бы наследником отца, если бы Его величество не отобрал у мальчика зЕмли и положенные ему по праву привилегии и не отдал бы их своей возлюбленной Анне Болейн и своему холопу Кромвелю.

— Кое-кто полагает, Мария, что король отобрал то, что он пожаловал Кэри, чтобы все видели: мальчик не является сыном Вилла Кэри, — настаивал на своем Джордж.

— Я уже слышала это довод раньше. Он лжив. Если отец хотя бы намекнет королю, что Гарри — сын Его величества, я пешком, если надо, отправлюсь прямо в Лондон и опровергну это перед лицом государя! Так и скажи отцу. И еще скажи: когда-нибудь не мешало бы ему испытать любовь хоть к кому-то, кто бесполезен для утоления его бесконечной жажды власти семьи Болейн! Скажи, пусть съездит в Гевер, потому что неразумная наша матушка все еще любит его, хотя я совершенно не представляю, как ей это удается. Скажи ему…

В следующую минуту руки Стаффа обвились вокруг нее, всего через миг после того, как она ощутила первый приступ режущей боли. Это давал знать о себе ребенок, однако Мария настолько вышла из себя от гнева и обиды, что ей могло снова просто почудиться.

Стафф, увидев, как исказилось от боли ее лицо, бережно поднял ее на руки. Джордж стоял рядом, явно растерянный, а Стафф понес жену через гостиную и дальше, по ступенькам тихой лестницы.

— Я видела призрака. Он дотронулся до меня, — сказала она Стаффу в промежуток между схватками. Стафф громко кликнул Нэнси, а сам склонился над Марией, отвязывая от корсажа длинные рукава.

— Видела, милая моя? Сегодня? И где?

Она хотела ответить, рассказать ему, каким теплым и умиротворяющим ей запомнилось это прикосновение, но тут острая боль пронизала все ее существо. Стафф снимал с нее туфли, приговаривая, как сильно он ее любит, а рядом с Марией возникло лицо Нэнси.

— Стивен уже поехал за повитухой, леди Мария. А я все время буду рядом с вами.

— А можно послать за матушкой, Стафф? — неожиданно услышала Мария собственную просьбу. — Пусть Джордж съездит, привезет матушку.

— Я попрошу его, любовь моя, но мне думается, он должен будет вернуться ко двору. — На мужественном лице Стаффа была написана тревога, и Мария крепко сжала его руку, когда на нее накатила новая волна боли. — Мы отправим Стивена, и он привезет твою матушку к нам в гости, когда ребенок уже родится; мы ведь так и договаривались. Согласна?

— Отцу не понравится, если она приедет к нам сюда, в Уивенго, Стафф.

— К черту твоего отца, любовь моя. А леди Элизабет приедет обязательно.

К этому времени Нэнси и Стафф облачили ее в чистую просторную сорочку; Мария почувствовала себя гораздо лучше, и сил вроде прибавилось. Но ведь Отец Небесный, несомненно, даст ей силы вынести это испытание. Теперь она уже ничего не боялась.

— Ты ведь не боишься рожать ребенка здесь, правда, Мария?

— Здесь, в Уивенго, милорд? Конечно, не боюсь.

— Я хотел сказать, в этой комнате. Тебе кажется, что ты здесь встретила привидение?

— Откуда ты знаешь, Стафф? Разве я тебе говорила?

— Нет, милая моя. Я просто догадался. Нэнси мне сказала, что ты стояла на площадке, сама не своя, а когда ты упомянула, что видела призрака…

— Он отворил дверь и вошел, чтобы посмотреть на меня, а я в это время задремала, — перебила Мария его осторожные расспросы. — Я услышала его уже на лестнице, а потом он прикоснулся к моей спине. И тогда я перестала бояться, Стафф, и сейчас не боюсь.

— Вот это хорошо, любовь моя. Тогда все идет как надо.

— Ты думаешь, я грезила или выдумываю, Стафф? Скажи мне, что веришь!

— Конечно, я тебе верю. Разве я сам не говорил тебе, что он захочет взглянуть на мою красавицу жену?

Она засмеялась его шутке, но тут ее снова скрутили безжалостные лапы боли. Мария прикусила губу, чтобы не закричать. Потом Нэнси прогнала Стаффа из комнаты, а для Марии настали часы мук, нужных, чтобы дать жизнь наследнику Уивенго.

Сын родился почти в полночь, и они назвали его так, как решили заранее — Эндрю Вильям. Им хотелось, чтобы у малыша было свое собственное имя, выбранное свободно, а не в честь кого-либо из сильных мира сего, как Генри и Кэтрин. Вильям — второе имя — было дано в память покойного отца Стаффа и в честь самого Стаффа. Мария снова и снова повторяла шепотом имя сыночка и, уже засыпая, гадала, придет ли призрак посмотреть на своего тезку. Стафф от радости и гордости чуть не потерял голову. Позднее Нэнси рассказала Марии, что он даже всплакнул, а Стивена отправил в винный погреб — принести целый бочонок дорогого вина, чтобы отпраздновать торжественное событие.

На следующее утро, когда солнце поднялось уже высоко, Джордж пришел взглянуть на малыша перед тем, как отправиться в сопровождении своего слуги назад в Гринвич. Марии он показался встревоженным, а глаза были воспаленными, словно он не спал всю ночь.

— Джордж, мне очень жаль, что ты вернешься во дворец с такими вестями. Одна — что я не желаю иметь ничего общего с гнусным замыслом ввести Его величество в заблуждение, утверждая, будто Гарри — его сын. Но еще именно тебе придется сообщить о том, что у нас со Стаффом родился сын, а ведь как раз сын так остро необходим там.

— Я ведь трус, сестра, и я буду помалкивать об этом, пока Кромвель кому-нибудь не проговорится, а вот Анне, наверное, лучше всего узнать об этом от меня. Я ей теперь необходим все больше и больше, Мария. Я изо всех сил стараюсь смягчать ее страдания, но временами она просто выходит из себя, и тогда никто не в силах терпеть то, что она делает и говорит.

— Каждой женщине необходим мужчина, который смягчал бы ее страдания, Джордж. — Мария потянулась и взяла за руку Стаффа.

— Джейн, конечно же, бушует и возмущается, что я провожу слишком много времени с Анной. Похоже, она чуть ли не ревнует — а что ей ревновать? Анна же сестра, не какая-нибудь любовница.

— Я примерно так же терпеть не могла Элеонору Кэри. У них с Виллом были родственные души, а мне это страшно не нравилось. Поэтому я способна понять, что не нравится Джейн.

Мария подумала, что Джордж сейчас начнет спорить, но он вдруг смешался и пробормотал:

— Прости, что так огорчил тебя, сестра. Боюсь, из-за этого и схватки у тебя начались.

— Да нет, Джордж, со мной все хорошо. Ребенок родился как раз вовремя.

Джордж кивнул и, неловко переступая с ноги на ногу, еще раз посмотрел на колыбельку, в которой спал новорожденный.

— Что ж, у этого рыжих волос нет, — заметил он ни с того ни с сего, но Мария не стала огорчаться его словам. — Ну, я, пожалуй, отправлюсь в путь. Спасибо вам, Стафф и Мария, за гостеприимство. Здесь, в Уивенго, на удивление тихо. Не представляю, как я себя чувствовал бы, поживи я здесь немного.

— Именно эта тишина, это спокойствие нам и нравятся, Джордж. Прощай. — И Мария слабо улыбнулась брату.

Джордж наклонился, поцеловал Марию в щеку, пожал руку Стаффу. Тот проводил его до самого крыльца. Их голоса замерли вдали, а в комнате вновь воцарилась тишина. Половицы не скрипели, и Мария понемногу задремала.

Стафф вернулся как раз тогда, когда новорожденный захныкал, требуя молока. Он подал Марии русоволосого малыша, а сам осторожно прилег рядом с ними. Смотрел, как жадно сосет грудь его сынишка, а Мария чувствовала, как нити любви протягиваются от нее к ним обоим. Когда младенец снова уснул, Стафф неожиданно заговорил:

— Мне хочется еще раз поблагодарить тебя за нашего сына, любовь моя. Кэтрин потеряла голову от радости, не так-то легко будет удержать ее, чтобы она не брала малыша на руки каждую минуту. Она готова не выпускать его из рук, как куклу.

— Я тоже, любимый, хотя он не кукла, совсем не кукла. Это первый плод моей любви, хотя, видит Бог, я и двух других люблю всей душой. Но ради него я готова умереть.

— Я молю Бога, чтобы этого никогда не потребовалось, милая моя. Лучше просто меняй на нем одежду, вытирай носик, отстегивай помочи.

— А что говорил тебе Джордж, когда вы оказались наедине, Стафф, после моего столь драматического ухода со сцены?

Он протянул руку и лениво погладил ее распущенные золотистые волосы, потом ответил на вопрос.

— Вот, например: твоя кузина, юная Мэдж Шелтон, выходит замуж за Генри Норриса.

— Анна так и не сумела избавиться от Мэдж? Даже это ей не удалось?

— Не удалось, хотя Его величество и не спит больше с этой девушкой. Что же до прочих сплетен, то тебе они не слишком интересны.

— А что он еще говорил о положении Болейнов, о королеве, Стафф? Расскажи, пожалуйста, я хочу это знать. Тогда я буду не так сильно волноваться, правда.

— Не забывай, милая моя, что здесь ты со мной, тебе ничто не грозит. А дела плохи и идут все хуже. Если Анне не удастся каким-то чудом зачать ребенка, то на стене королевы рука начертает зловещие слова[145].

— Что ты хочешь сказать?

— То, что король, как ты и сама догадываешься по краткому визиту Джорджа, стремится во что бы то ни стало иметь сына. И если сына не родит Анна, он постарается, чтобы родила другая женщина. Твой отец, как всегда, правильно понимает обстановку — он не зря хочет подсунуть Его величеству Гарри Кэри. Только король хочет иметь бесспорного наследника, законного сына.

— Но если останется одна Елизавета, а королева так и не родит сына… что тогда?

— Страшно подумать. Болейны взобрались столь высоко, что удалиться тихо они уже не в силах, с такой высоты их можно лишь столкнуть — тем или иным способом.

— Ты думаешь, он решится развестись с Анной, как до этого с Екатериной? Станет утверждать, что их брак не благословлен небесами, потому и дети рождаются мертвыми? Нет, Стафф, на это он пойти не может. Он будет очень глупо выглядеть — после того как развалил церковь, казнил множество друзей и советников, таких, как сэр Томас Мор.

— Вот и я так рассуждаю, милая моя. И правда, что же ему делать? Боюсь, что-нибудь хорошо продуманное и страшное. Анна умна, она это тоже понимает. Джордж рассказал, что на прошлой неделе она застала в своих покоях Джейн Сеймур — та устроилась на коленях у короля. Анна набросилась на нее и потом еще два дня неистовствовала.

Неожиданно малыш на руках Марии беспокойно задвигался во сне. Она стала укачивать его, баюкать.

— Он чувствует, что идут плохие времена, Стафф. А теперь тетя Анна станет его ненавидеть, хотя он ни в чем и не виноват; просто она еще больше ненавидит родившую его мать.

— Не стоит так думать, девочка. Анна в совершенном отчаянии.

— Я знаю. Понимаю. И прощаю ее, но как же мне хочется, чтобы и она меня простила! Меня охватывают грусть и чувство вины за то, что я родила такое прекрасное дитя именно теперь, когда у Анны вся жизнь зависит от того, родит ли она сына.

— Только не нужно чувствовать себя виноватой из-за того, что ты родила моего сына, Мария, какие бы времена ни наступали. Пора, милая моя, оставить бесконечные переживания об Анне, об отце и о короле. Ты больше не их игрушка, ты женщина, которая принадлежит самой себе — и мне.

Она прижалась лицом к его ладони, и он стал поглаживать ей щеку. Мария поцеловала его ладонь.

— Ты хочешь этим сказать, что у меня в голове живут призраки, Стафф? Станешь ли ты отрицать, что носишь в себе многое из своего жестокого прошлого? Мятеж. Жизнь при дворе, в капкане короля, годы, которые ты предпочел бы провести здесь. Просто ты не так открыто показываешь своих призраков, господин мой.

Он вздохнул, опустил руку и погладил согнутым пальцем бархатистую щечку Эндрю.

— Вы правы, леди Стаффорд. Вы теперь хорошо узнали своего господина, и я надеюсь, не разлюбили его.

— Не разлюбила, лорд Стаффорд? Да я с каждым днем люблю его все больше и больше — так, что и представить нельзя. Только сейчас и уснуть бы неплохо. Не будешь ли ты любезен положить своего сына в колыбельку?

Стафф поднялся, осторожно поднял малыша, который целиком утонул в его ладонях. Опустил в колыбель и укрыл одеяльцем.

— А я лучше спущусь вниз, любовь моя, посмотрю, как там управляющий подсчитывает доходы и расходы, — сказал он, склоняясь над постелью. — Ты сможешь уснуть здесь в одиночестве?

— Да, конечно. Но я ведь не одна, даже если ты уйдешь. Здесь Эндрю и тот, другой. Мне здесь вовсе не страшно, Стафф. Наверное, эта комната — моя самая любимая.

Стафф запечатлел на ее устах долгий поцелуй и выпрямился.

— Приятно это слышать, мадам, ибо так или иначе, а деваться вам некуда — предстоит провести много времени там, где вы в данную минуту находитесь. — Усмехнулся и вышел, оставив дверь приотворенной.

Мария улыбнулась его привычной уже дерзости. Да, рождение ребенка вызвало у нее прилив восторга, независимо от чувства вины перед Анной. Вероятно, сестру она теперь потеряла окончательно. Но Мария очень утомилась; надо поспать до того, как малыш снова проснется и станет требовать, чтобы его покормили. И если послышится скрип на лестнице, то она не станет ничего бояться здесь, в Уивенго, где чувствует себя так хорошо и привольно. А если б еще удалось избавиться от тревожных мыслей, то настоящие, вселяющие страх привидения остались бы далеко за пределами ее убежища — этой усадьбы и окружающей ее любви Стаффа.

Глава тридцать первая

2 февраля 1536 года

Усадьба Уивенго

Почти два года Мария спокойно жила в Уивенго, растила сына и дочь, была любимой женой одного из самых видных в округе помещиков. И вот однажды, теплым зимним днем, когда за окном таяли сосульки, капая вразнобой на уже совсем раскисшие клумбы, это спокойствие нежданно пошатнулось. В короткой записке от мастера Кромвеля, доставленной обычным гонцом, говорилось только, что главный министр короля собственной персоной прибудет к ним завтра к полудню с важными вестями. Мария протянула записку Стаффу, который, едва войдя в гостиную, сразу же подхватил на руки учившегося ходить Эндрю.

— Мастер Кромвель собственной персоной, — холодно проговорил Стафф, возвращая хрустящую записку Марии. — Не думаю и не надеюсь, что ему просто вздумалось отдохнуть в деревенской глуши.

— Быть может, королева, которая снова носит ребенка, прощает нас и желает нашего возвращения?

— Сомневаюсь, — ответил Стафф, улыбаясь Эндрю и качая его на колене, чем тот был страшно доволен. — Она едва на третьем месяце. А прощение может последовать лишь после рождения наследника, никак не раньше. — Он посмотрел на встревоженное лицо Марии. — До сих пор так горюешь, что Анна проклинала тебя, когда мы уезжали? Ты давно об этом не вспоминала, я уж стал надеяться, что ты успокоилась на этот счет. А если королева захочет увидеть тебя, ты поедешь?

— Мне бы хотелось повидаться с ней, Стафф, но оставаться там я не хочу. Мой дом в Уивенго. А без тебя я ко двору не отправлюсь, даже просто в гости.

— Да уж не отправишься, особенно в компании этого черного ворона Кромвеля.

— Но мне казалось, что между вами все эти годы существовал какой-то уговор.

— Уговор существует и честно соблюдается обеими сторонами, как я понимаю. И все же это не значит, будто я не вижу Кромвеля насквозь.

— Да, «надо уметь видеть» — целую вечность назад мне пытался это втолковать во Франции мастер да Винчи.

Стафф как-то странно посмотрел на нее и даже перестал качать сына, пока тот не закричал:

— Лошадку, лошадку, папа!

— А ты, милая моя, предупреди лучше Бреннан и Нэнси — с ним ведь явно приедет несколько человек, а вежливость требует предложить ему ночлег.

— Да, — обернулась она, стоя уже у двери, — возможно, королева наконец вспомнила о своем обещании учить и воспитывать Кэтрин в Хэтфилде, вместе с принцессой Елизаветой.

— Сомневаюсь, чтобы ради такого пустяка Кромвель скакал прямо в Уивенго, Мария. Нет, думаю, нам надо взять себя в руки и держаться того, что дорого нам обоим.

Мария поспешила на кухню, чтобы дать распоряжения Бреннан и Нэнси, а Стафф снова стал качать на колене их наследника с волосами песочного цвета.

— Материнство и свежий деревенский воздух сделали вас еще красивее, леди Стаффорд, — сказал Кромвель, кланяясь и целуя ей руку.

— Материнство и Уивенго, во всяком случае, сделали меня счастливее, мастер Кромвель, — спокойно ответила она.

— Вы, Стаффорд, как всегда, выглядите хозяином жизни, — заметил коренастый министр, когда они провожали его в гостиную, куда были поданы вино и свежий сыр. — Очень милое пристанище, — сказал он, быстро обежав глазами комнату.

— В каком-то смысле пристанище, Кромвель, но для нас это родной дом. У нас с Марией нет ни малейшего желания вернуться ко двору и жить там постоянно, — сказал на это Стафф, сразу ощетиниваясь, как только увидел чопорное, непроницаемое лицо ближайшего советника короля.

— В таком случае будем надеяться, что это и не потребуется, лорд Стаффорд. Но я доставил вам весьма печальную весть и надеюсь, что она не оставит равнодушной сестру королевы.

— Печальную весть? Анна здорова? Только бы ничего не случилось с ее младенцем! — У Марии перехватило горло.

— Увы, как ни горестно, но у королевы случился выкидыш, и…

— Нет-нет, этого быть не может! — вскрикнула Мария, а Стафф склонился над нею, обняв за плечи своими могучими руками. Кромвель впился в эту трогательную сцену своими пронизывающими глазками.

— Мне очень жаль, миледи, но не было возможности смягчить для вас эту весть. Представляется, что выкидыш был вызван ужасным происшествием с Его величеством. На пятнадцатой неделе беременности королевы Его величество, в полном доспехе, участвовал в турнире в Гринвиче. Когда противник выбил его из седла, боевой конь всем своим весом рухнул на короля. Страх сковал придворных, ибо он почти два часа пролежал без сознания — мы уж подумали, что государь умирает.

Мария теперь сидела, отстранившись от Стаффа и не сводя залитых слезами глаз с Кромвеля.

— Когда ваш дядюшка Норфолк принес эту печальную весть королеве, у нее начались преждевременные схватки, и она родила мертвого младенца. Мужского пола.

— Господи, спаси и помилуй нас в таком случае, — пробормотал Стафф, Мария же не сказала ничего, ей не хватало слов.

— Когда Его величество очнулся и услышал о мертвом сыне, он ворвался в покои королевы и закричал что было сил…

— Разумеется, Кромвель, мы вполне представляем себе, что мог сказать Его величество, — перебил его Стафф.

— Да-да, конечно. И вся эта ужасная сцена произошла как раз в тот самый день, когда хоронили Екатерину Арагонскую, принцессу Уэльскую. Король еще до того застал королеву Анну и ее фрейлин, когда они веселились, нарядившись в платья самых веселых расцветок — желтые, в основном, — как только услыхали о том, что принцесса умерла в Кимболтоне. И теперь, после утраты сына-наследника, король обвинил ее в колдовстве. Многим придворным он говорил, что Бог наказывает его за то, что он столько лет поддавался ее чарам.

— Да как он смеет говорить с ней подобным образом — после того как столько лет преследовал ее, как бык во время гона! — взорвалась Мария. — Колдовство! Он что, берет пример с тех невежественных простолюдинов, которые в день коронации плевали ей вслед и кричали: «Ведьма! Ведьма!»? Как он смеет?

Кромвель подался вперед, упершись локтем в колено, старясь не пропустить ни мига этого взрыва ее возмущения.

— Но ведь хорошо известно, миледи, как ни старается это скрыть королева, что на одной руке у нее есть крошечный шестой палец, а народ уже давным-давно признал бы это верным знаком дьявола.

— Мастер Кромвель, если бы мы с господином моим лордом думали, что вы верите в эти жуткие небылицы, мы просили бы вас покинуть наш дом, несмотря на доброту, которую вы проявляли к нам столько лет.

Кромвель улыбнулся и медленно поднял раскрытую ладонь, словно желая остановить поток ее гневных излияний.

— Умоляю вас, милая леди, успокойтесь. Я прибыл сюда по личному делу, дабы помочь вашей сестре и исполнить просьбу, с которой она ко мне обратилась. Король сейчас на зимней охоте в Элтгеме, загоняет кабанов и не ведает, что я приехал сюда по поручению королевы. Будете вы слушать меня дальше?

Мария ничего не сказала, лишь кивнула утвердительно, но Стафф впился глазами в лицо Кромвеля и крепче сжал руки Марии в своих.

— Верят ли люди тем слухам о колдовстве, которые распускают глупые и завистливые придворные, меня не интересует. Мой долг состоит в том, чтобы служить своему повелителю — королю. Следовательно, чего желает король, то я и должен исполнять. Но я многим обязан Болейнам, ибо впервые попал на королевскую службу именно благодаря большому делу о разводе. А затем, на протяжении многих лет, ваш отец помогал мне ничуть не меньше, чем я ему.

По всему телу Марии непроизвольно пробежала волна ледяной дрожи, и Стафф положил руку ей на плечо. Кромвель, продолжая говорить, не спускал с Марии глаз.

— Королева умоляла меня привезти вас к ней в Гринвич. Она ручается, что вам ничего не грозит, и молит, чтобы вы пришли к ней в час величайшей нужды. Мне она поручила сказать вам, что время стремительно уносится, а ей хочется взглянуть на ваше милое лицо. Вас она просит верить мне как ее посланнику, она потому и не решилась послать кого-то другого, кому вы могли бы и не поверить. Разумеется, Джорджу и ее ближайшим друзьям — Норрису, Вестону и Бреретону — пришлось сопровождать короля в Элтгем и не отставать от него.

— Но когда же ожидается возвращение Его величества в Гринвич, мастер Кромвель? — расслышала сквозь свои смятенные мысли Мария тихий вопрос Стаффа.

— Сейчас его поступки трудно предвидеть. Не могу обещать, что он не вернется неожиданно. Он увлекся изысканными маскарадами и турнирными поединками, даже в сильный мороз, поэтому любой каприз может привести его назад в Гринвич. Короче говоря, не знаю. Но королева очень нуждается в вас, и, кажется, никому другому ее успокоить не удастся. Само собой разумеется, леди Мария будет в полной безопасности, если нанесет краткий визит своей царственной сестре.

— Я еду с ней, Кромвель. Вы, надеюсь, понимаете меня?

— Конечно. Зимой на этих дорогах чем больше компания, тем спокойнее.

— А королева должна понять, что мой дом здесь, с моим супругом и двумя детьми, которых я воспитываю. Надолго я там не останусь. Вы ей это передадите?

— Да, миледи. Об этом не тревожьтесь.

— Тогда я позову Нэнси и начну собираться в дорогу, милорд. — Она посмотрела в бесстрастное лицо Стаффа. Тот же, не мигая, все смотрел и смотрел на Кромвеля.

— Да. Прекрасно. А я останусь с мастером Кромвелем. Надо познакомить его с Уивенго, прежде чем мы сядем за ранний ужин и отправимся на покой, чтобы завтра пораньше выехать в дорогу. Нэнси, разумеется, должна будет присматривать за Эндрю.

Мария поднялась. Колени так ослабели, словно она уже проделала весь путь до Лондона верхом. Выходя из гостиной, она услыхала, как Стафф говорит Кромвелю:

— А теперь доскажите мне все до конца, Томас. Я хочу знать все, иначе сестра королевы останется здесь со мной, а вы вернетесь назад в полном одиночестве. — Мария остановилась в полутемном холле и затаила дыхание. Ей снова пришло на память, как много лет назад в Гевере она подслушала страшные тайны, о которых родители заговорили в пылу спора.

— До конца, Стаффорд?

— Хотя вы и не упомянули об этом, у меня сложилось впечатление, что вы в последний раз оказываете услугу бедняжке королеве. Вы чувствуете, что за вами остался еще малый должок, и теперь платите последний взнос.

— Право, Стаффорд, вы чересчур проницательны. Королева, которой я верно служил как советник короля, желает во что бы то ни стало повидаться с сестрой. Чего именно она ждет от этой встречи, мне неведомо, ибо она решительно не хотела мне сказать.

— Но нам обоим известно, кому вы станете служить через неделю или через месяц, если он решит от нее избавиться. Совершенно ясно, что ни о каком разводе и речи быть не может. Эту королеву не станут высылать с небольшой свитой в какое-нибудь отдаленное поместье в сельской глуши и не станут навсегда воспрещать ей видеть свою дочь. Как вы думаете устроить для него это дело, Кромвель? От этого ведь зависит ваша жизнь.

— Анна Болейн все еще королева Англии, лорд Стаффорд, и я как главный министр короля даже слушать не стану подобные измышления. Покажете ли вы мне свое очаровательное Уивенго или же мне остается просто ожидать в своей комнате, пока мы не тронемся в путь завтра на рассвете? Я захватил с собой некоторые документы и донесения, мне надо будет с ними поработать.

— Я покажу вам эту маленькую ферму, которая мне так нравится, мастер Кромвель. Покажу для того, чтобы вы имели возможность впоследствии поразмыслить, как здесь мирно и безопасно. Вы вспомните об этом, когда сами будете в этом нуждаться, как нуждается сейчас отчаявшаяся бедняжка королева.

Мария услышала, как заскрипело отодвигаемое кресло, и стремглав бросилась на кухню: неожиданный отъезд задавал немало работы и ей, и слугам. Спасаясь от монотонного голоса Кромвеля, она едва не споткнулась о бревнышки, сложенные малышом Эндрю у самого входа.

Последнюю часть пути в Лондон они проделали на барже, которую тянули лошади: Кромвель заранее оставил ее под Лондонским мостом. С неба падали снежинки, и сквозь их негустую пелену Мария вгляделась в каменные опоры моста, вспомнив, что именно отсюда храбрая Мэг Ропер некогда увозила голову казненного отца. Погода стояла теплая для февраля, ледок на реке был тонкий, ломкий, и держался он лишь на отмелях у самого берега. Холодные серые воды Темзы плавно убегали назад, и вот уже впереди, за голыми деревьями, стала вырисовываться громада Гринвичского дворца. На Марию нахлынули воспоминания: сюда она приехала в качестве молодой жены Вилла, здесь впервые соблазнил ее король, здесь Стафф поцеловал ее в первый раз, здесь же Стафф доказал ей всю силу своей любви, когда они с Виллом вернулись из Плэши. Здесь…

— Мария, хорошо ли ты себя чувствуешь? — прошептал ей Стафф в самое ухо.

— Хорошо, любовь моя. Мне всегда хорошо, если ты рядом.

— Я буду рядом с тобой, Мария. К королеве тебе придется идти одной, но я буду поблизости.

Кромвель торопил их по дорожке, которая вела в крыло, отведенное королеве.

— Мы сразу же увидимся с ней, мастер Кромвель? — спросила Мария, вдруг осознав, что события надвигаются на нее слишком стремительно.

— Сперва я должен доложить о вашем прибытии, леди Стаффорд, а вы и господин ваш можете пока немного передохнуть и выпить подогретого вина.

— А моего отца здесь не окажется случайно, мастер Кромвель? Я ведь не для того приехала, чтобы встречаться с ним.

— Это я вполне понимаю, миледи. Не тревожьтесь. Он теперь старается не отставать от короля и сейчас находится в Элтгеме.

— Джейн Сеймур тоже?

— Сеймур, миледи?

— Да. Она тоже в Элтгеме?

— Насколько мне известно, король приглашал ее, но она отклонила приглашение. Сейчас она в Вулфхолле со всей семьей и не вернется оттуда до тех пор, пока не получит заверений короля, что он не станет более требовать от нее запретной любви. В последнее время она, похоже, встала на сторону Болейнов.

— С трудом верится! Я ведь не юная фрейлина, только что прибывшая ко двору, мастер Кромвель. Из всего, что вы сказали, следует один вывод: она метит очень высоко, и вам, как и господину моему Стаффорду, это отлично известно. Не думайте, что я ничему так и не научилась при дворе.

— Приношу свои извинения, леди Стаффорд. Так редко случается, чтобы столь ослепительная женщина, как вы, мыслила… э-э… подобно политику. А вы, я вижу, этим овладели. — Он отворил двери. — Входите. Отдохните у огня, а мой слуга подаст вам любые напитки, какие прикажете. Я же скоро вернусь.

Мария со Стаффом сняли теплые плащи. Слуга Кромвеля налил им вина и вычистил сапоги.

— Ты чувствуешь, господин мой? — тихонько сказала Стаффу Мария, усаживаясь ближе к пылающему очагу. Стафф, за спиной слуги, быстро поднес к губам палец и покачал головой.

— Чувствую — что, милая моя?

— Ну, каким здесь все кажется знакомым. — На самом деле она хотела сказать ему, как атмосфера дворца давит на нее и приводит в трепет. Как подавляюще действуют на нее сами стены и тяжелые гобелены после простых бревенчатых оштукатуренных стен Уивенго. Но Стафф, конечно, не зря призывал ее говорить обдуманно. Кромвель развел множество доносчиков, и Мария со Стаффом накануне ночью долго лежали без сна, договариваясь, насколько осторожными им следует быть, если они хотят благополучно обойти расставленные Кромвелем ловушки и выйти невредимыми из интриг двора в столь несчастливые времена.

Кромвель вернулся буквально через несколько минут.

— Ее величество в совершеннейшем восторге от вашего приезда, леди Стаффорд, и желает видеть вас без промедления. Не изволите ли последовать за мной? Господина вашего призовут, если того пожелает королева, пока же пусть он побудет здесь.

Мария дотронулась до плеча Стаффа и пошла вслед за Кромвелем. Необходимые ей силы и ту любовь, которую она выкажет при этом свидании, она черпала из своего естества, укрепившегося в тихом убежище Уивенго, но и в своем муже станет она черпать силы и любовь.

Когда Мария вошла в покои королевы, из всех фрейлин там была одна лишь леди Вингфилд, и ту Анна тотчас отпустила мановением руки. Какой пустынной, покинутой выглядела эта комната без привычной свиты фрейлин, занимающихся вышиванием или беседами! Не было даже музыканта Смитона, прежде неизменно восседавшего то на столе, то в кресле, а то и на краешке необъятного ложа королевы. Но ведь не мог же король, даже в гневе, уменьшить свиту королевы, да и вспыльчивый характер Анны не мог заставить их всех покинуть ее в трудную минуту!

— Сестра! Мария! Подойди ко мне. Как я рада, что ты приехала повидаться со мной! Мы давно не виделись.

Мария прищурилась, стараясь разглядеть Анну в полутьме занавешенного ложа. Занавеси на окнах были задернуты, несколько слабо горевших свечей освещали огромный стол рядом с ложем.

— Садись сюда, рядом со мной, чтобы я могла тебя видеть. А ты не изменилась, совсем не изменилась, Мария.

— Я изменилась в душе, Ваше величество. А когда я услышала о потере ребенка, меня это очень огорчило, сестра.

— Не надо говорить об этом. С тем покончено. Теперь уже всему конец. — Анна совсем похудела, на вытянувшемся лице под миндалевидными глазами залегли черные тени. Марии вспомнилось, как плясали эти глаза, какое лукавство, какое пламя горело в них. Она взяла в теплые ладони тонкую руку Анны.

— Я так рада, что вы захотели повидаться со мною, Ваше величество. Я скучала о вас все эти два года, часто думала о вас и молилась за… за ваше счастье.

— В последнее время Бог не слышит молитв Болейнов, Мария, но за добрые слова я тебе признательна. И, пожалуйста, называй меня сегодня просто Анной. Джордж всегда называет меня так, когда мы одни. Он мне рассказывал о твоем ребенке, о твоем доме. Я велела ему рассказать о тебе все-все. По его словам, там что-то вроде маленького Гевера, а тебе как раз это и должно нравиться.

— Верно, Анна. Мне на самом деле там очень нравится.

— Тебе так хорошо-хорошо там со Стаффордом? А он по-прежнему любит тебя?

Умоляющие нотки в голосе Анны, ее возбужденное лицо напугали Марию. Анна была такой ласковой, так отчаянно молила о любви, что это вселяло даже больший страх, чем неистовство и бурные вспышки гнева, которые врезались в память Марии и которые пугали ее прежде. По щеке Марии скатилась одинокая слеза.

— Это так, я же знаю. Не бойся сказать мне. У тебя есть мужчина, который любит тебя по-настоящему, да еще и два сына. Я теперь со всем этим смирилась, Мария. Не бойся, здесь тебе ничто не грозит.

— У тебя, Анна, есть Елизавета, а Кромвель говорит, что она красавица, и Его величество очень ее любит.

— Он не может не любить ее, ведь она такая умненькая. И рыжеволосая, как он сам. Но в мнении королей дочери не многого стоят, такие вот дела. Поскольку это будет зависеть от короля, принцесса Елизавета так и проживет всю жизнь и умрет принцессой. Но нам с тобой сейчас необходимо позаботиться об одном деле, а уж потом можно просто поболтать. Пожалуйста, подай мне документ, который вон там лежит. Я повинна в том, что слишком долго пренебрегала членами нашей семьи, нуждающимся в моей любви в награду за ту добрую службу, которую они мне сослужили.

— Значит, вы прощаете меня, Ваше… Анна? А я так мечтала об этом все годы!

— Да, Мария, не плачь. У тебя на лице всегда написаны все твои мысли и чувства, ты и не старалась этого скрывать. Хотя думаю, что в такой деревне, как Уивенго, тебе скрывать их нет нужды, не то что в этом змеином гнезде. Этот документ возвращает тебе все права по опеке над своим сыном Генри Кэри после моей смерти, и…

— Твоей смерти?! Не нужно, Анна, прошу тебя…

— Помолчи и послушай, Мария. Королева привыкла к тому, что ее все слушают: придворные, доносчики, кто угодно, — кроме ее супруга, разумеется. Его величество дошел до последней крайности, а я стою ему поперек дороги.

— Прошу тебя, не надо говорить о смерти, Анна. Ты же так молода!

— А чувствую себя совсем старухой, Мария. Так вот, до самой моей смерти мальчик будет получать ежегодное содержание, равное доходам от тех земель, которые Его величество отобрал у него в свое время, после смерти его отца. — Анна оторвала взгляд от документа и перевела его на напряженное лицо Марии. — Я стала гордиться тобой, когда ты велела Джорджу передать отцу, чтобы он держался подальше от твоего сына, Мария. Уж можешь поверить, я заставила Джорджа передать это все отцу слово в слово.

— И что сказал на это отец?

— Он, кажется, списал все на то, что ты рожала и не могла отвечать за то, что говоришь, но вообще-то его это немало обескуражило. Он, должно быть, полагал, что год отлучения от придворных гнусностей послужил тебе достаточным наказанием… Да, так вот, что касается Гарри. Два месяца в году он может жить у вас со Стаффордом в Уивенго или в любом месте, где вы будете.

— Ах, Анна, я так тебе благодарна за это! Лучшего подарка ты и сделать мне не могла! — Мария обняла хрупкое, напряженное тело Анны и вздрогнула, обнаружив под пышным шелковым платьем, что та совсем исхудала. Анна медленно обвила руками плечи Марии.

— Отпусти меня, Мария, — сказала она всего через минуту. — Есть другой вопрос — твоя дочь Кэтрин. Принцессе теперь три года, ей не помешает время от времени иметь компаньонку в Хэтфилде. А потом, когда ее отец будет призывать Елизавету ко двору, Кэтрин сможет возвращаться к вам в Уивенго. У нее будет приличное содержание, а наставник — лучше, чем она имела, когда жила у принцессы Марии с ее Маргарет.

— Мы с господином моим супругом не знаем, как и благодарить тебя, сестра, милая.

— Послушай, ты должна сохранить эти документы в целости — на случай, если отец или кто другой вздумает оспаривать твои права, а меня поблизости не будет. Еще одно дело, последнее. Подай-ка мою шкатулку с драгоценностями. Она там, за резной панелью, я всегда ее там держу.

Мария взяла тяжелую шкатулку и поставила на ложе рядом с Анной.

— Поверишь ли, Мария, здесь лишь одна десятая моих драгоценностей, не считая еще коронационных. Остальное хранится под замком, но очень скоро я прикажу прислать их мне сюда — небольшими частями. Есть вещи, которых он никогда не сможет получить назад, чтобы украсить тощую шейку Сеймур или еще кого-то. После меня они по праву должны перейти к Елизавете. Понимаешь?

Мария, с широко открытыми от удивления глазами, кивнула, недоумевая, что еще затеяла Анна. Позволит Стафф Марии участвовать в этом? Мария Тюдор некогда взяла самоцветы у Франциска, а потом, когда это открылось, ей пришлось жестоко поплатиться.

— Я послала некоторые украшения матушке, чтобы она сохранила их до совершеннолетия Елизаветы. Матушка поклялась ничего не говорить об этом отцу. Я хочу, чтобы кое-что другое хранилось у тебя, а вот эта вещица — для малышки Кэтрин. — Анна выпустила из тонких пальцев тяжелую нитку жемчужин, крупных, как турецкий горох. — Я не сомневаюсь, что могу тебе доверять. Ты сохранишь все это для моей дочери, если сама я по тем или иным причинам сделать этого не смогу.

— А как же иначе!

— Кромвель не должен об этом знать. Можешь спрятать их в платье? Нет, нет, я дам тебе вот эту ладанку с благовониями. Такие ладанки вошли сейчас в моду, никто ни о чем и не догадается.

— Да я ведь и не знаю, что теперь в моде при дворе, а что нет, сестра.

— В моде жестокость и предательство, Мария, но так всегда и было. Из записки, которую отец прислал из Элтгема, я узнала, что король завтра возвращается, желает устроить очередной пышный турнир. Я хочу там присутствовать. Мне нельзя выказывать ни малейшего страха, иначе он меня съест с потрохами. Ты можешь остаться и отправиться туда вместе со мной? И Стафф тоже? Это придаст мне немало сил, чтобы выдержать все смешки и перешептывания после… после смерти моего маленького сына. Прошу тебя, Мария. Его величество на нас и внимания не обратит, так что не бойся его. Так ты останешься со мной, Мария?

— Я с радостью пойду рядом с тобой, Анна.

— Тогда ступай, спрячь где-нибудь эти драгоценности. Пусть господин твой спрячет их в свои сапоги или еще куда. Он всегда отличался умом и изобретательностью, а нашего отца с королем вовсе не боялся. И я не испугаюсь.

— А вам и нечего бояться, Ваше величество. Вы же королева.

Мария наклонилась и поцеловала Анну в щеку, теперь приобретшую болезненную желтизну. Щека была холодной, словно радость и огонь жизни покинули Анну.

— Приходи ко мне на ужин, Мария, и Стаффа возьми. Я потом пришлю за тобой леди Вингфилд. Ей я доверяю. Она не принадлежит к числу подхалимов Кромвеля.

— Но ведь Кромвель послужил и Болейнам, Анна, хотя прежде всего он, разумеется, служит королю.

— Кромвель прежде всего служит Кромвелю, милая моя глупая сестра. В этом можешь ни минуты не сомневаться.

Марии хотелось сказать что-то еще, утешить хрупкую женщину, которая сидела на огромном ложе, украшенном фамильными гербами Болейнов и Тюдоров, и смотрела на нее. Но слова не шли с языка. Она сделала короткий реверанс и отворила дверь в переднюю. К ее удивлению, там снова толпилось множество придворных, но ни Стаффа, ни Кромвеля она среди них не обнаружила. Мария крепко сжала шелковую ладанку, которую дала ей Анна, и стала пробираться сквозь толпу к той комнате, где остался Стафф. Вдруг прямо перед ней, откуда ни возьмись, возникли в толпе Норрис и Вестон. Она улыбнулась им и сделала легкий реверанс, и тут за их спинами появился сам король. Мария быстро отступила назад, к гобелену, висевшему на стене. Король выглядел могучим, более высоким и значительно отяжелевшим, с тех пор как она видела его в последний раз. Квадратные челюсти сердито сжаты, а голубые глаза отыскивают ее. Мария снова поспешно присела в реверансе, ударившись спиной о стену, когда увидела, как сапоги короля замерли прямо перед ней. Крупная рука, сплошь унизанная перстнями, метнулась к ее запястью. Король помог ей распрямиться и вперил в нее взгляд.

— А я подумал было, что это только красивое видение из прошлых времен, — проговорил он, и голоса вокруг них смолкли; все жадно прислушивались. — Вас снова позвали ко двору, леди Мария? — напрямую спросил Генрих.

Мария подняла взгляд и посмотрела в его глаза, затененные густыми рыжими бровями и песочными ресницами.

— Всего лишь на день-другой, повидаться с сестрой, Ваше величество. Мы с господином моим совсем скоро возвращаемся к себе домой.

— Если вы приехали дать королеве совет, как надо растить сыновей, мадам, то вы уже опоздали, — сердито проворчал король. Потом покрутил головой, озирая круг придворных. — Идите за мной, леди Стаффорд, — сказал он тихо. — Я буду говорить с вами.

Проходя вслед за королем сквозь толпу, она поймала встревоженный взгляд Джорджа. Если он расскажет Анне, та, несомненно, будет обеспокоена. И Стафф тоже. Она покрепче перехватила шнурки ладанки, сжала в руке. Король всегда шагал широко, так что идти вровень с ним было невозможно. У Марии не было иного выхода, как только следовать за ним, стараясь сохранять спокойствие, а если потребуется, заморочить королю голову. Она молилась в душе, чтобы у короля не оказалось никаких видов на шестнадцатилетнего Гарри, который сейчас проходил подготовку в школе правоведов Линкольнз-Инн, недалеко отсюда.

Уединенный покой, в который король привел ее, находился почти рядом с крылом королевы — та самая комната, где ей было велено дожидаться его после маскарада в честь королевы Екатерины. Тогда он впервые соблазнил ее, а его супруга почивала совсем недалеко. Разумеется, сейчас он не собирается…

— Изволите присесть, миледи? — спросил он резким тоном, захлопнув дверь перед носом Норриса с Вестоном.

— Если Ваше величество того пожелает, — ответила Мария, продолжая стоять.

— Я только прошу, я не приказываю вам, миледи. Располагайтесь, как вам удобно. — Он сел на краешек большого резного кресла; Мария не отводила от него взгляда, и голова короля оказалась как бы в самом центре маленькой кровати, стоявшей в этой комнате.

Как забавно, подумалось Марии: они с королем одеты в одни и те же цвета, точно так, как одевались много лет тому назад по глупому капризу; и сейчас на обоих были костюмы и сапоги для верховой езды. Могучие мышцы на груди и плечах Генриха бугрились под дублетом и надетом поверх него испанским кожаным камзолом. Штаны, как и дублет, были темно-бордового оттенка, в тон ее теплому платью цвета темного вина.

— Вы говорите, вас вызвала королева, леди Стаффорд?

— Да, Ваше величество.

— Вы выглядите прекрасно, как и раньше. За столько лет вы, пожалуй, и не изменились.

— По правде говоря, государь, я очень изменилась. Только эти изменения — в душе, во внешности они незаметны.

— Вы так изменились? Вопиющий роман и тайный брак со Стаффордом — столько времени, прямо у меня под носом! А до того, как я припоминаю, вы с усердием послужили в постели королю Франциску — в Кале, к его неописуемому удовольствию.

Мария крепко сжала кулаки, стиснула ладанку.

— Король Франциск солгал вам, Ваше величество, как и королеве. Я отвергла его домогательства, и он удалился, проклиная меня и англичан вообще, и поклялся сказать вам, будто я исполняла все, чего только ему ни хотелось.

Странная усмешка озарила лицо Генриха, он отвел взгляд.

— Вы можете поклясться в этом? Франциск солгал?

— Да.

Король грубовато расхохотался.

— Я так и знал, что вы не пожелаете возлежать с этим коварным шакалом, после того как принадлежали мне.

Эти слова больно ударили Марию, но она продолжала спокойно стоять, подавляя желание бежать отсюда.

— Вы сказали ему, что любите другого короля, миледи? Вы ведь и поныне любите своего короля, разве не так?

— Все добрые верноподданные любят своего короля, государь, а я всегда была вашей доброй верноподданной.

Раскрытой ладонью король хлопнул по столу.

— Клянусь всеми святыми, Мария! Не виляйте, когда говорите с королем! Да, вы и вправду изменились. Все умные детки Болейнов меняются, и все к худшему. Сядьте, мадам. Я не хочу усаживать вас силой, потому что бить, конечно, надо другую. Сядьте.

Мария огляделась, потом медленно опустилась в кресло — не рядом с королем, а напротив него.

— Красивые женщины при дворе — это просто чума! Потрудитесь уехать отсюда к завтрашнему утру. — Неожиданно его голос потеплел. — Я бы хотел, чтобы вас здесь не было — так для вас безопаснее. Вы до сих пор невинны, по сравнению с остальными, и не причинили мне никакого вреда.

— Вреда? Я не понимаю, государь. — «Он, конечно же, имеет в виду утрату сына и винит в этом Анну», — подумала Мария.

— Как поживает ваш сын, Мария? — миролюбиво поинтересовался король, словно прочитал ее мысли о сыновьях.

«Который из сыновей?» — хотела было уточнить она, но это звучало бы дерзко, да и так понятно, о ком он говорит, а вызывать его гнев было слишком опасно.

— Он весьма старательно учится в Линкольнз-Инн и делает успехи в науках, Ваше величество. Высокого роста, много занимается физическими упражнениями. Ему уже почти шестнадцать с половиной, государь.

— Я знаю, сколько ему лет, мадам. Говорят, — тут король подался вперед, пристально вглядываясь в ее лицо, — что волосы у него рыжие.

— Они рыжеватые, государь, с золотисто-каштановым отливом — такие, как у Вилла Кэри. Вы, наверное, помните.

— Это я хорошо помню, золотая Мария. Я вообще многое помню, в том числе и то, что ваш отец не раз и не два намекал: мальчик не является сыном Вилла Кэри. Я ему не очень-то верю, а потому хочу раз и навсегда узнать правду из ваших прелестных уст, мадам. Действительно ли это сын Вилла Кэри? Вилл Кэри не отличался в физических упражнениях, да и особым умом не блистал, а у мальчика ведь эти качества есть… короче говоря, я желаю слышать от вас правду.

Мария изо всех сил старалась не утратить власть над своим голосом и лицом. Настала минута, когда она одним словом может спасти Гарри или погубить его. Отец был бы ей навеки благодарен, если бы она со слезами поклялась королю, что это его ребенок. В таком случае Болейны смогли бы усидеть в седле непостоянного скакуна — королевского благоволения. И были бы обеспечены наследственные права Гарри на доходы и власть, особенно если учесть, что Фицрой, и без того болезненный, в последнее время и вовсе слег.

— Разумеется, я бы сказала Вашему величеству, если бы дитя было вашим. И сказала бы уже давным-давно — ради блага мальчика и вашего, государь. — Мария затаила дыхание и смотрела на короля глаза в глаза. Ей необходимо убедить его сейчас, пока он еще не отлучил Болейнов от двора и не оставил себе ее ребенка, дабы удовлетворить свое тщеславие и горячее желание иметь живого и здорового сына, как много лет назад он поступил с сыном несчастной Бесси Блаунт. Если Генрих когда-нибудь догадается, что мальчик с равной вероятностью может быть как сыном Вилла Кэри, так и его собственным (а об этом знал один только Стафф), король может отбросить всякую осторожность и оставить Гарри при себе.

— Именно так я и думал, — проговорил наконец король. — Однажды я попытался все высчитать: возлежали ли мы в то время? Да. Но тогда я уделял много внимания и другим женщинам, а Кэри в те месяцы был дома — да и вы к тому же сказали бы мне непременно.

— Истинная правда, государь. Я тогда была с Виллом, а вы как раз уделяли много внимания другим.

— Упреков от вас я не потерплю, хотя вы всегда были куда милее своей сестры и меня понимали куда лучше. Она же только и делает, что упрекает меня.

— Я вовсе не упрекаю вас ни в чем, государь.

— А теперь у вас есть еще один сын, от Стаффорда?

— Да, Эндрю, — ответила она, чтобы что-нибудь ответить.

— Почему той из Болейнов, кому удалось удержаться, оказались не вы, Мария, а ваша вечно недовольная и злобная сестрица? Ладно, что прошло — то прошло. Я не зря тратился на вас, пока… пока не начались все эти хлопоты. — Он встал из кресла, в один шаг оказался рядом с Марией, поднял на ноги и ее. Мария оказалась в ловушке между королем, столом и креслом.

Он взял ее голову в свои большие ладони и всмотрелся в ее испуганное лицо.

— Вы не родите сыновей Генриху Тюдору, Мария. Это сделает одна славная барышня, такая же миленькая и светленькая, как и вы. Забирайте своего супруга-мятежника и завтра же уезжайте отсюда. Я не хочу, чтобы вы крутились возле королевы и ее родичей. Потом спасибо мне скажете. Езжайте, спрячьте свою хорошенькую головку в Колчестере, рожайте Стаффу сыновей, но не забывайте, что некогда вы принадлежали самому королю. — Он едва не касался губами ее лица, жарко дышал гвоздикой и мускатом. — Уходите из этой комнаты сейчас же, иначе я свершу первую сладкую месть Болейнам так, как никогда и не думал. Сладкую-сладкую месть. А впрочем, я ведь не держу зла на господина вашего лорда Стаффорда. — Он все еще крепко сжимал ладонями ее голову, смотрел ей в глаза, а их губы едва не соприкасались.

— Прошу вас, Ваше величество.

— Да, ступайте, пока я силой не уложил вас вон на ту кровать и не повторил первую ночь, которую мы провели здесь так давно! Помните? — Он наклонился, хотел поцеловать ее в губы, но она вырвалась и попятилась, изобразив намек на реверанс.

— По вашему повелению, мой государь, я удаляюсь. — Слова с трудом шли из перехваченного спазмом горла, а ноги держали Марию с трудом. Она потянула ручку двери, не сводя глаз с короля. — Я передам ваши лестные отзывы лорду Стаффорду, — услышала она свой голос. — Он неизменно будет вам верным слугой, так же, как и я.

Генрих все смотрел на нее, словно колеблясь между гневом и восхищением. Мария попыталась выдавить улыбку, но у нее это не вышло. Оказавшись в широком коридоре, она зажала онемевшими пальцами шнурки ладанки, огляделась вокруг и увидела, что к ней издалека, с того конца коридора, спешат Джордж и Стафф. Не обращая внимания на взволнованные лица Вестона и Норриса, она нетвердыми шагами двинулась навстречу Стаффу.

Вместе со Стаффом они решили, что невозможно пренебрегать королевским повелением и задерживаться дольше завтрашнего дня, но все же отправились утром вместе с Анной и ее свитой на турнир. Уехать они рассчитывали прямо от турнирного поля, их кони стояли, полностью снаряженные в дорогу. Они и минуты не просидели на своих местах, когда одна из служанок Анны протолкалась через толпу и прошептала что-то на ухо королеве. Лицо Анны сделалось белым как полотно, она жестом подозвала к себе Вестона. Мария сидела рядом с королевой, Стафф — рядом с женой, так что она отчетливо слышала все, что говорилось испуганным голосом.

— Новости о Смитоне, Ваше величество, как вы просили, — прошептала девушка, встревоженно глядя мимо королевы, на Марию.

— Так что, Джоанна? Его отыскали? Где же был этот негодяй?

— Он пошел на обед к мастеру Кромвелю — вчера, после того как Кромвель воротился и привез вашу сестру. После этого Смитон исчез.

— Марка Смитона пригласили на обед к Кромвелю? — Анна цепкими пальцами ухватила запястье девушки. — Ты недоговариваешь. Выкладывай все до конца!

Девушка надула губки и захныкала.

— Ну-ка, прекрати и давай рассказывай, не то я прикажу бросить тебя под копыта коней! — злобно зашипела Анна. — И говори потише.

— Поздно ночью люди Кромвеля доставили несчастного парня в Тауэр. Удалось подкупить стражника, и тот сказал, что Кромвель сам допрашивал беднягу под пыткой, Ваше величество.

— Под пыткой? Милого, нежного Смитона? Что же они хотят от него услышать? Ступай, ступай отсюда! И язык держи за зубами! — Вестон, слыша все это, позеленел от страха. Анна повернулась, встретилась с широко открытыми глазами Марии и поняла, что Стафф тоже все слышал. — Обратили внимание? Кромвель дошел до последней крайности, если уж ему приходится пытать моего лютниста, чтобы тот поведал, как якобы я что-то выведывала, плела заговоры — да мало ли какие обвинения состряпает против меня Его величество! Но, когда Кромвель доходит до крайности, он становится очень опасен и внимательно следит за всем и за всеми.

Король в полном доспехе восседал на своем громадном боевом коне в дальнем конце поля, и Анна смело помахала ему рукой, словно они были самыми нежными влюбленными. Он лишь коротко кивнул в ответ. Мария и Анна повернули головы — посмотреть, как проведет первый поединок Джордж, когда Мария краем глаза заметила отца: тот только что занял место прямо за ними. Он сильно постарел, гораздо больше, чем на те два года, пока они не виделись.

— Не разглядывай меня, будто впервые видишь, Мария, — сердито проворчал Томас Болейн. — Я рад, что ты вернулась к своей семье, где тебе и надлежит быть. — Он немного приподнялся с сидения, чтобы лучше видеть первую схватку Джорджа. — Однако ты и твой деревенский лорд запоздали немного. Вы уже ничем не поможете. Над нами нависла нешуточная опасность, Ваше величество, — тихо проговорил он, наклоняясь над ухом Анны. — Король приказал утроить количество телохранителей.

— А Кромвель, этот двуликий Янус, вчера оказывает мне услугу, а затем похищает и пытает моего музыканта. За это он головой поплатится!

— Не думаю, Анна, — возразил на это отец. — Боюсь, что Кромвель показал тем самым свое истинное лицо. Болейнам он помогать больше не станет. Я послал за твоим дядей Норфолком. Нам надо немедленно все обсудить. Черт, мне бы хотелось видеть Джорджа лучшим бойцом, да и не пойму, кой черт Норфолка так долго нет!

На трибунах раздались радостные клики: приветствовали соперника, который выбил из седла Джорджа Болейна. Усталые лошади потрусили прочь с поля, а служители заново устанавливали пострадавший барьер.

— Мне сказали, Мария, что король приказал вам со Стаффордом сегодня же уезжать. Ты ведь не ожидала, что он примет тебя с распростертыми объятиями?

— Мы уезжаем, отец, но Анна выразила желание, чтобы мы сопровождали ее сюда, поскольку она снова вышла в свет.

— Понятно. Значит, обратно в деревню, а ее бросаете в этой жуткой атмосфере ожидать Бог знает чего.

— Это я велела, чтобы они уезжали, отец. У них уютный домик, маленький сынишка — есть куда возвращаться. Оставь Марию в покое! — приказала Анна резким тоном, не поворачивая головы.

В самом начале следующего поединка королева встала со своего места, улыбнулась и помахала рукой странно притихшим зрителям. По какому-то капризу она выдернула из пышного атласного рукава золотистую ленту и бросила своему рыцарю, Генри Норрису, который склонил голову в тяжелом шлеме, шутливо приветствуя ее. Пока он и его противник лорд Вингфилд разъезжались, чтобы занять исходное положение, на галерею королевы ворвались королевские телохранители в ярко-красных дублетах и штанах, с алебардами наизготовку. Несколько дам завизжали от испуга, а Стафф резко потянул Марию в сторону от королевы, прямо на себя. В дальнем конце турнирного поля сэр Энтони Вингфилд, сняв с себя шлем, молча наблюдал, как королевская стража, выбежавшая на поле, смыкается вокруг Норриса. А позади все так же невозмутимо восседал на коне Генрих Тюдор, наблюдая за происходящим.

Анна встала и оперлась на предложенную отцом руку.

— По какому праву вы мешаете игре короля? — далеко разнесся ее чистый и твердый голос.

Тогда через толпу стражи протолкался дядюшка Норфолк, и Мария вздохнула с облегчением, но тут же с ужасающей четкостью услышала, как шепчет ей на ухо Стаффорд:

— Вот Иуда!

— Дядюшка, я рада видеть вас, — обратилась к нему королева. — Могу ли я узнать причину этого вооруженного вторжения?

— Боюсь, причина кроется в вас, Ваше величество, и кое-ком из тех, с кем вы сговаривались.

Анна ушам своим не поверила. Ее истерический смех прорезал воздух, а отец сурово обратился к Норфолку:

— Послушай, дружище, что за ужасная сцена! Неужто король и вправду требует…

— Я весьма сожалею, Томас, лорд Болейн, но вот его письменное повеление об аресте королевы. Она будет законным порядком допрошена обо всех своих преступлениях.

Томас Болейн побелел как мел и едва не согнулся пополам от внутренней боли.

— Преступлениях! Преступлениях! Каких преступлениях? Назови!

— Не здесь, прошу вас, лорд Болейн. В свое время публика все узнает. Будьте добры следовать за нами, Ваше величество.

— Следовать куда, дядюшка?

— Сегодня во дворец, завтра — в Тауэр. На допросы. — Он подал приказ об аресте Томасу Болейну, и все ясно увидели, какой болью исказилось у того лицо. — Я действую не по собственной прихоти, Ваше величество, но по повелению Его величества короля. Нет, милорд, на сей раз вы ее сопровождать не можете. Требуются ее собственные показания. — Норфолк протянул руку в латной рукавице и преградил путь Томасу Болейну.

— Но, быть может, мне будет позволено сопровождать сестру? — услышала Мария свой голос и встала, опираясь на руку Стаффа, но не желая обращать внимания на его предостерегающий взгляд.

— Нет, леди Мария. Вам со Стаффордом лучше всего поспешить в Колчестер и не вмешиваться во все это. — Норфолк слегка поклонился, глядя в лицо потрясенной Марии, а затем кивнул королевским телохранителям, которые сомкнули ряды, отсекая арестованных — королеву и Вестона — от толпы зрителей.

— Все будет хорошо, милая сестра. Просто кто-то распустил вздорные небылицы. Так и можете записать, дядя. — Рот королевы кривился в презрительной усмешке, но в ее широко открывшихся глазах плескались отчаяние и растерянность. Ее голос еще доносился до них, но сама королева отвернулась, пошла за Норфолком, и Марии теперь видна была лишь вуаль на самом верху усаженной жемчугом красной шапочки, венчавшей черные как вороново крыло волосы Анны. Турнирное поле вдруг разом опустело, исчез и король. «Чтоб его больше никогда и не видеть!» — лихорадочно подумала Мария.

— Здесь ты уже не в силах ничего сделать, Мария, — тихо сказал ей Стафф. — Сама сядешь на коня или мне тебя отнести? Идем отсюда. Пойдем же, милая моя.

Но Мария замешкалась, все оглядываясь на жалкое, растерянное лицо отца. Тот поднял на Стаффорда невидящие глаза, перевел взор на Марию.

— Здесь написано, — стал читать он, — что королева Англии Анна Болейн подлежит аресту по обвинению в измене и прелюбодеяниях со своим музыкантом Смитоном, лордами Норрисом, Вестоном и Бреретоном, а также со своим братом Джорджем Болейном, виконтом Рочфордом. Смитон уже во всем сознался, а Джейн Рочфорд дала письменные показания о том, что муж изменял ей с королевой. — Его голос прервался, и до Марии дошло, что это она сама завизжала. Она инстинктивно протянула руку и хотела прикоснуться к отцу, но тот отодвинулся от нее, смял бумагу и отшвырнул. — Ложь! Ложь! — Губы у него задрожали, по морщинистым щекам потекли слезы.

Стафф перестал удерживать Марию, и она двинулась, как лунатик, в сторону отца. Разум ее пока еще не мог объять весь ужас того, что заключалось в этой бумаге. Но отец был повержен и смят, ему было больно — это она ощущала всей душой. Она положила руку ему на плечо, он же продолжал смотреть прямо перед собой, словно и не замечал Марию.

— Отец, — нежно промолвила она. — Отец, вы все думаете о своих мечтах, о Джордже и об Анне. Поезжайте в Гевер, к матушке. Там вы найдете успокоение.

Глаза отца наконец сосредоточились на ее заплаканном лице.

— Уезжай отсюда вместе со своим мужем, Мария, — выговорил он измученным голосом. Она едва могла разобрать, что он говорит. — А я останусь здесь. Все это сделано по приказу короля, но надо что-то делать, чтобы спасти, что можно. Несомненно, что-нибудь можно же сделать. Мне теперь только нужно поразмыслить об этом. — Он отвернулся, сгорбился, пошел прочь, и рука Марии соскользнула с его плеча. Она боролась с желанием побежать вслед, обвить руками его шею, но тут Стафф снова крепко обнял ее и чуть ли не на руках снес вниз по дальнему выходу с галереи, разукрашенной веселыми бело-зелеными полотнищами. Она не сопротивлялась, когда Стафф отвел ее через парк к конюшням. И только когда она уже села верхом на Иден и обернулась в последний раз на дворец, спокойствие покинуло ее, началась истерика, и Стаффу пришлось везти ее до самых окраин Лондона перед собой, на седле Санкторума.

В маленькой таверне на краю Ламбета[146] Стафф усадил ее на колени и дал выплакаться вволю. Пока Стивен с грумами, встревоженные, сторожили на улице лошадей, Стафф напоил ее вином, заставил съесть немного фруктов и сыра.

— Ты сможешь держаться в седле, любовь моя? Если не сможешь, Санкторум выдержит двойной вес до самого Банстеда.

— До Банстеда? — Она медленно перевела на него распухшие от слез глаза.

— Да, девочка. Я привезу нашего сына из Уивенго после того, как мы доберемся до Гевера. Я хочу, чтобы мы оказались как можно дальше отсюда, и не стану сожалеть, если мы больше никогда не увидим прекрасных дворцов Его величества. Сейчас ты необходима своей матери и сама нуждаешься в ней. Из Банстеда мы доберемся до Гевера завтра к полудню.

Мария медленно кивнула головой, соглашаясь. У нее раскалывалась голова, и она не сомневалась, что ее стошнит, лишь только она сядет в седло.

— Я продержусь до Банстеда, Стафф, милый. Если ты будешь рядом.

— Я ни разу тебя не отпущу ни на шаг от себя, любовь моя, — успокоил он ее, прижимаясь губами к ее волосам.

Что же будет с Джорджем и Анной? Марии очень хотелось спросить об этом, но она боялась, что Стафф скажет правду, а вовсе не то, что ей так отчаянно хочется услышать.

— Значит, мы направляемся в Банстед и в Гевер. — Он подхватил ее на руки и понес к двери. — Нам не придется страшиться того, что наши мечты вот так же развеются в прах, милая моя. Потому что у нас совсем другие мечты.

Мария, изумленная и потрясенная, снизу вверх заглянула в его озабоченное лицо. Душевные муки исказили его черты, избороздили морщинами открытый лоб.

— Я не забуду этого, господин мой, что бы ни случилось дальше, — сказала Мария мужу. Он плечом отворил дверь и посадил ее верхом на заждавшуюся Иден.

Глава тридцать вторая

5 февраля 1536 года

Замок Гевер

Они подъезжали: на фоне серого неба Кента вырисовался Гевер — голый, замерзший. Накидка плюща, укрывавшая обычно замок, зимой исчезала, лишь то здесь, то там прижимались к стенам тонкие ниточки виноградной лозы. Высоко вздымались обнаженные деревья ближнего леса, а в глазах окон не отражалось ничего, кроме угрожающе нависшего низкого неба. Мария выплакала уже все слезы и теперь застыла в седле Иден, словно закрывшись броней спокойствия. Время от времени ей казалось, что вот-вот накатит новый приступ истерики, но пока все обходилось. Конечно, когда она увидит лицо матушки, весь ужас и страдания прорвутся наружу с новой силой. Ах, если б можно было проснуться в своей постели в Уивенго и стряхнуть с себя приснившийся кошмар!

Вот уже подковы лошадей зацокали у въезда во внутренний дворик замка, всадники скучились, натянули поводья и приготовились спешиться. Мария опухшими от слез глазами обшаривала окна верхнего этажа — не покажется ли знакомое лицо: матушки, Симонетты или кого-нибудь из старых, хорошо знакомых слуг? Но тут отворились парадные двери, над которыми гордо красовался фамильный герб Болейнов, и навстречу прибывшим выбежала матушка, одетая в черный бархат.

— Мария! Стафф! Я молилась о том, чтобы вы приехали. Спасибо вам, милорд, за то, что привезли Марию домой. — Она бросилась между Санкторумом и Иден, хрупкими руками крепко обняла Марию, и слезы обильными потоками хлынули из глаз обеих женщин.

— Вы знаете, матушка, вы уже знаете о том, что Анну арестовали, — больше Мария ничего не сумела вымолвить, лишь прижалась щекой к посеребрившимся волосам матери. Пошел слабый снежок, в воздухе закружились редкие снежинки, и Стафф уговорил их войти в замок.

У самого входа, опираясь на резной посох, стояла Симонетта, сгорбленная, как никогда; на лице застыло выражение неприкрытого страдания. Мария обняла ее — сперва нежно, потом отчаянно приникла к ней, а затем мать и дочь Болейн помогли старой гувернантке, словно она была членом их семьи, дойти до светлицы. Стафф тем временем отдавал распоряжения слугам. На них всех смотрел с портрета немигающим взором король.

— Садись вот сюда, Симонетта. Я так рада видеть, что ты снова на ногах. Матушка писала, что ты почти не встаешь с постели, — сказала Мария, сама поражаясь тому, что может так щебетать, когда все глаза жадно устремлены на нее.

— Я заставила себя встать только сегодня, когда лорд Болейн прислал нам страшную весть: вчера королеву Анну арестовали. Поблизости не было никого, кто так хорошо знал бы и нашего Джорджа, и нашу дорогую Анну, а леди Элизабет необходимо было поговорить с кем-нибудь.

— Да, это я хорошо понимаю. — Мария присела на подлокотник кресла матери и приникла к ней, обняв одной рукой хрупкие материнские плечи.

— Понимаете, дети мои, — начала Элизабет Болейн, подняв руку, когда Мария со Стаффом попытались заговорить одновременно, — я уже много лет ожидаю какой-то трагедии, с тех пор как сама увидела короля и он предложил мне стать его возлюбленной. Тогда, как вам известно, он был еще только принцем Уэльским. Когда же я отказалась, потому что была недавно замужем и горячо любила господина своего супруга, король пришел в ярость. Ну, это я могу понять, но когда господин мой лорд Томас рассердился на меня… Правду говоря, во мне тогда что-то умерло, и с тех самых пор я не сомневалась, что над Булленами нависла неминуемая угроза. Король так миролюбиво сказал: «Я не приказываю вам, я всего лишь прошу», — но я понимала совершенно ясно, что у него на уме, и понимала, что служить ему — опасно само по себе. Однако я и представить себе не могла, что все обернется таким ужасом. Нет, Стафф, подождите. Я еще не все сказала.

Говарды никогда не были такими, как Буллены — по крайней мере, в старые времена. Но вскоре я родила здесь детей, полюбила их и стала растить — сперва Джорджа, потом Марию и крошку Анну. — Она вытерла мокрые щеки и глаза, сидя по-прежнему прямо; ни Мария, ни Стафф, ни Симонетта не посмели перебить ее, даже словами утешения. — То были для меня золотые годы в Гевере, ибо господину моему нечем было торговать, кроме своих талантов и способностей; он поднимался все выше, гордился этим, он только отведал вкус власти. А потом он забрал Марию и использовал в своих целях — сначала в далекой Франции, после этого здесь, при английском дворе. Потом забрал Анну и Джорджа… Он, Боже правый, он сломал жизнь всем своим детям, теперь он двоих убьет, а я все еще люблю его!

Она разрыдалась на плече у Марии, а та оросила своими слезами ее голову. Вдруг, на удивление быстро, она гордо выпрямилась и произнесла так, как будто обращалась к одному только Стаффу:

— Видите ли, милорд, когда сестра Марии стала королевой, мне показалось, что теперь — возможно, возможно! — она будет в безопасности. Ведь мой супруг не мечтал взобраться еще выше! И тут я ошиблась. Этого короля не останавливает ничто: ни любовь, ни чувство признательности, ни брак. Он просто бросает всех себе под ноги и топчет.

— Законный сын — вот единственная защита от него, какую может получить любая женщина или семья, миледи, — проговорил Стафф срывающимся голосом. — Но я полагаю, он может оказаться неспособен иметь здорового сына. А если случится так, то остается ваша маленькая тезка, рыжеволосая принцесса Елизавета. Теперь, если угодно, послушайте Марию — она хочет сказать вам что-то важное. — Он кивнул Марии, и та лихорадочно порылась в уме, отыскивая те слова и целые фразы, которые повторяла на каждом отрезке дороги от Банстеда до Гевера.

— За те два дня, что мы провели в Гринвиче, матушка, я увидела, что Анна сильно изменилась. Она смирила гордыню, окрепла душой и ничего не боится. Это вселяет некоторые надежды. А со мной она была ласкова и так добра! Распорядилась, чтобы старший сын находился под моей опекой в случае, если… если королева умрет… и чтобы он мог гостить у нас со Стаффом в Уивенго — а я обещаю, что он и сюда приедет, если вы пожелаете его принять. Кэтрин предстоит воспитываться вместе с принцессой Елизаветой, а когда принцесса будет при дворе, Кэтрин станет гостить у нас. Анна просила меня передать Кэтрин и Елизавете кое-что из драгоценностей, если… ну… когда они подрастут и смогут все понять. Но кто и что сможет понять, если король осуществит свою ужасную месть?

— Как раз об этом я и думаю все время, Мария, — ответила Элизабет Болейн ласковым и в то же время твердым голосом. — Если король раздавит их всех, если он осмелится заточить Анну и Джорджа или нанести им иной вред, если эти лживые обвинения станут известны в народе, то это многие годы будет отравлять сознание крошки Елизаветы. Мы же, особенно те, кто моложе меня, обязаны рассказать девочке правду, донести до нее добрые слова о ее матери и нашей семье. Вот о чем я не перестаю думать все сегодняшнее утро — с той минуты, когда прискакал гонец.

— Да, матушка. А Гарри и Кэтрин уже достаточно взрослые, им можно сказать правду, и они эту правду запомнят. Они расскажут об этом Елизавете. Малыш Эндрю когда-нибудь тоже узнает. Стафф съездит, привезет его завтра сюда — мы собираемся погостить в Гевере, если вы не возражаете.

— Не возражаю? Ну конечно, дитя мое, не покидайте меня. Я уже устала казаться сильной. Вы, Стафф, должны откровенно сказать нам, чего ждать в грядущем. Мне кажется, до сих пор вы всегда говорили только правду.

Карие глаза Стаффа обеспокоенно отыскали глаза Марии в поисках поддержки, а затем он встретился с бестрепетным взглядом своей голубоглазой тещи.

— Предстоит суд, леди Элизабет, и король всеми силами постарается избавиться от Болейнов раз и навсегда, чтобы иметь возможность снова жениться. В лучшем случае Анну и Джорджа ожидает ссылка и…

— Ах, вы правда верите, что возможен такой исход? — Леди Элизабет возбужденно сжала своей худой рукой запястье Марии. — Анна очень хотела бы жить во Франции, если ей удастся уехать из Англии. А мы когда-нибудь могли бы навестить ее там.

— Это в принципе возможно. Но полагаю, Анна при ее взрывном характере и недюжинной силе воли, понимая, что в случае ссылки ей уже нечего терять, кроме самой жизни (а она станет думать именно так), будет до последнего настаивать на том, что она королева, и Его величеству придется это учитывать.

— Она абсолютно не виновна в том, в чем он ее обвиняет!

— Конечно, миледи. Это известно и Марии, и мне, и большинству придворных, но Его величество желает уверить самого себя в противном, дабы избавиться от укоров нечистой совести. — Говоря это, Стафф беспокойно сжимал и разжимал кулаки. Мария никогда прежде не видела его в таком состоянии, хотя лицо его казалось совершенно спокойным.

— Все это помогла подстроить злобная и жестокосердная Джейн Рочфорд. Она осмелилась клятвенно подтвердить лживые и нечестивые обвинения против Анны и собственного супруга! Однако же это выходит наружу отрава того брака, к которому они были принуждены. И мой господин тоже должен ответить за это. Единственное, в чем Анна и Джордж истинно виновны, — это любовь к власти, и ей они научились от своего родителя. Скажите же нам, Стафф, ибо и я, и Мария в состоянии это перенести, — какого удара нам ждать в худшем случае?

— Наиболее зловещий знак я усматриваю вот в чем: король зашел столь далеко, что готов погубить вместе с королевой двух своих самых близких друзей — Норриса и Вестона. Кроме того, он позволил своему лакею Кромвелю вытащить из пучин забвения несуразные обвинения в колдовстве — стало быть, отступать он не намерен. А хуже всего то, миледи, что невиновные будут объявлены преступниками и заплатят королю за его собственные грехи. Слава Богу, мы с Марией от этого избавились! — В глазах Стаффа стояли слезы; Мария прошла разделявшие их несколько шагов и прикоснулась к мужу.

— Что ж, дети, идет весна, а она неизменно приносит в Гевер красоту и утешение. Много раз мне пришлось это повидать. А вам теперь требуется отдых. Вы ведь даже в комнате своей еще не были. Мы с Симонеттой подождем вас здесь, я велю подать сюда вино и закуски. Мне хочется еще поговорить с Симонеттой.

Они неловко поднялись со своих мест, и Мария переборола порыв подойти к матери, обнять ее — стало совершенно ясно, что матушка вдруг полностью взяла себя в руки. По широкой лестнице они поднялись в комнату, которая издавна принадлежала Марии. Двери во все три комнаты, когда-то в детстве служившие им спальнями, стояли распахнутые настежь, и Марию вдруг посетила странная мысль: то ли здесь хозяйничали призраки, то ли они еще когда-нибудь появятся. Слуги были наготове, одежда гостей была разложена на кровати, а на массивном столе их ожидали тазы со свежей водой и чистые холщовые полотенца. Стафф облокотился о подоконник и долго смотрел из окна на голый парк, а Мария тем временем поспешно распаковала кошель с драгоценностями Анны и развернула официальный документ, дающий ей право распоряжаться своими детьми.

— Она не задала тебе еще один вопрос, Стафф.

— Да, потому что ответ на него она сама знает.

— Но он же не осмелится отрубить голову королеве Англии!

— Для того-то он и постарается доказать, что ее нельзя считать законной королевой. Станет упирать на колдовство, или на то, что некогда сожительствовал с тобой, или же на любые другие доводы морали, лишь бы избавиться от Богом данной супруги, законной и коронованной королевы.

Мария медленно подошла к нему, прижимая к груди жесткий свиток пергамента.

— Он ни за что не прикажет мне явиться в суд и свидетельствовать, что мы были любовниками, дабы он мог утверждать, что нынешний брак является кровосмесительным.

— Я думал об этом. Полагаю, ты права. Он не может пойти на это, раз обвинил в подобном гнусном преступлении твоего брата. Ах, Мария, я просто не знаю. Мне тошно думать обо всем этом, и душа болит! — Он потянул Марию к себе, и пергамент, который она держала, зашуршал о его плечо. — Я совсем измучился, пытаясь заблаговременно разгадать все его возможные маневры и тем защитить тебя, чтобы мы жили в Уивенго и никто нас не трогал.

Его признание в собственной слабости и страхе повергло Марию в ужас: она и думать никогда не думала, что этот открытый, уверенный в себе, иной раз даже циничный мужчина, которого она любит, способен испытывать усталость и страх.

— Но ведь я с тобой. Ты всегда можешь опереться на меня, любовь моя, — проговорила она тихо. — Какая бы участь ни ждала Болейнов, они отчасти сами в ней повинны, а к нашим с тобой стремлениям это не имеет никакого отношения. — Мария обвила руками его пояс и крепко прижалась к нему.

— Кажется, это я от тебя уже слышал, милая Мария. Теперь моя сила в тебе, в тебе и Эндрю. Поэтому мы поможем твоей матери и как-нибудь пройдем через все, что будет.

— Наша сила в том, что мы вместе, — пробормотала она, прижимаясь к его груди, и они долго простояли так у окна.

Потянулись недели, в течение которых Анна и Джордж томились в Тауэре, потом несколько дней заседал суд. Все это время гонцы лорда Болейна носились в Гевер и обратно. Обитатели Гевера пришли в отчаяние, когда трое дворян скромного происхождения, высоко вознесенные в свое время королем, а также скромный лютнист Анны были признаны виновными и приговорены к смерти. Но они воспрянули духом при известиях о том, как разумно Анна отстаивала перед судьями невиновность Джорджа и свою собственную. Джейн Рочфорд и их кузен сэр Фрэнсис Брайан благополучно уцелели в поднявшейся буре — лишь потому, что полностью отреклись от каких бы то ни было связей с семейством Болейн, хотя именно благодаря Болейнам они попали ко двору и добились там первых успехов. Дядюшка Норфолк окончательно предал своих кровных родственников — он на этом суде председательствовал и, как передавали, глаза его не просыхали от слез. Стафф каждые две недели ездил в Уивенго, и после возвращения из одной такой поездки Мария попросила его сжечь все письма, которые им писал за последние два года Кромвель: ведь именно Кромвель был и действующим лицом, и творцом тех жестокостей и унизительных обвинений, с которыми был связан судебный процесс над Анной.

Даже после того, как суд вынес Анне обвинительный приговор, в Гевере все еще не теряли надежды, ибо король созвал особый суд, которому надлежало объявить, что Анна Болейн никогда не состояла с Генрихом Тюдором в законном браке: у нее была добрачная связь с Гарри Перси, которого она когда-то любила. Но даже постановление этого суда о том, что король никогда не состоял в законном браке с королевой-ведьмой, не могло спасти Анну. Согласно приговору она подлежала обезглавливанию в Тауэре — за государственную измену, кровосмесительство и прелюбодеяния. Ее брату Джорджу, а также Норрису и Вестону предстояло умереть днем раньше.

Наступил рассвет безоблачного и теплого майского дня, на который была назначена казнь Анны. Мария встала, подошла к окну спальни и смотрела, как первые лучи солнца золотят цветущие сады Гевера. Она не могла припомнить, удалось ли ей нынче ночью уснуть хоть на минуту, а Стафф лишь ненадолго впадал в дрему и вновь просыпался, это она знала. Оба всю ночь нервно шагали по комнате или заглядывали в соседнюю — посмотреть на спящего Эндрю. Один раз Мария встретила у дверей детской матушку и обняла ее без единого слова.

Стафф скатился с ложа, босиком прошлепал по полу и встал у окна за спиной Марии.

— Я вот думала, — призналась она, — каково это, легче или тяжелее, умирать в такой чудесный день.

Он прижался теплым телом к ее спине, распахнул окно настежь и глубоко вдохнул сладкий свежий воздух.

— Мне думается, легче, — проговорил он тихо. — Это нечто такое, что приятно унести с собой. Она уносит с собой твою любовь, Мария. В этом она не сомневается. А ты пробовала снова передать ей свои мысли, свою силу?

— Да, любовь моя, а как же! — Мария заплакала и спрятала лицо на груди мужа, как часто делала в минуты слабости за последние месяцы. Он крепко обнял ее, защищая и вселяя уверенность.

— Я люблю тебя, моя золотая Мария. И всегда любил. — Он не мог справиться со своим голосом. — Но мне кажется, слово «любил» не может передать всего — того, какое сильное чувство я испытывал к тебе все эти годы. Бог свидетель, я убил бы короля, если бы он тронул тебя, когда мы были при дворе в последний раз… когда Анна призывала тебя. — Он снова помолчал, потом заговорил хрипло, жестко. — Мог свернуть голыми руками королевскую шейку Франциску, черт бы его побрал, — за то, что он так грубо с тобой обошелся.

Мария непроизвольно сжала руками горло, а мысли метнулись от Франциска назад к Анне. Нежную шею Анны перерубит меч палача[147], и это в такой солнечный день.

— Милая моя, — обратился к ней Стафф, обнимая талию Марии теплыми руками, — отойди-ка от окна. Я не собирался говорить об убийствах. Их уже и без того было достаточно, — прошептал он, лаская губами ее волосы. Потом поднял ее на руки — так же легко и уверенно, как когда-то в обширном парке Гринвича. Тогда она была женой Вилла Кэри и полагала, что ей нечего ждать, а впереди — один сплошной мрак. Стафф бережно положил ее на простыни, залитые струившимся через окно ярким утренним солнцем. Потом лег рядом и привлек Марию к себе. Она вздохнула и судорожно прильнула к нему, вся дрожа; однако слез не было — она выплакала их все за долгие недели суда и ожидания казни Джорджа и Анны.

Она крепко прижалась лицом к его плечу, отгоняя мысли о том, как Анна и Джордж стоят у плахи. Но вдруг ее глаза широко открылись, она ясно представила себе, как несчастная Мэг Ропер получает изуродованную голову своего отца, только что торчавшую на колу, и нежно сжимает в своих руках. Сэра Томаса Мора обезглавили по велению бездушного короля, как и Анну сегодня. А теперь, несомненно, отец самой Марии скачет где-то по дороге в Гевер.

Они лежали молча, а в окно вместе с солнцем вливался щебет птиц, смешивался с тихим дыханием Марии и Стаффа. Мария смотрела на белый потолок, который помнил ее еще совсем маленькой девочкой, и тут на нее снова нахлынули воспоминания. Отец увозил ее в Брюссель, а ей, восьмилетней, было очень страшно. Потом он забрал ее во Францию, а Джордж и Анна после ее отъезда по-прежнему вместе играли и смеялись в летних садах Гевера — это казалось несправедливым. Любил ли все это время хоть кто-то из Булленов кого-то из своих близких, ясно сознавая это чувство? А у них со Стаффом все было по-другому. У ее детей будет еще лучше. Остаток жизни она посвятит тому, чтобы именно так и было.

Раздался быстрый, частый стук в дверь спальни, и голос Нэнси заставил их резко приподняться на постели.

— Господин ваш отец приехал в замок, миледи! Сейчас он в светлице. Малыш Эндрю играет с вашей матушкой. Можно, я войду, помогу вам одеться?

Пока она говорила, они уже встали, а Стафф успел натянуть штаны и почти заправить в них рубашку. Мария бросилась надевать свою рубашку и расчесывать волосы.

— Входи, Нэнси, входи быстрее!

Нэнси одела ее и готова была уложить волосы в прическу, если бы Стафф не стоял рядом, уже полностью готовый, а сердце Марии не так сильно билось — ей не терпелось увидеть отца. Наконец-то он был здесь, он вернулся домой в Гевер, время слишком раннее — значит, не мог присутствовать при казни Анны. Он не сумел спасти свой мирок, зато вернулся домой — к ним в Гевер.

Нэнси беспомощно махнула рукой, оставив длинные волосы своей хозяйки распущенными, только быстро провела по ним гребнем. Мария, опираясь на руку Стаффа, спустилась по лестнице. Все ее тело охватила дрожь, совладать с которой не удавалось. Ей страшно было услышать привезенную им новость, а еще страшнее — то, что она может и на сей раз не увидеть в его глазах понимания. А у подножия лестницы наткнулась на холодный жесткий взгляд короля с портрета.

— Не бойся, любовь моя, — подбодрил ее Стафф и распахнул дверь.

Отец неровными шагами расхаживал перед незажженным камином, а матушка бессильно откинулась на спинку кресла. В ярких лучах утреннего солнца комната выглядела неуместно веселой, а цветные стекла окон разрисовывали ковер и стены красными и синими узорами.

Томас Болейн остановился на месте, заметив прищуренными глазами Марию со Стаффом. Марии показалось, что внешне он как-то весь съежился, а взгляд шел из каких-то самых темных глубин его существа.

— А ты не плачешь, Мария. Как часто я видел твои слезы, но по Анне ты не плачешь?

— Я плакала и молилась за милых сестру и брата в те долгие месяцы, когда вы этого не видели, отец, потому что вас не было здесь. А теперь все слезы, какие остались, — у меня в душе.

Отец уставился на нее тяжелым взглядом и начал загодя заготовленную речь.

— К этой минуте королева уже умерла — убита королем, как и ее брат вчера. Мне сказали, что Джордж принял смерть мужественно, и я не сомневаюсь, что королева тоже не дрогнула. Я не в силах был оставаться, чтобы услышать об этом самому. На суде Анна держалась великолепно. Как бы там ни было, они оба передавали свой привет тебе, Мария, а Анна также и супругу твоему. У меня где-то была записка к тебе от Анны, но при поспешном отъезде я, кажется, положил ее не туда. Должно быть, она найдется где-то в моих вещах, когда их доставят сюда. Анна велела передать, чтобы ты рассказала о ее любви — и всю правду о ее несправедливой смерти — принцессе Елизавете, когда та вырастет и сможет это правильно понять. Анна хотела, чтобы об этом побеспокоились и ты, и малышка Кэтрин.

Мария отошла от Стаффа, который стоял за креслом матери, положив руки ей на плечи, и на два шага приблизилась к отцу.

— Я исполню это как свой святой долг, отец. Анна, кроме того, передала Генри Кэри под мою опеку, хотя и оставила дополнительные средства на его образование.

— Да, об этом она мне говорила. — Больше отец ничего не сказал, но продолжал как-то странно смотреть на нее, словно на незнакомку.

— А вы, отец? — Мария осторожно протянула руку и положила пальцы на его стиснутую в кулак руку.

— Я, Мария? — Он отстранился и стал снова расхаживать по комнате. — Я потерпел поражение, полное поражение.

— Но мы с матушкой любим вас, как и прежде, отец, — решилась сказать Мария дрогнувшим голосом. — И у вас есть Гевер.

— Гевер? Любовь? Я же говорил о наших стремлениях! На освободившуюся должность лорда-хранителя печати, которую прежде занимал я, теперь назначили это злобное пресмыкающееся, Кромвеля. Предатели, кругом одни предатели! Норфолк был ее судьей, а эта сука скулящая, Джейн Рочфорд — их главным обвинителем. Неудивительно, что Джордж так и не смог полюбить ее или иметь от нее ребенка! А с какой радостью твой дорогой кузен Фрэнсис Брайан помчался к Джейн Сеймур, чтобы сообщить ей о смертном приговоре королеве! Чтобы черт забрал их всех! Крысы всегда бегут с тонущего корабля, каким бы великим или ценным ни был этот корабль. Бегут, если даже его можно было еще спасти.

— Господин мой сообщил мне, что нам не выдадут их тела для погребения, — скрипучим голосом сказала вдруг Элизабет Болейн, глядя на Марию невидящими глазами. — Страже было велено зарыть их под полом маленькой церквушки внутри Тауэра, где молятся тюремщики. Слава Богу, освященная церковь, хотя это отнюдь не место для одного из Говардов и для королевы. Как, вы сказали, называется эта церковь, милорд?

— Святого Петра в оковах[148], Элизабет.

— Да-да. По крайней мере, название подобающее. Я молюсь, чтобы головы погребли вместе с телами, дабы в день Страшного Суда они воскресли невиновными в очах Господа Бога.

— Быть может, и не совсем невиновными, дорогая моя, но уж не повинными в тех ужасных преступлениях, которыми королю вздумалось заклеймить их. Кингстон обещал мне позаботиться о том, что волнует вас, мадам.

— Спасибо, Томас. Для меня это немаловажно. А Елизавете не будет вреда от короля?

— Не будет, я ведь уже говорил тебе. Елизавету объявили теперь незаконной дочерью, но она дочь короля, и он это хорошо знает. Достаточно взглянуть на нее — вылитый Тюдор.

— Но кожа у нее материнская, как и глаза, и нежные тонкие руки, отец, — вставила слово Мария, и отец вновь обратил на нее внимание. Томас Болейн не желал садиться, вместо этого он тяжело облокотился на резную каминную полочку и поставил одну ногу (сапоги он так и не снял) на железную подставку для дров.

— Мальчик с песочными волосами, который играет у ворот, — твой новый сын, — неожиданно сказал он.

— Не такой уж новый, отец. Осенью ему исполнится три года.

— А он, похоже, станет настоящим Говардом.

— Он Стаффорд, отец. Не Болейн, не Говард — Стаффорд.

Отец склонил голову набок и посмотрел на Марию поверх рук, сложенных крест-накрест на каминной полке. Потом повернул голову чуть дальше и взглянул на ее мужа.

— Моя жена за последние годы не раз говорила мне, поверь, Стаффорд, о той доброте и верности, которые ты проявлял к ней, и о той заботе, которой ты ее окружил в последние месяцы. Прими за это мою благодарность.

— Я ни в малейшей степени не стремлюсь заслужить вашу благодарность, милорд. Все, что я делал, проистекает из моей любви к жене и ее матери.

Поверх головы стоявшей между ними Марии они смерили друг друга взглядами.

— Я весьма сожалею, Стаффорд, что теперь, когда Джорджа нет, Гевер после нашей смерти отойдет к короне. В более благоприятное время он достался бы Марии как единственной оставшейся наследнице дяди Джеймса. Не могу взять в толк, почему Его королевское величество оставил Гевер в моем владении до конца жизни. Иногда мне кажется, что он пошел на это ради Марии. Ты понимаешь меня, Стаффорд? Гевер отойдет к короне.

— Это Мария очень дорожит Гевером, но не я, милорд. Мне всегда будет хватать Уивенго.

— Понятно. А согласишься ли ты оказать мне одну услугу — лично мне?

— Соглашусь, милорд, — ради любви, которую питаю к вашей дочери, горячо любящей вас всех.

Томас Болейн первым отвел взгляд, посмотрев в сторону двери.

— Мария часто делала глупости — впрочем, как и ты, Стаффорд. Не мешай, Элизабет, я скажу то, что хочу. Ты ведь имел возможность получить от короля немалое состояние и земли.

— Я не хотел от него ничего, кроме свободы, лорд Болейн, как хотим мы с Марией быть свободными от вас.

— Что ж, может, ты и прав, что не верил ему. Никому нельзя верить. Кромвель оказал Анне последнюю услугу, когда привез к ней Марию, а потом обрушился на всех нас. Я попрошу тебя об одном одолжении, прежде чем вы отправитесь в Уивенго.

— Милорд, они вольны оставаться в моем доме столько, сколько сами пожелают, — заявила Элизабет Болейн, поднимаясь из кресла.

— Их дом в Уивенго, жена. Они предпочитают жить там. Он сам так сказал.

— В таком случае мы уедем сегодня же, но можем иногда навещать леди Элизабет. Насколько я понимаю, вы готовы с радостью принимать здесь своих внуков, когда они пожелают навестить бабушку. Если же это вам не по нраву, то мы станем приглашать ее в Уивенго на лето или в любое другое время, когда ей будет угодно.

— О, конечно. Это пожалуйста. — Лорд Болейн указал на двери светлицы, и Мария испугалась, что он тотчас выставит их из своего дома. Простертая рука отца дрожала. — Я просил бы вас, лорд Стаффорд, снять портрет короля со стены в моей передней и закопать где-нибудь в саду, не сообщая мне, где именно. Закопайте и изрежьте его на куски, если захотите, ради нас обоих, ради нас всех! Мне бы хотелось собственным кулаком протыкать его снова и снова, да только, черт меня побери, сил у меня уже не осталось!

Элизабет Болейн подошла к нему, обняла своими тонкими руками, словно ограждая от всего мира, пока его тело сотрясали глухие рыдания без слез. Стафф направился к двери, потом вернулся и потянул Марию за собой. Тихонько он притворил за ними дверь светлицы.

— Я такими никогда еще их не видела, Стафф. Матушка утешает его, — прошептала Мария, когда они оказались в холле под огромным портретом.

— Может быть, они начнут все заново, попытаются наверстать потраченные годы, Мария. — Он повернулся, потянул портрет на себя, заглянул за раму. — Грязь, пыль и дохлые тараканы, — подвел Стафф итог. Он ухватился за тяжелую раму и высоко поднял картину, снимая с державших ее крюков. — Ты знаешь, мне кажется, — тихо сказал он жене, — что он смягчился бы, если бы мы стали умолять о позволении остаться и жить в Гевере. — Стафф обернулся к ней с тревожным ожиданием на лице.

— Ему следует знать, что мы на это никогда не пойдем, любовь моя. Наш дом в Уивенго.

Счастливая улыбка озарила утомленное лицо Стаффа, а его взгляд ласкал Марию.

— Тогда покончим с этой последней задачей, заберем Нэнси, Стивена и малыша да и отправимся восвояси, жена.

Они забрались далеко за пределы регулярного парка, за клумбы, покрытые тугими бутончиками роз, к ивам, росшим у пруда.

— Ты могла бы прислать ко мне садовника с заступом? — попросил он Марию, наклоняясь над картиной и вытаскивая из ножен кинжал. Она посмотрела под ноги, на покрытый масляными красками холст, на лицо, которое так хорошо знала когда-то. Ветви ив отбрасывали тени на суровые черты волевого лица. Казалось, прищуренные глаза бегали, а огромные руки скрывались в тени.

— Когда Анна была еще маленькой, она всегда пугалась этого портрета, — высказала Мария свои мысли. — Однажды она сказала, что руки у него чересчур большие, а глаза похожи на отцовы. — Она отвернулась и поспешила на поиски Майкла, садовника, который жил в Гевере всю жизнь. У Майкла посветлело лицо, когда он увидел ее, и по ее слову он сразу поторопился к Стаффу с заступом в руках. Мария присела на скамью у солнечных часов, вокруг которых вскоре пробьются молодые побеги мяты и укропа, и смотрела, как сперва Майкл, а потом Стафф копают землю. Мария вспомнила: здесь она сидела как раз перед тем, как начались родовые схватки; она тогда родила Гарри, а Майкл оказался рядом и донес ее до замка. И тут на нее снова нахлынуло болезненное осознание произошедшего. Тогда Анна как раз покинула ее, оставила в одиночестве, потому что Мария не чувствовала в себе сил рассказывать ей о том, что делается при дворе. Слезы, вызванные этими воспоминаниями, застлали ей глаза — ведь Анна уже никогда не будет порхать, смеясь, по садам Гевера.

Она не пыталась подойти ближе, пока двое мужчин по очереди копали под ивой глубокую яму, чтобы похоронить там портрет короля; мыслями Мария была далеко отсюда. Интересно, удалось ли в итоге Мэг Ропер похоронить голову своего отца? А Стафф всегда так запросто держал себя со слугами, что ее это удивляло. Да ведь того же Стивена можно было считать его лучшим другом!

А потом, когда она смотрела, как они поднимают громадную раму и опускают в могилу, забрасывают ее землей, Марии пришло в голову, что вместе с тем хоронят, возможно, и все ее страшное прошлое. Ей показалось, несмотря на всю скорбь об Анне и Джордже, что прошлое вместе с ними свалилось с ее плеч и покинуло ее мысли, в которых оно жило так долго и неотвязно.

— Подожди, Стафф! — воскликнула она и опрометью бросилась к ним. — Погоди, господин мой, не засыпай могилу до конца. Я хочу кое-что прибавить от себя.

Она пустилась бегом через парк в замок, пробежала мимо все еще закрытой двери в светлицу. Взбежала по ступеням лестницы, с которой некогда спустилась, чтобы предстать перед королем, и встретила тогда взгляд темных глаз Стаффа, ожидавшего ее. У себя в комнате она отложила в сторону нитки жемчугов, полученные от милой Анны, порылась под гранатовым ожерельем, которое много лет назад подарил ей в Уайтхолле Стафф. Вот, нашла! Мария не осмеливалась смотреть на эту вещицу два года, со дня смерти любимой подруги, от которой этот сувенир был получен. Выглядела фигурка точно так же, как в ту минуту, когда «роза Тюдоров» протянула ее Марии через шахматную доску, за которой они играли.

Стафф с Майклом дожидались ее возвращения, и Майкл не мог скрыть изумления, когда Мария показала Стаффу на раскрытой ладони бело-зеленую позолоченную пешку.

— Экая маленькая штуковина, — заметил Майкл.

— Да нет, Майкл, это очень-очень большая штука, — сказал озадаченному Майклу Стафф, а Мария погрузила пешку в свежевскопанную землю, и Стафф засыпал ее.

— Я любовался твоими чудесными садами, Майкл, — похвалил он садовника, когда они полностью засыпали яму. — Не раз за эти годы я восхищался ими. Ты женат, Майкл?

Долговязый садовник виновато улыбнулся, обнажая, как всегда, щербатые зубы.

— Нет, милорд. Так и не попалась мне девчонка, какую я бы полюбил, тогда бы и женился. А так жениться, только чтоб завести ораву ребятишек, — нет, это не по мне.

— Ты мудрый человек, — сказал Стафф серьезно и похлопал просиявшего Майкла по плечу. — Вот что я тебе, Майкл, скажу, а ты постарайся мои слова запомнить.

— А как же иначе, милорд!

— Когда настанет такой день, что Гевер будут продавать, а тебе не захочется здесь оставаться, купи-ка ты лошадку и поезжай в Уивенго близ Колчестера, в усадьбу леди Марии. Через несколько лет сад у нас там разрастется и потребуется твоя уверенная рука. Даже если пройдет много лет, не забудь — приезжай к нам в Уивенго.

— Спасибочки, милорд, — только и выговорил Майкл, и на его зеленые глаза навернулись слезы.

— Пока прощай, Майкл. Ты всю жизнь был Булленам верным другом, — добавила от себя Мария и улыбнулась ему, несмотря на усталость, на смятенные мысли.

Стафф взял ее за руку, и они медленно пошли через парк к нарядно раскрашенному фасаду замка.

— Я не стал закапывать портрет, Мария, — поведал он ей наконец, когда они проходили под железными зубьями решетки за подъемным мостиком. Я вырезал его, а закопал одну лишь раму. Портрет надо сохранить для Елизаветы. Что бы там ни было, он ее отец, а ей достанется наследство из Гевера — замка, которого она вполне может и не увидеть никогда. — И он засунул под дублет туго свернутый рулон полотна.

— Ты хорошо сделал, мой Стафф, — откликнулась Мария. — Только пока не нужно вешать его в моем доме.

— Обещаю, что запрячу его подвале, на дне самого глубокого сундука.

Парадные двери были распахнуты настежь, впуская в холл потоки свежего воздуха, а на залитом солнцем полу Эндрю играл резной деревянной лошадкой и тяжелой золотой цепью. Мария наклонилась поближе, чтобы рассмотреть цепь внимательно.

— Что это у тебя, миленький мой? — спросила она, и Стафф остановился на первой ступеньке лестницы. — Стафф, это нагрудная цепь отца, на ней висела королевская печать. Только откуда…

— Это я подарил мальчику, Мария. Мне она не нужна, — послышался из-за двери светлицы голос отца. — У меня есть еще одна, и, если хочешь, я отошлю ее Гарри. Пусть малыш играет. Он с большим удовольствием колотит ее деревянной лошадкой, хотя на меня смотрит так, будто я тролль из страшных сказок.

— Спасибо за подарок, отец. Эндрю просто немного робеет, когда встречает… э… незнакомых людей. Я буду гордиться, если за предстоящие годы он познакомится с вами получше.

— Годов осталось не так уж много, дочка. Я чувствую. — Он кивком указал на пыльный прямоугольник, куда до сих пор не пробивались солнечные лучи. — Вижу, портрета больше нет.

— Его больше нет, — подтвердил Стафф.

— Значит, мы с тобой в расчете, Стаффорд. У тебя есть Мария, а услугу ты мне оказал по доброй воле.

Стафф молча кивнул, стоя рядом с мирно играющим сынишкой на залитом солнцем полу. К открытой двери светлицы подошла леди Элизабет, а позади нее тяжело опиралась на свой посох согнутая годами Симонетта.

— Вы должны полдничать с нами, а уж потом отправитесь в путь, — четко прозвучал в тишине голос Элизабет Болейн.

— Конечно, леди Элизабет, спасибо, — сказал Стафф, не отводя взгляда от Томаса Болейна, словно еще чего-то ожидал.

— Мы… я желал тебе добра, Мария, — сказал тогда отец. — И вот, все наши стремления и мечты — все он разрушил своим коварством, и из трех прекрасных детей одна только золотая Мария и осталась. — Он говорил нараспев, словно в трансе. Рывком опустил голову, бросил взгляд на малыша, который играл в потоке света его сияющей цепью, повернулся и ушел назад, в светлицу.

Мария провожала его глазами, пока отец не скрылся за дверью. На какой-то миг ей почудилось, что он сейчас появится оттуда снова, молодой и сильный, спросит, что там у нее в ее комнате, потом скажет, что она отправляется с ним в Брюссель, ко двору эрцгерцогини. Но нет — то время прошло и быльем поросло, а здесь вот сидит ее сыночек, ее и Стаффа.

— Матушка, не могли бы вы позвать Нэнси, чтобы она присмотрела за Эндрю, пока мы будем собираться в дорогу? — попросила Мария.

— Наверное, дедушка и я поиграем с ним в светлице, пока вы не будете готовы полдничать, — ответила мать, в голубых глазах которой стояли слезы. Она наклонила свою покрытую серебром голову и подняла малыша на ноги.

Стафф, стоявший за спиной Марии, тронул ее за плечо, и она обернулась, улыбнулась ему. А потом они рука об руку поспешили вверх по лестнице — собираться в дорогу.

Послесловие автора к изданию 2006 года

Марией Болейн я заинтересовалась с тех самых пор, как в конце 1960-х годов встретила краткое упоминание о ней в курсе истории — я тогда училась в колледже. Потом я изучала европейскую литературу, неоднократно посещала Англию, и в 1980 году написала статью о Марии для журнала «Бритиш хистори мэгэзин», а затем — этот роман, который увидел свет в 1983 г. После этого стало заметно, как резко возрос интерес к той женщине, которую прежде вспоминали гораздо реже прочих представителей блестящего и ненасытного клана Болейнов.

Как мне представляется, Мария оказалась самой симпатичной, а в итоге и самой мудрой и сильной из всей своей трагически обреченной семьи. За прошедшие годы я написала другие исторические романы, связанные с Елизаветой Тюдор, а также серию детективов из елизаветинских времен, и меня не покидала мысль: не оказала ли история жизни Марии серьезного влияния на блистательную племянницу? Возможно, не только то, как Генрих VIII обошелся с ее матерью и другими своими женами, научило Елизавету ни при каких обстоятельствах не доверять мужчине, особенно королю? Вполне вероятно, что для умной королевы не пропали даром те уроки, которые дорогой ценой усвоила ее тетушка Мария.

Несколько второстепенных персонажей, выведенных в настоящем романе, например слуги, по необходимости являются вымышленными. Однако все основные персонажи и места действия романа соответствуют реальной истории настолько точно, насколько этого позволяют достичь личное посещение мест событий, изучение исторических трудов, географических карт, записок современников. Мне посчастливилось побывать во всех местах, описанных в романе, — в некоторых даже неоднократно.

Тихий, окруженный рвом замок Гевер, который в повествовании о Марии становится едва ли не самостоятельным действующим лицом, перешел (как и многое другое) в собственность короля в 1538 году, после смерти Томаса Болейна, всего на год пережившего свою супругу. Король, однако, не оставил замок за собой, как было принято в те времена, а организовал своего рода торги, причем — по оставшимся неизвестными причинам — лично проследил за тем, чтобы вырученная сумма была выплачена его давно брошенной возлюбленной, Марии Стаффорд. Признавал ли он таким образом свою вину? Выражал ли свою любовь? Или же хотел, чтобы его старший сын ни в чем не нуждался? Нам остается только гадать, но сам факт лишний раз свидетельствует о притягательности этой женщины.

Генрих Тюдор и Франциск Французский умерли в один год — 1547-й. Генрих все же обзавелся наследником мужского пола благодаря браку с Джейн Сеймур, умершей вскоре после родов. Однако, как неопровержимо свидетельствует история, самым выдающимся монархом из династии Тюдоров стало именно дитя Болейнов — Елизавета. Двое старших детей Марии Стаффорд верно служили своей кузине-королеве. При восшествии Елизаветы на престол Кэтрин Кэри была произведена в статс-дамы личного кабинета Ее величества. Генри Кэри, первый лорд Хансдон, был доверенным советником королевы и руководил подавлением мятежа католиков во главе с Дакром в 1570 году.

Те же, кто так подло предал Болейнов, в конечном итоге сами окончили жизнь трагически. Томаса Кромвеля после падения с вершин власти четвертовали, выпотрошили и повесили: он не сумел угодить королю, подготавливая четвертый брак Генриха. Джейн Рочфорд была обезглавлена вместе с пятой женой короля, Екатериной Говард, за сводничество. Сам король умер от непомерной тучности и многочисленных недугов.

Хочу выразить особую признательность Гэвину Астору, второму барону Астор оф Гевер-Касл, которому принадлежал Гевер в период написания моего романа, — за то, что он любезно переписывался со мной, проводил собственные изыскания и неизменно меня подбадривал. Теперь Гевер уже не принадлежит семейству Асторов, но замок по-прежнему открыт для посетителей, и там, недалеко от Лондона, можно провести замечательный день, который запомнится надолго.

И, как всегда, моя благодарность Дону — мужу, спутнику в поездках и корректору моих книг.

Карен Харпер

Апрель 2005

Мария Болейн была фавориткой французского монарха, а в шаге от английской короны… уступила свое место у трона Генриха VIII сестре Анне, для которой восхождение на престол обернется восхождением на эшафот…

Громкий вздох одновременно вырвался из груди всех зрителей, предвкушавших поединок: ловчие длинными палками вытолкнули дикого кабана на импровизированную арену. Появился Франциск, облаченный в тот охотничий костюм, который надел еще утром в опочивальне. Он стремительно прошел мимо толпившихся дам и бесстрашно перепрыгнул через барьер у подножия лестницы, высоко держа свое единственное оружие — меч. Все разразились приветственными возгласами, одна Мария хранила горькое молчание. Ей подумалось, что она хорошо понимает вепря, знает, каково ему — загнанному в западню, напуганному, обреченному на заклание ради развлечения короля.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Волшебный корень, который Цирцея дала Одиссею, чтобы вернуть человеческое обличье его спутникам, превращенным ею в свиней. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Сонет XXVI. Пер. А. Гуревича.

3

Англ. уменьшительное от имени Анна.

4

Йос ван Клеве (наст. фамилия ван дер Беке; ум. 1540 или 1541) — нидерландский художник-портретист.

5

Савойя — историческая область на юго-востоке современной Франции. Маргарита — принцесса (эрцгерцогиня) из дома Габсбургов, поэтому именовалась Маргаритой Австрийской (1480–1530); вдова герцога Савойского. Дочь императора Максимилиана I, тетка и воспитательница императора Карла V, она с 1504 г. до своей кончины была правительницей Нидерландов (со столицей в Брюсселе), принадлежавших в то время Испании, трон которой также занимали Габсбурги.

6

Построен тамплиерами; с сер. XIV в. до сер. XVI в. служил основной резиденцией ряда королей Франции.

7

Людовик XII (1462–1515) — король Франции в 1498–1515 гг.

8

Королеву Марию (фр.).

9

«Англичаночка» (фр.).

10

Да (фр.).

11

Небольшой город к северу от Парижа. Славился своими кружевами, позднее — фарфором.

12

Старинная форма современного слова «миссис» в смысле вежливого «госпожа», а не обращения к замужней женщине. В устах королевы оно также подчеркивает, что Мария пока не является «леди», т. е. женой лорда или старшей дочерью очень знатного лица.

13

Маленькую белокурую Буллейн (фр.).

14

Титул наследника престола во Франции.

15

Англ. уменьшительное от имени Генри.

16

Малышка (фр.).

17

Милочка (фр.).

18

Так англичане называют шахматного коня.

19

Крошка Мари Буллейн (фр.).

20

Екатерина Арагонская недолго была женой старшего брата Генриха, наследника английского престола Артура, принца Уэльского, умершего в начале 1502 г.

21

Новой королевы Мари (фр.).

22

Светлую королеву (фр.).

23

Дочь Людовика XII и Анны Бретонской.

24

Томас Уолси (1473–1530) — архиепископ Йоркский, лорд-канцлер Англии, ближайший доверенный советник Генриха VIII. Впоследствии не справился с поручением добиться от Папы Римского развода для короля. Арестован в 1529 г., умер в заточении.

25

Великий король (фр.).

26

Милая моя Мари (фр.).

27

Да (фр.).

28

Благодарю (фр.).

29

Сентонж — район на Атлантическом побережье Франции, в современном департаменте Приморская Шаранта. В Средние века — самостоятельное графство, к моменту описанных здесь событий уже давно входило в королевский домен.

30

Здесь: прошу вас (фр.).

31

Здесь: рыцарем (фр.).

32

Делах сердечных (фр.).

33

Demoiselle — барышня (фр.).

34

Да, мой король (фр.).

35

Несмотря на брак с герцогом Суффолком, придворные дамы и позднее, уже в Англии, продолжали титуловать Марию Тюдор «величеством» — как бывшую королеву Франции.

36

Во французском переводе этого латинского девиза расшифрован его смысл: «Лелею добро и истребляю зло».

37

Фрейлин (фр.).

38

Короля (фр.).

39

… много красавцев или поклонников. Это так огорчительно! (фр.).

40

Первый придворный живописец, архитектор и механик (фр.).

41

Франсуаза де Фуа (1495–1537), графиня де Шатобриан — первая и наиболее влиятельная из фавориток Франциска.

42

Официальная возлюбленная (фр.).

43

Малышка (фр.). В ту эпоху словом «миньон» («любимцы») стали обозначать также дворян, составлявших свиту короля.

44

Моя очаровательная англичанка (фр.).

45

Моей доброй подругой (фр.).

46

Простите, молодой господин (фр.).

47

Так (ит.).

48

Премного благодарна (фр.).

49

Да, Флоренцию (ит.).

50

Уметь видеть (ит.).

51

Клуэ, Жан (ок. 1475–1540) — французский живописец и рисовальщик, портретист.

52

Прощайте (фр.).

53

Праздника (фр.).

54

Гемптон-Корт (Хэмптон-Корт) — загородный дворец на берегу Темзы, с 1530 по 1760 гг. — основная королевская резиденция.

55

Построенная в XIV веке Бастилия долгое время была королевским замком и лишь с XVII в. стала регулярно использоваться как тюрьма для важных государственных преступников.

56

Жандармы (фр.). В то время во Франции так называли королевских конных гвардейцев.

57

Укол (фр.).

58

Королевских празднеств (фр.).

59

Входите (фр.).

60

Мадемуазель (фр.; букв. — «моя барышня»).

61

Речь идет о девяти крупнейших германских князьях, избиравших императора Священной Римской империи, — пяти князьях церкви (архиепископах) и четырех светских (курфюрстах).

62

Король-солнце (фр.). Здесь употребляется как домашнее прозвище, но через полтораста лет станет постоянным льстивым эпитетом, прилагаемым к Людовику XIV.

63

С XII века в Фонтенбло были охотничьи угодья французских королей. Франциск I (уже после описанных в этой главе событий) перестроил имевшийся там замок и превратил его в одну из своих парадных резиденций.

64

Девушек (фр.).

65

Королю Франциску (фр.).

66

Историческая область на северо-востоке Франции. Центр — г. Амьен.

67

Небольшое графство Гин вместе с крупным портовым городом Кале и прилегающей к нему территорией являлись последними владениями английской короны во Франции, почему и были избраны местом встречи двух королей. Ардр — городок на самой границе этих владений.

68

Мастер (перед фамилией) — старинное английское обращение к людям недворянского происхождения, а также к незнатным дворянам, иногда к младшим сыновьям мелкой знати. Женский род — «мистрис». Отсюда пошли современные «мистер», «миссис».

69

Бесси Блаунт (1502 — ок. 1541) — фрейлина королевы Екатерины Арагонской; в 1519 г. родила сына Генри, получившего фамилию Фицрой. Король официально признал сына своим и 6 лет спустя пожаловал ему титул герцога Ричмонда и Сомерсета. Одно время Генри рассматривался в качестве вероятного наследника престола. Умер от скоротечной чахотки в июле 1536 г., в возрасте 17 лет.

70

Получив прощение Генриха, супруги были вынуждены венчаться еще раз, теперь уже в парадной обстановке, в Лондоне — в мае 1515 года.

71

Пер. Ю. Поляковой.

72

Старинный замок, основанный еще в конце XI века; в средние века — резиденция графов Эссекских.

73

Одна из четырех лондонских корпораций адвокатов, при каждой из которых существуют юридические вузы. В средние века существовали в виде адвокатских гильдий, члены которых имели учеников.

74

Двусмысленности (фр.).

75

Одна из самых старых и больших церквей лондонского Сити. Сооружена в XIII–XIV вв.

76

Северо-восточный район средневекового города Лондона (Сити), примыкавший к т. н. Епископским воротам.

77

Джейн, урожденная Паркер (1505–1542), дочь Генри Паркера, барона Морли, станет виконтессой Рочфорд лишь в 1524 г., в силу брака с Джорджем Булленом, к тому времени виконтом Рочфордом.

78

Речь идет о Войне Алой и Белой Розы (1455–1485 гг.), кровавой борьбе за трон между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами и Йорками. Война, унесшая жизни значительной части английской аристократии, шла с переменным успехом, но в итоге победу одержали Ланкастеры под предводительством Генриха Тюдора (будущего короля Генриха VII), отца Генриха VIII. Став королем, Тюдор женился на последней прямой наследнице Йорков, Елизавете, и восстановил единство страны.

79

Одно из неудачных восстаний побежденных йоркистов (всего в 1485–1487 гг. было три таких восстания).

80

Место публичных казней в Лондоне с конца XII в. до 1783 г. Представителей высшей знати, как правило, казнили в Тауэре.

81

Примеро — карточная игра, предшественница покера; глик — карточная игра, которая через 50 лет распространится во Франции, а затем в других странах под названием «брелан», а еще через 200 лет получит распространение (в т. ч. в России) ее модификация «бульот». «Азартом» в те времена в Англии называлась разновидность игры в кости.

82

Аббатство монашеского ордена цистерцианцев близ одноименной деревни в графстве Гемпшир.

83

В католических монашеских орденах первым номером обозначалась мужская ветвь ордена, вторым — женская. Некоторые ордена имели и третью ветвь — терциариев, мирян, принимающих устав ордена, но продолжающих жить вне монастырей.

84

Предшественница современной игры в кегли (другое название — боулинг).

85

Старинный английский праздник весны, отмечается в первое воскресенье мая.

86

Шервудский лес близ Ноттингема — место действия старинных английских народных баллад о Робине Гуде.

87

Английская мера длины. 1 ярд = 3 фута = 91,5 см.

88

Царь (лат.) — принятый в средние века латинский термин для обозначения королевского титула.

89

На протяжении почти двух веков, со времен Генриха VIII до 1689 г., главный королевский дворец в Лондоне. До наших дней не сохранился, но дал имя одной из центральных улиц, где расположены основные правительственные учреждения.

90

До конца XIX в. лабиринты были одним из наиболее популярных развлечений при дворе и в имениях высшей знати. Сооружались обычно из густого и высокого кустарника. Наиболее известный из сохранившихся — в королевском дворце Гемптон-Корт, открытом ныне для публики.

91

Атлант — персонаж древнегреческих мифов, титан, державший на своих плечах небесный свод.

92

Любезных кавалеров (фр.).

93

Шамбор — замок-дворец в долине Луары, любимая резиденция Франциска I.

94

Анна де Писле (1508–1580), впоследствии герцогиня д’Этамп, дочь Гийома де Писле, сеньора д’Эйи, по мнению историков, стала фавориткой короля после его возвращения из испанского плена.

95

Ормонд — с 1315 г. фамильный замок Батлеров, возведенных в 1328 г. в графское достоинство.

96

Замок при въезде в одноименный город, недалеко от Дублина. До XX в. принадлежал семейству Батлеров, графов Ормонд. Буллены состояли с ними в родстве, Джеймс Батлер приходился Анне троюродным братом.

97

Марии Тюдор (февраль 1516 — ноябрь 1558), будущей королеве Англии Марии Кровавой, шел тогда 10-й год.

98

Уменьшительное от полного имени Генри (Генрих).

99

Дворец-усадьба в графстве Хартфордшир. Построен кардиналом Дж. Мортоном в 1497 г. В 1530-е гг. конфискован Генрихом VIII у церкви. Здесь жили и воспитывались его дети, будущие монархи Англии Эдуард VI и Елизавета I. С начала XVII в. — родовое гнездо Сесилов, графов (позднее маркизов) Солсбери.

100

Анна влюбилась в Генри Перси, сына герцога Нортумберленда; любовь была взаимной, но кардинал расстроил надежды влюбленных, спешно женив Перси на Марион Тэлбот, дочери графа Шрусбери. Анна была на время сослана в Гевер.

101

Потница, или «английский пот», — болезнь неясного генеза, с исключительно высокой смертностью, свирепствовавшая в тюдоровской Англии: с 1485 по 1551 гг. было пять эпидемий. От нее умер старший брат Генриха, Артур.

102

Генри Фицрой никогда не провозглашался наследником официально, это лишь рассматривалось как возможность. Акт о престолонаследии 1536 г. уравнял его в правах с законными дочерьми короля, Марией и Елизаветой, и предоставил монарху выбор наследника из их числа. Вопрос решился до того, как Генрих VIII принял окончательное решение: в 1536 г. Генри Фицрой умер, а в следующем году у короля родился законный сын (от третьей жены, Джейн Сеймур), Эдуард.

103

От Sancta sanctorum — «святая святых», латинского названия алтарной части католических церквей.

104

Ричмонд (Ричмонд-на-Темзе) — район вокруг дворца Гемптон-Корт; в настоящее время — один из административных районов Большого Лондона.

105

Нежелательными особами (лат.).

106

Пер. Ю. Поляковой.

107

Так назывался распорядитель рождественских увеселений в «доброй старой Англии».

108

Пунш с сахаром, специями и печеными яблоками — традиционный напиток на Святки в Англии.

109

Такие шарики, по тогдашним поверьям, предохраняли от инфекций.

110

Непременный атрибут рождественских украшений в Англии.

111

Бесплатно (лат.).

112

Непременный атрибут майского праздника в Англии — хороводы вокруг шеста, украшенного разноцветными лентами.

113

Битва при Босуорте 22 августа 1485 г. положила конец 30 годам войн Алой и Белой Розы. Болезнь впервые проявила себя через 2–3 недели после сражения. См. также прим. к с. 182: Речь идет о Войне Алой и Белой Розы (1455–1485 гг.), кровавой борьбе за трон между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами и Йорками. Война, унесшая жизни значительной части английской аристократии, шла с переменным успехом, но в итоге победу одержали Ланкастеры под предводительством Генриха Тюдора (будущего короля Генриха VII), отца Генриха VIII. Став королем, Тюдор женился на последней прямой наследнице Йорков, Елизавете, и восстановил единство страны.

114

Виндзор — королевский замок, основанный еще в XI веке, затем многократно перестраивавшийся. Служит до сих пор летней резиденцией английской королевской фамилии.

115

Шериф — в средневековой Англии: глава королевской администрации графства; бейлиф — судебный пристав, функции которого приближались к функциям современных прокуроров и начальников полиции.

116

Район в центральной части современного Лондона, на берегу Темзы. Раньше там размещались верфи, пристани и склады. Саутуоркский собор, основанный в XII в., считается самой известной в Лондоне готической постройкой (после Вестминстерского).

117

«Мари-Роз» («Мэри-Роуз») — самый знаменитый военный корабль эпохи Генриха VIII. Спущен на воду в 1511 г. Неоднократно участвовал в морских сражениях в ходе войн против Франции и Шотландии.

118

Имеется в виду пролив Ла-Манш (Английский канал), отделяющий Британию от континента Европы.

119

Жанр западноевропейского театра XIV–XVI вв. назидательная аллегорическая драма, изображавшая в лицах человеческие добродетели и пороки.

120

Вустер — город и графство (Вустершир) в Центральной Англии.

121

В Средние века в целом соблюдалась традиция, идущая от античности: преступник, укрывшийся у алтаря храма (в «святая святых»), не мог быть арестован, пока не покинет это убежище.

122

От английского bull — «бык».

123

Дворец, построенный Генрихом VIII на берегу Темзы. В 1553 г. передан Эдуардом VI городским властям Лондона под исправительную тюрьму, которая существовала до середины XIX века.

124

Одеяния католических монахов различались цветом в зависимости от ордена. Серое носили францисканцы.

125

Готовясь жениться на Анне, Генрих VIII пожаловал ей специально созданный титул «маркиз Пембрук» (ее поэтому называли не «маркиза», а «леди маркиз») в собственном праве, т. е. безотносительно к титулу отца или мужа, а также земли более чем на 1 000 фунтов стерлингов «для поддержания титула». Титул прекратил существование с казнью Анны и более никому не присваивался. Некоторые предки Генриха носили титул графов Пембрук.

126

Обычная в то время практика: опекунство поручалось более состоятельным родственникам.

127

По просьбе Анны король выделил Марии после смерти мужа небольшую ежегодную пенсию в 100 фунтов стерлингов, но Вильям Кэри оставил большие долги, которые пришлось выплачивать Марии.

128

«Земная слава преходяща» (лат.).

129

К тому времени кардинал Уолси, не сумевший добиться папского согласия на развод короля, уже был в опале. Подстрекаемый Анной король выслал его в Йорк, на север Англии. Вскоре Уолси был арестован и умер на пути в Лондон (в ноябре 1530 года).

130

Лоренцо Кампеджо (1471–1539) — итальянский церковный деятель, кардинал. Был папским легатом в Англии, затем епископом Солсбери. Он принял решение о разводе Генриха с Екатериной, однако по апелляции Екатерины к папе это решение было отменено.

131

Кромвель, Томас (1485–1540) вышел из простонародной семьи, был секретарем кардинала Уолси. С 1532 по 1540 гг. — первый советник короля Генриха VIII, государственный секретарь, генеральный викарий по церковным делам; граф Эссекс. Вдохновитель и организатор Реформации в Англии. Казнен после неудачного брака короля с Анной Клевской, заключенного по его совету. Дальний предок Оливера Кромвеля, будущего вождя Английской революции.

132

Да (исп.).

133

Бывшей королеве Екатерине при разводе был возвращен титул, который она носила как жена старшего брата Генриха — Артура, принца Уэльского.

134

Игра между двумя командами в отгадывание слов.

135

Вот! (фр.).

136

Очаровательная дама (фр.).

137

Из пасторального романа «Ариадна». Пер. В. Рогова.

138

Через два с лишним месяца после описываемых событий брак Генриха с Екатериной был официально признан незаконным, в результате чего дочь от этого брака стала считаться внебрачной. Это положение было затем закреплено в парламентском Акте о престолонаследии 1534 г.

139

В Вестминстерском аббатстве, месте коронации и упокоения английских монархов с 1066 года.

140

(Да пребудет) мир с вами (лат.).

141

Мор, Томас (1478–1535), сменивший Уолси на посту лорд-канцлера, категорически отказался признать Акт о верховенстве, который закрепил выход английской церкви из сферы католицизма.

142

Уэсторп — небольшое селение в графстве Суффолк, бывшая резиденция герцогов Суффолкских.

143

Порты в графствах Суссекс и Кент, на побережье Ла-Манша (Дувр, Гастингс, Хайт, Сандвич и Ромни); пользовались особыми привилегиями в сборе пошлин. Губернатор Пяти портов — почетный титул, соответствовал чину адмирала.

144

Закон был принят парламентом (т. е. Палатой лордов и Палатой общин) и подписан королем. От всех рыцарей Англии потребовали письменной присяги на верность закону.

145

Аллюзия на библейскую легенду о пире Валтасара (Дан., гл. 5, ст. 1—31).

146

В те времена — пригород Лондона, резиденция архиепископа Кентерберийского; ныне один из районов на юге Большого Лондона.

147

До тех пор орудием казни знати в Англии был топор (простолюдинов вешали), тогда как во Франции вошла в моду казнь мечом. Для Анны король Генрих специально выписал палача из Кале и казнил ее по новому обычаю.

148

Первоначально приходская церковь за стенами королевского замка Тауэр; включена в его территорию при расширении Тауэра в сер. XIII в. Последняя перестройка осуществлена в 1519–1520 гг. при Генрихе VIII. Среди погребенных в этой церкви знатных преступников две жены Генриха: вторая — Анна Болейн и пятая — Екатерина Говард, а также «девятидневная королева» Джейн Грей (внучка принцессы Марии Тюдор и Суффолка), казненная королевой Марией Кровавой, дочерью Генриха и Екатерины Арагонской.

Content

Карен Харпер
Последняя из рода Болейн

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть третья

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть четвертая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Послесловие автора к изданию 2006 года

Примечания