Бастиан Цах, Маттиас Бауэр

Morbus Dei

Зарождение

Bastian Zach und Matthias Bauer

MORBUS DEI: DIE ANKUNFT

Haymon Verlag, Innsbruck 2010

© Прокуров Р. Н., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Бастиан Цах – Моему отцу

Маттиас Бауэр – Моим родным: Мони и Хане

Пролог

In occulto vivunt.

Чернила впитались в пергамент, и точка в конце предложения стала расползаться. Пишущий спешно промокнул излишки куском материи, после чего откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Они живут в уединении.

Несколько свечей едва освещали убогую комнату, в которой сидел старый летописец. Лишь тревожные тени в беспрерывном танце скользили по грубо оштукатуренным стенам.

– Gratia[1]. Можешь идти.

Сгорбленная фигура напротив летописца поднялась, закуталась в грубую рясу и спешно удалилась из комнаты. Тяжелая дощатая дверь закрылась на замок.

Погруженный в раздумья, летописец отпил красного вина из бокала и уставился в полумрак. Долго ли он еще сможет записывать эти тайные знания? Долго ли еще их будут терпеть? Он положил перо рядом с чернильницей и посмотрел на последние страницы. Текст на латыни то и дело перемежался рисунками. Обезображенные лица, руки, зубы – все внушало ужас. На этих листах были запечатлены различные стадии заболевания…

Чем ближе к началу, тем менее выраженными становились признаки. Старик задумчиво покачал головой и вновь взялся за перо.

Едва он обмакнул его в чернила, как за массивной дверью что-то прогрохотало.

Рука замерла над чернильницей.

Послышались обрывки брошенных фраз, где-то заплакали женщины и дети. Затем донесся многоголосый рев; с каждой секундой он становился громче.

Этот момент все-таки настал.

Летописец закрыл глаза и тяжело вздохнул. Все оказалось напрасным – сбылись худшие его опасения. Он вернулся к последней странице и поставил дату: Ноябрь 1647 года от Рождества Христова. Затем положил перо рядом с горкой из натекшего воска и закрыл книгу в искусном кожаном переплете. Так, как было прежде, уже никогда не будет. Старик это знал.

Послышался грохот шагов, дверь с треском распахнулась.

Порыв холодного воздуха задул все свечи.

Adventus[2]

ТИРОЛЬ,

1703 ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

I

Иоганн Лист повалился лицом в грязь. Из рассеченной брови сочилась кровь, смешиваясь с глинистой водой. В голове пульсировала боль. Происходящее воспринималось словно сквозь плотную пелену: завывающий ненастный ветер, дождь, приближающиеся шаги… Затем все стало расплываться. Иоганн закрыл глаза…

Не позволяй загнать себя в угол.

Иоганн внял своему внутреннему голосу – ибо привык ему доверять – и с трудом перевернулся на спину.

Крестьянин стоял над ним в отсветах молний, едва различимый сквозь стену дождя. Он наклонился ближе, и тогда Иоганн разглядел его лисье лицо. Этот человек приютил его на несколько дней в своем доме, а потом так предательски напал… При мысли об этом Лист исполнился ярости. Он уперся ладонями в грязь и с трудом приподнялся. Крестьянин ухмыльнулся. И на Иоганна обрушился град ударов.

Его окутала тьма…

Крестьянин склонился над своей жертвой и принялся методично обшаривать карманы, при этом то и дело поглядывая на застывшее лицо, выискивая на нем малейшие признаки жизни. Вдруг он замер – в кармане брюк лежало что-то продолговатое. Это был нож, и не какой-нибудь: серебряные вставки и безупречный клинок говорили о том, что для владельца он значил больше, чем просто инструмент.

– Это я, пожалуй, заберу… – восторженно прошептал крестьянин.

– Не заберешь.

Грабитель повернулся на голос, но было уже поздно. Не успел он опомниться, как Иоганн схватил его за запястье и вывернул руку. Крестьянин вскрикнул от боли и выронил нож в грязь. Лист ударил противника ногой в живот, тот повалился на спину и застонал.

Воспользовавшись передышкой, Иоганн зашарил по грязи в поисках ножа. Вспыхнула молния, и на мгновение стало светло как днем. Он увидел клинок в луже, потянулся и с облегчением взялся за рукоять. В этот момент бок пронзила резкая боль.

Противник вонзил ему в ребра острие деревянных сенных вил.

У Иоганна подогнулись ноги, он снова упал. Когда крестьянин медленно повернул вилы и выдернул их, по всему телу прокатилась волна жгучей боли. Лист всеми силами пытался сохранять сознание – в противном случае его ждала смерть. Во второй раз враг не позволит застать себя врасплох.

Иоганн прижал рукой кровоточащую рану и перевернулся на спину. Крестьянин вырос над ним, сжимая в руках вилы.

– Сопляк, я и не таких уделывал! – прокричал он визгливо и занес вилы, готовясь к решающему удару.

Этого времени оказалось достаточно: Иоганн извернулся, перехватил нож и рассек противнику сухожилие под левым коленом.

Крестьянин замер, на лице его застыло изумление, и было в его облике что-то неуловимо смешное. Нет, все происходило совсем не так, как он рассчитывал. Опустив взгляд, крестьянин в ужасе уставился на свою левую штанину, быстро темнеющую от крови, зашатался, но прежде чем у него подкосились ноги, Иоганн вскочил и схватил его за горло. Крик боли застрял у него в глотке, затем Лист безжалостно отбросил его, так что крестьянин пролетел через двор и ударился спиной о стену.

Он уставился на Иоганна широко раскрытыми глазами. Тот занес нож, готовый нанести смертельный удар.

– Будь милосерден! – всхлипнул грабитель.

Иоганн ударил.

Крестьянин машинально зажмурился.

Потом снова открыл глаза. Нож торчал в стене, рядом с его головой. Крестьянин неуверенно посмотрел на Иоганна.

– Что ты знаешь о милосердии!

Лист рывком выдернул клинок из почерневшего бревна и выпустил противника. Тот сполз по стене и заскулил.

Иоганн спрятал нож обратно в карман и поднял узел со своими пожитками, лежавший в грязи возле дома. Затем зажал ладонью рану на боку и, не удостоив крестьянина взглядом, направился в сторону леса.

* * *

Шторм раскачивал верхушки деревьев. Лес едва ли давал защиту от проливного дождя и промозглого ветра.

Иоганн взбирался по склону, продираясь через замшелый подлесок. Он вымок насквозь и замерз, рубашка и кожаные брюки липли к коже. Кроме того, рана на боку снова стала кровоточить. Заметив это, Иоганн укрылся среди торчащих корней сосны, задрал рубашку и, несмотря на темноту, попытался оценить тяжесть ранения.

Рана оказалась глубокой, но внутренние органы, по всей видимости, остались не задеты. Иоганн вздохнул. Если остановить кровь и держать рану в относительной чистоте, воспаления можно не бояться. Лист знал людей, которые выживали и с худшими увечьями.

Он раскрыл мешок и вынул запасную рубашку. Резким движением оторвал рукава, связал их вместе и обернул вокруг талии. Боль была страшная, но Иоганн стиснул зубы и затянул узел так туго, как только смог.

Когда он уже завязывал мешок, его вдруг посетила тревожная мысль.

Лист торопливо перерыл свои пожитки, но не нашел того, что искал.

Крестьянин выкрал у него кошелек.

Все его жалованье за последнее время, все, что он сэкономил на пропитании, – все пропало. Иоганн почувствовал, как внутри него закипает злоба, и невольно взялся за нож.

Проявляй милосердие, даже к тем, кто его не заслуживает.

Эти лживые заповеди. Вот только бы…

Резкая боль в боку образумила его. В нынешнем состоянии с крестьянином ему не справиться. Но он еще вернется, и уж тогда пусть тот молится Богу…

Иоганн глубоко вдохнул. Его трясло от холода, и только теперь он понял, до чего же устал. Путник огляделся в поисках укрытия, где можно было бы провести ночь. На мгновение молния высветила в темноте очертания поваленного дерева. Лист разостлал хворост, сколько сумел набрать, и забрался под гигантские корни.

И через пару мгновений уснул.

II

Когда Иоганн проснулся, его била дрожь. Стояла ледяная стужа, и пар изо рта, казалось, замерзал в воздухе. Хворост не помог уберечься от первых в этом году заморозков. Холод пробирал до костей, и промокшая одежда липла к телу.

Иоганн огляделся, пытаясь сориентироваться, но спросонья не смог ничего различить. Он потер глаза и, проснувшись уже окончательно, понял, в чем дело. Все вокруг заволокло густым туманом, и дальше нескольких шагов сложно было что-либо разглядеть.

Зима стояла у порога.

Времени оставалось совсем мало. Иоганн осторожно потянулся, после чего осмотрел рану. Повязка насквозь пропиталась кровью и присохла к плоти. Легкое прикосновение вызвало слабую, но тянущую боль. Первый признак воспаления.

Гангрена.

Должно быть, в ране осталась щепка. Что это означало, догадаться было нетрудно: необходимо как можно скорее избавиться от гнойного очага, иначе не избежать заражения крови, и это предрешит его судьбу. Старая песня: чаще всего солдаты умирали не на поле боя, а позже, от ранений, полученных в этом бою.

Иоганн поднялся, сделал несколько шагов – и покачнулся. Все тело – даже лицо – словно распухло, мускулы болели. Он осторожно наклонился, поднял мешок и вновь попытался сориентироваться.

Плотный туман рассеивал солнечный свет. Иоганн попытался определить север по мху на деревьях – но они были покрыты им со всех сторон, так, словно пытались укутаться на зиму.

Лист закрыл глаза и задумался. Ему вспомнился пройденный накануне путь. Тропа, по которой он пришел к дому крестьянина. Воспоминания увлекали его все дальше, к самому началу, когда началось то, что…

Иоганн резко открыл глаза. Нужно двигаться дальше. Инстинкт подскажет ему направление, он еще ни разу его не подводил.

Ни разу? Ты уверен?

Иоганн решительно зашагал прочь от поваленного дерева. Следовало найти укрытие, где он смог бы отдохнуть и заняться раной.

* * *

В дороге, если идти в одиночку, время словно замедляется, Иоганн знал это как никто другой. Должно быть, в такие мгновения человек мог всецело отдаться во власть собственных мыслей – и далеко не всегда это шло на пользу. Но теперь, когда он был ранен, время тянулось для Иоганна бесконечно. Каждый шаг растягивался в час, каждая пройденная миля – в вечность.

Возможно, он совершил ошибку, когда решил порвать с тем, что…

Хруст ветки прервал его размышления. Иоганн застыл на месте и медленно оглянулся.

Ничего.

С трудом верилось, что крестьянин стал бы его преследовать. Может, какой-нибудь зверь? Волк? Лист двинулся дальше, настороженно, то и дело оглядываясь, и… Шагнул в пустоту. Ухватиться было не за что. Он покатился по укрытому листвой склону и жестко ударился о землю.

Некоторое время Иоганн лежал неподвижно. Сердце колотилось, дыхание было прерывистым, все тело дрожало.

Затем он сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться.

Дыши. Сосредоточься на дыхании.

Вскоре Иоганн взял себя в руки и огляделся. Он лежал в глубокой яме шириной примерно в три сажени. Дно было устлано листьями, над ямой пушистым одеялом клубился туман. Лист заключил, что выбраться будет нелегко, но по силам, и…

Тут он почувствовал запах.

Сладковатое, до боли знакомое зловоние. Почуяв его однажды, забыть уже невозможно. Запах разложения.

Товарищи в полку цинично называли его «солдатским благовонием».

Иоганн с шумом втянул воздух, после чего стал разгребать листву. И в следующий миг замер.

Из-под прелых листьев на него уставились глаза, обреченно и неподвижно.

Путник принялся разгребать дальше. Они лежали повсюду, трупы, некоторые совсем изгнившие. Оставалось только догадываться, что здесь могло произойти и откуда взялись все эти тела. Никаких селений поблизости не было.

Иоганн заметил, что на некоторых трупах недоставало одежды и обуви. Он многое повидал в своей жизни, но это зрелище потрясло его до глубины души: глухой лес, огромная могила, обнаженные тела… Казалось, кто-то небрежно побросал сюда трупы, словно избавился от нечистот.

Один из трупов лежал на животе: от куртки остались одни лохмотья, на спине были видны три глубоких отверстия. Слишком узких для ножа – скорее от копья.

Или от вил…

Внезапная догадка была подобна удару. Эта могила предназначалась и ему. Во всяком случае, таков был замысел крестьянина. Должно быть, Иоганн стал не первой его жертвой, не единственным, кого он обокрал, прежде чем расправиться. Несчастные в могиле служили тому доказательством. Лист рассердился на самого себя: следовало прикончить мерзавца на месте.

Он поднялся и насчитал по меньшей мере семь… нет, девять трупов. Чуть дальше из листьев торчали голова женщины и детская рука.

Чертов ублюдок!

Иоганн перекрестился и уже начал было выбираться из ямы, но тут на глаза ему попался широкий кожаный лоскут, лежавший поверх одного из трупов. Он потянул за край: это оказался кожаный плащ. Превосходной выделки, пусть немного потертый, от холода такой плащ защищал бы лучше, чем его собственная одежда, а мертвому он уже без надобности. Иоганн, не колеблясь, накинул его на плечи и затянул шнурок. Затем, цепляясь за корни, стал взбираться по крутому склону.

Подтянувшись из последних сил, он вылез из ямы и поднялся на ноги. Еще раз взглянул на скопище тел и снова перекрестился.

И двинулся дальше.

III

В этом проклятом лесу терялось всякое ощущение времени. Тропы не было, заросли, точно ряды копий, не давали идти. Кроме того, долина стала понемногу сужаться.

Однако повернуть назад он тоже не мог. В нынешнем состоянии вернуться будет просто не под силу. Придется выбираться из леса и переходить в следующую долину. Может, удастся отыскать какую-нибудь деревню или, на худой конец, крестьянский двор… Тогда оставались хоть какие-то шансы.

Однажды ты поплатишься, Лист. Придет день.

Этот второй голос… Иоганн надеялся, что больше его не услышит. В том, что он зазвучал в голове именно сейчас, виделось дурное предзнаменование. «Может, настало мое время? – подумал Лист. – Не лучше ли просто сесть и ждать?»

В тот момент, когда отчаяние, казалось, овладело им окончательно, лес начал редеть, среди деревьев показалась горная гряда. Иоганн воспрянул духом, продрался между последних деревьев и наклонил в сторону высохший куст орешника.

Пред ним, насколько хватало глаз, раскинулись величественные тирольские горы. Заснеженные вершины были окутаны облаками. Над лесами, растущими по склонам вплоть до снеговой линии, поднимался туман, словно они дышали.

Суровый и безыскусный, но в то же время упоительный пейзаж.

Твоя родина.

Вдали в поисках добычи кружили соколы. Ни деревень, ни крестьянских подворий видно не было. Но ощущалось нечто возвышенное в этом мгновении: на краткий миг Иоганн почувствовал себя повелителем раскинувшихся перед ним земель.

Это, конечно же, не могло быть правдой – никому не подчинить эти земли. Ни кайзеру, ни баварским захватчикам. Даже тирольцы ничего не могли противопоставить этой природной мощи.

Иоганн поднял ворот плаща и стал спускаться в долину.

* * *

После затяжных дождей склоны стали скользкими, что замедляло спуск. Иоганн то и дело оглядывался в поисках убежища, но в этих местах, казалось, не обитало ни единой живой души. Даже пастбища не попадались.

Спустившись, Лист решил перевести дух и опустился на большой замшелый камень, над которым росла искривленная сосна. Ощущение эйфории, которое овладело им прежде, исчезло без следа. Дождь усилился, вода стала просачиваться сквозь швы плаща и теперь стекала по спине.

Иоганн вновь попытался сориентироваться. По его расчетам, если держаться юго-востока, то рано или поздно он выйдет к Швацу. А оттуда по старым трактам на запад, подальше от войны и разоренных деревень, которые оставляли после себя баварские отряды.

Рана в боку напомнила о себе тянущей болью. Иоганн приподнял повязку: воспаление усилилось. Он знал, что ему предстояло сделать, и при мысли об этом содрогнулся. Снова туго затянув повязку, Лист обвел хмурым взглядом необитаемую долину.

И сердце вдруг подскочило в груди. Слева, едва заметная, по дну долины змеилась заросшая тропа.

Тропа, которая, возможно, вела к деревне. К людям, которые могли бы его приютить.

С новыми силами Иоганн закинул мешок на плечо и двинулся по тропе.

* * *

Когда опустились сумерки и начали тускнеть окружающие краски, он наконец-то понял, что шел по ложному пути. Тропа сужалась, и горы с каждым шагом становились все ближе. Прежде это ощущение дарило чувство защищенности; теперь те же горы выглядели холодными и зловещими. Кроме того, рана болела все сильнее, и дождь не прекращался: еще одну ночь под открытым небом ему не пережить.

Иоганн уже отчаялся найти полноценное укрытие и поэтому не поверил своему везенью. Впереди, примерно в двух милях, вырисовывалось какое-то строение: дощатый сарай, надежное убежище на ночь! Лист стиснул зубы и двинулся дальше. Нужно непременно преодолеть этот последний отрезок до наступления темноты…

* * *

По гнилым доскам и худой крыше Иоганн понял, что сарай уже многие годы как заброшен. Между половицами проросли сорняки. Но ему по крайней мере не придется вторую ночь спать на голой земле…

Лист сдвинул несколько досок перед входом и сгреб остатки соломы. Стоило ему сесть, как его покинули последние силы. Он закрыл глаза и позволил себе краткий миг передышки.

За последние полчаса дождь наконец-то прекратился, и ветер разогнал тучи. Холодный лунный свет пробивался сквозь щели, расчерчивая полосами противоположную стену.

Иоганн раскрыл мешок и вынул последнюю краюху хлеба, похожую скорее на комок зеленоватой плесени. С человеческой едой этот вонючий ломоть не имел ничего общего. Ему вспомнились густые супы, жаркое, куски мяса с поджаристой корочкой. Иоганн буквально чувствовал их аромат… Но воспоминаниями сыт не будешь. Поэтому он сделал над собой усилие, откусил кусочек хлеба и заставил себя проглотить эту тягучую массу. Когда последний кусок был с трудом проглочен, остатки провизии оказались исчерпаны.

Что теперь? Как ему пережить следующие несколько дней? Он был слишком слаб, чтобы охотиться, а ягод и корней почти не осталось, и…

Тянущая боль прервала его мрачные раздумья. Рана в последние часы болела все сильнее. Выбора не оставалось, ее следовало обработать.

Иоганн стянул рубашку и для начала попытался осторожно снять присохшую повязку. Он все делал медленно, и чтобы содрать даже небольшой клочок, приходилось превозмогать жуткую боль.

А ведь он только приступил…

Нет, это делается иначе. Иоганн стиснул зубы и одним рывком сорвал повязку.

Отрывистый крик прорезал ночь, и снова все стихло.

* * *

С дрожью во всем теле Лист взглянул на рану. Края сильно воспалились, кожа стала бледной, и сквозь нее проглядывали сосуды. Наружу сочился густой гной.

Первые признаки гангрены.

Дрожащей рукой Иоганн взялся за нож, убеждая себя, что хуже не будет.

Лжец.

Он аккуратно вытер клинок о штаны, после чего срезал корку. От боли на лбу выступил пот, а на глазах – слезы. Иоганн замер, с трудом перевел дух. Затем подобрал щепку и вставил в рот. Впился зубами в старую древесину. Левой рукой раздвинул края раны и погрузил палец в гноящуюся плоть, глубже, еще глубже…

Перед глазами плясали искры. Иоганн знал, что долго ему этого не выдержать. Наконец, когда минула целая вечность, едва не потеряв сознание, он вытащил то, что искал: обломавшийся кончик острия вил.

Лист брезгливо отшвырнул окровавленную щепку и выплюнул бесполезную теперь деревяшку – от боли он перекусил ее надвое. Из раны снова обильно потекла кровь, но это только к лучшему, так она хоть как-то очистится. Место было неудобное, Иоганн даже не мог помочиться на рану, чтобы обеззаразить ее. Про этот способ ему рассказал один рудокоп из Шваца, и это не раз ему помогало. Но, так или иначе, сейчас прибегать к нему поздно.

Иоганн нашел чистое место в своей повязке и прижал к ране. Затем, одевшись из последних сил, забился в угол и укрылся плащом.

Сквозь щели в полу тянуло холодом. Он был уверен, что не сможет сомкнуть глаз.

Через некоторое время Лист крепко спал.

IV

Пороховой дым окружал его плотной стеной. Крики, взрывы, барабанная дробь – все сливалось, какофония звуков нарастала. Затем все стихло в ослепительно-яркой вспышке.

И если шум был гнетущим и невыносимым, то полная тишина казалась зловещей.

В тумане вырисовывались фигуры и исчезали столь же быстро, как и появлялись. Иоганн чувствовал себя одиноко, но и чужим не был. Все это казалось знакомым, только не находилось слов, чтобы назвать. Он затаил дыхание. К нему приближалось что-то, похожее на…

* * *

Лист проснулся весь в поту. Его трясло, дыхание было прерывистым; оно паром поднималось в морозном воздухе и сразу рассеивалось. Иоганн бросил взгляд на лужу, подтекшую вечером на полу, – она замерзла. В противоположном углу намело кучу снега.

Зима пришла.

Лист торопливо поднялся, но его зашатало, и пришлось ухватиться за деревянную балку. Он почувствовал слабость. Левая сторона тела горела, кровь шумела в ушах, руки и ноги плохо слушались.

Не может так все кончиться – соберись! Определи себе цель!

Иоганн так и сделал. Сосредоточился на сегодняшней цели – найти надежное убежище, где он сможет поправиться. Тироль был населен негусто, но в этих долинах все же попадались небольшие поселения, горные деревни или, на худой конец, скопление крестьянских дворов и выгоны.

Тогда в путь!

Иоганн оттолкнулся от балки, открыл дверь и выглянул наружу. Снега выпало почти по колено, и он по-прежнему валил так, словно сам Господь вывернул наизнанку серое небо. Снежные хлопья кружились в воздухе и укрывали все вокруг белым одеянием.

При виде этого толстого покрова настроение у Иоганна мгновенно упало. Теперь каждый шаг будет даваться с огромным трудом. Но выбора не оставалось, нужно было идти.

Лист взял свой мешок и вышел из сарая. С первых же шагов он увяз в снегу; изношенные сапоги не спасали от холода, пальцы ног коченели.

День обещал быть скверным.

Иоганн обернулся и в последний раз взглянул на сарай, который дал ему приют хотя бы на эту ночь. Он уже двинулся дальше, как вдруг заметил узор, вырезанный над дверью. Кто-то аккуратно выдолбил в бревне круг, но вместо привычной пентаграммы, призванной оберегать от ночных кобольдов[3], этот рисунок содержал куда больше символов: по вертикали круг делил крест, а поверх него от подножия к краям расходились две изогнутые линии, оканчиваясь у перекладины в тех местах, где должны быть прибиты руки Христа. Справа и слева от креста стояли греческие буквы X и P – Христос и Вседержитель.

Иоганн впервые видел нечто подобное. Должно быть, это был какой-то местный ритуальный символ.

Он задумчиво смотрел на узор. Было в нем что-то притягательное, и выглядело это все каким-то зловещим и судьбоносным…

Приглушенный удар вывел Иоганна из задумчивости. С покосившейся крыши съехала груда снега, и в этом виделось некое предостережение. Он не стал терять времени и двинулся в путь.

* * *

Снегопад только усиливался. Белая завеса окружала Иоганна, и за ней невозможно было что-либо разглядеть. Промозглый ветер поднимал вихри над снежным ковром и без труда отыскивал лазейки в одежде. Холод пробирал до костей, но в этом была и своя польза: он как будто остужал горящий бок.

В полдень (точно ли полдень? он не мог сказать с уверенностью) шторм пошел на убыль. Иоганн усмотрел в этом добрый знак. Плохо было то, что он понятия не имел, как далеко отошел от своего ночного пристанища и где вообще теперь находится. Он нисколько не удивился бы, если б, описав круг, снова пришел к сараю.

Но какое это имело значение?

Лист заметил выступающий из сугроба камень и сел. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. От напряжения и жара путник был совершенно изможден, и его мучила жажда, хотя он то и дело останавливался и набирал в рот горсть снега.

Иоганн трезво оценивал свое положение: смерть настигнет его посреди этого белого ада.

Странно, но мысль о таком исходе теперь не казалась такой уж скверной, как пару часов назад. Он слушал завывания ветра, чувствовал снег на лице, и все как будто расплывалось, тускнело: деревья вокруг, поляна, тень над поляной…

Тень?

Он вскочил. На некотором отдалении вырисовывался размытый силуэт. Иоганн раскрыл рот, но вместо крика вырвался лишь хрип. Тогда он из последних сил двинулся навстречу фигуре.

И понял, что глаза его обманули.

Это был не человек, а распятие, почти целиком занесенное снегом. В первый миг Иоганн испытал разочарование, затем мысль его лихорадочно заработала. Ведь к распятию должна вести тропа? Он опустился на четвереньки и принялся разгребать снег. И работал с остервенением, пока не расчистил площадку вокруг креста.

Никакой тропы, конечно же, не было.

У Листа вырвался истерический смешок. Довольно жалкий звук, ничтожный против ветра и снега, он тут же смолк.

Путник огляделся и посмотрел на распятие. Медленно смахнул снег с фигуры Спасителя. Он заметил, что крест оплетен ивовыми прутьями, и плетение это напоминало узор над входом в сарай. Все это таило в себе что-то чуждое, зловещее. Тем не менее Иоганн опустился перед распятием на колени – и стал молиться, истово, как не молился уже долгие годы.

Он был воспитан в христианской традиции, но опыт прошлых лет все чаще давал повод для сомнений. Лист уже не верил, что все беззаконие вокруг совершается по Божьей воле. Для него религия была, с одной стороны, прибежищем для отчаявшихся, а с другой – орудием продажного духовенства. Иоганн обращался к вере лишь в случаях крайней нужды и потому относил себя к первой группе, к отчаявшимся.

Иисус безмолвно взирал на него с распятия. Лист молился о верном пути.

Наконец он поднял голову и медленно перекрестился.

Помоги мне, Господи!

Справа в подлеске что-то едва уловимо шевельнулось.

Иоганн молниеносно развернулся и зашарил взглядом по опушке.

Ничего.

Может, олень? Это означало бы пищу. Или спасение – будь это человек…

– Есть там кто? – выкрикнул Лист, но ответом ему было лишь завывание ветра.

– Мне нужна помощь! – попытался он снова и задохнулся в сильнейшем приступе кашля.

Когда приступ миновал, Иоганн кое-что приметил. По правой стороне долины змеилась расселина – возможно, ложбина, образующая выход из этой неприютной местности.

Почему он заметил ее только теперь?

Иоганн быстро взглянул на распятие, затем вновь устремил взор на расселину. В душе вновь затеплилась надежда: возможно, еще не все потеряно. До расселины не так уж далеко, за несколько часов он вполне может до нее добраться… Хотя намерение это казалось ему смешным – он не рассчитывал протянуть и часа, – Иоганн наметил ориентир и двинулся в путь.

* * *

Спустя час Лист скорее полз на четвереньках, нежели шел, однако он еще мог двигаться. Рана время от времени напоминала о себе, и боль огненной волной расходилась по телу.

Но Иоганн уже не обращал внимания на боль.

Иногда ему начинало казаться, что он не один: ветер завывал над обледенелыми вершинами горных цепей, говорил с ним, а в снежных вихрях то и дело виделись смеющиеся лица и насмешливые гримасы.

У него закружилась голова. Лист остановился и глубоко вдохнул.

Головокружение усиливалось. Путник повалился лицом в снег. Он попытался подняться, но не смог. Все кончено. Его вдруг охватило чувство глубокого покоя и уюта, какого он не испытывал очень давно.

Пожалуй, это место ему подойдет.

V

Пронзительный крик вернул Иоганна в чувство.

На него смотрели неподвижные черные глаза. Снова крик.

На груди его восседал крупный ворон, криком заявляя о своих правах на падаль.

Еще не время, трупоед, еще не время.

Иоганн взмахом руки отогнал ворона, и тот с протестующим криком улетел прочь. Сил хватило лишь на одно это движение. О том, чтобы встать, нечего было и думать.

Он повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую.

Все вокруг утопало во мраке, и только снег вступал в резкий контраст с непроницаемой тьмой. Лес вздымался неподалеку плотной стеной.

За лесом, должно быть, лежит долина. До нее совсем недалеко…

Собрав остатки сил, Иоганн ухватился за ствол ели, поднялся и, спотыкаясь, углубился в лес, продираясь сквозь подлесок, перебираясь через поваленные деревья. В какой-то момент он словно выскользнул из своего измученного тела и взглянул на самого себя, бредущего по лесу.

По лесу, в котором ему среди деревьев виделись лица.

Поначалу дружелюбные, они становились все более нахальными и лукавыми. Слабость Иоганна доставляла им удовольствие, их смех гремел в ушах. Выносить это больше не было сил. Лист воздел кулаки к небу и издал вопль отчаяния.

Он сразу почувствовал напряжение, кровь застучала в висках, после чего все стихло.

Иоганн упал лицом в снег.

Это было его третье падение с тех пор, как он обнаружил крест на поляне. Спаситель тоже падал трижды, прежде чем принял смерть. Странно, что это пришло ему в голову сейчас.

Перед глазами вспыхнули мириады огней, и веки стали медленно опускаться…

Огни?

Лист открыл глаза.

В милях двух или трех мерцали огни.

Иоганн потер глаза, но это не было галлюцинацией, порождением воспаленного разума. Там были дома. Жилье! Эта мысль придала ему сил. Он чуть приподнялся и пополз на четвереньках в сторону огней.

* * *

Первый попавшийся ему дом был выстроен в манере, обычной для этой части Альп: каменный фундамент, толстые бревна, массивная крыша. Из окна на снег падал прямоугольник теплого света, из трубы поднимался дым.

Это место обещало приют и казалось Иоганну раем на земле.

Он забрался по двум ступеням к дверям и уже занес руку – но тут внимание его привлекла фигура, закрепленная под коньком крыши. Лист присмотрелся. Это была фигура святого Леонарда. Святой тянул к нему руку, но в жесте этом не было ничего благого: неподвижные глаза и широко раскрытый рот служили скорее предостережением, которое Иоганн проигнорировал – и из последних сил постучал в дверь.

Поначалу ничего не было слышно. Затем изнутри послышались голоса, прогремели тяжелые шаги. Дверь резко распахнулась. Перед Иоганном вырос неотесанный мужчина.

– Кто там еще? – рявкнул он недовольно.

Последние силы наконец покинули Листа. Он стал заваливаться на спину и рухнул со ступеней в снег.

Мужчина взглянул на неподвижное тело.

– Ну и черт с тобой! – бросил он пренебрежительно и закрыл дверь.

Иоганн не в силах был пошевелиться. Его понемногу заносило снегом.

И все же он еще слышал обрывки фраз, которые доносились из дома. Там, похоже, разгорелся спор. Женский голос спрашивал, кто приходил и чего хотел.

Мужчина, открывший дверь, решительно отметал доводы о «любви к ближнему» и «христианском милосердии».

– А если это один из них? Такому не место в моем доме.

Спор постепенно угас. Кто-то с топотом поднялся по лестнице, и все стихло.

Иоганн лежал и чувствовал, как сам становится частью снежного ковра. Холод через кончики пальцев проникал во все тело, но путник уже не мог ничего предпринять. Сил не осталось.

Потом боль сменилась теплом, и оно даровало покой и избавление.

Так и быть. Лист закрыл глаза.

Где-то со скрипом отворилась дверь.

Послышались торопливые шаги.

Юная девушка и старик. Они склонились над ним; девушка смахнула снег с его лица и внимательно оглядела.

Иоганн потерял сознание.

* * *

– Не похоже, что он один из них, – проговорила вполголоса девушка.

– Есть какие-нибудь проявления? – с недоверием спросил старик.

Девушка внимательнее осмотрела шею Иоганна, после чего расстегнула его плащ. Кровь просочилась сквозь рубашку и окрасила левый бок в густо-красный, почти черный цвет.

– Дедушка, он ранен.

Теперь и старик пристальнее взглянул на Иоганна. Потом решительно кивнул.

– Лучше отнесем его ко мне, тогда он хотя бы умрет в тепле.

Он ухватил Листа за ворот плаща.

Девушка вдруг засомневалась.

– А если он протестант? – Она произнесла это едва слышно.

– Вздор, – возразил ее дед. – А если и так, то никому не следует об этом знать. Идем, Элизабет.

Они пронесли безжизненное тело через всю деревню, до самой окраины. Лишь в некоторых домах еще горел свет, и на улице не было ни души. «Неудивительно, в такую-то погоду», – подумала Элизабет.

Они подошли к маленькому дому, и старик отворил дверь. Послышался лай; через мгновение навстречу им выбежала овчарка. Годами пес едва ли уступал хозяину. Лишь только узнав вошедших, он принялся вилять хвостом и с любопытством обнюхивать Иоганна.

– Ну, будет тебе, Вит! – успокоил его старик и добавил, обращаясь к Элизабет: – Уложим его в комнате наверху.

Элизабет взглянула на чердачную лестницу, узкую и крутую, и неуверенно кивнула. Они принялись за дело. Чтобы втащить Иоганна наверх, пришлось приложить немало усилий. При этом нужно было следить, чтобы голова его не билась о стертые ступени.

Когда они наконец-то управились, старик открыл дверь в комнату, скудно обставленную, но довольно уютную. Они уложили Иоганна на кровать, сняли с него плащ, сапоги и мокрую одежду.

– Принеси мне таз с водой и чистых тряпок.

Элизабет поспешила вниз. Старик вынул ножик из кожаного чехла и срезал присохшую к ране повязку. Воспаление было сильное, некоторые из сосудов вокруг раны стали черными. Увиденное не на шутку встревожило старика.

Элизабет принесла все, что требовалось, и поставила таз рядом с кроватью. Она тоже заметила потемневшие сосуды и тонко вскрикнула.

– Все-таки он один из них, – произнесла она в ужасе. – Придется…

– Нет, дитя мое, это скорее похоже на заражение крови. Принеси-ка мне еще и трав.

Элизабет снова вышла из комнаты. Старик смочил тряпку и стал осторожно очищать рану. Иоганн застонал, но глаза его оставались закрытыми.

Вернувшись, Элизабет протянула деду жестяную миску с целебными травами, в числе которых были ромашка и арника. Старик разжевал травы в кашицу и приложил к ране, поле чего накрыл куском чистой материи. Ткань сразу пропиталась кровью и прилипла. Элизабет укрыла Иоганна толстым одеялом.

– На сегодня все, что могли, мы сделали, – сказал старик. – Лучше возвращайся домой, пока твой отец снова не рассердился.

– Пуще обычного, ты хотел сказать? – отозвалась Элизабет. – Спасибо, дедушка.

Она перекрестилась, поцеловала его в щеку и поспешила домой.

Старик принес кружку воды и поставил на дощатый пол, рядом с ночным горшком. Потом опустился на стул возле кровати и взглянул на раненого. В комнату, неуклюже ступая, вошел Вит и с утробным ворчанием улегся у ног хозяина.

Старик зажег трубку и сидел, задумчиво покуривая.

Давно в их деревню не забредал человек из внешнего мира. Да лучше б так оно и оставалось. Новые люди всегда несли перемены, к лучшему или к худшему. Теперь, когда в деревне наконец устоялся свой повседневный уклад, ничего нового здесь не желали. Так, во всяком случае, думали многие, включая его сына.

С другой стороны, он прожил столько лет и хорошо – слишком хорошо – помнил, что когда-то жизнь в этой деревне била ключом.

А потом явились они, и тень легла на долину.

В общем-то хуже стать уже и не могло. Старик глубоко затянулся и вновь посмотрел на Иоганна.

– Что ж, посмотрим, что ты нам принес…

VI

Девушка склонилась над Листом. Тот не мог рассмотреть ее лица – перед глазами все расплывалось, словно он смотрел сквозь мутное стекло. Свет пульсировал в одном ритме с сердцебиением. Из разговоров удавалось уловить лишь обрывки фраз; о том, чтобы понять их, не было и речи – словно говорили на каком-то чужом языке, из которого он знал лишь несколько слов. И все-таки чувство было такое, будто говорят о нем.

Хотя Иоганн не знал, где находится, он чувствовал, что окружен заботой. Раненый пытался пошевелиться, однако не ощущал своего тела. Потом голова стала вдруг очень легкой. Он медленно поднялся, огляделся…

* * *

Пороховой дым окружал его плотной стеной. Крики, взрывы, барабанная дробь – все сливалось, какофония звуков нарастала. Затем все стихло в ослепительно-яркой вспышке.

И если шум был гнетущим и невыносимым, то полная тишина казалась зловещей.

В тумане вырисовывались фигуры и исчезали столь же быстро, как и появлялись. Иоганн чувствовал себя одиноко, но и чужим не был. Все это казалось знакомым, только не находилось слов, чтобы назвать.

Он затаил дыхание.

Тут из тумана появился Пруссак, что-то крикнул и замахал руками. Но Иоганн не понимал его. Он попытался добежать до него, но не сдвинулся с места, и…

Внезапно вокруг взметнулся вихрь из конечностей людей и животных вперемешку со щепками, комьями земли и шрапнелью. Так, значит, он находился там, где всегда был, посреди…

* * *

– Кажется, он приходит в себя!

Иоганн снова услышал женский голос, на сей раз взволнованный.

– Дедушка!

К кровати подошел мужчина преклонных лет. Старческое лицо, побитое погодой, осветила довольная улыбка.

– Уже хорошо. А если он еще и…

Громкий топот за спиной заставил его замолчать на полуслове. В дверях появился крупный мужчина.

– Ты все-таки взял его к себе, старый дурень! – В последние слова он словно вложил все свое презрение.

Девушка, потупив взгляд, попыталась объяснить.

– Но ведь он не из…

Мужчина врезал кулаком по двери, и девушка замолчала.

– Я не с тобой разговариваю!

Старик постарался умерить его злость.

– Якоб, бедняга был тяжело ранен. Он умер бы в ту же ночь. Может быть, нам удастся его выходить. К тому же он не из них, и в моем доме…

– В твоем доме?! – Мужчина пришел в бешенство. – В твоем доме? Насколько я знаю, это мой дом, и я позволил тебе жить здесь. Ты бы остался тогда ни с чем, дорогой батюшка. Ни с чем!

Старик опустил голову.

Мужчина вновь ударил кулаком по двери. Потом задумался и ехидно усмехнулся.

– Черт с ним. Если он встанет на ноги, будет работать на меня в счет долга. Ясно? – Повернулся к девушке. – А ты не отлынивай от домашних обязанностей!

Он вышел из комнаты и хлопнул за собой дверью.

– Не все дети суть благословение Господне, – посетовал старик, и девушка смиренно кивнула.

Он с нежностью погладил ее по щеке.

– Лишь некоторые.

Раненый закрыл глаза.

* * *

В ту ночь Иоганн проснулся снова: приоткрыв глаза, он увидел сидящую рядом девушку. Тусклый свет от масляной лампы окружал ее мягким, ангельским сиянием.

Лист хотел сказать что-нибудь, но сумел лишь раскрыть рот. По телу волнами расходился жар, лоб горел, и в то же время спину покрывал холодный пот.

Гангрена.

Слово это громовым раскатом прозвучало в помраченном сознании.

Смерть.

Девушка наклонилась, придержала ему голову и дала попить. Горячее и горькое, омерзительное на вкус, питье все же принесло облегчение. Девушка улыбнулась и что-то сказала, но Иоганн не понял. Потом мысли затуманились, и он провалился во тьму.

И в этот раз надолго.

VII

Иоганн пришел в себя.

Он медленно открыл глаза, едва приподнял веки. От слабого света вспыхнула боль, волной прокатилась по всему телу. Лист чуть было не вскрикнул, но стиснул зубы и резко закрыл глаза.

В темноте стук в голове стал понемногу стихать. Боль не утихала, но теперь Иоганн мог хотя бы ясно мыслить.

И прислушаться к внутреннему голосу. Голосу настоятеля Бернардина.

Жизнь и покой исключают друг друга.

Лишь одна из многих премудростей аббата, которые Иоганн еще мальчишкой впитывал как губка. «Следуй этим советам, – поучали его, – и будешь жить благонравной жизнью». Но довольно скоро он понял, что очень немногие из ближних придерживались этих истин. И потому, затворив их глубоко в душе, вспоминал о них лишь в случае нужды.

И уже не раз они ему помогали, особенно тогда, в темные времена, когда он…

Не сейчас!

Иоганн подавил воспоминания. Прошлое есть прошлое, и лучше его не трогать. Сейчас у него задача куда более важная. Он должен встать на ноги и выяснить, что произошло.

Лист припоминал схватку с крестьянином, снежную бурю, забытую людьми долину. Были ведь еще огни в темноте, деревня? Иоганн уже не мог сказать с уверенностью.

Но, судя по всему, у него была лихорадка. Ему уже доводилось лежать с такой горячкой, когда тело едва не сгорало от жара. Похоже, что и в этот раз он провалялся несколько дней. Последствия еще давали себя знать: путник чувствовал себя разбитым, словно целую вечность провел в темных, холодных шахтах, где в одиночку загружал тележки рудой.

Тяжесть в руках и ногах приковала его к соломенному матрасу.

Попробуй осмотреться.

Открыть глаза Иоганн не мог. Он глубоко втянул воздух и попытался таким образом оценить обстановку.

Запах старого дерева, одеяла и соломы. С левой стороны, где-то у изголовья кровати – едва уловимый аромат трав и горькой микстуры. В целом запах действовал благотворно и успокаивал. Лист знал места, где обитала смерть; там стояла вонь крови, металла и отчаяния. Но здесь было иначе – здесь пахло безопасностью.

Головная боль понемногу стихала.

Открой глаза.

Иоганн сделал глубокий вдох и, задержав дыхание, полностью сосредоточился на этом мельчайшем движении.

Поднял веки.

Слепящая белизна.

Боль.

Затем свет начал тускнеть, стали проявляться размытые формы и понемногу обретать четкость.

Есть!

Иоганн принялся неспешно изучать обстановку. Потолок из темных, почти черных досок, уложенных под уклон. Выцветший узор напоминал о пестрой росписи, некогда украшавшей комнату. Справа, у стены из грубых почернелых бревен, стоит старый сундук, а на нем аккуратно сложенные штаны и рубашка. Над сундуком небольшое окошко; толстые стекла, скрепленные оловянными пластинками, покрыты морозным узором. Сквозь стекла видны были приглушенные красноватые отсветы. Значит, стояли сумерки, в утренний или вечерний час.

И посреди комнаты – кровать, на которой он и лежал, простая и удобная.

Простое, но опрятное во всем убранство пробуждало чувство безопасности, уже почти забытое.

Слева от кровати стояла низкая, грубо сколоченная табуретка, а на ней кувшин и наполненная до краев глиняная кружка. Иоганн взял кружку и осторожно понюхал. Запах трав был хоть и резкий, но не отталкивающий. Должно быть, какой-то целебный отвар. Только теперь Лист осознал, какая его мучает жажда: лихорадка совершенно иссушила его. Он стал пить жадными глотками. Вкус оказался горьким.

Несколько мгновений – и кружка опустела.

Иоганн отставил кружку и взялся за кувшин, по всей видимости, наполненный водой. Бесценная прохладная вода! Он поднес кувшин к потрескавшимся губам и сделал несколько больших глотков. Желудок отозвался острой болью. Иоганн захлебнулся, выронил кувшин и схватился за живот.

Он пил так быстро, что ослабленное тело запротестовало.

Успокойся. Держи тело под контролем.

Лист медленно вдохнул и выдохнул несколько раз, пока боль не утихла. Вода осталась в желудке.

Превосходно.

Он по-прежнему чувствовал себя обессиленным, но питье пошло ему на пользу. Теперь захотелось встать. Иоганн перевернулся на бок и стал подниматься, но почувствовал колющую боль. Он осторожно ощупал левый бок, тронул повязку на ране. Скинул одеяло и только теперь заметил, что на нем нет никакой одежды. Повязка была чистая и тугая – должно быть, ее поменяли совсем недавно. Иоганн приподнял ее и не заметил ни крови, ни каких-либо признаков заражения. Но кто его раздел? И кто выходил?

Ему вспомнилась жуткая метель. Снег у него в сапогах, во рту, в глазах, всюду. Затем огни в темноте. Красивое улыбающееся лицо над ним, подобное ангельскому…

Лист уронил голову на мягкую подушку и уставился в потолок. Он решил перевести дух, прежде чем встанет.

Разглядывая потолок, Иоганн впервые обратил внимание на царящую вокруг тишину. Ни звуков, ни голосов – ни внутри дома, ни снаружи. Лишь скрипучее дыхание бревен.

Странно.

Кто-то ведь должен здесь быть.

В сумерках по потолку гуляли тени, понемногу изменяясь с течением времени. Иоганн наблюдал за этими метаморфозами, и вдруг что-то его насторожило. Он посмотрел внимательнее: потолок был расписан странными символами. Хотя краски в них почти выцвели, нечто подобное он уже видел: знаки эти напоминали распятие над входом в сарай.

Потом рисунок стал вдруг расплываться, символы пришли в движение. Поначалу словно бы беспорядочный танец их подчинялся какому-то ритму. Рисунки закружились в безумном хороводе, стали сливаться, образуя единое целое. Из этого хоровода возник новый образ, огромный и зловещий: размытые тени и жуткая баранья голова в центре. Иоганна охватило тревожное предчувствие, сердце заколотилось, дыхание перехватило. Лист машинально зажмурился. Снова открыл глаза.

Узор выглядел как прежде. Ни образов, ни теней, лишь несколько выцветших рисунков.

Чувство безопасности, которое Иоганн испытал прежде, испарилось. Он с трудом поднялся, вынужденный при этом опираться на кровать. Когда голова перестала кружиться, подошел к сундуку и взял одежду. Это были его собственные штаны и рубашка, выстиранные и заштопанные.

Иоганн оделся без спешки и вышел из комнаты.

* * *

На верхнем этаже все двери были заперты. Лист стал спускаться по узкой лестнице. Стертые ступени скрипели под каждым его шагом. Внизу был просторный коридор: слева от лестницы находилась дверь, а над ней – широкая отдушина и покрытый копотью дымоход: по всей видимости, здесь в течение многих лет коптили мясо и колбасы.

Иоганн осторожно отворил дверь и вошел в комнату. Открытый очаг, соединенный с печью, еще дышал приятным теплом. Путник провел указательным пальцем по дымоходу над очагом. Судя по толстому слою сажи, в доме кто-то жил. Иоганн огляделся: скамейки, придвинутые к массивному столу, скрыты под грубыми накидками. Две курицы, спящие под скамьей у стены. Свет пробивался в узкие окошки и пыльную взвесь, лучами падал на распятие в углу. Внизу под распятием сложены несколько деревянных мисок и ложек, готовых к использованию. И пол, похоже, подметен совсем недавно.

На кухне, как во всем доме, царили простота и порядок. И… никого не было.

И все же Иоганн чувствовал, что в комнате есть кто-то еще.

У очага он заметил вдруг какую-то тень. Та двинулась к нему, пересекла полосу света, падавшую в окно. Густая бурая шерсть, раскрытая пасть, крепкие зубы – овчарка.

Пес остановился в полуметре перед ним и утробно зарычал. Он выглядел ухоженным, шкура лоснилась, но в его размерах и поведении ощущалась угроза.

Иоганн медленно опустился на колени. Пес пригнул уши и залаял.

Лист склонил голову и некоторое время сидел неподвижно. Затем протянул руку.

Пес замолчал и понюхал протянутую руку. Почувствовал, что человек перед ним не представлял угрозы, и облизнул Иоганну ладонь. Тот поднял голову и почесал четвероногого за ухом. Пес показал зубы, словно бы ухмыльнулся. Потом развернулся и неторопливо отошел к очагу, где вновь занял свой пост у теплой печи. «Собачья жизнь», – с завистью подумал Лист.

В тарелке на краю очага лежал кусок хлеба. Только теперь путник осознал, до чего он голоден. В последние дни, если не недели, его кормили преимущественно бульоном, и ему хотелось твердой пищи. Иоганн без колебаний взял с тарелки хлеб и впился в него зубами, наслаждаясь вкусом пряностей и дымной, хрустящей коркой.

Казалось, ничего вкуснее он не ел.

Обитатели дома, конечно, перенесут эту потерю. Так или иначе вряд ли им, как ему, была ведома ценность такого жалкого куска.

Обитатели дома…

Обрывки воспоминаний пока не желали складываться в цельное полотно: старик, спор, юная девушка, искаженное страхом лицо, запах табака, рука на его разгоряченном лбу…

Жалобное поскуливание прервало его размышления. Пес выглянул из-за очага и облизнулся. Иоганн не смог сдержать усмешки. Он откусил от хлеба еще немного и протянул остатки псу. Тот подхватил кусок и разом проглотил. Лист потрепал его по голове, после чего вышел из комнаты и притворил за собой дверь.

Ему хотелось разыскать хозяев. Невозможно, чтобы они были плохими людьми. Они выходили его, содержали дом в порядке и, судя по всему, хорошо обходились со своим сторожевым псом, если можно было так назвать дружелюбного зверя на кухне…

Иоганн пересек темный чулан и открыл наружную дверь. Его сразу обдало морозным воздухом, и усталость, еще остававшуюся в теле, как рукой сняло. Понадобилось какое-то время, чтобы глаза привыкли к сверкающей белизне.

Он шагнул за порог.

VIII

Перед ним раскинулась маленькая, заснеженная деревня, как миниатюрная диорама, какую Иоганн видел однажды у коробейника.

Дома, старые и обветшалые, почернели от времени и словно сжались посреди промозглого холода и белых отвесных гор, обступивших деревню. Крупные сосульки говорили о том, что зима окончательно вступила в свои права. Из труб поднимался дым, но людей видно не было, и повсюду царила тишина, даже более глубокая и гнетущая, нежели в доме.

Лист огляделся. Леса вокруг деревни взбирались по крутым склонам и терялись в низко висящих облаках. Впечатление создавалось тягостное, путник чувствовал себя в ловушке. «Только люди выберут подобное место для жизни, – подумал он, – зверь не станет по доброй воле забираться в эту теснину».

Иоганн медленно двинулся по тропе, ведущей между домами. Снег скрипел под ногами – звук неестественно громкий, как будто лишний.

Внимательнее присмотревшись к домам, Лист невольно остановился. Вновь он увидел эти символы – как на потолке в комнате и на сарае, – вырезанные над дверьми и окнами, местами даже подкрашенные красным цветом.

Они обладали какой-то притягательной силой. Глядя на них, Иоганн даже не почувствовал морозного ветра, от которого жгло лицо и вырывало пар изо рта…

Он с трудом отвел взгляд и заставил себя идти дальше.

Становилось темнее, последние солнечные лучи скрылись за вершинами гор. Лист ускорил шаг. Было что-то зловещее в этой деревне, в горах, в тишине. Он всегда полагался на свой внутренний голос и инстинкты, а с той минуты, как он вышел из дома, они говорили ему одно.

Убирайся из этого места, и как можно скорее.

Но Иоганн не стал прислушиваться. Нужно было хотя бы разыскать своих спасителей и в благодарность предложить свои услуги. Если им вообще нужен был…

Кузнец. Ты теперь подручный кузнеца, не забывай.

Кузнец… Иоганн невольно улыбнулся.

Далее тропа резко обрывалась. Он оказался перед кладбищем, в центре которого расположилась мрачного вида церковь. У заснеженных надгробий горели небольшие лампы, отбрасывая слабые отсветы на старые могилы. У наружной стены даже мерцали свечи в плоских камнях, каких Иоганн не видел уже много лет. Он подошел ближе и наклонился: фитили в выемках с воском истрепались и едва тлели. Но старые камни вполне отвечали духу долины.

Церковь с кладбищем располагались на окраине, дальше начинался лес.

Стало совсем темно, и только огни на кладбище, дрожащие на холодном ветру, давали немного света. Иоганн замерз и снова ощутил слабость. Просто не верилось, что в деревне никого не было, кто-то ведь зажег эти свечи… Лист истосковался по разговорам, хорошей еде, женскому теплу – тем простым радостям, которые прежде принимал как должное.

Холод пробирал до костей. Иоганн решил вернуться в дом. Он мог разжечь огонь в печи, еще немного поспать, а утром продолжить поиски.

Путник развернулся и уже двинулся в обратный путь, как вдруг услышал неясное бормотание. Человеческий голос. Звук доносился из большого дома слева от кладбища. Иоганн почувствовал облегчение и быстрым шагом направился к массивной двери.

Над дверью была прибита толстая коряга с грубо вырезанным ликом: искривленный в жуткой ухмылке рот выкрашен кроваво-красным цветом. В зрелище этом, весьма зловещем, не было и намека на гостеприимство.

Голоса сделались громче. Убежище для живых, или скорее выживших, – Иоганн сам не понял, почему такая мысль пришла ему в голову.

Он открыл дверь…

* * *

Тяжелый и задымленный воздух, стены, покрытые копотью и освещенные лишь несколькими масляными лампами. Иоганн оказался в деревенской харчевне.

Разговоры оборвались, повисла тишина. Слышен был только треск поленьев в очаге на кухне да завывание ветра в дымоходе.

За большим столом посреди комнаты сидела группа мужчин в выходных нарядах: толстые войлочные куртки с пуговицами из оленьего рога, чистые рубашки и пестрые платки на шеях. Перед каждым стояло по массивной кружке с пивом. Все, как один, смотрели на Иоганна.

Чуть в стороне, за другими столами и вокруг печи, сидели женщины, дети и челядь. Женщины были в платьях, искусно расшитых, но мрачных, похожих скорее на траурные наряды; батраки – в простых чистых рубашках, как у Листа. Служанки прятали волосы под скромными платками.

Иоганн замер на месте, ощущая на себе любопытные взгляды. Никто не проронил ни слова.

Потом грубый мужской голос оборвал тишину:

– Да закрой ты дверь, чтоб тебя!

Иоганн послушно захлопнул дверь.

– Чего тебе надо? Убирайся к черту! – вскинулся на него один из мужчин за столом, тучный и румяный крестьянин.

Некоторые согласно покивали, что-то приговаривая себе под нос. Лист знал людей такого рода: довольно нажили, чтобы выражать недовольство, – но слишком мало, чтобы пользоваться авторитетом. И лишь один человек не проявил к Иоганну особого интереса – крупный мужчина лет пятидесяти, суровой наружности. В движениях его не было спешки, и это явно придавало весу его словам. Лист почувствовал: последнее слово в деревне принадлежало именно ему.

– Я ищу тех, кто меня приютил, – с неуверенностью произнес Иоганн.

Слова эти вызвали ропот среди обитателей деревни. Женщины сидели с напуганным видом. Крестьянин с румяным лицом нахмурился. Но прежде чем он раскрыл рот, поднял руку тот, который прежде хранил молчание.

– Если так, то ты в долгу у меня, – проговорил он с пугающим спокойствием. Голос его показался Иоганну знакомым.

– А если он один из них? – прошипела из полумрака старуха за дальним столом и сплюнула на пол.

– Вот сейчас и посмотрим, – вновь подал голос румяный и хмуро уставился на Иоганна. – Снимай рубаху!

Тот замешкал в нерешительности.

Крестьянин вскочил и ударил кулаком по столу, так что подпрыгнули кружки.

– Оглох? – закричал он.

Иоганн медленно стянул рубашку. Мужчины смотрели на него недоверчиво, женщины – украдкой. Разговоры мгновенно смолкли.

Все увидели его спину и грудь, изборожденные шрамами.

– Не красавец, чего уж там, – раздался язвительный женский голос.

Послышались сдавленные смешки. Лист чувствовал себя голым и уязвимым. С той минуты, как он открыл дверь харчевни, ничего из происходящего не поддавалось объяснению, словно в бредовом сне. Иоганн подобрал рубашку и собрался надеть, но тут снова донесся голос старухи:

– А под повязкой?

Поднялся одобрительный ропот.

– Снимай! – последовал новый приказ.

– Рана еще не совсем…

Договорить Иоганн не успел.

Крестьянин в мгновение ока подскочил к нему, схватил за горло, прижал к стене и быстрым движением сорвал повязку. Лист скривился от боли. Должно быть, присохший струп отошел вместе с повязкой. Из раны теплой струйкой потекла кровь.

Иоганн почувствовал, как внутри закипает злость. Ему ничего не стоило стряхнуть этого неотесанного крестьянина, как назойливую муху, – но он сдержался.

Только дурак выставляет силу напоказ.

Крестьянин свирепо огляделся.

– Теперь довольны? Ничего у него нет!

Он сунул Иоганну сорванную повязку и направился обратно к своему месту.

– С этого дня будешь работать на Якоба Каррера, пока не уплатишь долг, – бросил он. – И оденься, бога ради!

Затем взглянул на Якоба Каррера. Тот кивнул, повернулся к Листу и показал на один из столов для челяди.

– Твое место там!

Иоганн стиснул зубы. Таких людей, кровопийц до мозга костей, он старался обходить стороной, но удавалось это далеко не всегда. Так было и теперь. У него руки чесались показать этому мужлану, с кем он имеет дело. Однако Иоганн не стал этого делать. Для этого еще будет время, а сейчас у него другие заботы.

Он так и не разыскал ангела.

* * *

Иоганн сел за стол, кое-как заново перевязал рану и надел рубашку. Понемногу разговоры в харчевне возобновились.

За столом сидели двое батраков и две служанки – все отмечены тяжелым трудом. Они с недоверием поглядывали на Иоганна, пока тот, что сидел ближе всех, не прервал молчание.

– Я Альбин.

Голос его звучал приветливо, глаза лучились дерзким задором. Коротко подстриженные светлые волосы только усиливали впечатление, и выглядел он намного моложе своих тридцати лет.

Иоганн кивнул и представился. Остальные быстро переглянулись. Потом кашлянул сидящий рядом с Альбином батрак.

– Я Виргилий, – представился он. – А это Софи, Врони и Анна. Софи тоже работает на Каррера.

– Так значит, живой остался, повезло… – ухмыльнулась Софи.

Виргилий рассмеялся:

– Еще как! Каррер так и оставил бы тебя замерзать у порога… – Тут он выдержал паузу. – Но и она своего добьется, если захочет.

– Она? – Иоганн взглянул на него вопросительно.

Виргилий пропустил его вопрос мимо ушей.

– Что же ты умеешь делать?

– Я был подручным у кузнеца.

– Кузнецы нам без надобности.

– Не сомневайся, у Каррера найдется для него работа, – вставил Альбин.

– Я так и понял, что скучать мне тут не придется, – заметил Иоганн и вновь повернулся к Виргилию. – Ну, так кого ты имел в виду?

Тот пожал плечами.

– Она сегодня не пришла. Каррер…

– Помолчи, а то услышит еще! – перебил его Альбин и посмотрел Иоганну в глаза. – Ты еще познакомишься с ней. И не задавай столько вопросов. У нас этого не любят.

Лист понял, что Альбин не шутит, и кивнул. Потом обвел взглядом харчевню, посмотрел на большой стол посередине.

– Там сидят заправилы… – насмешливо пояснил Альбин, проследив за его взглядом. – Того, который заорал на тебя вначале, зовут Алоиз Бухмюллер, здешний корчмарь; вообще-то с ним нетрудно поладить. Рядом с ним, с красной мордой, – Бенедикт Риглер, деревенский староста. У него тут самое крепкое хозяйство. Тот, который тощий, это Кайетан Бихтер, наш священник. Нелюдимый, но заповеди Божьи чтит.

– Аминь! – хихикнула Врони. Другие тоже не сдержали усмешки.

– С Каррером ты уже познакомился. Он здесь второй после Риглера. Настоящий благодетель, как ты заметил… А с ним рядом его брат, Франц. В целом добряк. Даже не верится, что они братья.

Мимо их стола прошел Алоиз Бухмюллер.

– Хозяин, – небрежно окликнул его Альбин, – пива Иоганну, я плачу́!

Бухмюллер что-то неразборчиво проворчал и удалился. Но через некоторое время вернулся и со стуком поставил перед новичком большую кружку пива.

– За счет заведения, милости просим.

Иоганн взял кружку, поднял за здоровье хозяина и залпом отхлебнул половину.

– Неслабо, – усмехнулся Виргилий.

– Во рту сухо после горячки, – Иоганн ухмыльнулся, чтобы скрыть легкое головокружение. Потом вновь обрел серьезный вид. – Для чего нужно было снимать рубашку?

Никто ему не ответил. Все старательно избегали его взгляда.

В конце концов Альбин хлопнул Иоганна по плечу.

– Просто забудь.

Лист смерил его долгим взглядом.

* * *

– На что он тебе сдался? – спросил у Каррера Бенедикт Риглер.

– Будет работать у меня, на что ж еще? – раздраженно ответил Каррер.

– У тебя хватает рабочих рук, Якоб! – не унимался Риглер. – Или ты больше моего решил нажить?

– Больше твоего? Сейчас зима, а у меня, кроме Альбина и Софи, никого нет. Не хватает нам рабочих, ты и сам прекрасно знаешь. А нынешняя зима будет особенно суровой.

– Если сможешь всех прокормить… – продолжал Риглер.

– Это уже моя забота, а ты лучше подумай о своем хозяйстве! – Каррер глотнул пива и грохнул кружкой об стол. – Не желаю больше говорить об этом.

– В этот раз так просто не отмахнешься, Якоб.

Слова эти принадлежали Францу Карреру. Остальные уставились в стол, лишь бы не смотреть на Якоба в тот момент, когда он медленно, со зловещим спокойствием повернулся на голос.

– Это еще почему, дорогой братец?

Франц заметно побледнел, но продолжил:

– Нам тут никто больше не нужен, ты знаешь это лучше меня. И уж тем более чужаки. Чем меньше народу знает о…

Договорить он не сумел. Якоб молниеносно схватил брата за руку и сдавил так, что побелели костяшки. Франц тихо вскрикнул от боли, и Якоб разжал ладонь.

– Не смей перечить мне, братец, – ни сейчас, ни впредь.

Франц потер руку и промолчал.

– Не пристало братьям жить в раздоре, – произнес елейным голосом Кайетан Бихтер.

– Приберегите свои проповеди для следующей мессы, отче.

Якоб дал понять, что больше слушать никого не намерен. Чего еще им ждать, если его решения будут осуждать за общим столом?

Он обернулся и бросил хмурый взгляд на Иоганна.

* * *

– Ваша порция.

Бухмюллер с грохотом поставил посреди стола большую сковороду. Аппетитно запахло маслом и салом.

Альбин подмигнул Иоганну.

– Тебе повезло, что очухался в первое воскресенье месяца, – в этот день мы едим в харчевне.

Он достал из выдвижного ящика две деревянные ложки и протянул одну Иоганну.

Остальные тоже вооружились ложками, но приступать к еде не спешили. За другими столами тоже чего-то ждали: все смотрели на Кайетана Бихтера. Священник поднялся в тишине и прокашлялся, после чего медленно осенил себя крестом. Остальные последовали его примеру, и Бихтер забормотал молитву. Иоганн краем глаза наблюдал за происходящим. Вера крепче там, где нужда особенно сильна, – он убеждался в этом уже не раз. В сравнении с другими деревнями здесь всего было вдоволь, но даже дети притихли и за время долгой молитвы не издали ни звука.

Ритуал завершился всеобщим аминь, и все принялись за еду. Иоганн набивал полный рот, поглядывая при этом на Якоба. Крестьянин впивался зубами в сочный кусок мяса, сжимая в другой руке ломоть хлеба. Новичок наклонился к Альбину.

– Господа отдают нам лучшие куски, а сами довольствуются только мясом, – проговорил он с полным ртом.

Альбин пожал плечами.

– Ты откуда сюда свалился? Как будто не знаешь, как всем приходится, с тех пор как баварцы заявились в Тироль. Радуйся, что вообще голодным не остался… – Он отложил ложку, отрыгнул и погладил себя по животу. – Уф, то что надо… Хозяин! Еще два пива!

* * *

После трапезы в харчевне стало тише, разговаривали вполголоса. В тепле, после простой, но сытной еды Иоганна тоже разморило. Взгляд его, блуждая по комнате, задержался у большого стола посередине. Заправилы, как их насмешливо назвал Альбин, сидели вразвалку, закрыв глаза.

И лишь один пристально смотрел на Иоганна – священник Кайетан Бихтер. Лист был готов поклясться, что распознал страх в его глазах. Что его так напугало?

– Выпьешь с нами шнапса? – В голосе Альбина звучал вызов.

Иоганн повернул голову.

– Спасибо, мне и впрямь не помешает.

Альбин удовлетворенно кивнул.

– Бухмюллер! На всех! – крикнул он корчмарю, стоявшему у стойки.

Софи, бойкая девушка с длинными черными волосами, выглядывающими из-под платка, посмотрела на Иоганна с вызовом.

– Смотри, нашу настойку не каждый осилит.

Корчмарь поставил перед каждым по оловянной чарке.

– На здоровье! – бросил он коротко.

Тот невозмутимо кивнул и по примеру остальных поднял чарку.

– Ваше здоровье.

Иоганн выпил залпом.

«Крепковато, но в целом недурно», – подумал он. В следующее мгновение настойка раскрыла весь свой букет; горло и внутренности обожгло огнем. На глазах выступили слезы, и он невольно выдохнул. От глотки к носу поднялся гнилостный привкус. Затем скверный привкус внезапно исчез; огонь погас, уступив место приятному теплу, и в голове появилась легкость.

Занятно.

Иоганн сделал над собой усилие, чтобы не скривиться, и поставил чарку на стол. Остальные смотрели на него в изумлении.

– Еще ни разу не видела, чтобы кто-то с первого раза не срыгнул половину, – проговорила Софи с тенью уважения в голосе.

Иоганн усмехнулся.

– Хорошая выдержка.

Альбин наклонился к нему:

– Ну, если первая зашла так хорошо, я не прочь угостить тебя еще одной. Что скажешь?

– Скажу, что вам придется меня выносить.

Софи пододвинулась к нему поближе.

– И отнести ко мне в комнату.

Иоганн почувствовал, как ее рука легла ему на бедро и медленно скользнула выше. Лица батраков растянулись в ухмылках. Альбин закатил глаза.

– Софи, дай ты ему хоть пару дней, чтобы он освоился.

Служанка стиснула Листу бедро.

– В моей компании ты освоишься быстрее, чем думаешь…

Альбин и Виргилий многозначительно усмехнулись. Иоганн попытался сменить тему.

– Вы постоянно вот так всей деревней сидите в харчевне?

Софи резко отдернула руку и с тревогой взглянула на Листа.

– Только зимой, потому что…

Чья-то тень повисла над столом. Софи замолчала.

Перед ними стоял Якоб Каррер.

– Уходим!

Альбин и Софи послушно поднялись, Иоганн не сдвинулся с места.

– Ты тоже! – Якоб поднял сучковатую трость и ткнул Листа в грудь.

Тот допил остатки пива и вслед за Альбином и Софи вышел в морозную ночь. Якоб вышел последним, хлопнув за собой дверью.

Остальные смотрели им вслед.

– Карреру это еще аукнется, – насмешливо бросила старуха Зальцмюллер и снова сплюнула на пол. – И нам всем.

Никто не ответил.

* * *

На улице был жгучий мороз. Иоганн шагал следом за остальными в направлении дома, где очнулся.

Снег скрипел в ночной тишине.

Потом они свернули к большому дому, с виду ничем не примечательному. Но Иоганн узнал его. Это был тот самый дом, в дверь которого он постучал, когда только пришел в деревню.

Каррер отворил тяжелую дверь и вошел внутрь. Остальные последовали за ним.

– Альбин, покажешь ему тут все. Спать он будет в твоей комнате.

– Как скажете.

Каррер шагнул к Иоганну и посмотрел ему в глаза.

– Видал я таких, как ты… Меня лучше не злить – отлуплю палкой, как собаку.

Лист выдержал его взгляд. Каррер осклабился, отвернулся и прошел через сени в заднюю комнату.

– И держись от него подальше, Софи, поняла? – добавил он с нажимом и захлопнул за собой дверь.

Софи украдкой показала ему язык.

– Ты ему с первой минуты пришелся по душе, – шепнул Альбин.

Иоганн кивнул.

– И он мне.

– Идем, пора спать. Завтра вставать рано.

* * *

В крошечной комнате, где ютился Альбин, стояли лишь две узкие кровати и два сундука.

Тот сел на кровать и посмотрел на Иоганна.

– Еще не поздно слинять…

– За мной еще числится долг, – твердо произнес Лист и лег на свою кровать.

– Откуда у тебя эти шрамы?

– Лучше тебе не знать…

Альбин подождал немного, но понял, что ничего больше не услышит. Он потянулся и закрыл глаза.

– Ладно…

Вскоре размеренное сопение показало, что Альбин спит. Иоганн чувствовал усталость, но в голове кружило слишком много мыслей. Что происходило в этой деревне? К чему эта общая трапеза? Зачем его заставили обнажить торс? Чего они боялись?

Ответов не было. По крайней мере, пока. Иоганн закутался в грубое одеяло и погрузился в беспокойный сон.

* * *

От кромки леса дом Каррера отделяла лишь заснеженная поляна. Тени деревьев вытянулись вдоль склона.

В зарослях что-то шевельнулось. Из-за дерева выступила закутанная в лохмотья фигура. Неподвижно застыла, глядя на деревню.

Свет в комнате Альбина погас, дом погрузился во тьму. Фигура оглянулась через плечо и коротко взмахнула рукой – среди деревьев показались еще несколько силуэтов и медленно двинулись к деревне…

Morbus[4]

IX

– Иоганн, просыпайся.

Он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо, и открыл глаза.

У кровати стоял Альбин с масляной лампой в руках и широко ухмылялся.

– Кузнецом ты, может, и мог дрыхнуть до обеда, но здесь такое не пройдет. В хлеву много работы.

Иоганн откинул одеяло. В комнате стоял жуткий холод, одежда на ощупь будто заледенела. Поеживаясь, он натянул брюки и рубашку, подхватил негнущийся плащ и поспешил за Альбином.

* * *

Хлев располагался за домом. Альбин с Иоганном шагали через сугробы, и в морозном воздухе из их ртов вырывался пар.

Альбин посмотрел в небо. Над вершинами гор уже занимался рассвет.

– Снега сегодня не будет, – сообщил батрак. – Ну да грех жаловаться.

Иоганн подвигал руками, чтобы согреться.

– Когда идет снег, не так холодно.

Альбин усмехнулся.

– Здесь всегда холодно.

Они подошли к хлеву – массивному строению из камня и бревен, с крошечными окнами, заколоченными изнутри толстыми досками.

– Больше похоже на крепость, чем на хлев, – заметил Иоганн.

– Чтобы мухи не вылетали, – усмехнулся Альбин.

Шутка часто становится прикрытием правды.

Лист не стал допытываться.

Внутри пахло скотом, соломой и мочой, но все-таки было теплее, чем снаружи. В полумраке Иоганн разглядел Софи: она уже доила корову. Перед ней выстроились три котенка, жадно вытягивая головы. Софи подмигнула новенькому, затем чуть оттянула вымя и брызнула парным молоком в широко раскрытые рты. Искупавшись в молоке, котята принялись с громким мурлыканьем облизывать друг друга.

– Им так нравится! – с восторгом воскликнула Софи и помахала Иоганну.

Тот помахал в ответ. Потом Альбин вручил ему лопату.

– Давай за дело, надо навоз выгрести…

Софи закончила с первой коровой и пододвинула скамейку к следующей. Лист подошел и помог перенести деревянное ведро. Над молоком поднимался пар.

– Мне бы тоже понравилось, – Софи двусмысленно улыбнулась.

Иоганн знал девиц такого склада, непосредственных и с добрым сердцем, однако чувствовал, что сейчас в игру лучше не ввязываться. Он улыбнулся в ответ, словно не понял ее намека, и похлопал корову по шее.

Корова была красивая, черная с белыми пятнами. Софи с нежностью погладила ее по спине.

– Это Штанцерль, моя любимица. Она больше всех дает молока.

– И не только молока.

Иоганн принялся сгребать навоз лопатой и накладывать в тележку. Когда тележка заполнилась, он выкатил ее наружу и вывалил в большую кучу за хлевом.

Уже после первого захода лоб Иоганна покрылся холодным потом. И с каждой новой ходкой он чувствовал нарастающую слабость.

Каррер не станет держать слабого работника. Соберись!

Когда Лист вывалил третью тележку, в боку снова закололо. Он сделал глубокий вдох и постарался не думать о боли.

Не получалось.

Альбин забрал у него лопату.

– Накорми свиней, а потом передохни. Скоро завтрак.

Иоганн с благодарностью кивнул.

* * *

– Ну как, есть от него толк?

Якоб Каррер сидел во главе массивного стола, точно под распятием в углу. Альбин с Иоганном тоже сели.

– Работать умеет. Один выгреб весь навоз, – похвалил его Альбин.

Лист был благодарен ему за эту ложь. На самом деле Альбин и Софи почти всю работу проделали без него – он был еще слишком слаб.

– Ну, значит, на сегодня свой кусок ты заслужил, кузнец, – последнее слово в устах Каррера прозвучало почти как оскорбление.

Иоганн посмотрел хозяину в глаза, но говорить ничего не стал. Вместо этого обвел взглядом комнату и большую печь с лежанкой. Потолок был украшен искусной росписью на религиозные мотивы. Цвета с течением времени потускнели, но рисунок по-прежнему был различим. Судя по насыщенности красок, сначала был расписан угол над распятием, и с каждым годом что-то добавлялось, пока узор полностью не покрыл потолок. Иоганн различил несколько надписей, нанесенных поверх рисунка, – вероятно, выдержки из Библии.

– Красивая роспись. Ваша работа? – спросил он Якоба.

– Отца, – в пренебрежительном тоне ответил крестьянин.

Позади них отворилась дверь.

В комнату вошла Софи, внесла большой глиняный горшок, поставила его на стол, где уже стояли несколько деревянных мисок, и села. Следом за ней появилась юная девушка с караваем румяного хлеба в руках.

– Садись уже, Элизабет, сколько можно ждать! – прикрикнул на нее Каррер.

Иоганн уставился на девушку.

Элизабет.

Он разыскал своего ангела.

* * *

Элизабет поспешно села рядом с Софи.

– Радуйся, Мария… – начал Каррер, и остальные присоединились вполголоса.

– Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Иоганн украдкой поглядывал на Элизабет, погруженную в молитву. Густые темные волосы, голубые глаза, бледное лицо в веснушках, стройная фигура.

– Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных…

Но не только ее красота привлекала Иоганна. Элизабет излучала решимость, какую сложно было заподозрить в дочери такого строгого человека.

– …ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Кто-то кашлянул и вывел Иоганна из задумчивости. Каррер уперся в него взглядом.

– Закончил, кузнец?

Тот поспешно пробормотал аминь.

Каррер вновь опустил голову.

– Святая Матерь Божья, обереги нас от бедствий и защити нас от них. Аминь.

Иоганн вместе с остальными произнес аминь. Последняя часть молитвы была ему совершенно незнакома. Так или иначе, к «Аве Марии» она не относилась.

Элизабет стала разливать по мискам густой суп и передавать по столу – сначала, конечно же, отцу, как того требовал обычай. Каррер зачерпнул ложку супа и отправил в рот. Только потом остальные принялись за еду.

* * *

После завтрака Каррер громко рыгнул, откинулся на спинку и лениво поглядел на Иоганна.

– Понравилось?

– Да, благодарю, – ответил тот и помедлил. – И за то, что взяли меня к себе.

Якоб покровительственно отмахнулся.

– Не бросать же тебя замерзать. Что поделать, голодным ртом больше… Но весной пойдешь своей дорогой.

– Вы очень великодушны, – равнодушно проговорил Иоганн.

Каррер посмотрел на него с недоверием, как будто не знал, как расценить слова пришлеца. Затем повернулся к Альбину.

– Потом заколотите амбар.

Работник посмотрел на него с удивлением.

– Что, опять? Но…

Каррер гневно ударил ладонью по столу.

– Закрой рот и делай, что говорят!

Альбин поспешно закивал, бросил взгляд на Иоганна и поднялся.

– Тогда мы лучше сейчас и пойдем.

Он перекрестился. Лист последовал его примеру, и они скрылись за дверью.

Элизабет и Софи убрали со стола и тоже вышли.

Якоб остался один. Он набил трубку и зажег от тлеющей щепки из очага. Потом поднялся и посмотрел из маленького окошка на задний двор, увидел сквозь зеленоватое стекло искаженные контуры Альбина и Иоганна, как они шагают к амбару.

Может, старуха Зальцмюллер была права… Может, не следовало проявлять к дочери снисходительность и принимать этого кузнеца… Конечно, выгоды от него больше, чем убытков. Но и хлопот он доставил немало…

Якоб глубоко затянулся, едкий дым полностью окутал его лицо.

Однако еще не поздно исправить ошибку. Конечно, придется все делать самому, но ему не привыкать…

Каррер перекрестился и вышел из комнаты.

X

На снег перед амбаром высыпалась уже целая горка ценного содержимого. Сверху в обшивке зияла дыра, и по краям были заметны глубокие следы от когтей. Альбин примерился, потом взял доску и принялся обтесывать топором.

– Непохоже, что ее выдавило изнутри. Скорее кто-то выломал руками, – проговорил Иоганн, осмотрев отверстие. – Зверь вряд ли позарится на зерно.

– Верно, – отозвался Альбин.

Он поднял обтесанную доску и приложил к отверстию. Она подошла почти идеально.

– Придержи-ка.

Иоганн держал доску, и Альбин обухом топора приколотил ее к стенке. Зерно перестало сыпаться.

– Хорошо бы тебе сделать пару железных скоб… Прибьем их, и никто сюда больше не залезет.

– Откуда тут взялась дыра? – не унимался Иоганн.

– Надо собрать просыпанное зерно.

Больше Альбин ничего не добавил.

* * *

Когда они возвращались к дому, Лист заметил чью-то фигуру в окне второго этажа. Он остановился и попытался разглядеть, кто это. В следующее мгновение фигура скрылась.

Софи. Иоганн невольно усмехнулся. Он уж и забыл, когда в последний раз его вот так преследовала девушка.

* * *

Элизабет отпрянула от окна. Сердце колотилось в груди. Неужели он ее заметил? Что он теперь подумает? Если она его выходила, это еще ничего не значит. Все-таки она дочь крестьянина, а он – простой батрак…

Элизабет стиснула кулаки, поймав себя на этой мысли. Она никогда не придавала значения положению – во всяком случае, в душе́.

Но что ей теперь делать?

Господь укажет тебе путь.

«Господь или, по крайней мере, его наместник», – подумала Элизабет и поспешно вышла из комнаты.

* * *

В доме было тихо. Девушка осторожно спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не привлекать к себе внимания отца. У него непременно найдется для нее задание – хотя бы по второму разу вымести комнаты.

На последней ступени она остановилась и заглянула за угол. Отец уснул в общей комнате, упершись локтями в подоконник. Время от времени он всхрапывал, и по его тучному телу разбегалась рябь.

В такие моменты его можно было принять за безобидного увальня.

Она накинула куртку и вышла из дома.

* * *

Элизабет была одна в церкви. Она стояла на коленях перед высокой, искусно расписанной статуей Девы Марии и молилась, перебирая четки, – одна из немногих вещиц, доставшихся ей от матери.

Элизабет любила бывать в церкви. В эти минуты она была свободна от отцовского надзора, могла побыть собой. Здесь ее никто не судил и не указывал, что делать. И это место, как ни одно другое, располагало к размышлениям.

– Святая Матерь Божья, обереги нас от бедствий и защити нас от них. Аминь, – закончила Элизабет молитву.

Она поцеловала четки, перекрестилась и встала, чтобы сменить выгоревшие свечи к вечерней службе.

В этот момент дверь в ризницу открылась, и появился Кайетан Бихтер. Священник несильно удивился при виде Элизабет.

Она поприветствовала его поклоном.

– Здравствуй, Элизабет, – произнес священник, тяжелым ключом запирая дверь в ризницу. – Ты, как всегда, не можешь сидеть без дела.

– А, это сделал бы любой на моем месте, – застенчиво ответила девушка.

– И сердце доброе, Господь видит это…

Священник ласково похлопал ее по плечу, после чего взял метлу, прислоненную в углу, и принялся подметать.

– Господь видит это в каждом человеке, верно? – неуверенно спросила Элизабет.

– Верно, дитя мое, верно, – рассеянно пробормотал Бихтер.

– Неважно, мужчина это или женщина, крестьянин или батрак? – осмелилась уточнить Элизабет.

– Господу все равно, я в этом уверен, ибо перед Ним все люди равны.

Кайетан Бихтер заметил, что не расположен к долгим рассуждениям. Вообще-то подобные вопросы, какие задавала Элизабет, ему не досаждали. Но прошедшая ночь еще напоминала о себе ломотой в костях. Ему пришлось проделать неблизкий путь, и поспать толком не удалось.

Элизабет помедлила, потом собралась с духом.

– Но если люди равны перед Богом, то и между собой они не должны видеть различий, разве не так?

Священник усмехнулся.

– Все не так просто, дитя мое, – и продолжил поучительным тоном: – Кто станет сражаться, если все будут крестьянами? Кому работать в поле, если все станут феодалами? Кто станет править, будь все вокруг королями?

Элизабет взглянула на него с разочарованием, но Бихтер невозмутимо продолжал:

– Каждому предназначено свое место. И тот, кто противится судьбе, поступает вопреки Его воле и не найдет пути к спасению.

– Это касается и… – Элизабет говорила теперь совсем тихо, – и…

Бихтер остановился и оперся на метлу.

– Это касается всех и всякого, – прервал он ее резко. – Без исключений.

Несколько мгновений царило молчание.

– Конечно, вы правы, – робко проговорила Элизабет.

Священник пожалел о своих резких словах.

– Элизабет, – он примирительно поднял руку. – Элизабет, это…

– Нет-нет, всё так, как вы сказали. – Девушка выпрямилась. – Всех и всякого. Без исключений.

Она перекрестилась и, коротко попрощавшись, выбежала из церкви.

Кайетан Бихтер проводил ее задумчивым и внимательным взглядом.

Он чувствовал жалость к этой девчушке, но ее отец был из числа самых зажиточных в общине, и его слово имело вес.

Кроме того, ему следовало заботиться о делах более важных, о людях, которые действительно нуждались в его помощи. Бихтеру вспомнилась прошедшая ночь…

Господь Всемогущий, не оставь их.

Священник вздохнул и продолжил подметать.

XI

В последующие дни, что бы Иоганн ни делал – работал ли с Альбином во дворе, чистил хлев или рубил дрова, – Элизабет занимала все его помыслы.

Лист с нетерпением ждал общей трапезы или вечера, когда они собирались в общей комнате и он мог украдкой смотреть на нее. Когда они сидели вот так, все вместе, и после молитвы мужчины вырезали фигурки из дерева, а Элизабет и Софи сидели за прялками; когда ветер завывал за окном, а в печи потрескивали поленья и в нишах тлели лучины, распространяя запах смолы и тусклым светом заливая комнату, – в такие моменты деревенская жизнь казалась Иоганну хоть и тяжелой, но благословенной.

Если б…

Если б не «Аве Мария» с этой зловещей концовкой. Казалось, эти слова определяют всю жизнь в деревне – в работе ли, в дни отдыха или в церкви.

Святая Матерь Божья, обереги нас от бедствий и защити нас от них. Аминь.

От кого обитатели деревни просили защиты у Девы Марии?

Рано или поздно, но он это выяснит.

* * *

– Господи, прости нам прегрешения наши…

Было воскресенье, и жители деревни собрались на службу. Иоганн вместе с другими батраками и служанками стоял позади, а перед ними на скамьях сидели крестьяне с женами: мужчины с правой стороны, женщины – с левой. При этом зажиточные крестьяне, такие как Каррер и Риглер, занимали передние места.

Как в жизни, так и в церкви.

Если в течение недели мессу посещали, как правило, по одному человеку от каждой семьи – от Карреров это была Элизабет, – то к воскресной службе являлись все, и подобающе одетыми: крестьяне в темных валяных куртках, чистых рубашках и кожаных брюках, их жены – в темных платьях, с аккуратно зачесанными волосами. На челяди были простые, но чистые льняные рубахи и блузки. Все, от крестьянина до батрака, приводили себя в порядок, были вымыты и опрятны.

Иоганн потер озябшие руки – в церкви стоял нестерпимый холод. Он наблюдал за Кайетаном Бихтером: тот стоял с двумя румяными служками у алтаря и бормотал вступительные слова к причастию. Священник выглядел рассеянным и заметно нервничал, хотя Лист не понимал, в чем причина – ведь Бихтер повторял этот ритуал каждую неделю. Но со временем мысли его потекли в ином направлении, и вместо того чтобы следить за ритуалом, знакомым наизусть, Иоганн стал рассматривать церковь.

Внутреннее убранство отличалось простотой, пестрые витражи едва пропускали свет, и над стрельчатыми окнами можно было заметить уже знакомые символы. В выцветших фресках угадывались различные сцены крестного пути. Алтарь незатейливый, без лишних украшений. И только высокая статуя Девы Марии слева от алтаря, мастерски исполненная и ярко расписанная, приковывала внимание.

Затем произошло нечто удивительное.

В церкви стало светлее – должно быть, солнце выглянуло из-за облаков. Свет сквозь витражи переливался самыми разными оттенками. И лишь в одном месте падал белый луч, направленный точно на статую Богородицы, окружая ее ангельским сиянием.

Иоганн огляделся, но никто, похоже, не обратил на это внимания. Тогда он повернулся к Альбину и шепнул:

– Удивительно… Что это за стекло?

– Это? Оно сохранилось в руинах монастыря, и его принесли сюда, уж много лет тому назад, – шепотом ответил Альбин. – Одни называют это чудом; говорят, только на Богородицу через цветное стекло падает белый луч. Другие связывают это с особой техникой росписи… – Тут он ухмыльнулся. – Можешь догадаться, к какой партии склоняюсь я.

– Если поглядеть, сколько ты молишься, то я бы сказал, что к первой. Удивительно, почему ты не сидишь впереди, среди женщин.

– А было бы недурно, – снова ухмыльнулся Альбин и дружески ткнул Иоганна в бок, так что у него перехватило дыхание.

– Тсс… – шикнул на них стоявший рядом батрак и кивнул в сторону первой скамьи.

Лист проследил за его взглядом: Якоб Каррер оглянулся и наградил их свирепым взглядом. Они замолчали, и хозяин отвернулся.

Кайетан Бихтер торжественно поднял кубок.

– Подойдите же и примите тело Господне…

* * *

После службы жители собрались перед церковью; их дыхание паром клубилось в морозном воздухе. Стояло прекрасное зимнее утро. Облака расступились, на голубом небосводе засияло солнце, и снег переливался под его лучами.

Многие из жителей, в их числе и Каррер с Риглером, направились к харчевне. Иоганн заметил, что Элизабет и Софи задержались у могил, и помедлил.

Элизабет смахнула снег с одного из надгробий, зажгла потухшую свечу и опустилась на колени.

– Могила ее матери, – прошептал Альбин у него за спиной. – Она умерла во время родов. Хотя не думаю, что она долго протянула бы с Каррером. Говорят, женщина была весьма миловидная…

Иоганн не ответил.

– Ты как, пойдешь в харчевню? – спросил Альбин.

– Я догоню.

– Будем говорить насчет завтрашней игры в айсшток. Пропускать не стоит.

Лист бросил на него вопросительный взгляд.

– Ни разу не видел? Палки по льду! Пиво! Будет весело. – Альбин потер ладони.

– Я знаю, что это за игра, но…

– Но?

– Ступай вперед, я задержусь на пару минут, – ответил Иоганн.

– Дело твое.

Альбин пожал плечами и поспешил за остальными.

* * *

Элизабет поднялась с колен и перекрестилась. Лист огляделся – они были одни. Он помедлил в нерешительности, потом собрался с духом и подошел к девушкам.

– Элизабет…

– Да? – Она повернулась к нему.

– Я хотел поблагодарить тебя за все, что ты сделала для меня. Когда я был болен и…

– Любой поступил бы так же, – холодно проговорила Элизабет и с беспокойством посмотрела в сторону харчевни, где скрылся ее отец.

– Да, но ты…

– У меня сейчас нет времени, Иоганн. Нам нужно готовить ужин, – прервала его Элизабет, без злости, хоть и с нажимом.

Они с Софи направились к дому. Последняя оглянулась и одарила Листа улыбкой. Но тот уже витал в своих мыслях.

Чем объяснить реакцию Элизабет? Ее самоотверженность сводилась к простому долгу, доброта сменилась холодностью. Иоганн не припоминал, чтобы он сказал или сделал что-то неподобающее. Хотя, когда дело касалось женщин, это мало что значило. Переменчивы, как погода в апреле, поговаривал один его приятель. Иоганн склонен был с ним согласиться.

Между тем он остался один среди заснеженных надгробий. Над старым кладбищем воцарилось безмолвие.

За спиной послышались шаги. Иоганн резко обернулся.

Перед ним стояла старуха, которая была в харчевне в тот первый день, когда его заставили снять рубашку. Мария Зальцмюллер.

Старуха молча смотрела на него. Листу стало не по себе под ее сверлящим взглядом.

Потом она осенила себя крестом, поцеловала средний и указательный пальцы и направила их сначала в сторону леса, а потом на Иоганна.

Тому был знаком этот жест. Mala fide, древний знак против скверны.

Старуха сплюнула чужаку под ноги и, волоча ноги, пошла прочь.

«Старая карга, – подумал он и почесал голову. – Суеверная до мозга костей». Последнее, что ему сейчас было нужно, – это религиозная фанатичка, которая настраивала жителей против него.

Исполненный тревоги, Иоганн зашагал к харчевне.

XII

– Погода вроде бы хорошая, – Альбин посмотрел в окно и просиял. – Значит, все остается в силе!

– Хм… – неопределенно протянул Якоб. – Видимо, так. Элизабет, приготовь там все. Два каравая и одну шквару, но не больше. Хотя можешь положить еще несколько яблок.

– Да, отец. – Девушка вышла из комнаты.

Каррер повернулся к Альбину.

– А вы пока вычистите хлев, а уж потом ступайте.

– Так ведь нужно помочь остальным на лугу…

– Делай, что сказано. И поживее! – напустился на него Каррер.

– Понял. Идем, Иоганн, – поспешно ответил Альбин и махнул своему товарищу.

* * *

После обеда, когда они явились на окраину деревни, взору их открылась внушительная картина. На лугу расчистили площадку и разровняли до зеркальной гладкости, утоптанный снег переливался под солнечными лучами. Посередине площадки был вбит столбик, а справа лежали в ряд четырнадцать штоков с деревянными рукоятями на круглых болванках из железа[5].

С левого края соорудили столы и скамьи, где своего часа дожидались ломти свежего хлеба с маслом и салом. Воздух полнился ароматом горячего вина с пряностями. От запаха у Иоганна рот наполнился слюной.

Собралась вся деревня: дети резвились в снегу, мужчины с довольным видом покуривали трубки, женщины судачили и смеялись. Царило непринужденное оживление, какого Лист еще ни разу не замечал за жителями деревни.

Якоб Каррер направился к Бенедикту Риглеру и Алоизу Бухмюллеру. Иоганн с Альбином, Элизабет и Софи присоединились к прочей челяди.

– Все сегодня в добром расположении духа, – заметил Лист и бросил взгляд на Каррера.

Альбин кивнул.

– Это событие всегда особенное. Сыграть нечасто удается, обычно снега лежит слишком много. Но если выпадает случай, рады все.

– Когда начнется?

– Когда священник изволит явиться, – ответила Софи за Альбина. – Без него тут ничего не происходит. Хоть и непонятно…

– Софи! Следи за словами и не говори о священнике в неподобающем тоне! – вскинулась на нее Элизабет.

Служанка покраснела.

– Простите, виновата.

– Ты правила-то хоть знаешь? – Альбин ткнул Иоганна в бок.

– Вроде бы… Чей шток ближе других к столбику, тот и победил, так?

– Точно. Играют две партии, друг против друга. После каждого кона определяют, кто ближе к центру. Победителям достается… ну, раньше мы играли на деньги, но священнику это стало не по нраву. Так что теперь победители могут бесплатно угоститься в харчевне, чем угодно. А если учесть, что побеждает обыкновенно Риглер, то у Бухмюллера в такие дни в погребе места заметно высвобождается.

Стоявшие вокруг батраки рассмеялись.

– Риглер настолько хорош? – спросил Иоганн и посмотрел на старосту.

– Лучший…

Наконец-то появился Кайетан Бихтер. Он коротко кивнул собравшимся и встал перед площадкой так, чтобы все его видели.

Разговоры смолкли, стало тихо.

Священник поднял руку. Вид у него был всполошенный.

– Как и во все эти годы, объявляю игру открытой. Играйте честно пред лицом Господа и Девы Марии. Аминь!

– Аминь! – хором отозвались жители, некоторые, как заметил Иоганн, насмешливо. Похоже, Кайетан Бихтер не пользовался особым уважением в общине. Хотя так ему могло лишь показаться…

– Что ж, можем начинать. – Бенедикт Риглер хлопнул в ладоши. – Мы с Францем выбираем по три человека. Как всегда, Франц, можешь выбирать первым, все равно не поможет. – При этих словах он самодовольно улыбнулся, уверенный в своей победе.

– Гордыня до добра не доводит, – предостерег священник. Но при этом он даже не повернул головы, а задумчиво смотрел в сторону леса.

– Может, вы и правы… Ну так что, Франц?

– Беру тех же, что и всегда. Альбин, Игнац, Мартин, – он показал на троих батраков.

Альбин посмотрел на Франца, потом перевел взгляд на Листа и снова на Франца. Губы его растянулись в ухмылке.

– Франц, мне сегодня что-то нехорошо… Может, Иоганн сыграет вместо меня?

– Тебе бы сразу вина налакаться?.. Ну да ладно, мне без разницы. – Франц оглядел Листа с головы до ног. – Играть-то умеешь?

– Мне он говорил, что умеет, – поспешно вставил Альбин. Иоганн покраснел от злости.

Франц пожал плечами.

– Ну, тогда давай ко мне.

Лист помедлил. Все смотрели на него.

Выбора нет. Но действуй разумно.

Кивнув, Иоганн встал рядом с Францем и двумя другими работниками и взглянул на Альбина. Тот уже раздобыл чашу вина – пиво разливали только после игры, поскольку первая кружка полагалась победителю. Батрак нахально поднял чашу, словно говорил: давай, покажи, на что ты способен.

Что ж, он покажет. А уж после игры покажет и этому паршивцу.

Бенедикт Риглер набрал команду так же быстро. Игра началась.

Игроки стали по очереди запускать штоки – так близко к центру, насколько могли. Риглер запустил свой шток с такой сноровкой, что снаряд остановился точно у столбика. Староста с довольной улыбкой повернулся к Иоганну, за которым еще оставался бросок.

– Прошу, господин Лист.

Тот сделал вид, что не заметил насмешки в голосе Риглера. Взглянул на свой шток: сработан на совесть и украшен, да к тому же превосходно сбалансирован. Сразу видна работа мастера.

Игра будет легкой.

Иоганн взвесил шток в руке, качнул для пробы из стороны в сторону.

– Ты до вечера примеряться будешь? – со скучающим видом спросил Риглер.

Несколько человек рассмеялись.

Иоганн отвел руку назад, разбежался и запустил шток.

Снаряд проехал по укатанному снегу, оттолкнул шток Риглера и остановился вплотную к столбику.

Воцарилось молчание. Потом в тишине раздался язвительный голос старухи Зальцмюллер:

– Ты чего так покраснел, Риглер? Проиграть боишься?

Крестьянин недоверчиво глянул на Иоганна. Тот пожал плечами.

– Повезло, – сказал он небрежно.

– Не иначе… – ответил Риглер. – Доводилось уже играть?

– Доводилось смотреть, раз или два.

– Раз или два… будем надеяться, что не три. – Он развернулся. – По новой.

* * *

Игра шла своим чередом. Впереди оказывалась то одна команда, то другая – в основном потому, что Риглер растерял уверенность и часто промахивался. Но настроение это никому не испортило. Дети постарше следили за игрой, малыши резвились в снегу. Мужчины и женщины, которые не играли, обсуждали происходящее, заключали пари на исход игры.

Элизабет и Софи смотрели на Иоганна после очередного успешного броска.

– А здорово у него выходит, – проговорила Софи, явно впечатленная.

– Вроде того, – безучастно ответила Элизабет.

Рядом стоял Якоб Каррер, не спускал с Листа глаз.

Последний кон близился к завершению, а победитель так и не был выявлен. И только у Иоганна и Риглера оставалось по броску.

Первым по очереди был Риглер. Все напряженно следили за его безупречным броском. Снаряд сбил ближайший к центру шток и остановился точно у столбика.

Староста уступил место Иоганну.

– Давай, кузнец.

Он заметно нервничал.

Иоганн приготовился. Снова качнул штоком из стороны в сторону. Отвел руку назад, разбежался и запустил шток. Все затаили дыхание. Шток стрелой проехал по снегу и…

…прошел мимо и остановился в стороне от штока старосты.

Выпуская рукоять, Иоганн придал штоку небольшое вращение, так чтобы тот прошел чуть левее.

Действуй разумно.

Никто не заметил этого неуловимого движения кистью. Кроме одного человека…

Зрители ликовали, все чествовали победителя. Риглер подошел к Иоганну, лицо его сияло самодовольной улыбкой.

– Ты был хорош. Недостаточно хорош, но все-таки… Такого соперника мне давно не попадалось. Хоть ты и не выиграл, но первую кружку заслужил.

Он подал Иоганну кружку пива, а вторую налил себе.

– Твое здоровье.

– И ваше, господин Риглер.

Они сделали по большому глотку. Крестьянин от души рыгнул и повернулся к жителям.

– Ваше здоровье. Отличная вышла игра. А теперь угощайтесь! – провозгласил он.

Теперь уж и остальные принялись за еду и питье.

Альбин и Софи подошли к Иоганну, неся хлеб с салом. Вид у них был более чем довольный.

– Недурно сыграл, – похвалил Альбин.

Софи повисла у Иоганна на шее и смачно поцеловала в щеку.

– Заслужил, – заявила она и выпустила его из объятий.

– Благодарю.

– Да, совсем недурно для человека, который прежде только смотрел, – добавил, причмокнув, батрак.

– Альбин…

Тот посмотрел на него с набитым ртом.

– Твое счастье, Альбин. Не будь так вкусно, я бы тебя протащил по дорожке.

– Брось, Иоганн. У тебя неплохо выходило, что тебе не нравится? – Работник ухмыльнулся. – Я ведь знал, что ты…

Он не договорил. К ним подошел Якоб Каррер.

– Тебе, можно сказать, повезло с последним броском. Не промахнись ты, и добряк Риглер сейчас так не веселился бы. – Он сплюнул.

– Старался как мог, – сдержанно ответил Иоганн.

Каррер подступил к нему почти вплотную.

– Я даже готов тебе поверить… Но если и не дотянешь, никто особо не расстроится. Ясно тебе?

Лист кивнул.

Якоб развернулся и направился к столу с едой.

– А вы поладили, как я погляжу, – отметил Альбин.

– Ладил и не с такими… – вполголоса проговорил Иоганн.

* * *

Солнце уже садилось, но, несмотря на жгучий холод, никто и не думал расходиться. К этому времени все наелись, дети катались по ледяной дорожке под неусыпным надзором матерей, мужчины пили шнапс и курили трубки.

Потом они услышали.

Все затихли.

Из леса донесся вой жуткий, исполненный боли. Он то нарастал, то снова стихал, резал слух…

Иоганн так и не понял, кто это. Волк? Но вой казался почти…

Кто-то из детей вдруг заплакал. Вой в лесу резко оборвался. Женщина взяла плачущего ребенка на руки. Разговоры возобновились, но в них уже не было той непринужденности, и настроение стало натянутым. Женщины принялись убирать со столов.

Праздник окончился.

Иоганн посмотрел в сторону леса, откуда доносился вой. Снег слепил своей белизной, и холодное синее небо в сумерках медленно окрашивалось в оранжевый – прелестный пейзаж, в одно мгновение омраченный тенью.

Тенью, от которой горы стали казаться враждебными, а снег – убийственно холодным.

Тенью, способной за долю секунды лишить радости любой праздник.

Тенью, которая легла на них всех – Лист вдруг ясно это почувствовал. Он невольно поежился и стал помогать остальным со сборами.

XIII

Иоганн с Альбином и Софи сидели на кухне за полдником, состоявшим из хлеба с молоком. Мартин Каррер, отец Якоба, был тут же – сидел на лавке у стены. Вит положил голову ему на колени, и старик чесал его за ухом. Элизабет хлопотала возле очага, готовя клецки к обеду, как это было принято по вторникам и четвергам во всем Тироле.

Прошло уже больше недели с тех пор, как Лист поднялся после лихорадки. Он быстро поправлялся, и рана заживала день ото дня – скоро о схватке с крестьянином будет напоминать только шрам.

Иоганн понимал, как ему в действительности повезло. Хотя некоторые из жителей относились к нему с недоверием, его хотя бы стали воспринимать всерьез – в особенности после игры. Конечно, новый хозяин Листа не отличался человеколюбием или жалостью, но Иоганну доводилось переживать и не такое. К тому же теперь у него была крыша над головой и он досыта ел. За последний год такая милость выпадала ему нечасто.

С Альбином и Софи приятно было иметь дело, Иоганн доверял им. Только Элизабет держалась с ним несколько холодно и временами даже избегала его. Неужели он ощутил ее доброту лишь в лихорадочном бреду?

Кто-то хлопнул его по плечу и вывел из задумчивости.

– Верно я говорю? – проорал ему в самое ухо Альбин.

– Будь по-твоему, – неопределенно проговорил Иоганн и отрезал себе еще хлеба.

– Да брось ты, он даже не понял, о чем ты, – вмешалась Софи. – Он витал в своих мыслях… – Она подмигнула Иоганну. – О девице, поди?

Элизабет оглянулась через плечо.

– Что? Нет! – принялся оправдываться Лист. – Просто задумался, что это за знак такой, которым осенила меня Зальцмюллер в прошлое воскресенье.

Альбин рассмеялся.

– И тебя, значит?.. Не бери в голову, от нее уже всем досталось. И не принимай близко к сердцу – старуха умом тронулась с тех пор, как потеряла обеих дочерей.

– Я смотрю, она тут не одна такая суеверная, – заметил Иоганн.

– Ну, ты же знаешь этих стариков, – уклончиво ответил Альбин.

– Старики не всегда были такими, – возмутился Мартин Каррер. Вит при звуке его голоса поднял голову, и старик потрепал его по голове. – Жизнь здесь никогда не была простой, но мы жили и по-другому.

Элизабет при этих словах повернулась и предостерегающе взглянула на деда.

– Все меняется, – ответил Иоганн.

– В этом ты прав, – согласился старик. – К лучшему или к худшему. Но порой совсем уж к скверному.

– Во всем есть что-то хорошее, нужно только увидеть.

– Это мне в тебе и нравится. – Софи взяла Иоганна за руку. – Тебя не так просто напугать, в отличие от других.

Она стала перебирать его пальцы.

Это не укрылось от Элизабет. Иоганн заметил, как демонстративно она отвернулась к котлу.

Он высвободил руку.

– Напугать, может, и не просто, но когда мне лгут, я тоже вижу. Или пытаются что-то утаить. Это иногда даже хуже.

Иоганн посмотрел на Мартина, и тот опустил голову.

Софи пододвинулась к нему.

– Ну, я-то ничего от тебя утаивать не собираюсь…

– И слово свое Софи держит, – добавил Альбин и подмигнул.

Все засмеялись. В этот миг распахнулась дверь, и в комнату влетел Якоб Каррер.

– Штанцерль пропала! Иоганн, Альбин, разыщите скотину! – проревел он вне себя от бешенства.

Все уставились на него в недоумении. Софи побледнела и тихо заплакала.

– Почему именно Штанцерль? – всхлипнула она.

– Чего уставились? Шевелитесь! – заорал Каррер на Альбина.

– Вы же сами знаете, что это бессмысленно. Они ничего не найдут, – проговорила Софи сквозь слезы.

– А тебя кто спросил? Убирайся в хлев, надои молока, или что ты там еще делаешь!

Софи покраснела и вышла прочь.

– Наверное, по снегу они далеко не ушли и корову оставили, – пробормотал словно самому себе Каррер.

Элизабет обернулась.

– Значит, она уже замерзла, и…

Якоб шагнул к ней и отвесил звонкую пощечину.

Иоганн хотел было подняться, но Альбин положил ему руку на плечо и тихо покачал головой.

Трус всегда скор на расправу.

– Закрой рот! – закричал Каррер на Элизабет.

Девушка посмотрела на отца и, не проронив ни слова, вернулась к очагу. Якоб грозно навис над Иоганном и Альбином.

– Пошевеливайтесь оба! Повторять не стану!

Они вскочили и поспешно удалились с кухни.

* * *

Деревня осталась позади. Иоганн и Альбин молча поднимались по заснеженному склону. Вит увязался за ними и теперь резво носился по сугробам.

Небо над ними было ясное, но солнечные лучи не давали тепла. Горные пики были видны как на ладони, ясно очерченные на синем фоне, и снег сверкал белизной, так что глаза начинали болеть.

Следы почти занесло, и теперь сложно было разобрать, кто или что их оставил.

– Альбин, ты что, оставил хлев открытым? – спросил Иоганн и плотнее закутался в плащ.

Батрак помотал головой.

– Хоть бы и так, разницы все равно никакой.

Они двинулись дальше. Лист обдумывал сцену, разыгравшуюся на кухне, как Якоб ударил Элизабет и с каким смирением вздохнул его отец.

– Кстати, почему Мартин живет отдельно? Каррер отцу, видно, спуску не дает.

– Скверная история…

Альбин почесал затылок, задумался, стоит ли посвящать Иоганна в это дело. Хотя особенной тайны это не составляло. Не расскажет он, так расскажут другие.

– Когда-то давно у Мартина была жена, то есть мать Якоба. Так вот, она заболела, тяжело заболела. Мартин покупал лекарства в ближайшем городе. А стоили они так дорого, что пришлось влезать в долги. Якоб тогда еще молодой был, но ему не понравилось, что нужно занимать столько денег. «Она все равно помрет», – так он и говорил. Про собственную-то мать! Так или иначе, лекарства не помогли, и она умерла. А Карреры оказались по уши в долгах. Через какое-то время Якоб переселил отца в маленький дом, взял хозяйство на себя и в кратчайшие сроки расплатился по всем долгам.

– И каким же образом?

Альбин взглянул на него с насмешливой улыбкой. В деревне эту историю предпочитали не вспоминать, но раз уж он начал, придется рассказать до конца.

– Говорят, молодой Каррер заключил сделку с богатым герцогом. На большие деньги. Никто не знает, о чем они договорились, но через некоторое время в деревне пропали две юные девицы. Их разыскивали несколько дней подряд, да так и не нашли. – Он остановился. – Мартин рассказывал, что это были дочери старухи Зальцмюллер, настоящие прелестницы, смысл ее жизни. Нетрудно догадаться, почему она теперь такая… – Альбин сочувственно покачал головой. – Как бы там ни было, Каррер вернулся из города с полными карманами денег. Он тогда похвалялся, как удачно поиграл в кости, да только никто ему не поверил. Потом Каррер расплатился по долгам, вернул все до последнего пфеннига, прикупил столько земли, сколько сумел урвать, да еще пожертвовал церкви на новые скамьи. Кто же станет спрашивать? – Альбин зловеще улыбнулся. – А потому как он стал выгодной партией, старый кабан Ганс выдал за него свою единственную дочь, мать Элизабет. Говорят, во время венчания она произносила клятву с таким холодом, что майские заморозки наступили на три недели раньше. И потому, если не считать Риглера, у Каррера теперь самые большие владения в деревне.

Альбин на мгновение задумался, а потом добавил:

– Единственный…

– Да?

– Единственный, кто выступил против Каррера, старый Винценц, тоже в один прекрасный день пропал. Но здесь то и дело кто-нибудь пропадает. На секунду зазеваешься – и угодишь в расселину под снегом или провалишься под лед.

– Практично…

– И не говори.

Вит, между тем, скрылся из виду, но они слышали его лай.

– Альбин, что до Элизабет…

Батрак снова остановился и резко повернулся к Иоганну.

– Даже не думай, а не то снова будешь отлеживаться у Мартина.

Иоганн вопросительно посмотрел на друга.

– Брось, я ведь вижу, что она тебе нравится. И не я один. Или как думаешь, почему я удержал тебя на кухне? Каррер только и ждет повода, чтобы проучить тебя как следует… – Альбин помедлил. – Последнего, кто решился приударить за Элизабет, он избил до полусмерти.

– Еще посмотрим, кто кого, – холодно проговорил Лист.

Альбин взглянул на него с сомнением.

– Ну, на тебя бы я не поставил. Если его вывести из себя…

– Тихо!

Иоганн остановился. Альбин удивленно посмотрел на него.

Вит больше не лаял. Потом до них донесся жалобный скулеж.

– Там, смотри! – Иоганн прищурился. – Впереди!

Вит остановился у кромки леса. Иоганн с Альбином осторожно приблизились и увидели наконец, что обнаружил пес. Это была Штанцерль: она лежала у опушки, спиной к ним. Они подбежали к корове – и замерли.

У животного был вспорот живот, мясо вырезано крупными кусками. Под шкурой проступали черные вены.

Альбин в ужасе обошел корову.

– Бедняжка, должно быть, сломала ногу… Вот они и оставили ее здесь, – произнес он раздумчиво.

– Кто они?

– Нам лучше уйти, – прошептал Альбин и перекрестился.

Вит поджал хвост и заскулил. Иоганн погладил его – пес прижался к нему, пригнул уши. Он был напуган. Листу не в чем было винить его. На снегу вокруг выпотрошенной коровы темнели пятна крови. Иоганн посмотрел внимательнее – от туши в глубь леса тянулся красный след.

– Альбин, смотри!

– Довольно! Мы сделали то, что велел нам Каррер. Идем обратно.

Лист не ответил. Он смотрел в темноту леса.

– Иоганн, прошу тебя!

Страх туманит рассудок. Лишает способности к суждению.

Он двинулся по следу.

Значит, страх следует отбросить.

– Осел упрямый! – сердито пробормотал Альбин. – Ты и понятия не имеешь, во что ввязываешься…

Он постоял еще в нерешительности, а потом нехотя поспешил следом.

Вит не сдвинулся с места. Вжался в снег и смотрел людям вслед…

* * *

Иоганн медленно крался через подлесок, то и дело озираясь по сторонам. Стояла мертвая тишина, и солнце едва пробивалось сквозь густую хвою.

Не лезь на рожон.

Обычно Лист трезво оценивал происходящее. Но что-то подгоняло его, и он все глубже заходил в лес.

Когда Альбин почти нагнал его, послышался тихий треск, словно сломалась ветка.

Они замерли.

Среди деревьев заскользили тени.

– Надо уходить, – в панике прошептал Альбин и потянул Иоганна за рукав.

Тот медлил. Хруст веток слышался теперь со всех сторон, становился громче.

– Пожалуй, ты прав, – вполголоса ответил Лист.

Они развернулись и медленно двинулись обратно.

За спиной послышались шаги. Иоганн хотел обернуться, но Альбин с силой потянул его за рукав.

– Нет, не надо – бежим, или мы покойники!

И он побежал.

Теперь Иоганн отчетливо чувствовал: за ними что-то двигалось и стремительно догоняло.

Он мчался вслед за Альбином. Тот добежал уже до кромки леса. Шаги приближались. Лист ощутил за спиной чье-то дыхание, кто-то схватил его… В этот момент он вырвался из леса и оказался на лугу, под слепящим солнцем. Вит был еще здесь, прятался в снегу за коровьей тушей.

Тяжело дыша, Иоганн стал всматриваться в темноту леса.

Ничего не было видно.

Получив внезапный удар по плечу, он покачнулся.

– Ну, дурень, что я тебе говорил? Чуть Богу души не отдали…

На лице Альбина была написана паника.

Лист взглянул на него, еще с трудом переводя дух.

– Успокойся. Все обошлось… – Он сделал паузу. – Кто…

– Больше ни о чем не спрашивай. Идем, пора возвращаться.

Альбин сердито покачал головой и пошел прочь.

Иоганн стоял, вглядываясь в лес.

Вит резво припустил за Альбином. Его лай вывел Иоганна из задумчивости.

Он медленно двинулся следом.

XIV

Софи сидела на скамейке в хлеву и безутешно плакала. Почему именно Штанцерль?.. Она выхаживала ее с самого рождения, чувствовала себя ответственной за нее. Каждый вечер Софи заглядывала в коровник – убедиться, что всё в порядке. Но вчера ей нездоровилось, и она отправилась спать раньше обычного.

Это не имело никакого значения, но Софи об этом не знала. Как и о том, что Иоганн с Альбином уже разыскали корову.

К ней подкрался один из котят и стал тереться о ее ногу. Софи подняла его и прижала к себе. Мурчащий комочек шерсти давал хоть какое-то успокоение.

В дверь неожиданно заглянула Элизабет.

– Софи?

Девушка торопливо вытерла слезы и встала.

– Чем могу помочь?

– Ах, Софи… – Элизабет подошла к ней и взяла за руку. – Может, Штанцерль еще найдется?

Софи покачала головой.

– Вы сами знаете, что не найдется. Кто попадет к ним в руки, уже не вернется.

Возражать было бессмысленно. Но Элизабет могла хотя бы приободрить служанку.

– Значит, она уже в коровьем раю.

Софи сдавленно рассмеялась.

– Спасибо вам.

Элизабет отстранилась и направилась к выходу.

– Пойдем, надо готовить ужин. – В дверях она вновь развернулась. – Софи?

Служанка подняла голову.

– Иоганн… – Элизабет не смогла подобрать слов.

Софи все поняла.

– Мне все ясно, вам не о чем тревожиться.

– Спасибо, Софи.

Элизабет скрылась за дверью.

* * *

К вечеру все в деревне знали о зарезанной корове, найденной у леса. В харчевне за большим столом сидели Якоб Каррер, его брат Франц, Бенедикт Риглер, священник Кайетан Бихтер и Алоиз Бухмюллер.

Все молчали, слушали, как потрескивают поленья в печи.

Наконец Риглер прервал молчание.

– В такой холод даже удивительно, как они раньше не явились. Говорю вам, непросто будет пережить эту зиму.

– Но почему именно мою корову… – со злостью процедил Якоб.

Бихтер уставился на него в изумлении.

– Господь всемогущий, Каррер! Из-за одной коровы ты с голоду не помрешь! Если б вы не скупились и…

– Может, нам еще подкармливать эту нечисть? – резко перебил его Якоб.

– Толика милосердия никому из вас не повредила бы. Как-никак все мы дети Божьи!

У Якоба на лице было написано презрение.

– Никогда не понимал твоего сочувствия к ним, святой отец.

– И по всей видимости, не поймешь. Ни один из вас не поймет! – громко произнес священник.

Остальные смотрели на него в недоумении.

Бихтер одним духом допил пиво и резко поднялся. Сбитые с толку, все ждали, что будет дальше. Священник же лаконично произнес:

– Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас. – Потом поставил кружку и тихим голосом добавил: – Лука, шесть, двадцать семь. Доброго адвента вам, господа!

Он развернулся и стремительным шагом покинул харчевню.

– Что это с ним? – спросил в недоумении Риглер.

– Ибо предался он возлиянию, Каррер, один, девяносто девять, – проговорил Франц и звучно рыгнул.

Остальные разразились хохотом.

– Перед Рождеством он всегда немного чудной, – заметил Бухмюллер.

– Да, но с каждым годом все чуднее, – добавил Франц.

– Когда-нибудь меня его причуды достанут… – проворчал Каррер.

– Успокойся ты, Якоб, – попытался успокоить его Риглер. – Если тебе что-то нужно, просто скажи.

– Вот именно. А теперь пропустим еще по одной. Может, тогда нас и озарит… – Бухмюллер кивнул на жену, которая подошла к столу с четырьмя кружками пива. – Ваше здоровье!

Кружки стукнулись друг о друга.

* * *

Глупец, почему ты не выложишь им всю правду?

Кайетан Бихтер стоял в ризнице. Он был в отчаянии. Споры, подобные сегодняшнему, не были редкостью, но никогда еще он не высказывал своего мнения так открыто. И ни разу не раскрывал перед ними свои карты.

Разумеется, каждый в приходе был ему по-своему дорог. Но как жить ему среди тех, милостью тех, кто принимал в штыки дело, в котором он сам видел смысл жизни?

Священник огляделся. Ризница была и убежищем, и тюрьмой одновременно. Здесь хранились старинные записи, те немногие, которые удалось спасти. Он знал их все наизусть – внушительная горка натаявшего воска свидетельствовала о его ночных изысканиях. И неустанных поисках помощи – или избавления.

«Может, нам еще подкармливать эту нечисть?» Слова Якоба Каррера до сих пор звучали в голове. Бихтер не ведал, как преодолеть упрямство своей паствы.

Священник открыл обитый железом сундук и вынул деревянную колоду треугольной формы. С благоговением он поставил ее перед письменным столом, на котором высились стопки старинных книг. В торцевой части, направленной кверху, колода была уже немного продавлена.

Бихтер взял увесистую книгу, переплетенную в толстую кожу, и раскрыл на первой попавшейся странице.

Книга книг.

Затем он опустился коленями на колоду, так что острые края впились в коленные чашечки. На мгновение священник закрыл глаза, чтобы перетерпеть боль. Потом развязал пояс, стянул рясу и с религиозным трепетом стал читать Священное Писание, ища утешение в страданиях Христа.

Что-то связывало его со Спасителем, священник знал это. Подобно Христу, ему пришлось бежать из родных мест. Но сил, чтобы открыто защитить свое дело, Кайетан Бихтер в себе не нашел. Он только и надеялся, что его паства когда-нибудь постигнет истину. Надеялся тщетно.

Страдания Христовы…

Бихтер достал из сундука кожаную плеть. Если его ближние вынуждены страдать, то и он не желал оставаться в стороне.

Священник взмахнул плетью и хлестнул себя по спине.

Кожа окрасилась в темно-красный, рубцы на многострадальной спине стали кровоточить…

XV

В следующие несколько дней снова шел снег. Работать во дворе стало невозможно, поэтому Каррер велел Иоганну и Альбину привести в порядок инструменты и перековать несколько разогнутых крюков.

Они трудились в сарае рядом с коровником. Иоганн сидел на скамейке и занимался крюками, между тем как Альбин чинил рукояти инструментов.

Работали молча. Через некоторое время Лист прервался и глотнул воды из железного кувшина – и только теперь обратил внимание, как искусно украшен сосуд. В глаза ему бросился уже знакомый таинственный символ…

Иоганн как-то уже заговаривал об этом с Альбином и выяснил, что этот символ существовал издавна, и никто не знал его значения.

Очередные отговорки, на которые Лист наталкивался с того самого дня, как оказался в этой деревне. Отговорки, намеки и ложь.

Наберись терпения.

Иоганн вновь принялся стучать молотом по крюку. Работа была монотонная и не то чтобы сложная, и взгляд его блуждал по маленькому сараю. Сквозь открытую дверь внутрь залетали снежные хлопья.

Сквозь снежную завесу вдруг показалась чья-то фигура. В сарай заглянула Элизабет.

– Бог в помощь!

– И тебе того же, – откликнулся Альбин, не подняв головы.

Иоганн открыл было рот… и с силой ударил молотом по большому пальцу. Он подавил вскрик и вымученно улыбнулся.

– Здравствуй, Элизабет.

Девушка усмехнулась на его оплошность.

– Вот, принесла вам хлеба и яблок… Может, еще что-то нужно?

Альбин заухмылялся.

– Разве что повязку для нашего кузнеца.

Лист метнул на него свирепый взгляд. Альбин ухмыльнулся еще шире.

– Брось, Иоганн. Такой крепкий малый – и бьет себя по пальцу, стоит девушке с ним поздороваться…

Теперь уж засмеялись все трое.

Потом улыбка на лице Альбина погасла. Он посмотрел мимо Элизабет на дверь.

– Тебе лучше вернуться, Элизабет.

Девушка кивнула.

– Обед будет через час, – сказала она и скрылась за дверью.

Не успела Элизабет выйти, как Иоганн уронил молот и, скривившись от боли, схватился за палец.

– Черт возьми, больно-то как…

Альбин невозмутимо надкусил яблоко.

– Обед. Отлично. А то я уже проголодался…

* * *

После обеда снегопад пошел на убыль. Несколько батраков, а с ними и Альбин с Иоганном вышли расчищать тропы между домами. Лист работал наравне со всеми, хотя ушибленный палец распух и дьявольски болел.

Когда с работой управились наполовину, сделали перерыв, раскурили трубки. И пустили по кругу бутыль с полюбившимся Иоганну травяным шнапсом.

К нему обратился Игнац, один из батраков:

– Альбин говорит, ты с кузнечным молотом лихо управляешься. Мой хозяин спрашивал, сможешь ты ему пару сковородок подлатать?

Лист кивнул.

– Попробуем.

Игнац хлопнул его по плечу.

– Если у тебя пальцы в запасе есть, – съязвил Альбин.

Все рассмеялись. Иоганн воспользовался моментом доверия и спросил Игнаца:

– Кстати, выяснили уже, кто корову увел?

Батраки переглянулись, но ничего не сказали.

– Хватит уже тайну из всего делать, – не унимался Лист.

– Это случилось, и ничего уже не изменить. Пройдет зима, и все об этом забудут, а тебя и след простынет, – серьезно промолвил Игнац.

– Там видно будет, – сказал Иоганн.

– Вот именно. А теперь за работу, – положил конец разговору Альбин.

* * *

К сумеркам дороги были расчищены. Иоганн и Альбин пришли на ужин. Все, включая Мартина Каррера, собрались за общим столом.

Появилась Элизабет с увесистым горшком в руках. Ей было явно тяжело, и она спешила поставить горшок на стол, пока не выскользнул из рук. Немного супа выплеснулось через край в сторону отца.

Якоб вскочил и отвесил дочери крепкую пощечину.

Повисла мертвая тишина. У Элизабет на глазах выступили слезы.

Иоганн ударил ладонью по столу. Каррер воззрился на него в изумлении.

– Сколько можно? – злобно процедил Лист.

Лицо Якоба налилось кровью, но Элизабет успела вмешаться.

– Отец, прошу, не надо! – Затем наклонилась к Иоганну и посмотрела ему в глаза. – Тебя это не касается, батрак. Не лезь!

Тот взглянул на нее в недоумении.

Каррер неприятно ухмыльнулся.

– Хоть кто-то за этим столом умеет себя вести…

Элизабет налила суп сначала отцу, потом деду. Руки у нее дрожали, и свою тарелку она оставила пустой.

– Я не голодна, – проговорила она тихим голосом.

– Как знаешь, – проворчал Каррер и жадно принялся за суп.

Мартин не притрагивался к еде и неподвижно смотрел на сына. Якоб, словно почувствовав его взгляд, замер, поднял глаза.

– Что-то не нравится? Прошу, выкладывай, – бросил он с пренебрежением.

«Что же ты хочешь от меня услышать? – подумал старик. – Что ты чудовище и тиран? И единственное, что ты создал в своей жизни хорошего, – это Элизабет? И только по этой причине я не жалею, что породил тебя?»

Он опустил голову и молча принялся за еду.

Якоб презрительно кивнул, после чего зачерпнул новую ложку и с аппетитом продолжил трапезу.

* * *

Дрова огромной кучей лежали в сарае рядом с коровником. К этому сараю примыкал еще один – там дрова кололи и через окошко закидывали в дровяник.

Зимой они уходили в огромных количествах, при этом топили только на кухне и в общей комнате. У батраков и служанок не топили никогда: они довольствовались горячими камнями – клали их под одеяло, чтобы согреть постель. Лишь хозяин дома обладал особой привилегией: его спальня располагалась над общей комнатой, а в полу имелось отверстие. Перед сном крестьянин открывал задвижку, и теплый воздух поднимался из комнаты снизу.

Иоганн и Альбин набирали дрова в плетеные корзины. За последние дни внушительная некогда куча заметно подтаяла.

– Скоро, видно, опять придется в лес идти, – проговорил Альбин.

Лист не ответил. Произошедшее за столом не выходило у него из головы.

Альбин недвусмысленно ухмыльнулся.

– Про Элизабет все думаешь, верно?

Иоганн кивнул.

– Не пойму, что на нее нашло.

– А до тебя так и не дошло? – Альбин покачал головой. – Ты, в общем-то, не дурак, но касательно женщин, особенно тех немногих, у кого голова имеется, тебе еще многому надо научиться. – Он наградил приятеля дружеским подзатыльником.

Лист посмотрел на него в недоумении.

– Она уберегла тебя, болван!

Внезапно Иоганн все понял. Своим поведением, демонстративной холодностью Элизабет пыталась уберечь его от отцовской злобы.

Кто с огнем не играет, тот и не обожжется.

Элизабет испытывала к нему какие-то чувства.

Иоганн задумался на мгновение, потом вынул из внутреннего кармана небольшой мешочек. Развязал его и выудил клочок грубой бумаги и тонкий угольный стержень. Быстро записал на листке несколько слов, подумал и добавил еще пару.

Альбин понаблюдал за ним, но ничего не сказал.

Иоганн сложил листок и вместе с мешочком положил обратно в карман. Потом оба взвалили корзины на плечи и вышли из сарая.

* * *

Когда Иоганн и Альбин вошли через заднюю дверь в дом, Элизабет возилась у кухонного порога. На щеке был еще заметен след от удара. Альбин направился со своей корзиной в комнату. Лист поставил свою ношу на пол и стал ждать, чтобы пройти на кухню.

Элизабет приподняла доску под дверью, достала образ святого и аккуратно отложила в сторону.

– Оберегает от всех зол, – пояснила она, заметив вопросительный взгляд Иоганна.

Затем взяла другой образ – цветную гравюру с изображением Иисуса, исцеляющего больных чумой, – и аккуратно положила в выемку.

– От тех, что снаружи, или тех, что внутри? – с иронией спросил Иоганн.

Элизабет придвинула доску на место, поднялась и посмотрела ему в глаза.

– Это уж как посмотреть.

Она развернулась и прошла на кухню. Лист подхватил корзину и, последовав за ней, принялся складывать дрова под лавкой. Элизабет встала у очага и занялась тестом для выпечки на завтра. Покончив с дровами, Иоганн вновь взвалил на плечо корзину. Помедлив мгновение, он вынул из кармана сложенный листок и без всяких объяснений отдал Элизабет.

– Иоганн, пошли уже. Каррер выходит из коровника! – Альбин стоял в дверях и смотрел на них.

Элизабет поспешно взяла листок и развернула. Потом смущенно кивнула, спрятала записку в фартук и вновь занялась тестом.

Хлопнула задняя дверь. Иоганн бросил недоуменный взгляд на Элизабет и вслед за Альбином вышел из кухни. В коридоре их встретил Якоб.

– Вы до сих пор не в хлеву, бездельники?

* * *

Выгрузив несколько тележек навоза, Иоганн с Альбином сделали перерыв. Они стояли рядом с навозной кучей и курили трубки. На вечернем небе зажигались звезды, и над деревней царил покой.

– А что ты дал на кухне Элизабет? – спросил через некоторое время Альбин.

– Так, записку, – бросил коротко Иоганн.

Батрак рассмеялся и покачал головой.

– Так ведь Элизабет читать не умеет. У нас тут грамотных и нет почти. Священник вот разве что, ну и Риглер, пожалуй.

Иоганн задумался.

– А научиться она не хотела?

Альбин отмахнулся.

– Каррер считает, это ни к чему. – Он сделал паузу и равнодушно добавил: – Да и я, в общем-то, тоже.

Он выбил трубку об стену и вернулся в коровник.

XVI

Элизабет по обыкновению прибиралась в комнате отца. Убрала постель, потом вылила грязную воду из таза, выплеснула ночной горшок и поставила все на свои места. Когда она взялась за крышку сундука, за спиной послышались чьи-то шаги. Элизабет развернулась: в комнату вошел Иоганн.

– С ума сошел? Если отец увидит нас тут… – взволнованно начала Элизабет.

Лист отмахнулся.

– Он где-то в деревне… – Он чуть помедлил. – Прости.

Элизабет недоуменно нахмурилась.

– Я не знал, что ты не умеешь читать.

Они помолчали. Потом Элизабет подняла на него глаза.

– Где же это подручный кузнеца выучился читать и писать?

– Настоятель, у которого я рос, был добр ко мне и научил меня. Чтению и еще много чему.

– И где же ты вырос?

– В монастыре.

– Но ты же не… – Она не сразу решилась. – Протестант?

Иоганн усмехнулся. Бог знает, чего он ожидал, но уж точно не этого.

– Не волнуйся, я католик, как и все вы.

У Элизабет отлегло от сердца, хотя виду она не подала.

– И ты не стал священником?

Лист улыбнулся.

– Не желал провести всю жизнь в аббатстве, хотел увидеть мир.

– И потому пошел в подручные к кузнецу?

– Да, было дело… – Иоганн коротко рассмеялся. – Вот и теперь им стал… – Он немного помолчал. – Если хочешь, я и тебя научу.

– Ковать? – насмешливо спросила Элизабет.

Оба рассмеялись.

– Читать и писать.

Внизу вдруг хлопнула входная дверь. Элизабет вздрогнула.

– Отец! Ступай!

Лист пожал ее руку, после чего поспешно вышел из комнаты.

Девушка открыла сундук, достала толстое одеяло и расстелила на кровати. Потом тоже вышла из комнаты.

* * *

На лестнице она прислушалась, но в доме было тихо. Должно быть, отец снова куда-то ушел. Лишь бы он не столкнулся с Иоганном… Она прошла по темному коридору на кухню, открыла дверь.

Отец сидел перед открытым очагом и ворошил угли кочергой.

Элизабет вздрогнула.

– А я как раз обед готовлю, – сказала она и подошла к очагу.

– Сколько усердия… – насмешливо бросил отец. – А сейчас где была?

Это был не вопрос – угроза.

– У тебя. Застелила постель и…

– А Иоганн?

– Откуда мне знать… Как будто мне есть дело до батрака.

Элизабет прикусила губу – ответ слишком быстро сорвался с языка.

Некоторое время отец смотрел на нее, потом подошел, схватил за волосы и притянул к себе.

– Вот пусть так оно и остается, – произнес он тихо и грозно.

Затем отпустил ее и вышел из кухни.

Элизабет потерла голову и показала язык в спину отцу.

– Отправляйся к дьяволу, – прошептала она и тотчас перекрестилась.

* * *

– Святая Матерь Божья, обереги нас от бедствий и защити нас от них. Аминь. – Как всегда после молитвы, Элизабет поцеловала четки, перекрестилась и встала.

Кайетан Бихтер, стоявший рядом на коленях, тоже поднялся.

– Ну, до завтра, Элизабет, – произнес он. – Спасибо, что помолилась сегодня со мной. Остальным, видно, недосуг…

– Это, наверное, из-за холода. Даже Зальцмюллер из дома не высовывается.

– Может, оно и так. – Священник тихо рассмеялся.

Они стояли друг напротив друга.

– Что-то еще, дитя мое? – неуверенно спросил Бихтер.

– Святой отец…

– Да, Элизабет?

– Помните, я спрашивала про людей? Какими видит нас Господь?

Священник вздохнул.

– Элизабет, у меня тогда выдался непростой день, и возможно, я был слишком резок. Если ты…

– «Каждому предназначено свое место. И тот, кто противится судьбе, поступает вопреки Его воле и не найдет пути к спасению». Так вы сказали.

– И не отказываюсь от своих слов.

– Но это ведь не касается… – Девушка запнулась, потом собралась с духом, – любви?

Бихтер заглянул ей в глаза.

– Я же чувствую, ты хочешь спросить меня о чем-то другом, Элизабет. Что у тебя на сердце?

Она покраснела. И кто ее за язык тянул! Но отступать было поздно. Сердце учащенно забилось, Элизабет набрала воздуха и выдала единым духом:

– По-вашему, Господь не одобряет любви, даже если она соединяет людей из разных миров?

Она опустила голову в ожидании неизбежной отповеди. Но священник мягко положил руку ей на плечо.

– Элизабет, Господь и есть любовь. Хотя многие и твердят неустанно, что перед Ним до́лжно трепетать и молить у Него прощения. Но я-то знаю, что все обстоит иначе.

Девушка подняла на него взгляд, полный надежды.

– Значит, вы считаете…

– Дело не в Боге… – Тут Бихтер чуть помедлил. – Дело в нас самих. Нам куда легче согласиться с тем, что все наши труды и связанные с ними заботы служат высшему благу. Но в конечном итоге это мы, по собственному разумению, истолковываем Его волю. Так что страшись не Его гнева… – Священник заглянул ей в глаза. – А своего собственного.

– Да, – ответила Элизабет едва слышно. – Я поняла, что вы хотите сказать.

– Тогда ступай, дитя мое. Господь с тобою.

– Спасибо вам, святой отец.

Элизабет развернулась и медленно пошла к выходу.

Кайетан Бихтер стоял неподвижно, пока не отзвучали ее шаги и в церкви не воцарилась тишина.

Давно он не говорил с такой искренностью. И вероятно, не скоро еще заговорит вновь…

Священник вздохнул и направился в ризницу.

* * *

Элизабет спешила домой. Ночь выдалась звездная и морозная, но идти, к счастью, было недалеко. Дом стоял погруженный в безмолвный мрак. Элизабет тихо прокралась по лестнице и юркнула в свою комнату.

Комната была обставлена довольно скудно: кровать и распятие над ней, рядом сундук для одежды. Стены заботливо украшены вышитыми рисунками – цветы, выдержки из Библии, сцены крестьянской жизни; они по-своему оживляли комнату.

Холод пробирал до костей. Элизабет быстро умылась и влезла в ночную сорочку. Откинув одеяло, она обнаружила на постели сложенный клочок бумаги, вроде того, какой Иоганн дал ей накануне. Девушка развернула его и улыбнулась: на листке были нарисованы два значка, а рядом с ними яблоко. Конечно же, это были буквы. Похоже, Иоганн настроен серьезно…

Она тоже.

Элизабет спрятала листок под подушку, произнесла короткую молитву и закрыла глаза. Ее обуревало множество мыслей. Она подумала о поучительных словах Бихтера, потом об Иоганне и тех переменах, которые произошли в деревне после его появления. Элизабет чувствовала, что он не такой, как остальные. До сих пор мало кто осмеливался открыто перечить ее отцу, но Иоганн без колебаний вступился за нее. Несмотря на его сдержанность, в нем ощущалась сила. Сила, которой так недоставало в деревне.

Которой так недоставало ей самой.

Возможно, этот клочок бумаги у нее под подушкой – лишь начало. Может, теперь все обернется к лучшему…

Элизабет задула свечку у кровати, послушала, как воет ветер за окном, и через несколько мгновений погрузилась в сон.

* * *

Последующие дни девушка жила словно во сне. Ей давно хотелось научиться читать и писать, но возможности для этого не было. Даже священник отказался ей помочь. Он сказал как-то, что смысла в этом не более чем в курах, запряженных в повозку. Тогда Элизабет на какое-то время исключила его имя из своих вечерних молитв.

Но теперь появился человек, который хотел ее научить.

Иоганн тайком давал ей все новые листки, в каждом по одной букве алфавита – заглавной и прописной – и рисунку. Позже он дал ей маленький требник и книжку изречений, чтобы упражняться.

Элизабет читала каждый вечер у себя в комнате, и теперь это дело давалось ей на удивление легко. Словно она только и ждала случая проверить свои способности. Когда они оставались наедине, Иоганн помогал ей – и он тоже отметил ее талант.

И все-таки несколько раз Элизабет сама чуть было не выдала себя. Как-то раз она стояла на кухне и задумчиво выводила буквы на тесте, и в это время вошел отец. В последний момент ей удалось перемешать тесто.

Но разве могли остановить ее эти редкие минуты опасности? Элизабет с нетерпением ждала дня, когда может прочесть ту записку, которую Иоганн отдал ей тогда на кухне.

Этот день станет особенным.

XVII

– Лист, пощади!

Холодная лунная ночь. Фрески на каменных стенах – изображения смерти, мрачного жнеца в последней пляске со своими жертвами.

А перед стеной – бледное лицо, тщетные мольбы о пощаде, кровь, забрызгавшая фреску, черная в бледном свете луны.

Кровь стекает тонкими нитями, и кажется, что в самой стене пульсируют вены…

* * *

Иоганн резко открыл глаза и сел. На соседней кровати спокойно спал Альбин.

Просто дурной сон. Один и тот же, он преследовал его с тех пор, как…

Ты убил их всех.

Иоганн прижал пальцы к вискам.

Не у всех бывает выбор.

Но Лист понимал, что сам себя обманывает. Выбор есть всегда, это они с Пруссаком знали точно. Однако какой выбор был правильным для них – этого они не знали…

Дверь вдруг содрогнулась от удара.

– Альбин! Иоганн! Поднимайтесь, чертовы бездельники!

Элизабет пыталась говорить грубым басом в подражание отцу, в чем преуспела лишь отчасти. Потом все-таки не сдержалась и хихикнула.

Иоганн встал с постели и натянул брюки. Альбин поворочался и снова засопел. Лист встряхнул его за плечо – Альбин лишь отмахнулся.

– Хочешь, чтоб Каррер лично поднялся и чмокнул тебя? – нетерпеливо спросил Иоганн.

Батрак резко сел и протер глаза.

* * *

Лист спустился вниз, прислонился к кухонной двери. Элизабет собирала им еду в дорогу. Софи стояла с заспанным видом у очага и ворошила тлеющие угли.

По лестнице нетвердой поступью спустился Альбин.

– Два часа. Выходит, до подъема еще целых три, – проворчал он.

– По-твоему, мне можно будет лечь досыпа́ть? – кичливо откликнулась Элизабет.

– Почему нет… – пробормотал работник, нацепил шапку и направился к двери.

– Это ты отцу моему скажи! – Элизабет улыбнулась и протянула Иоганну сверток. – Вот, перекусите.

Лист взял сверток и завязал плащ. Он медлил.

Скажи ей.

– Элизабет…

– Иоганн, пойдем уже! – Альбин стоял у открытой двери, и с улицы задувал морозный ветер.

Он шагнул к выходу.

– Иоганн? – Элизабет говорила едва слышно.

– Да?

– Будьте осторожны. В горах опасно.

Лист молча кивнул и вышел вслед за Альбином.

* * *

Звездное небо куполом нависло над деревней. Иоганн и Альбин направились сначала в сарай, где погрузили цепи и крюки на длинные сани и потащили их к центру деревни. Там уже дожидались другие батраки и несколько крестьян. Все были тепло одеты, у некоторых имелись при себе стальные кошки.

– Ну, чтобы Альбин явился раньше других, это было б что-то новенькое, – съязвил Игнац.

– А мне как раз твоя сестра снилась, – сухо отозвался Альбин.

– Ага, иначе как во сне ничего тебе с ней не светит, – ухмыльнулся Игнац.

– Все, выдвигаемся.

С этими словами крестьянин Иосия Вельтер возглавил группу. Они колонной двинулись через деревню, миновали кладбище и оттуда по протоптанной заранее тропе стали подниматься к горам…

Сани длиной примерно в пять локтей[6] напоминали гигантские салазки. Полозья были окованы железом, и с каждой стороны имелось по рычагу, чтобы управлять этой громадиной, нагруженной бревнами. По крутому склону такие сани с трудом втаскивали два взрослых человека.

Иоганн опустил голову и смотрел на проплывающий под ногами снег.

Он уже начал выдыхаться – а сколько еще предстояло идти? И что главное, выдержит ли он этот подъем?

Лист взглянул на Альбина: тот не выказывал никаких признаков усталости.

* * *

Альбин почувствовал взгляд Иоганна, увидел напряжение на его лице. Он вспомнил, как его самого впервые взяли в лес. Ему было лет восемь, и к тому времени пацана уже принял на службу Каррер – родители, не в силах прокормить всех детей, искали, куда бы пристроить старшего. Так он и попал сюда из Ландекка – и с тех самых пор трудился на Каррера. Такая работа хотя бы обеспечивала его пропитанием.

И тем не менее Альбин нередко задавался вопросом, стоит ли ради этого жить рядом с ними?

* * *

По пути то и дело попадались поминальные кресты, занесенные снегом. Некоторые, сколоченные из досок, смотрелись довольно скромно; другие были затейливо украшены ковкой и стояли под маленьким навесом с полочкой для свечи.

– Что-то вроде крестного пути? – осведомился Иоганн.

Альбин помотал головой.

– Кресты в память о тех, кто не вернулся.

Лист присвистнул сквозь зубы.

– Немало их…

Альбин пожал плечами.

Остальные поджидали их за поворотом и покуривали трубки. Передышка была весьма кстати. Иоганн совершенно выдохся, и на лбу выступил пот. Он стянул плащ и бросил на сани рядом с цепями.

– А ты горяч, – отметил Игнац.

Альбин положил руку ему на плечо.

– Да ладно, он просто хочет, чтобы за ним снова поухаживали.

Иоганн изобразил возмущение.

– Отказаться от такого достойного общества?

Иосия махнул своему батраку, и они снова впряглись в сани.

– Двинули, раз есть силы на болтовню.

* * *

Небо постепенно светлело. Солнце показалось из-за гор, и теплые его лучи заливали долину.

Свет пробивался сквозь верхушки сосен, и снег переливался бриллиантовым морем. Иоганн и Альбин невольно остановились, завороженные зрелищем непостижимого покоя.

– День сегодня прелестный будет, вот увидишь, – умиротворенно произнес Альбин.

– Конечно, вот только поднимемся, – отозвался Лист.

Они двинулись дальше, и скоро Иоганн кое-что заметил.

Чем выше они поднимались, тем чаще мужчины поглядывали на лес справа от них, как будто что-то выискивали. На их лицах было написано беспокойство: они словно боялись, что из чащи кто-то выскочит и пожрет их.

Кто-то или что-то…

Но Иоганн не стал расспрашивать Альбина. Он и так знал, что в ответ услышит какую-нибудь отговорку, а лишний раз испытывать собственное терпение не хотелось. Следовало поберечь силы на этот проклятый склон.

* * *

И вот когда Иоганну уже казалось, что подъем этот никогда не окончится, впереди показались огромные снежные кучи. Под снегом, едва различимые, лежали толстые, неохватные бревна около трех саженей в длину – их повалили еще в конце лета и уложили на небольшом плато.

Небо было ясное, и солнце начало пригревать. Мужчины принялись откапывать бревна из снега и готовить их к погрузке. Они забивали в бревна крюки и цепями втаскивали на сани. Чтобы справиться с одним таким бревном, требовалось четыре человека. Полозья скрипели под тяжестью. На сани помещалось по шесть бревен, их укрывали ветками и корой, после чего накрепко стягивали цепями. Нижние бревна были выдвинуты вперед и служили сиденьем.

Когда с погрузкой было покончено, мужчины расселись и стали разворачивать еду. Иоганн в предвкушении раскрыл свой сверток, и в животе у него заурчало. Элизабет положила им круг хлеба, но, судя по запаху, не простого. Иоганн разломил хлеб, отдал половину Альбину и жадно принялся за свою долю. Сквозь хрустящую пряную корку закапал свиной жир. Иоганн слизнул его и закрыл глаза. «Уже за это стоило бы жениться на такой девушке», – подумал он.

– Хотя бы ради этого стоит работать на Каррера, а? – Альбин словно прочел его мысли.

– Разве что на его дочку, – ответил Лист достаточно тихо, чтобы не услышали другие.

Альбин хмыкнул.

– А ты так просто не сдаешься…

* * *

Отдых затягивался, и на лицах мужчин ясно читалось беспокойство. Это было особенно заметно по Иосии Вельтеру. Иоганн наблюдал за ними какое-то время и в конце концов не выдержал.

– Чего вы так забеспокоились?

Мужчины вскинулись, словно застигнутые за чем-то постыдным. Никто не ответил.

– Что за опасность таится в лесу? – упорствовал Лист. – Кабаны? Медведи? Или что-то еще…

– Никого в лесу нет, – единым духом выпалил Игнац.

– Если не хочешь говорить об этом, так и скажи. Но врать мне не надо.

– Я вру, значит? – Этого Игнац не стерпел. – Вы все слышали, он меня оскорбил?!

– Да брось, – попытался успокоить его Альбин. – Иоганн ведь не слепой.

– Не вмешивайся! – одернул его Иосия.

– Понятно, не хотите говорить – не надо, – раздраженно бросил Лист.

Повисло напряженное молчание. Потом Игнац прокашлялся.

– Так бывает только в суровые зимы…

– Игнац, я сказал…

– Чего молчать, Иосия? Иоганн проведет с нами по меньшей мере несколько месяцев. Он имеет право знать, – встал на сторону Игнаца Альбин.

Иосия что-то невнятно проворчал, выражая свое несогласие. Вынув из кармана серебряную коробочку, он с шумом втянул щепоть табака и громко чихнул, после чего кивнул Игнацу.

– Ладно, бог с тобой, рассказывай. Только быстрее.

Игнац серьезно взглянул на Иоганна.

– Когда зима особенно суровая, они спускаются к нам, ищут еду…

– Кто? – нетерпеливо перебил Лист.

И в этот миг из леса донесся крик.

XVIII

Все развернулись на звук. Над лесом поднялась стая ворон. Птицы с шумом описали полукруг над поляной и скрылись.

– Чертовы твари… – выдавил Иосия, но на лице его читалось облегчение.

Остальные тоже выдохнули.

Иоганн пристально посмотрел на Игнаца.

– Кто приходит в суровую зиму?

Святая Матерь Божья, защити нас от них.

Игнац задумчиво посмотрел в ту сторону, куда улетели вороны.

– Изгои, – произнес он тихим голосом. – Они живут в горах, уже лет пятьдесят или шестьдесят. А может, и дольше. У них убежище в развалинах монастыря.

– Изгои? – Лист не поверил своим ушам.

Игнац кивнул.

– Это не люди, хотя похожи на нас. Скорее… звери, зараженные бешенством.

– Если зазеваешься, они прыгнут на тебя со спины и убьют! – добавил Альбин. – А если ранят, ты будешь таким же. Кожа станет бледной, как воск, а сквозь нее просвечивают черные вены… А солнечный свет сожжет тебя.

– А зубы у тебя станут длинные и острые. Превратишься в такую же злобную тварь… – Игнац перекрестился.

– Никогда про такое не слышал, – с сомнением проговорил Лист.

– Так ты же не отсюда, куда тебе, – раздраженно ответил Игнац.

– И откуда взялись эти… изгои?

– Они были всегда, – поспешно вставил юный Бернхард.

– Не совсем так, – поправил его Иосия. – Когда-то они были такими же, как мы. Господь наказал их за греховную жизнь, какую они вели, обрушив на них свой бич. С тех пор они обитают там, среди гор, а мы живем в страхе.

– И когда они нападали в последний раз? – спросил Иоганн.

– Ну, давно это было, – протянул Иосия. – Если так подумать, то очень давно. Но это лишь затишье перед бурей. Учти, что эта зима будет особенно суровой, такой уж много лет не было… – Он чуть помедлил. – Эти твари только и ждут подходящего момента. Любой может угодить к ним в лапы.

Вельтер отвернулся и как следует высморкался. Потом утерся рукавом.

– Ну что, доволен теперь?

Иоганн счел все это суеверным вздором и не поверил ни единому слову. Но все-таки кивнул.

Иосия поднялся.

– Тогда двинули.

Не успел Лист соскочить с бревен, как остальные замерли и стали по обычаю молиться перед опасным спуском. Иоганн присоединился.

– Отче наш, сущий на небесах… – Слова разносились над поляной и затихали среди деревьев.

* * *

– Молитва, конечно, дело хорошее, но перед спуском нужно кое-что покрепче, – с нахальным видом заявил Антон, один из батраков.

Иосия наградил его подзатыльником.

– Придержи язык! И радуйся, что Господь присматривает за тобой.

– Так ведь он прав, – заметил Альбин, доставая кожаный бурдюк. – К тому же таков обычай…

Остальные согласно забормотали.

Альбин выдернул затычку, произнес «С Богом!» и щедро глотнул. Затем поморщился и протянул бурдюк Иоганну.

– Не бойся, не краутингер. Для спуска у нас есть кое-что получше.

Иоганн сделал большой глоток. В нос ударил знакомый гниловатый привкус.

Травяной шнапс, что же еще.

Он заметил, как Альбин и остальные заухмылялись, но говорить ничего не стал и передал бурдюк. Выпив, все хором произнесли «С Богом!» и разбрелись по саням.

– Значит так, Иоганн, мы трогаемся последними. Смотрим вниз, – Альбин показал на изгиб, за которым колея терялась среди деревьев. – Когда остальные скроются из виду, начинаем толкать. Как только сани наберут ход, запрыгиваем на бревна. Тормоз я возьму на себя, а ты можешь тянуть рычаг – вот эту жердь, – чтобы править в свою сторону. Только не перестарайся! Тут как с женщиной: затянешь поводья, все застопоришь, но дашь ей волю – и она сама на тебе прокатится.

Лист неуверенно взглянул на гигантские сани, потом на Альбина.

Батрак рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Не боись, не впервой!

* * *

Лес дышал спокойствием. Колея, уходящая вниз по склону, была пустой.

Из подлеска показался заяц, остановился посреди колеи.

Тут послышался громкий треск, земля дрогнула. Заяц в мгновение ока скрылся в зарослях.

Восторженный крик взрезал воздух, и по склону пронеслись Иоганн и Альбин на своем бревенчатом монстре. Краткий миг, и они скрылись из виду.

Лес снова погрузился в тишину…

* * *

Снег успел подтаять на солнце, и полозья скользили превосходно. Слева стремительно проносились деревья, справа в долину уходил почти отвесный склон.

Сани стрелой неслись по склону, и, несмотря на очевидную опасность, Иоганн был в восторге. Встречный ветер обжигал лицо, глаза слезились, щеки раскраснелись. У него против воли вырвался радостный вопль.

– Ну, что я говорил? – прокричал Альбин. Спуск и ему доставлял немалое удовольствие.

У Листа захватило дух.

– Сейчас будет левый поворот. Твой черед, Иоганн!

Альбин уперся ногами в тормозную цепь. Сани начали замедляться, их качнуло из стороны в сторону. Из-под полозьев взметнулись снежные вихри.

Лист потянул рычаг, но сани никак не отреагировали. Тогда он уперся ногами в загнутые кверху полозья и навалился на рычаг всем своим весом. Сани дернулись и плавно вошли в поворот, описав изящную дугу.

– Недурно, Иоганн; как будто всю жизнь этим и занимался! – похвалил Альбин.

– А это не слишком быстро?

– Испугался? Ну ты даешь! – В притворном негодовании батрак направил сани в следующий поворот.

– Не в этом дело…

Тут Иоганн запнулся. И уставился на опрокинутые сани, загородившие им дорогу.

Игнац с Антоном пытались оттащить сани в сторону, что было сил тянули цепи, но не могли сдвинуть с места такую тяжесть. Иоганн с Альбином летели на них, точно ядро, выпущенное из пушки.

– Альбин, берегись! – заорал Лист.

Тот ударил ногой по тормозной цепи. Сани перекосились и затрещали, корму стало кидать из стороны в сторону. Антон с Игнацем отскочили от перевернутых саней и сбежали вниз по склону.

– Рычаг! – проревел Альбин.

Иоганн изо всех сил рванул на себя рычаг, Альбин сделал то же самое. Жерди вспахали снег, но сбавить ход не удалось. Столкновение казалось неизбежным. Альбин в панике выпучил глаза.

– Отпускай! – крикнул Иоганн и ударил товарища локтем.

Тот выпустил рычаг, и теперь правил только Лист. Сани отклонились влево…

И прошли впритирку с перевернутыми санями.

Альбин резко обернулся.

– Да ты просто…

– Держись! – закричал Иоганн, но было уже поздно.

Они оказались слишком близко к склону. Сани завалились на правый бок, Иоганн с Альбином слетели с бревен.

Все смешалось в снежном вихре.

* * *

Потом все стихло. Сани лежали перевернутые, цепи лопнули, и бревна разбросало по всему склону.

Под снегом что-то шевельнулось. Иоганн приподнялся и огляделся. Ему с трудом верилось, что он еще жив.

Лист встал и отряхнул снег с одежды. Левая часть лица была ободрана, однако он чудом остался невредим. Иоганн огляделся в поисках Альбина, но тот пропал без следа.

– Альбин! Альбин!

Ничего. Работник как сквозь землю провалился.

И вдруг до него донесся слабый, беспомощный голос:

– Иоганн!

Тот подбежал к обрыву и заглянул через край. То, что он увидел, повергло его в ужас: Альбин висел над пропастью и из последних сил цеплялся за ветки хлипкого кустарника. Из рассеченного лба текла кровь, в глазах застыла паника.

– Помоги, – произнес он в отчаянии.

Иоганн упал на живот и вытянул руку насколько смог. Впустую.

– Альбин, я не дотянусь…

Он сполз еще ниже, но почувствовал, что сам начинает соскальзывать. Ему нужно за что-то уцепиться, какая-нибудь острая ветка, чтобы вогнать ее в снег, или…

Нож!

Иоганн запустил руку в карман и вынул нож. Со всей силы вонзил его в мерзлую землю, но короткий клинок засел недостаточно глубоко.

Не выдержит!

Он выдернул нож и нажал маленькую кнопку на рукояти. Клинок теперь стал вдвое длиннее. Лист с размаху вогнал его в лед – так нож держался крепче.

– Иоганн, я соскальзываю! – крикнул Альбин.

Лист заметил, что куст, за который цеплялся Альбин, вытягивается из мерзлой земли.

Он схватился за рукоятку ножа, свесился со склона…

И ухватил Альбина за предплечье в тот самый миг, когда тот сорвался в пропасть.

В первое мгновение Иоганн ничего не почувствовал. Затем руку рвануло так, что ее, казалось, выдернет из плеча. Время словно остановилось: вот Альбин болтается над пропастью, пальцы одной руки сомкнуты вокруг рукояти, другая рука сжимает запястье Альбина…

Лист понимал, что долго держать Альбина не сможет: он чувствовал, как запястье друга неумолимо выскальзывает из его хватки.

Был лишь один выход.

– Альбин, попробуй забраться по моему плащу!

– Не могу…

Иоганн посмотрел батраку в глаза.

– Мужайся! Давай!

Тот собрался с духом, из последних сил ухватился за плащ Листа и начал медленно, пядь за пядью, карабкаться вверх. Казалось, руку вот-вот вырвет, но Иоганн продолжал сжимать рукоять ножа.

Когда Альбин оказался наверху, Лист оттолкнулся и перекатился обратно на лесную тропу. Затем выдернул нож и, глотая ртом воздух, упал рядом с товарищем.

Некоторое время они лежали молча, пытались отдышаться. Потом Альбин повернул голову.

– Иоганн?

– Да?

– Спасибо, ты…

– Брось.

Батрак посмотрел в небо.

– А все равно было здорово, а?

– В следующий раз можно и побыстрее, – сухо отозвался Лист.

Не глядя друг на друга, оба рассмеялись.

* * *

Иоганн сложил нож и спрятал обратно в карман. В этот момент прибежали Игнац с Антоном.

– Вы как раз вовремя, – съязвил Альбин.

– Так значит, все обошлось? – выдавил, задыхаясь, Игнац.

– Да, благодаря Иоганну.

Игнац с благодарностью похлопал Листа по плечу. Затем беспокойно оглянулся на лес.

– Идемте, надо выбираться отсюда…

Вчетвером они поставили на полозья опрокинутые сани и заново погрузили бревна. Когда все было готово, по очереди разогнали сани и продолжили спуск.

Никто из них не заметил закутанную в тряпье фигуру, наблюдавшую за ними все это время. Когда мужчины потерялись из виду, она скрылась среди деревьев.

XIX

Когда Иоганн и Альбин спустились к деревне, солнце уже опускалось, и маленькая церковь купалась в оранжевых отсветах. Тени от надгробий тянулись до самой кромки леса и сливались с темнотой чащи.

Стало холодать.

Местом сбора был назначен небольшой участок к югу от деревенской площади. Какое-то время сани еще катились своим ходом, но последние несколько метров их все равно пришлось толкать.

Когда они подошли ближе, Иоганн почувствовал: что-то не в порядке. Другие сани стояли нагруженные, вокруг не было ни души. Зато с деревенской площади доносились голоса. Иоганн с Альбином оставили свои сани и поспешили туда.

Голоса стали громче.

– Похоже на баварский… – с отвращением заметил Иоганн.

– Боже правый, лучше б ты ошибся! – выдавил Альбин и пустился бегом.

Лист догнал его и на углу последнего дома ухватил за воротник.

– Куда ты ломишься! Черт его знает, что там происходит…

Батрак кивнул. Он походил на ребенка, которого уличили в какой-то глупой провинности.

– Верно. Я и не подумал…

Иоганн выглянул из-за угла. На площади собралась вся деревня. Слышно было, что в середине толпы кто-то спорит, но разобраться, что к чему, оказалось невозможным. Иоганн обернулся к Альбину.

– Пойдем, выбора у нас нет.

Он медленно приблизился к людям. Альбин последовал за ним.

Никто не обратил на них внимания. Лист стал проталкиваться сквозь толпу, и в этот момент кто-то удержал его за плечо. Это была Элизабет, и на ее лице ясно читалось облегчение. Рядом стояла Софи и с тревогой следила за происходящим.

– Где вы столько времени пропадали? – шепотом спросила Элизабет.

– Что тут стряслось? – Иоганн оставил ее вопрос без ответа.

– Баварские солдаты. Появились средь бела дня.

Иоганн кивнул и протолкался вперед. Оказавшись наконец в первых рядах, он попытался оценить происходящее.

В середине стояли лицом к лицу Бенедикт Риглер и, по всей видимости, командир отряда. За ним сгрудились человек пятнадцать солдат, на вид потрепанных и усталых. У одного даже не хватало руки, другие сидели, перевязанные, рядом с товарищами. Повязки были грязные, пропитанные кровью. Под их изношенными плащами были видны синие мундиры и широкие ремни с пороховницами. Доходившие до колен сапоги были истоптаны, гамаши истрепались. У некоторых имелись треугольные, с загнутыми полями, шляпы, какие носили только кавалеристы. Немногочисленные дульнозарядные мушкеты были покрыты сажей и не имели фитилей.

Капитан, на вид лет сорока, держал руку на рукояти сабли и, казалось, в любую секунду готов был пустить ее в ход. Лоб, изборожденный глубокими рубцами, на правой кисти, лишенной мизинца, – неумело зашитый порез от сильного удара. По его лицу, отмеченному голодом и боями, было видно, что ни на какие уступки он идти не намерен.

– Вы требуете невозможного! Нам и самим-то, чтоб прокормиться зимой, едва хватает запасов! – возмущался Риглер. – Лишние рты нам тут не нужны.

– Это был не вопрос, крестьянин, – прорычал капитан. – Но раз уж ты желаешь, спрошу: что требуется для хорошего костра?

Сбитый с толку, Риглер огляделся – остальные смотрели на него в полной растерянности.

– Дрова?..

– Верно! А из чего построены ваши дома?

– Из… бревен… – Староста робел на глазах.

– Ну, вот видишь!

Некоторые из солдат заухмылялись.

– А мы ведь этого не хотим, верно? – спросил капитан, словно говорил с маленьким ребенком.

Риглер помотал головой.

Иоганн присмотрелся к солдатам. Каким-то особым боевым настроем они не отличались. А чтобы зарядить мушкеты, ушла бы не одна минута. Нападать на деревню никто не собирался: происходящее было не более чем попыткой запугать жителей – впрочем, вполне удачной. Тем не менее, если б дело дошло до драки, у крестьян не было бы ни малейшего шанса. Так что Иоганн стоял и помалкивал.

Капитан возвысил голос.

– У вас очень разумный староста! Слушайте внимательно! Моим людям нужен отдых. Но, поверьте мне, вам нечего бояться, если вы со своей стороны отнесетесь к нам должным образом. И мы пробудем здесь, сколько потребуется, не дольше! Мы сыты по горло от вас и от вашей проклятой земли!

Риглер вздохнул.

– Что вам нужно?

– Сухой кров и еды вдоволь.

– И только-то? – насмешливо спросил Франц Каррер, стоявший в первом ряду.

Капитан медленно повернул к нему голову.

Над толпой пронесся возбужденный ропот. Франц вдруг осознал последствия столь легкомысленно брошенных слов.

Слишком поздно.

Капитан шагнул к Францу, молниеносно выхватил саблю и приставил к его правому уху. У Каррера затряслись коленки.

– У тебя длинный язык, крестьянин, а я этого не люблю!

Ловким движением капитан отсек Францу половину уха. Тот вскрикнул и зажал рану ладонью, кровь потекла между пальцами и закапала на снег. Остальные подались в стороны, несколько женщин заплакали.

– А теперь встань среди своих, пока я не передумал! – крикнул на Франца капитан.

Сквозь толпу протолкался Кайетан Бихтер.

– Довольно, все мы здесь по милости Божьей. И это никому не принесет пользы.

– Вы только гляньте, священник… Вечно вы проповедуете против силы, когда вам это на пользу.

– Среди детей Божьих…

– Хватит языком молоть! – резко оборвал его капитан.

Бихтер замолчал.

– Вы получите, о чем просите, – миролюбиво произнес Риглер, не осмеливаясь посмотреть в глаза капитану.

– Хорошо, тогда освободите для нас дом, – капитан показал на Франца острием сабли. – Его дом. – Он вложил клинок в ножны и снова повернулся к старосте. – Кроме того, кто-то должен позаботиться о наших раненых. Есть желающие?

Никто не проронил ни слова, Риглер уставился себе под ноги. Капитан терял терпение.

– Ну? Выбери нам кого-нибудь, или я сам это сделаю.

Риглер поднял глаза и беспомощно оглянулся на жителей.

– Кто…

– Я помогу им!

Из толпы вышла Софи. Остальные уставились на нее в изумлении. Капитан окинул ее взглядом, и по лицу его скользнула улыбка.

– Гляньте, какая храбрая девица… А ты моих солдат не тронешь?

– Им уже не терпится, – съязвила Софи.

– У моей служанки нет времени выхаживать ваших людей. – Якоб Каррер шагнул вперед и сплюнул. – Подыщите кого другого.

Риглер закатил глаза.

– Якоб, прошу тебя…

– Нет! Софи не пойдет, – хмуро заявил Каррер.

Он знаком подозвал к себе девушку, но та медлила в нерешительности.

– Ты, конечно, можешь запретить своей служанке, воля твоя, – спокойно произнес капитан и шагнул к Якобу. Тот напрягся, но не сдвинулся с места. – Но в таком случае… – тут он понизил голос, – ухаживать за моими людьми будешь ты. Ясно?

Каррер хмуро глядел на капитана. Тот спокойно выдержал его взгляд.

Над площадью повисла тишина.

– Ладно, работы там немного, управится, – произнес наконец Якоб, теперь заметно тише, и отступил на шаг. – Но приходить будет, только когда понадобится.

– Конечно, приятель, конечно. Получишь ты назад свою служанку в целости и сохранности, даю слово. – Капитан развернулся к своим людям. – На постой!

Старый солдат – вероятно, адъютант – встал перед отрядом.

– Стройся!

Вояки пытались вытянуться по стойке, создать видимость порядка.

– Марш!

Солдаты двинулись строем, и толпа стала расходиться. Элизабет кинулась к Францу.

– Дядя Франц!

– Не волнуйся, Лизель, этот только выглядит страшно, – утешил ее Франц и зажал покалеченное ухо ладонью.

Якоб Каррер подошел к брату.

– Тебя, видно, тоже не учили держать язык за зубами, а? – крикнул он на Франца.

– Знал бы ты, что я еще хотел наговорить ему… – Франц не удостоил брата взглядом и повернулся к Софи. – Сразу пойдешь?

Девушка кивнула.

– Так, наверное, лучше. Тогда я сразу смогу сказать, что нужно солдатам.

– Софи… почему ты это делаешь? – тихо спросила Элизабет.

Та пожала плечами.

– Кто-то ведь должен. К тому же… – Она перевела взгляд на Иоганна, потом снова на Элизабет, – полезно иногда заняться чем-то еще. Помогает отвлечься.

Якоб при этих словах побагровел, но ничего не сказал.

– Я недолго, – Софи улыбнулась Иоганну и Элизабет, и они с Францем двинулись прочь.

– Только не мечтай, что сможешь поселиться у меня! – крикнул Якоб вдогонку брату.

– Но, отец…

– Закрыли тему. Приготовь перекусить, – одернул он Элизабет. – Пошли.

И, нахмурившись, пошел в сторону дома. Дочь последовала за ним.

Альбин шагнул к Иоганну.

– Это добром не кончится.

– Не так страшен черт, Альбин. Если б они желали разорить деревню, то давно бы это сделали. Хотели нагнать страху, и только. Когда они наберутся сил, то уйдут быстрее, чем ты думаешь.

– Безбожники они, все до одного, – Альбин сплюнул вслед солдатам и пошел за Каррером и Элизабет.

На площади стало тихо. Все ушли, остались только Иоганн и Кайетан Бихтер. Священник взглянул на Листа, словно хотел что-то сказать, но потом как-то поник, развернулся и побрел к церкви.

Иоганн проводил его взглядом. Странный малый, подумал он. Бихтер выглядел каким-то несчастным, загнанным, и душу его тяготила непосильная ноша, но другие этого не замечали. А может, им было все равно…

Дверь в церковь с грохотом закрылась.

Иоганн остался один. Он посмотрел поверх церкви с кладбищем, леса и гор на красное закатное солнце. Затем взгляд его опустился к темному пятну под ногами. Он уставился на капли крови, стекшиеся в маленькую лужицу на утоптанном снегу.

Казалось, сама земля исходит кровью.

В глубине души Иоганн чувствовал, что Альбин прав. Это добром не кончится, с какой бы стороны ни исходила опасность. Но что он мог сделать?

Ничего.

Все, что угодно.

Иоганн медленно пошел к дому.

* * *

Франц Каррер носился по дому и никак не мог решить, что ему прихватить с собой. Солдаты были уже здесь: те, кому досталось поменьше, разместились в натопленной общей комнате, тяжелораненые лежали в комнатах наверху.

Софи пришла вместе с Францем. Она захотела сразу подняться к раненым, но караульный у подножия лестницы стоял столбом. Софи встала перед ним, чтобы он заметил ее и дал пройти. Солдат не двигался с места. В конце концов Софи потеряла терпение.

– Вы меня пропустите или сами будете выхаживать своих раненых? – проворчала она.

Солдат бросил на нее удивленный взгляд и отступил в сторону.

– Я тебя и не заметил…

Софи стала подниматься по узкой лестнице.

– Пес безмозглый, – ругнулась она вполголоса.

Она заглянула в первую комнату. На кровати лежали двое солдат. У одного были туго забинтованы правая нога и правое бедро, у второго замотана голова – на повязке, с левой стороны, темнело красное пятно.

Софи перешла к следующей комнате. Там на полу сидел солдат и с тяжелыми стонами стягивал сапоги. Носок одной ноги почернел – Софи сразу поняла, что стопу придется ампутировать. Рядом лежал его товарищ, бледный и весь в поту. У него, по всей видимости, был сильный жар – возможно, даже горячка.

В последней комнате солдат уже отодрал грязную повязку с культи и уныло рассматривал место, где до недавних пор была левая рука. Мясо по краям раны почернело. Солдат, судя по его лицу, прекрасно понимал, что его ждет: мертвую плоть придется срезать, пока гнилостный яд не разошелся по всему телу.

Софи задумалась, не ошиблась ли она в своем решении. Но потом напомнила себе, что в милосердии и любви к ближнему нельзя делать исключений. Даже для баварцев. Она знала, что нужно делать, собралась с духом и перебрала в уме все, что ей требовалось, после чего поспешила к лестнице.

* * *

Из первой комнаты донесся крик. Софи оступилась и пролетела несколько ступеней. Она тщетно попыталась ухватиться за перила, и тут ее кто-то подхватил. С некоторым смущением девушка поняла, что это тот самый солдат, которого она отругала прежде. Он улыбнулся.

– Откуда ты, такая бойкая?

Софи посмотрела на него в недоумении.

– Люблю таких! Я Готфрид! – проговорил он низким голосом и поставил ее на ноги.

Софи торопливо пригладила волосы и недовольно посмотрела на солдата.

– Софи.

– Так что тебе понадобится? – спросил Готфрид.

Девушка невольно улыбнулась.

– Таз с горячей водой, тряпья побольше, нож и… пила. И несколько ребят покрепче.

– Меня одного тебе не хватит?

– Посмотрим, Готфрид, посмотрим, – с задором ответила Софи.

Солдат кивнул и отправился собирать все необходимое.

«Неплохой парень, – усмехнулась про себя Софи, – совсем неплохой».

* * *

В печи потрескивали поленья, и в комнате было тепло и уютно. Сквозь маленькое оконце еще падал сумрачный свет. Иоганн и Альбин стояли у закрытой двери. Элизабет складывала в льняной мешок копченое мясо, колбасы и ковриги хлеба.

Каррер со злостью наблюдал за ее действиями.

– Чертовы солдаты, их нам только и не хватало…

– Все до одного мародеры и убийцы! – согласился Альбин.

Иоганн промолчал.

– Альбин, отнесешь мешок этому сброду. Но в споры не ввязывайся, понял?

– Давай лучше я отнесу, – вызвался Лист.

– Или хоть ты, – согласился Каррер. – Но это и тебя касается! Потом разгрузите сани и обдерите кору с бревен, понятно?

Иоганн взял мешок и вышел.

* * *

Лист подходил к сторожевому посту перед домом. Навстречу ему шел Франц. В руках он нес икону в раме и небольшой деревянный короб. Порезанное ухо уже не кровоточило.

– Все, что сумел прихватить. Остальное эти собаки, наверно, переломают.

– Куда ты теперь подашься? – спросил Иоганн.

– У Алоиза есть местечко на чердаке, вот он и предложил.

– Все наладится, Франц. Будь здоров.

– Ладно, Иоганн, и тебе того же.

Лист подошел к караульному. Тот бросил на него хмурый взгляд.

– Я с провизией, от Якоба Каррера.

Солдат пропустил его.

* * *

Воздух, тяжелый от табачного дыма, резал глаза, смешивался с запахом гари и пота в удушающий смрад. Пол был устлан глиняными осколками. Несколько солдат сгрудились за столом и ели кашу, другие спали, свернувшись по углам.

Настроение царило подавленное.

– Вот, принес еще еды.

Иоганн положил мешок в углу, где уже стояли несколько корзин с хлебом, салом, колбасами и шнапсом. Солдаты не удостоили его вниманием.

– До Баварии путь неблизкий, – словно бы вскользь отметил Лист.

– Какое твое дело, батрак? – проворчал старый вояка с красным лицом. Это был адъютант, который строил солдат на площади. Лицо его украшали несколько глубоких рубцов, один из которых тянулся над левой скулой.

Иоганн уже сталкивался с вояками такого сорта. Эти люди многое повидали, через многое прошли. В них не осталось никаких чувств, кроме усталости, и они жили в ожидании последнего удара.

– Просто задумался, как вы забрели в эту богом забытую долину. Баварцы как-никак славятся своими картами…

Старик ухмыльнулся.

– Верно, не по своей воле мы сюда пришли. После боя под Инсбруком хотели перейти границу, но тирольцы взяли нас в клещи. И постепенно изводили нас, свиньи… – Он сплюнул на пол сжеванный табак. – Под Инсбруком нас было двести человек, можешь ты себе представить? Две сотни!

Со второго этажа вдруг донесся душераздирающий вопль. Спустя несколько секунд все стихло. В комнате повисло тяжелое молчание, некоторые из солдат перекрестились.

Старый солдат отхлебнул из кожаной фляги и поморщился. Иоганн старался не подавать виду, но в глубине души искренне жалел этого беднягу наверху. Должно быть, ему отсекли какую-то часть тела. Жуткое зрелище, которое Листу не единожды приходилось наблюдать.

С другой стороны, мертвому рука без надобности, как пошутил в свое время один его приятель. А потом очередь дошла и до него. Ампутацию он выдержал, но позже все-таки умер – от гангрены.

Иоганн повернулся к адъютанту.

– А дойти до границы помешала зима… – возобновил он разговор.

– Да, зима нас доконала. Много наших полегло в горах. Слишком много… Но тебе-то какое дело? – Старик шмыгнул носом. – Проваливай!

Наберись терпения. Иначе кто-нибудь вздумает докопаться до твоего прошлого.

А этого Лист хотел меньше всего. Он направился к выходу.

Старый вояка проводил его взглядом…

* * *

– Любопытный он, этот батрак, – проворчал солдат, свернувшийся на скамье; повязка у него на голове была черной от грязи.

– Чтоб мне пусто было, если он батрак, – ответил ветеран. – Он из нашей братии, нутром чую.

– Из баварцев?

– Йозеф, ты и впрямь такой болван или прикидываешься? Из солдатни он. – Старик откусил от копченой колбасы и стал упоенно жевать с открытым ртом.

– А ты, значит, самый умный, да? – обиженно отпарировал Йозеф.

– Да уж малость поумней тебя, – ухмыльнулся старик.

Солдат не успел ответить – дверь распахнулась, и в комнату вошел капитан. Старик вскочил было по стойке, но командир лишь махнул рукой.

– Ладно, брось, Альбрехт.

Он взглянул на своих измотанных солдат. Потом с удовлетворением отметил, что в комнате тепло и провизии вдоволь.

– Ну что, поживем еще? – донеслось из угла.

Капитан кивнул и повернулся к старому адъютанту.

– Всех разместили, Альбрехт?

– Так точно! – отчеканил старик и проглотил пережеванный кусок. – Раненых распределили по комнатам наверху.

– Знаю, я как раз оттуда, – ответил капитан и добавил после короткой паузы: – Выдержал.

Альбрехт взглянул на него в недоумении.

– Фридрих. Пришлось ему…

Адъютант все понял и кивнул.

– Крестьяне еще еды принесли, – переменил он тему.

– Хлопоты с ними были?

Старик мотнул головой.

– Послушные, как овечки.

– Будем надеяться, что так оно и останется. Если кто станет выступать, немедленно доложить мне. Это касается и наших. Напомни еще раз, чтоб не трогали женщин, ясно?

– Есть.

Капитан похлопал адъютанта по плечу.

– Славно, Альбрехт, славно… Все мы хотим вернуться домой, верно?

С этими словами он взял кусок сала и сел рядом со своими людьми.

XX

В харчевне было непривычно пусто. За столом сидели лишь Алоиз Бухмюллер, Бенедикт Риглер и Якоб Каррер. Перед ними стояли пивные кружки и полупустая бутылка шнапса, но ничто не могло поднять им настроение.

– Франц сам виноват. Никогда не умел за языком следить, – проворчал Каррер.

– И все-таки он прав. С этой солдатней мы сами без еды останемся. Я трижды сплюнул в каждый бочонок, который пришлось отнести баварцам, – похвастался Бухмюллер.

– От этого они раньше не уйдут. – Риглер отхлебнул из кружки. – Нам еще повезло, что они не разграбили деревню. Сами знаете, что творилось этим летом у границы… И с нашей стороны, и у них.

– Да-да, помним мы твои россказни, сколько раз ты их повторял. Вот что я скажу: лучше успокоиться и ждать, пока они не уберутся, – предложил Бухмюллер.

Каррер злорадно ухмыльнулся.

– А лучше всего было бы натравить баварцев на них. Перегрызли бы друг друга, и всё.

Он расхохотался, и Риглер присоединился к нему.

– Но такого не будет, Якоб, – проговорил Бухмюллер и принялся набивать трубку. – Кстати, слышали про Иоганна?

– А что?

– Тебе ничего уже не рассказывают, – съязвил трактирщик. – Сегодня в лесу этот парень спас жизнь Альбину. Я с самого начала понял, что он толковый малый.

Каррер растерялся на мгновение.

– Ах это… да, они мне уже рассказали, – соврал он.

– И руки у него из нужного места. Сковородки мне славно починил, – добавил Риглер.

Якоб почувствовал прилив злости. «Иоганн и впрямь неплохо тут освоился», – подумал он и сделал большой глоток из бутылки.

* * *

Опускалась ночь. За окном падал снег.

Печь дышала приятным теплом. Элизабет сидела за столом и штопала куртку. Иоганн стоял возле очага. Он положил в огонь несколько сухих сучьев – те мгновенно вспыхнули и на секунду осветили комнату. В воздухе приятно запахло смолой.

Лист закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Вот так будет пахнуть у него дома…

Через несколько лет.

Он открыл глаза и заметил, что Элизабет смотрит на него. Она поспешно отвела взгляд и вновь занялась курткой. Иоганн сел рядом и принялся обстругивать деревяшку.

Оба хранили молчание.

Неожиданно щепка отлетела в лицо Элизабет.

– Прошу прощения, сударыня, – пошутил Лист.

– Думаешь, если выучил меня читать и писать, теперь можешь выкинуть что вздумается?

– Ты так говоришь, как будто я какой безделице тебя научил.

Элизабет лукаво улыбнулась.

– Смотрите, какие мы обидчивые…

Иоганн чувствовал, что она над ним подтрунивает, но было в этом что-то теплое, приятное.

– Что это будет? – Девушка показала на деревяшку в руках Иоганна.

– Сам пока не знаю. Каждая щепа имеет свою предначертанную форму, нужно только найти ее. – Иоганн внимательнее рассмотрел деревяшку. – Но похоже на… лицо. Может, какой-нибудь артист? Или шутовская маска? Или… – тут он посмотрел Элизабет в глаза, – кто-нибудь из них?

Улыбка на ее лице померкла.

– Откуда… – выдавила девушка.

– Откуда я узнал про эти россказни?

– Россказни? – возмутилась Элизабет и отложила куртку. – Это, по-твоему, россказни? Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не отсюда.

– Точно. Я много где побывал и повидал немало. Но ничего из этого не похоже на то, что я сегодня услышал.

– Что ты хочешь этим сказать? Что мы тут все дураки?

– Брось, Элизабет. Я хочу лишь сказать, что все это звучит невероятно.

– А почему же, по-твоему, никто об этом не говорит?

Иоганн пожал плечами.

– Вы вообще видели хоть одного из них?

Элизабет посмотрела на него с испугом и перекрестилась.

– Слава богу, еще нет.

– И откуда ты знаешь, что все это правда? – не унимался Лист.

– Просто знаю, – она скрестила руки на груди. – Необязательно обо всем расспрашивать.

Иоганн заглянул ей в глаза и все понял – порой намного легче жить в неведении. Он взял ее за руку.

Масляная лампа понемногу гасла, и пламя в печи отбрасывало на стены красные отсветы. В тусклом свете Элизабет казалась даже красивее, чем всегда. Иоганн только-только отдался волшебству момента, как девушка высвободила руку.

Мгновение миновало.

Лист встал и собрался заново зажечь лампу, как вдруг Элизабет ухватила его за руку.

– Иоганн? Почему тебе так обязательно все знать?

Они смотрели друг другу в глаза. У Элизабет перехватило дыхание, напряжение между ними нарастало с каждым вдохом. Иоганн осторожно наклонился к ней. Девушка чуть отклонила голову и закрыла глаза.

Дверь внезапно распахнулась, Иоганн и Элизабет оторопели. На пороге стоял Альбин, и на лице его играла широкая ухмылка.

– Не хотелось вас прерывать… – сообщил он ехидно. – Но твой отец, Элизабет, как раз возвращается от Бухмюллера. Я бы посоветовал вам чуть отодвинуться друг от друга. – Тут он сделал паузу. – И не смотрите вы так затравленно. Вы как дети, застуканные за проделкой.

Альбин развернулся и скрылся в коридоре. Скоро стало слышно, как он поднимается по лестнице.

Элизабет уставилась в пол.

Иоганн подошел к двери и у порога снова обернулся.

– Доброй ночи, Элизабет.

Он вышел и прикрыл за собой дверь.

Элизабет посмотрела ему вслед.

– И тебе, Иоганн.

* * *

Когда Лист уже поднимался к себе в комнату, кто-то схватил его за плечо и развернул. Перед ним стоял Якоб Каррер. От него пахло дымом и шнапсом.

Хозяин одарил его свирепым взглядом.

– Слышал про вас с Альбином. Остальные уже считают тебя славным малым.

Не успел Иоганн выдохнуть с облегчением, как Якоб схватил его за горло и прижал к стене.

– Но если выяснится, что ты и с Элизабет такой бойкий, пожалеешь, что не сдох тогда перед домом, – негромко процедил крестьянин.

– Я соблюдаю приличия…

– Вот так пусть и остается впредь, парень.

Каррер выпустил его и пошел в комнату. Дверь с грохотом захлопнулась на замок.

XXI

Снегопад, начавшийся ночью, усилился и продолжался весь следующий день. Поскольку расчищать тропы не имело смысла, в подобных случаях жителям оставалось лишь одно – запереться дома, как следует топить печь и молиться, чтобы снегопад поскорее прекратился.

* * *

– Аминь! – громко произнес Каррер и откинулся на спинку.

– Аминь! – повторили Иоганн, Элизабет, Альбин и Софи.

Девушки поднялись и стали убирать со стола. Мужчины принялись набивать трубки.

– Нам, видно, повезло, не то что другим, – заметил Альбин. – Баварцы ведут себя мирно, кто бы мог подумать…

– Дурак! – процедил Каррер. – Думаешь, что им мешает? Как только снег чуть сойдет и им будет где развернуться…

– До тех пор они наберутся сил и уйдут, – вставил Иоганн.

– Опять умничаешь, кузнец… ты, видно, знаешь, как поладить с этим сбродом.

Лист спокойно выдержал его взгляд.

– Их командир с виду вполне благоразумный. Если б они хотели, то давно разграбили бы деревню.

Якоб не успел ответить. В дверь постучали, и через секунду в комнате появился Мартин Каррер. С его плотного шерстяного плаща сыпался сухой снег.

– Здравствуй, Якоб, – поздоровался он с сыном, потом кивнул Иоганну и Альбину.

– А тебя чего принесло в такую погоду? Или что, метель тебе нипочем?

– Просто хотел позвать к себе. Франц уже пришел. Можно было бы попеть старые песни… Давно мы не собирались.

– Я из дома точно не выйду, мне и тут неплохо, – грубо ответил Якоб.

– А остальные?

Хозяин дома с безразличием посмотрел на Иоганна и Альбина.

– Да пожалуйста.

Дверь отворилась. Вошли Элизабет и Софи.

– Но девки никуда не пойдут, – отрезал Якоб.

– Брось, Якоб. Без Элизабет это и смысла не имеет. У нее же голосок, как у ангела.

– Баварцам ее голосок тоже придется по вкусу, если они прознают, – возразил Каррер-младший.

– Единственный баварец сейчас сторожит у окраины. Он продрог до костей, и его даже мышь не испугается.

– Отец, прошу тебя! Ты ведь знаешь, как я люблю старые песни, – попросилась Элизабет.

Якоб закатил глаза.

– Господи… Иди, так уж и быть. Только чтобы недолго! Иоганн, Альбин, вы несете за нее ответственность. И…

Все смотрели на него.

– Софи останется. Не хватало еще, чтобы я сам хлопотал на кухне.

Он с довольной ухмылкой взглянул на Софи. Она поняла, что ее ожидало. Такое бывало уже не раз: ей придется прислуживать Карреру, словно какому-то вельможе, и все равно он найдет к чему придраться. Не отпустив ее с остальными, хозяин, конечно же, мстил ей за то, что она вызвалась ухаживать за солдатами. Но этого и следовало ожидать.

– Можешь сразу принести шнапса, Софи, – громко заявил Каррер-младший. – Только смотри, чтобы холодный был.

Девушка кивнула и поднялась. Все же одна хорошая черта у Якоба была – он никогда к ней не приставал. Но и этому имелось объяснение: однажды Каррер заявил ей, что не желает ничего брать, если прежде него к этому приложилось еще полдеревни. Это замечание очень ранило Софи. Тем более что правды в этом не было ни крупицы. С другой стороны, лучше остаться в его глазах шлюхой, чем терпеть от хозяина побои, как приходилось многим другим.

Софи вышла из комнаты.

* * *

Они шагали к дому Мартина Каррера. Промозглый ветер пробирал до костей. Стало совсем темно, и слабый свет из окон выхватывал узенькую тропу, стиснутую снежными стенами.

– Кто это расчистил тропу? – спросил Иоганн.

– Кто же еще? – отозвался Мартин. – Любимчик капитана, Франц. С одним батраком. Им ведь нужен проход, чтобы сменять караул.

Альбин не сдержал ухмылки.

– Не может Франц за языком уследить… Но чтобы это стоило ему половины уха, такого он и представить не мог.

– У него еще одно есть. Больше ему без надобности.

Комната в доме Мартина была обставлена довольно просто, но стены и потолок украшала резьба. Под распятием в углу стояли несколько лавок и грубый стол. Печь была хорошо натоплена и дышала приятным теплом.

Франц уже сидел за столом, голова у него была перемотана. Перед ним стояла кружка шнапса. Он поднял ее.

– Ваше здоровье. И твое, Элизабет, в особенности.

– Угощайся, Франц, ты сегодня хорошо потрудился, – с легкой усмешкой произнес Мартин.

– Будь они прокляты, собаки баварские… Еще повезло, что они мне второе ухо не оттяпали.

– Или еще кое-чего, – съязвил Альбин.

– Если вспомнить, как поглядывал на меня их капитан, с него станется… Он лично стоял у меня за спиной и следил, чтобы я чистил как следует. – Франц покачал головой.

– У него нет выбора. Он в ответе за своих солдат, и караул тут на первом месте. Без караула нечего и говорить о безопасности, – заметил Иоганн.

Он вдруг заметил, как тихо стало в комнате. Все смотрели на него.

Болван. Помалкивай.

– Безопасности? Ты на чьей стороне-то? И вообще, кто сюда придет? – с удивлением спросил Франц. – Эта деревня отрезана от мира.

– Это не помешало кому-то увести корову из сарая.

– Давайте-ка лучше рассаживайтесь. Выпьем, а потом будем петь, – вмешался Мартин.

– Печь, конечно, греет, но это снаружи. Надо бы добавить чего-нибудь изнутри… Иоганн, как насчет шнапса? – Франц ухмыльнулся. – Я слышал, у тебя к нему особая страсть.

Лист смиренно кивнул и закатил глаза. Остальные рассмеялись.

Франц налил всем понемногу. Они подняли кружки.

– За деревню!

– За деревню!

Иоганн выпил. Как ни странно, шнапс оказался яблочным.

* * *

Когда выпили еще по одной, Мартин хлопнул в ладоши.

– Ну, давайте начнем. Я читаю «Аве Марию», Элизабет, ты потом споешь, а ты, Альбин, бери цитру.

Элизабет кивнула.

– Хорошо, дедушка.

Альбин поднялся, взял висевшую над скамьей цитру и снова сел. Все сложили руки.

– Радуйся, Мария…

Иоганн задумался, что же последует после молитвы.

– Святая Матерь Божья, обереги нас от бедствий и защити нас от них. Аминь.

С другой стороны, если местные жители даже молитвы заканчивали подобным образом, то и с песнями дело обстояло так же.

Лист не ошибся.

Все перекрестились и теперь в ожидании смотрели на Элизабет. Она негромко кашлянула и запела. Альбин подыгрывал ей на цитре.

Никогда еще Иоганн не слышал такого красивого голоса. Густой и выразительный, и в то же время мягкий. Элизабет пела старую песню о Тироле, однако куплеты перемежались псалмами и строками из молитв, и получалось нечто новое, самобытное.

Все это время девушка смотрела на Иоганна, и он отвечал ей тем же. Казалось, что-то связало их, и это…

Элизабет сделала паузу. Теперь к ней присоединились и остальные, запевая один и тот же припев всякий раз, когда она допевала.

Исполненное красоты, пение создавало в комнате особое настроение. И все-таки Лист отчетливо слышал истинный смысл звучавших куплетов – он словно врезался в саму мелодию. Просьба к Деве Марии защитить.

От них.

* * *

Из маленьких окон, различимые даже сквозь ветер, пробивались мелодичные голоса. В это самое время по занесенной снегом тропе шагал баварский солдат – его только что сменили на посту, и он возвращался в расположение отряда. Солдат остановился, посмотрел на освещенные окна, прислушался к пению. Его охватывала тоска. Он вспомнил собственный дом, жену и детей, с которыми так долго не виделся. Странно, подумал солдат. Стоит вот так, на мгновение, прислушаться к людям, против которых ты воевал, и только тогда понимаешь, насколько же вы в действительности похожи… Друзья или враги – всеми движет одно.

Мир и покой.

Любовь.

Или такие вот посиделки в морозную ночь…

Солдат вслушивался в пение, и на душе у него становилось тягостно. Было что-то тревожное и в мелодии, и в самой песне. Горло словно чем-то сдавило…

Солдат невольно перекрестился и пошел прочь. Старина Альбрехт прав, подумал он. Лучше убраться отсюда, как только появится возможность, что-то в этой долине не так, будь она проклята.

* * *

Было в этом что-то волшебное: метель за окном, теплая комната, песни, пусть и странные, но такие знакомые…

Хотя и без шнапса тут, конечно, не обошлось. Франц еще трижды подливал ему в кружку. Когда Иоганн попытался было отказаться от пятой, тот ехидно заметил:

– Ты же не хочешь, чтобы я один завтра в церкви мучился. К тому же скоро Рождество, а значит, Бихтер наговорится вволю. Тяжелая проповедь на тяжелую голову…

Когда они кончили петь, голова у Иоганна ощутимо кружилась.

В комнате воцарилась тишина.

– Лишь бы они только помогли, песни эти, – прервал молчание Мартин.

Иоганн взглянул на него.

– Дайте угадаю. Вы поете их только зимой, когда особенно холодно.

Старик промолчал.

– И они должны уберечь вас от изгнанных.

Мартин перевел взгляд на Альбина.

– У тебя, видно, язык подлиннее, чем у Франца…

– Это Игнац ему рассказал, в лесу, – стал оправдываться батрак. – И правильно сделал. Иоганн имеет право знать правду.

– Что ты в этом понимаешь? – недовольно проворчал Мартин.

Иоганн не унимался:

– Я слышал россказни про изгоев, про них, обитающих в лесу. Про Божью кару, бледную кожу и острые зубы, – тут он сделал паузу и заглянул в глаза старику. – Мне интересно другое. Если они действительно существуют, то откуда же они взялись?

– Они всегда были, – быстро ответил Мартин. – А больше я и сам ничего не знаю. – Он поднялся. – Думаю, вам пора возвращаться, пока Якоб ничего не подумал.

При этих словах он взглянул сначала на Элизабет, затем на Иоганна.

Лист чувствовал, что старик лжет и знает куда больше, чем пытается показать. Однако момент был не самый подходящий. Иоганну не хотелось допытываться при Элизабет.

Он поднялся. Его качнуло в сторону, голова готова была взорваться.

Суровый жнец в смертельной пляске со своими жертвами. Бледное лицо, мольбы о пощаде.

Откуда взялись эти голоса? Почему именно теперь перед глазами возникли образы, которые преследовали его в кошмарах?

Кровь забрызгала стену, стекает по фрескам, черная в блеклом свете луны, пульсирует точно в венах…

Альбин ухватил его за плечо и придержал.

Голоса и видения исчезли, в глазах прояснилось. Иоганн стряхнул с плеча руку Альбина.

– Спасибо. Я уже в порядке.

– Тебе лучше знать, – сказал с ухмылкой Альбин и подмигнул Францу. Тот подмигнул в ответ.

Элизабет поцеловала деда в щеку.

– До завтра, дедушка.

– До завтра, дитя мое.

Элизабет вышла. Альбин последовал за ней. Старик посмотрел Иоганну в глаза.

– Береги себя, парень.

Лист молча кивнул и вышел из комнаты.

XXII

Тяжелая проповедь на тяжелую голову.

Надо же сморозить такую глупость, подумал Иоганн и потер виски. Чувствовал он себя ужасно. Его мутило, голова гудела, во рту до сих пор ощущался яблочный привкус шнапса. Глаза распухли и покраснели.

И что самое скверное, в этом состоянии он вынужден был стоять в церкви и выслушивать нескончаемую проповедь Кайетана Бихтера. В церкви было не протолкнуться. Как верно заметил Франц, близилось Рождество, и у Бихтера нашлось немало слов к предстоящим празднествам. Когда Иоганн думал уже, что больше не вытерпит, проповедь наконец-то завершилась.

– Аминь, – хором произнесли прихожане.

– Аминь, братья мои и сестры.

Бихтер помедлил в нерешительности. Обвел взглядом первые ряды, посмотрел на Каррера и Риглера. Потом как будто собрался с духом и произнес:

– Позвольте еще слово…

Иоганн простонал про себя.

– Как нам известно, пути Господни неисповедимы, – Бихтер сделал глубокий вдох. – Он забрал у нас корову и навлек на деревню солдат. А зима в этом году пришла слишком рано. И я понимаю, что многие из вас обеспокоены. Но вам не придется ни голодать, ни мерзнуть. – Снова короткая пауза. – И ваша потеря пойдет на пользу тем, кто сейчас нуждается особенно остро. И те среди вас, кто не желает проявить милосердие даже в такое суровое время, пусть поднимутся.

Никто не отозвался. Прихожане смущенно смотрели в пол. Иоганн заметил, как налилось кровью лицо Якоба Каррера.

– Не позволяйте же злости, страху или зависти управлять вами. Им нет места ни здесь, ни тем более в Царствии Небесном!

От дверей вдруг повеяло холодным воздухом. Все обернулись.

На пороге стоял капитан, а позади него – солдаты. Он похлопал в ладоши, и по лицу его скользнула улыбка.

– Хорошо сказано, святой отец, просто замечательно, – начал капитан. – Если так, то вы, надеюсь, позволите и нам поучаствовать в службе. Мои солдаты – добрые христиане и давно не получали причастия.

Бихтер колебался.

Капитан спокойно дожидался ответа. Угрожающе спокойно.

– В церкви не хватит места на всех. Разве не видно?

Слова эти принадлежали Якобу Карреру.

Капитан смерил его равнодушным взглядом, заметил рядом с ним Франца с повязкой на голове. Снова посмотрел на Якоба.

– Один лучше другого… – произнес он чуть слышно и покачал головой.

Затем медленно прошел вперед, встал прямо перед священником.

– Что ж, думаю, будет справедливо и не станет в тягость, если кое-кто из ваших прихожан, которые бывают здесь каждое воскресенье, уступит место моим людям. Для вас одно воскресенье не сыграет роли, для моих людей это много значит.

– Я… я… – пробормотал Бихтер.

– Замечательно, я знал, что и вам не чуждо милосердие, – сказал капитан.

Он отвернулся от потрясенного священника и обвел взглядом жителей – сначала крестьян в первых рядах, затем стоявших позади служанок и рабочих. А после вновь уперся взором в Якоба Каррера.

– Мне кажется, вы тут уже насиделись. Лучше разомните ноги перед церковью.

Якоб уставился на него в недоумении. Капитан повысил голос:

– Ну, долго нам ждать? Выметайтесь, освободите место для моих людей!

Каррер раскрыл рот. Снова закрыл.

В церкви стояла мертвая тишина. Все смотрели на Якоба.

Капитан положил ладонь на рукоять сабли.

– Братья, прошу вас. Это дом Господень…

Громкий стук оборвал мольбы священника. Якоб Каррер поднялся так резко, что едва не опрокинул скамью, молча протолкался сквозь ряды прихожан и вышел из церкви. После короткой паузы за ним последовали Риглер, Бухмюллер и остальные.

– Ну, вот так бы сразу… – с иронией проговорил капитан, наблюдая за уходом крестьян.

Он знаком подозвал своих людей. Солдаты заняли места в первых рядах, и капитан развернулся к священнику.

– Можете продолжать.

И с этими словами устроился на скамье.

Все это время остальные сидели затаив дыхание. Теперь же поднялся приглушенный ропот, но и тот сразу смолк, стоило Бихтеру произнести слова, предваряющие причастие.

Произошедшее встревожило Иоганна. Насчет солдат можно было не беспокоиться – он знал, что с деревней ничего не случится, если жители ничего не выкинут. Эта сцена представлялась ему не чем иным, как демонстрацией силы. Которую Лист оценил по достоинству. Тревогу вызывала жгучая, безграничная ненависть, написанная на лице Каррера. Иоганну было знакомо такое выражение.

Когда бы он ни увидел его, дело оканчивалось чьей-то гибелью.

Лист перевел взгляд на Мартина, стоявшего среди батраков. Старик, словно почувствовав его взгляд, повернул голову.

Иоганн прочел в его взгляде такую же тревогу, какую ощущал сам.

* * *

Может, накануне он обошелся с Иоганном слишком грубо? Мартин Каррер терзался сомнениями. Он посмотрел на Лиса, потом перевел взгляд на Элизабет.

Рано или поздно придется принять решение.

Старик чувствовал, что грядет нечто судьбоносное. О себе он не беспокоился. Несмотря на все горечи и удары, он прожил добрую жизнь. Но Элизабет – у нее все еще впереди…

Решение.

Она хотела быть с Иоганном, и никто не мог помешать ей в этом. Мартин погладил бороду и чуть подкрутил ее кончик. Он должен был принять решение, сейчас.

– Подойдите же и примите тело Господне…

Солдаты поднялись и стали один за другим подходить к алтарю.

* * *

Когда служба подошла к концу, солдаты вышли первыми, за ними последовали остальные. Снаружи люди сбились в кучки, вполголоса переговариваясь. Падал снег, правда, совсем немного – непогода, по всей видимости, миновала.

На какое-то время.

Некоторые из солдат откровенно разглядывали женщин. Те смущенно опускали глаза, и мужчины бросали на солдат хмурые взгляды.

– Ступайте домой, живо! – велел Якоб, обращаясь к Элизабет и Софи.

Остальные крестьяне говорили то же самое своим женам и дочерям. Народ быстро расходился.

Каррер и остальные крестьяне направились в харчевню. Франц подошел к Мартину.

– А ты, отец, пойдешь к Бухмюллеру?

– Нет, не сегодня. Чувствую себя неважно, пойду домой.

– Как знаешь. – Франц развернулся и последовал за братом.

Старик пересек площадь и, когда поравнялся с Иоганном, чуть помедлил.

– Приходи чуть позже. И Элизабет пусть придет, – сказал он вполголоса.

– Но…

– Сделай, как я прошу! – Старик произнес это с таким жаром, что Иоганн невольно кивнул.

– Ладно, попробуем незаметно уйти…

– Будьте осторожны.

Старик побрел в сторону своего маленького дома.

Иоганн мог бы поклясться, что он был смертельно напуган.

* * *

– Так, теперь строимся и возвращаемся в расположение.

На площади, словно из ниоткуда, появился Альбрехт. Он не был в церкви, и нетрудно было предположить, как бы старый вояка отозвался о принятии плоти Господней.

Солдаты нехотя повиновались. Из церкви, между тем, вышел капитан, кивнув адъютанту.

– Вот и славно. А то взбредет им что-нибудь на ум…

Он обвел взглядом жителей, которые еще стояли на площади. Задержал взор на Иоганне.

Не привлекай внимания. Опусти глаза.

Гордость против здравого смысла.

Гордость взяла верх.

Лист неподвижно смотрел на капитана. Тот нахмурился и медленно подошел. Встал перед Иоганном, лицом к лицу.

– Ага… я смотрю, кому-то все же перепало храбрости в штанишки.

Иоганн промолчал.

– Альбрехт! – бросил через плечо капитан. – Ко мне!

Адъютант двигался с проворством, неожиданным для старого солдата.

– Да, капитан?

– Посмотри на этого малого. Что ты видишь?

– Я и прежде его заприметил, когда он провизию нам приносил.

Капитан кивнул.

– Чем ты занимаешься, парень?

– Я кузнец.

– Ты здесь вырос?

Иоганн понимал, что лгать бессмысленно. Капитан в любое время мог проверить его слова.

– Нет, я тут недавно.

– И как же тебя занесло в эту долину? Для тебя в любом месте нашлась бы работа.

Иоганн помедлил.

– Забрел так же, как и вы.

– Заблудился, значит? Ну-ну… – протянул адъютант.

– Альбрехт, как по-твоему, что могло вынудить человека забрести сюда? – с насмешкой спросил капитан.

– Я бы задержался здесь лишь с одной целью.

– А именно?

– Тут можно укрыться…

– Вот и я подумал о том же. – Капитан держался со зловещим спокойствием, как и в церкви. – Например, если у кого-то пропадает желание драться… – Сейчас он смотрел Иоганну прямо в глаза. – Что скажешь на это, кузнец?

– Вы ошибаетесь. Я никогда не был солдатом.

– Альбрехт, он никогда не был солдатом.

– Среди солдат есть не только тирольцы. Фронты тянутся повсюду. Я слышал, кайзер набирает себе в армию немало способных горцев, кого добровольцами, кого по принуждению…

Капитан и адъютант пристально разглядывали Иоганна.

– Повторяю вам – я не солдат.

– Конечно, теперь ты уже не солдат, – согласился капитан.

Повисло молчание.

Потом капитан принял решение.

– Хотя в конечном счете это не имеет значения. Будь ты баварским дезертиром, болтался бы на веревке. Но если ты тирольский дезертир – значит, одним тирольским солдатом на фронте меньше.

– Если он и впредь останется кузнецом, – добавил адъютант.

– Верно, Альбрехт. Если он и впредь останется кузнецом. – Он посмотрел Иоганну в глаза. – А ты таковым останешься, кузнец?

– Даю слово, – сдержанно ответил Лист.

Они еще какое-то время мерили его взглядами. Наконец капитан кивнул.

– С виду ты человек благоразумный. Поверю тебе на слово. Можешь идти.

– Благодарю. – И Иоганн поспешил удалиться.

Капитан с адъютантом проводили его глазами.

– Альбрехт?

– Слушаю?

– Не спускать с него глаз.

Старый солдат ухмыльнулся.

– Само собой, капитан.

XXIII

Мартин Каррер сидел за столом и молился – так истово, как не молился уже многие годы, – чтобы для деревни и для жителей еще осталось время.

Он молился за Элизабет.

И молил Господа о прощении за то, что одного человека он все-таки не включал в свои молитвы. Пусть человек этот и был плотью от его плоти. После той зимы, когда Якоб обрек на смерть собственную мать, Мартин уже и не верил, что его сын заслуживал искупление.

В дверь постучали. Старик поднял голову, перекрестился.

– Входите!

В комнату вошли Иоганн и Элизабет.

– Якоб еще в харчевне, Иоганн?

Элизабет ответила вместо него:

– Он вернется не раньше чем через час. Так уж у него повелось.

Мартин кивнул.

– Этого должно хватить. – Он смерил их цепким взглядом.

– Что такое, дедушка? – спросила Элизабет. Ей стало не по себе от его взгляда.

– Присаживайтесь.

Они сели за стол.

– Для начала скажу без утайки: вам следует как можно скорее уйти из деревни.

– Что? Но, дедушка…

Старик предостерегающе вскинул руку.

– Я рад, что вы полюбились друг другу. Но я не единственный, кто это заметил. Якоб тоже не слепой. И ты знаешь, что будет, если он вас поймает… – Он чуть помедлил. – К тому же настроение в деревне может перемениться в любую минуту. Солдаты и…

– Изгнанные? – спросил Иоганн.

– Да, – коротко ответил Мартин.

– Но ведь давно уже ничего такого не было. Ну, до случая с коровой, – добавила Элизабет. – В смысле, такого явного.

– У меня дурное предчувствие, и с каждым днем оно все сильнее. Прошу вас, берите самое необходимое и уходите из этой долины. – Старик нахмурил лоб. – Лизель, я уже далеко не молод, а Иоганн будет для тебя надежной опорой.

Элизабет упрямо мотнула головой.

– Без тебя я никуда не уйду.

– При всем уважении, мне тоже непонятно, зачем нам срываться с места, все бросать? По снегу мы все равно далеко не уйдем. Лишь когда немного подтает… И даже если так… – Иоганн поскреб подбородок. – Все равно я не понимаю.

– Все понимать необязательно, Иоганн, – заметила Элизабет.

– Разумно, – поддержал ее Мартин.

– Нет в этом ничего разумного. Вот поэтому люди и совершают ошибки. Просто принимают слова на веру, просто потому что им так сказали. Они не хотят думать. Справедливо и обратное: чем больше человек знает, тем больше у него шансов принять верное решение.

Элизабет склонила в недоумении голову. И только Мартин догадывался, на что намекает Иоганн. И чувствовал, что не сможет больше молчать о том, что знает.

А может, молчать и не следовало…

Он вздохнул и откинулся на спинку.

– Полагаю, переубеждать тебя бессмысленно?

Иоганн помотал головой.

Старик принялся задумчиво набивать трубку. Потом собрался с духом.

– Что ж, ладно. Так тому и быть.

И он рассказал им все.

Это случилось более ста лет назад. Казалось, все шло своим чередом: годы были урожайные, стада росли, и людям жилось хорошо.

Возможно, слишком хорошо. Жители впали в гордыню.

Все произошло внезапно. Несколько лет подряд то и дело появлялись на свет дети… не совсем обычные. С восковой кожей, которая буквально таяла на солнце, и по всему телу проступали черные вены. Десны постоянно кровоточили, зубы были как у зверей.

Конечно, люди пришли в ужас. Поначалу они прятали детей, поскольку стыдились. Считали, что так они хотя бы избегнут позора.

Они ошиблись.

Через некоторое время заразились и другие. Матери, отцы, братья и сестры. От укуса или царапины. У кого-то первые признаки появлялись лишь через несколько дней, у других не проходило и дня.

Их становилось все больше. Они носились по деревне и по лесам, вселяя страх и ужас в жителей.

Тогда старейшины собрали совет, чтобы найти управу.

Решение далось непросто, но было принято единогласно. Если не считать тогдашнего священника – тот, конечно, был против. К детям проявили милосердие – их отдали старым францисканцам, которые жили в лесу, на уединенной горе.

Но тем самым жители тяжело согрешили – отказаться от собственных детей!

Остальных, кто заразился, изловили как зверей и сожгли в лесу на огромном костре. Как утверждалось, чтобы очистить их души. Их душераздирающие крики было слышно до самой деревни. Но жители зажали уши своим детям и ждали, пока все не закончилось…

Спустя много лет – я был тогда совсем еще мал, но хорошо помню, что зима выдалась жутко холодная, – в деревне стали то и дело находить убитых. Все были из тех семей, в которых отвергли детей.

Конечно, мы знали, кто за этим стоит.

Убийства не прекращались. Тогда мужчины отправились к францисканцам. Но те отказались выдавать своих подопечных. Нельзя грешить против тварей Божьих, так они сказали. Мол, все мы – создания Его.

И тогда жители спалили монастырь дотла. Пламя было видно даже отсюда, и столб дыма поднимался такой, что на целый день заволокло солнце.

Но кто посеет ветер, пожнет бурю.

Изгои, из тех, кто выжил, напали на деревню. Это было ужасно, как будто наступил Судный день. Закутанные в тряпье, нечеловечески сильные, эти создания с когтями и черными глазами уничтожали все живое.

Жители, конечно, оборонялись, но это оказалось бессмысленно.

В конце концов все собрались на площади перед церковью, чтобы вместе положить конец резне. Изгои надвигались на них, безжалостные и неумолимые, но внезапно остановились как вкопанные.

Потому что церковь вдруг вспыхнула.

Жители тоже стояли в оцепенении.

Священник потребовал тогда, чтобы мы прекратили бойню. Он стоял там, перед горящей церковью, и говорил громовым голосом – казалось, сам Господь вещал его устами.

И мы примирились.

Они вернулись к себе, мы все заново отстроили и остались. Так нам сказал священник – если уйдем, то нарушим волю Господню, и поэтому должны остаться, чтобы помогать им в холодные зимы, когда они не смогут сами себя прокормить. Ведь они были частью нас, а мы – частью их.

Так оно и повелось. Мы не трогали их, они – нас. Только в особенно суровые зимы они, бывает, уводят скот или берут пшеницу, чтобы выжить.

Там, наверху, в этих проклятых лесах…

Старик замолчал. В комнате воцарилась тишина. Элизабет сидела как пришибленная.

– И потому об этом никто не говорит, – прервал молчание Иоганн.

Мартин кивнул.

– Хотят забыть…

– А все эти знаки должны отвадить нечисть.

– Отвадить? – возмутился Мартин. – Они призваны оберегать, а не отпугивать!

Иоганн понимал, что старик просто-напросто приукрашивает. Неважно, хотелось ли жителям отгородиться от кого-то или уберечься, смысл был один: им следует держаться подальше.

– А что вообще означает этот символ? – спросил Иоганн.

Старик устало покачал головой.

– Я точно не знаю, да сейчас это и не имеет значения. Это как-то связано с астрологическим символом Овна. Прежний священник говорил, что в то время они и появились впервые… – Он поднялся. – Повторяю вам: уходите из деревни. Боюсь, что ждать осталось недолго и скоро это случится.

Иоганн с Элизабет переглянулись.

– О чем это ты говоришь? – спросила девушка; голос у нее слегка дрожал.

– О ярости, которая обрушится на деревню. И окончательно похоронит их прошлое.

– Божий… суд? – При этих словах Элизабет перекрестилась.

– Почему это должно произойти именно сейчас? До сих пор молчание вполне себя оправдывало, – заметил Иоганн.

История еще не вполне укладывалась у него в голове.

Старик поднялся и посмотрел в окно, почти целиком занесенное снегом.

– Я и сам не знаю. Это как с собакой, если ее бить. Она терпеливо снесет все побои, но в конце концов укусит. А побоев было достаточно.

Как по приказу, Вит подошел к хозяину и уставился на него в ожидании.

Старик почесал его за ухом, и пес заскулил от удовольствия.

– Это я не про тебя, Вит, не про тебя, – приговаривал при этом Мартин.

– Но мы не можем оставить тебя одного. Особенно теперь, когда в деревне солдаты. – Теперь голос у Элизабет звучал твердо; похоже, она справилась с первым потрясением от услышанного.

Старик отвернулся от окна.

– Обо мне не беспокойтесь, старику они ничего не сделают. Только уходите, пока еще есть время.

Иоганну стало не по себе. Что, если старик говорил правду и вся эта история происходила в действительности?

– Что станет с остальными жителями? – спросил он с тревогой.

– Возможно, пришло время ответить нам за свое постыдное прошлое, – ответил старик. – Господь всегда с теми, кто искренне, с чистым сердцем готов покаяться. А это никогда не поздно.

Готов покаяться… Звучит неплохо, подумал Иоганн. Возможно, это коснется не всех, а лишь немногих… Он взял Элизабет за руку.

– Мы уйдем, обещаю. – Он сделал паузу. – Но только после того, как уйдут солдаты.

Старик смотрел на него в недоумении.

Элизабет кивнула.

– И возьмем каждого, кто захочет присоединиться. Мы не можем оставить людей на произвол судьбы.

– Не выйдет. Дороги замело, старики и дети не справятся, – предостерегающе заговорил Мартин.

– Мы найдем выход. Правда, Иоганн?

Лист прочел решимость в ее глазах. В это мгновение Элизабет была не только красива – она олицетворяла собой все то, к чему когда-то стремился он сам.

Он любил ее.

– Обещаю, – Иоганн сжал ее руку.

Элизабет улыбнулась.

– Глупцы, – проворчал старик.

Но за его недовольством крылась улыбка. Он был горд за свою внучку, ибо в глубине души догадывался, как она отреагирует. И он гордился человеком, которого она избрала.

Возможно, не все еще потеряно…

XXIV

– Лист! Прошу, не надо! Пощади!

Иоганн проснулся и распахнул глаза. Сердце бешено колотилось. Несмотря на холод, он обливался по́том.

Снова этот кошмар… Снова этот ненавистный голос… Когда же он наконец замолкнет?

Когда ты расплатишься за свои грехи.

В горле пересохло. Иоганн потер глаза и поднялся. На столе у маленького окошка стоял кувшин с водой.

Альбин мирно посапывал.

Иоганн взял кувшин и сделал несколько глотков. Ледяная родниковая вода освежала. Ему стало немного лучше. Он поставил кувшин. Окно было сплошь покрыто морозным узором. Иоганн отскреб ногтем небольшой участок и выглянул на улицу.

Деревня раскинулась под звездным небом, и снег переливался в свете луны. На самой окраине высилась церковь.

Картина умиротворения. Если не знать историю деревни, ее тайну, сокрытую под слоем снега…

Иоганн вспомнил рассказ, услышанный накануне, и содрогнулся. Он на собственной шкуре познал, каково это – расти без отца и матери, однако болезни всегда обходили его стороной. А жить в лесах, не видеть белого света – со временем душа станет черной, как мрачные бездны, в которых они вынуждены обитать…

Если Господь и вправду самые суровые испытания посылал тем, кого любил больше остальных, то изгнанным заранее уготовано место на небесах, в обход чистилища.

Лист провел рукой по растрепанным волосам. Чистилище, небеса – снова эти россказни, дарящие утешение страждущим…

Надежда умирает последней.

Иоганн зевнул и уже отворачивался от окна, как вдруг заметил какое-то движение возле церкви. Он присмотрелся получше, и верно: дверь церкви приоткрылась, и снаружи показалась чья-то фигура.

Это был Кайетан Бихтер.

Священник огляделся и торопливо зашагал через кладбище. В их сторону.

Лист быстро оделся, накинул кожаный плащ и вышел из комнаты.

* * *

Ночь стояла морозная. Иоганн пересек кладбище и двинулся по следам священника. К счастью, луна висела почти полная, и блеклого сияния хватало, чтобы различить отпечатки в снегу.

Иоганн старался ступать неслышно – кругом стояла мертвая тишина, и любой шум разносился на большое расстояние. Он перевалил через невысокий холм и наконец-то увидел его: Кайетан Бихтер шел примерно в сотне шагов впереди, взбираясь по крутому открытому склону, прямиком к лесу.

Священник вдруг остановился.

Иоганн замер.

Бихтер медленно повернулся. Иоганн рухнул в снег, погрузившись в мягкую холодную перину. Должно быть, священник что-то услышал. Сердце Листа колотилось с удвоенной силой.

Потом снова послышались шаги.

Хорошо. Вероятно, Бихтер ничего не заподозрил.

Иоганн осторожно поднял голову. Кайетан уже поднялся по склону и скрылся в лесу. Лист выждал еще немного, затем встал, наскоро отряхнулся и вслед за священником двинулся в темноту леса.

* * *

Едва Иоганн оказался в ночном лесу, его охватило то же ощущение, что и в тот раз, когда они с Альбином разыскали корову. Он не мог с точностью описать, что это было. Чувствовал только неясную угрозу, исходившую от зарослей и слишком уж плотно стоящих деревьев.

В темноте ощущение угрозы даже усиливалось и стало до того неохватным, что у Листа перехватило дыхание. К счастью, ему хватало благоразумия – иначе он мог бы поклясться, что весь лес…

Иоганн споткнулся и едва успел ухватиться за дерево. Кора была мерзлая и жесткая, от прикосновения к ней стало не по себе. Он отдернул руку и при этом поцарапал ладонь.

На снег упало несколько капель крови.

Лист посмотрел на нее, как она впитывается в снег, черная в свете луны.

Черная, как их кровь.

Он поднял голову, посмотрел на деревья. Они тянули к нему свои мерзлые ветви, как будто хотели…

Не теряй рассудка! Сосредоточься на цели!

Священник между тем, едва различимый, без устали пробирался сквозь заросли. Иоганн набрал пригоршню снега и растер лицо, чтобы избавиться от всех наваждений. Снег холодным огнем обжигал кожу, однако Лист снова мог трезво мыслить.

Сосредоточься на цели…

Иоганн сделал глубокий вдох и вновь двинулся по следу. С каждым шагом к нему возвращалась прежняя уверенность. Он пошел быстрее, но при этом то и дело прятался за деревьями – теперь это были просто деревья, а не воплощения кошмаров.

Тем не менее Иоганн старался к ним не прикасаться.

* * *

Через некоторое время лес начал редеть, и в отдалении снова показалась фигура Бихтера. Иоганн перебегал от одного дерева к другому, стараясь при этом не сокращать дистанции.

Затем перед ним раскинулась поляна. Он остановился, завороженный.

Посреди поляны громоздились развалины: почернелые стены торчали из сугробов, и оставалось только догадываться о первоначальных размерах монастыря. В самом центре в небо вздымалась полуразрушенная башня. Вероятно, это и были останки старой крепости, куда монахи поместили детей из деревни.

Величественное зрелище: заснеженные руины в холодном лунном свете, затерянные посреди леса, а за ними лишь горные гряды…

Величественное и устрашающее.

Иоганн спрятался за деревом и наблюдал. Священник уверенно двинулся к одному из участков стены и скрылся среди сугробов.

Лист выждал какое-то время. Бихтер не показывался.

Тогда Иоганн покинул укрытие и осторожно двинулся к стене, не теряя при этом бдительности. За сугробом оказалось отверстие в земле. Вглубь уводили стоптанные ступени.

Лист чуть помедлил, затем стал спускаться во тьму.

XXV

Он осторожно спускался по влажным, скользким ступеням. Вначале была кромешная тьма, и Иоганн с трудом нащупывал ногами ступени, то и дело придерживаясь правой рукой о стену, чувствуя холодные, грубо вытесанные камни.

Внизу неожиданно забрезжил слабый свет. Лист резко остановился, но свет не приближался. Должно быть, это горел факел, закрепленный в стене. Иоганн стал спускаться к свету.

Снизу веяло холодом, с каждым шагом Лист острее ощущал его дуновения. Последняя ступень – и он оказался в сводчатой комнате. В стене был закреплен факел, а под ним – массивная дверь. Что бы за ней ни скрывалось, об этом оставалось только догадываться. На двери, на уровне лица, висело железное кольцо.

Иоганн приложил ухо к двери, прислушался – ничего; лишь где-то монотонно капает вода. Тогда он осторожно потянул за кольцо, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Коридор, едва освещенный, уходил куда-то во тьму. От этого коридора тянулись другие, создавая впечатление мрачного лабиринта. Казалось, никому, кто войдет сюда, не суждено выйти обратно.

Иоганн чувствовал опасность.

Он сделал глубокий вдох и шагнул в коридор.

* * *

Коридор был узкий, но факелы в стенах давали хоть какой-то свет, так что Иоганн видел, куда ступает. Над головой нависала каменная толща, справа и слева то и дело попадались комнаты.

Из любопытства он вошел в одну из комнат. В воздухе стоял запах плесени и гнили, на утоптанном земляном полу стояло несколько дощатых коробов. Лист шагнул ближе, заглянул в один из коробов.

Внутри, сложенные друг на друга, обнаружились несколько караваев хлеба, подернутых плесенью. Рядом лежало что-то еще, завернутое в холстину. Иоганн приподнял отсыревшее полотно и увидел кусок мяса, кишащий личинками.

Значит, здесь изгои хранили запасы еды, если это вообще можно было назвать едой. Излишки, на которые так скупились жители деревни… Лист ощутил прилив злобы; жадность некоторых из крестьян приводила его в бешенство.

Часто невежество и глупость неразделимы.

Иоганн накрыл испорченное мясо холстом. У него мороз пробежал по коже – он вспомнил, как в плену его кормили гнилой едой, которую не стали бы давать даже скотине. И как он был благодарен своим палачам за то, что его вообще чем-то кормили…

Лист выпрямился. Если крестьяне называли это жизнью, то сами они воистину жили на широкую ногу. И если однажды им придется ответить, это будет вполне заслуженно.

Он вышел из комнаты и двинулся дальше по коридору.

* * *

Через некоторое время Иоганн услышал голоса. Они становились все громче. Коридор оканчивался тяжелой дверью, чуть приоткрытой. Сквозь щель падала полоска света – должно быть, оттуда и доносились голоса.

Лист неслышно преодолел оставшееся расстояние. Оказавшись перед дверью, он осторожно заглянул в узкую щель и затаил дыхание.

Сквозь щель была видна лишь небольшая часть комнаты. Иоганн увидел большой открытый очаг посередине; пол был выложен крупными плитами, местами потрескавшимися. Факелы на стенах отбрасывали неверные отсветы, и потолок комнаты терялся в непроглядном мраке.

Перед очагом стоял Кайетан Бихтер. Он с кем-то разговаривал – Лист не видел собеседника, но слышал его голос. И этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Голос этот, несомненно, принадлежал человеку и в то же время звучал как-то иначе: холодно, с присвистом.

– Какое-то время вам придется довольствоваться этим мясом, Ансельм, – говорил Бихтер. – В деревне объявились баварские солдаты и изъяли все наши запасы.

– И поделом им. Nunc[7] и они узнают, что есть нужда, – голос стал громче. – Usus[8], с коим мы миримся изо дня в день!

Иоганн не слышал до сих пор ничего подобного: этот тип говорил на странной смеси архаичной латыни и немецкого. Должно быть, прежняя жизнь среди монахов оставила в них свой след, и в результате родился новый, их язык. А если учесть место их обитания, то язык этот как ни один другой подходил для того, чтобы шелестеть под мрачными сводами и теряться в подземном лабиринте…

Голос священника прервал его размышления.

– Вы забрали останки коровы? – спросил Бихтер.

– По-вашему, мы позволим пропадать добру?

– И все-таки воровство неугодно Господу. Как вам известно, это противно Его заповедям… – наставительно произнес священник.

– Всего одно из ваших пастбищ – и нам не пришлось бы забирать корову. Вам это известно, и Ему тоже!

– Знаю, Ансельм, знаю… – Бихтер опустил голову. – Господь подвергает вас суровым испытаниям…

– Воистину, – последовала короткая пауза. – Маттеус уже несколько дней не появляется. На прошлой неделе умерли двое старших, Исайя и Маркус. От них остались лишь кожа да кости. Et Марии не стало прошлой ночью – она была слишком слаба, чтобы справиться с простудой, – в голосе прозвучала горечь. – На что Господу отнимать жизнь, даруя ее лишь на три месяца? Cum vita innocenti?[9]

В комнате повисло молчание.

– Не тревожьтесь, Он примет ее к себе, – проговорил наконец Бихтер.

– Мы ее уже похоронили, вместе с другими. Вы произнесете над ней последнее слово? – Голос слегка дрожал.

– Конечно, сын мой, конечно.

Вновь повисло неловкое молчание, прерванное в конце концов Ансельмом.

– А кроме того, мы решили, что в этот раз заявим о себе. Скоро минует пять лет, и он снова явится.

Бихтер при этих словах сердито нахмурился.

– Но вам же известно, что иезуит приходит, лишь чтобы наблюдать. Чтобы наблюдать и докладывать. Не вмешиваться. Не примирять! Не отпускать грехи!

– Так было до сих пор, – невозмутимо продолжал Ансельм. – Но в этот раз у нас для него unam notiam. Донесение. И быть может, нам удастся восстановить справедливость, в которой нам так долго отказывали.

– Не смешите меня! – вскинулся на него Бихтер. – Неужели вы решили, что кто-то обратит внимание на вас? Что же вы можете предложить? Или святой отец в Риме должен сойти с престола и протянуть вам руку?

– Только мертвые ближе, чем мы, apud Christum[10], – робко возразил Ансельм.

Бихтер успокоился и положил собеседнику руку на плечо.

– Ансельм…

Иоганн наклонился вперед и при этом задел дверь.

Дверь чуть приоткрылась, медленно и со скрипом.

Лист оцепенел, сердце подскочило к самому горлу. Эти двое не могли не услышать шум. Он уже перебирал в голове возможности к бегству, но тут священник снова заговорил.

– Я постараюсь повлиять на своих прихожан, – сказал он.

Иоганн опять наклонился к двери. Теперь он смог заглянуть в другую часть комнаты. Слева от очага вырисовывалась человеческая фигура. Ансельм подался вперед, и Бихтер невольно отпрянул.

– Обещаю вам, отче, настанет день. Pro culpa maxima[11], ваши люди ответят за свои деяния.

На него упал свет одного из факелов. Теперь Иоганн мог разглядеть это лицо. У Листа перехватило дыхание. То, что он увидел, мгновенно врезалось в его сознание – этой картины ему не забыть уже никогда.

Мертвенно-бледная, восковая кожа, сплошь иссеченная.

Глаза стеклянные, безо всякого выражения.

Рот в струпьях, сквозь черные губы выглядывают острые желтые зубы.

На голове ни единого волоса. Черные сосуды ясно проступают сквозь бледную кожу. Они словно пульсируют и плотной паутиной расходятся от ушей вниз.

Тощее тело, закутанное в ветхую монашескую рясу.

Иоганн затаил дыхание. Столь схожи они были с людьми в своих страданиях и так мало человеческого осталось в их облике… Сам того не желая, он с шумом втянул воздух.

Бихтер и Ансельм резко замолчали. И стали медленно поворачиваться в сторону двери.

Лист бесшумно скользнул назад, развернулся и побежал со всех ног по коридору. Им овладела паника, он не думал ни о чем, кроме спасения. Домчался до большой комнаты и бросился вверх по ступеням, не останавливаясь, пока над головой не показался проем.

Уже задыхаясь, Иоганн преодолел последние ступени и выскочил на свет.

Теперь в безопасности.

Он сделал глубокий вдох и с трудом взял себя в руки. Потом бросил взгляд на провал – бездну, в которой не было места свету.

В безопасности?

Он смотрел на ступени, ведущие вглубь, в коридоры…

К ним.

Иоганн прислушался, но кругом стояла тишина. На небе уже занималась первая заря, блеклый свет тонул в холодном тумане, окутавшем руины и лес.

Лист выждал еще немного – но нет, никто его не преследовал. Он торопливо пересек поляну и по своим же следам двинулся обратно в долину.

* * *

Когда Иоганн добрался до деревни, уже рассвело. Оставалось только порадоваться, что в лесу никто не устроил ему засаду. Полусонный он спустился по склону. Происшедшее в подземелье не выходило у него из головы.

Изгнанники действительно существовали: теперь сомнений на этот счет не возникало. Иоганн мог с уверенностью сказать, что наряду с Бихтером он единственный воочию смог узреть положение этих несчастных. И, Господь свидетель, тут нечему было завидовать – оно резко противоречило тому, что рассказывали в деревне. Там, в развалинах, жили никакие не монстры, а обреченные на гибель существа, которым каждый день приходилось бороться за жизнь. И все-таки оставалось неясным – кем они были? Людьми? Демонами?

Иоганн остановился.

Должно быть, и то, и другое вместе. Как и всякая Божья тварь…

И о какой справедливости они говорили? Погруженный в раздумья, Иоганн двинулся дальше.

Обещаю вам, отче, настанет день. Pro culpa maxima, ваши люди ответят за свои деяния.

Как следовало понимать его слова? Относились ли они к настоящему? Или он имел в виду Судный день, когда каждому придется ответить за свои деяния? С последним Иоганн готов был смириться – а вот в первом случае под угрозой оказывалась вся деревня.

И Элизабет…

Мартин Каррер, похоже, и не догадывался, насколько верны его слова.

* * *

Элизабет взяла несколько поленьев и как раз несла их в дом, когда заметила Листа.

– Где ты был? Отец уже спрашивал про тебя.

Иоганн оставил ее вопрос без внимания.

– Священник ходил этой ночью к ним, в развалины. – Он посмотрел в сторону леса. – Твой дед говорил правду.

Элизабет выронила дрова.

– И ты пошел за Бихтером? Ты с ума сошел? – Она схватила его за руку.

– Но они его принимают. Священник обманывает всех вас.

Тут из дома донесся раскатистый голос Каррера:

– Элизабет! Ты чего там копаешься?

Девушка торопливо подобрала поленья.

– Иоганн, если ты и вправду хочешь увести меня отсюда, то не ходи туда больше. Обещай мне.

– Но…

– Обещай!

Лист помедлил, потом кивнул.

– Хорошо.

– Спасибо.

Элизабет быстро огляделась, а затем неожиданно поцеловала Иоганна в щеку. Она начала уже разворачиваться, но Лист удержал ее и привлек к себе.

Они смотрели друг другу в глаза. Сердце у девушки учащенно забилось, так долго она…

– Элизабет! – вновь раздался голос Каррера.

Иоганн выпустил ее из объятий. Они по-прежнему смотрели друг на друга: Элизабет – разочарованно, Иоганн – со злостью. В конце концов она развернулась и скрылась в доме.

Иоганн с силой пнул по поленнице.

Недолго еще, Каррер, недолго…

* * *

Софи сидела в небольшой комнатке и мыла руки. До нее долетали приглушенные стоны. Вода в жестяном тазу стала красной, загустела, так что дна не было видно. Отмыть кровь оказалось непросто.

Софи открыла окно и выплеснула воду на улицу. Потом налила в таз чистой воды и принялась с усердием оттирать пальцы.

За спиной выросла чья-то тень. Софи вздрогнула.

– Готова, сударыня? – послышался голос Готфрида.

Девушка обернулась и хихикнула.

– Так меня еще никто не называл…

– У меня дома тебя все так называли бы.

– Да брось, даже твоя жена? – съязвила Софи.

Готфрид смотрел на нее с задором. «Эта за словом в карман не полезет, – подумал он. – И хороша, ко всему прочему». Солдат понял по ее взгляду, что она ждет от него объяснений.

– Она умерла шесть лет назад. Под телегу попала.

– Мне жаль, – искренне сказала Софи.

– Если все будет хорошо, я смогу через пару-тройку недель оставить службу. Мне пригодилась бы в хозяйстве женская рука…

Софи шагнула к нему и ткнула его в грудь.

– Ты каждой встречной эту историю рассказываешь? – спросила она возмущенно.

Готфрид ухмыльнулся.

– Может, и так… Только до сих пор не срабатывало.

Софи почувствовала, как сердце начинает биться сильнее. С виду он был порядочный малый. Быть может, ей наконец подвернулся шанс оставить это все позади? Деревню, Каррера…

Их.

– А как наиграешься, бросишь меня где-нибудь, так? – спросила она.

Готфрид взял ее за руки и привлек к себе.

– Нет, я бы на тебе женился.

Софи не поверила своим ушам.

Он притянул ее еще ближе. Девушка отвесила ему слабую пощечину.

– Я тебе не какая-нибудь…

– С какой-нибудь я и не связывался бы, – отпарировал Готфрид и поцеловал ее.

У нее и в мыслях не было сопротивляться. Она ответила на поцелуй и отдалась объятиям Готфрида.

Казалось, минула целая вечность. Наконец Софи отстранилась.

– До завтра, – сказала она негромко и выскользнула из комнаты.

XXVI

Народу в харчевне почти не было. За столом посередине сидели Франц Каррер, Бенедикт Риглер, Алоиз Бухмюллер и еще несколько крестьян. Они пили вот уже несколько часов кряду, перед ними выстроились пивные кружки и чарки. Глаза у всех были красные от спиртного и дыма, который наполнял комнату и, казалось, вытеснил весь остальной воздух. Крестьяне с ненавистью поглядывали на трех солдат, сидевших чуть в стороне и пивших крепкое вино.

Франц бросил на троицу хмурый взгляд, после чего повернулся к Риглеру.

– Они тут уже несколько дней. Чертов сброд… – Он сплюнул на пол.

– Кому ты жалуешься? Что я могу сделать? Голыми руками вышвырнуть их из деревни? – Риглер взглянул на обрубленное ухо Франца и ткнул его в грудь. – Сам знаешь, как бывает с теми, кто выступает. – Он отхлебнул пива и громко рыгнул. – И ты еще легко отделался.

– Но до сочельника они должны убраться, – процедил Франц. – Нечего и праздновать, если они останутся.

– Да и без них особо не попразднуешь, – вставил Иосия Вельтер. – Сначала эта корова, потом солдатня… Я предложил бы подождать с приготовлениями к Рождеству, пока солдаты не уйдут из деревни. Если они прознают, что мы отмечаем праздники, нам от них не избавиться.

– Вот именно, – согласился Риглер. – Никаких украшений, веток или песен. И к столу ничего особенного не подавать. Они сами уберутся, стоит только подождать пару-тройку дней.

– Хозяин, три пива! – выкрикнул пьяным голосом один из солдат.

– Сию минуту! – отозвался Бухмюллер и кинулся к бочонку.

Остальные безучастно наблюдали за ним. Франц презрительно скривил губы.

«Трусы, все до одного», – подумал он и отхлебнул из кружки.

* * *

Алоиз Бухмюллер наполнил три кружки и поставил их на деревянный поднос. Он прекрасно знал, что о нем думали остальные, но ему не было до этого дела. Ему нужно было кормить семью. Баварцы ни гроша не платили за выпивку, но при этом и не пили сверх меры. А капитан следил за тем, чтобы солдаты не засиживались подолгу. Лучше уж так, чем остаться без ничего, в разгромленной харчевне.

Бухмюллер убедился, что никто на него не смотрит, и быстро наплевал в каждую кружку. После чего подхватил поднос и с широкой улыбкой направился к баварцам.

– Прошу! На здоровье!

– Какое здоровье от твоего пойла… Хочешь научиться варить пиво – поезжай в Баварию, толстяк, – нагло заявил один из солдат.

– Вас никто не заставляет пить. Но, быть может, после отведаете нашего шнапса и перемените свое мнение? – ответил Бухмюллер елейным голосом.

Баварское пиво, да уж!.. Но было бы неразумно вступать в спор с этим воякой. Его грубое, обветренное лицо не сулило ничего хорошего. Да еще бычья шея, и…

Бухмюллер насторожился. Он посмотрел внимательнее – нет, ошибки быть не могло. Немыслимо! Здесь, в деревне, в его харчевне, при дневном свете…

– Ну… рад служить… – запинаясь, проговорил Бухмюллер и медленно вернулся к своему столу.

Баварцы лениво смотрели ему вслед.

– Недурно ты его отбрил, Ганс, – ухмыльнулся один из солдат.

– Лицемеры, все до одного. Знаю я таких, повидал… Ну, будем!

И солдаты подняли кружки.

* * *

– Бенедикт! Бенедикт!

Бухмюллер уселся за стол. Он был сам не свой.

– Ну, что еще стряслось? Неужто баварцы с тобой заигрывают, или…

– У среднего и у того, что слева…

Риглер недоуменно уставился на трактирщика.

– Что с ними?

– На них клеймо! – прошептал Бухмюллер и перекрестился.

Над столом повисло молчание.

– Ты уверен? – спросил Риглер.

– Я своими глазами видел. У них на шее… – Не в силах договорить, Бухмюллер провел пальцем по венам у себя на шее.

Остальные смотрели на него в ужасе. Франц вдруг ударил кулаком по столу.

– Ну что ж… – Он поднялся.

– Франц, постой! – воскликнул Риглер и попытался удержать его.

Но тот стряхнул его руку и направился к столу баварцев.

– Ты смотри, кто к нам пожаловал! – протянул солдат с обветренным лицом. – Чего тебе, свинопас?

Его товарищи засмеялись.

– Расстегни воротник, – спокойно произнес Франц.

Смех мгновенно смолк. Солдат вскочил и грубо оттолкнул Франца, сбив его с ног.

– Ты что себе позволяешь, пес? Как ты со мной разговариваешь?

Его товарищи тоже встали и теперь с тревогой поглядывали на крестьян, обступивших их стол.

Риглер и Иосия Вельтер помогли Францу подняться.

Они переглянулись и, не сговариваясь, бросились на солдат.

Для баварцев это оказалось полной неожиданностью. К тому же они были в меньшинстве. Однако солдаты и не думали отступать, их боевой опыт уравновешивал численное превосходство крестьян. Кулаки мелькали в воздухе, чаша весов склонялась то в одну сторону, то в другую, но потом…

Франц выхватил перочинный ножик и вонзил в грудь толкнувшему его солдату.

Баварец захлебнулся кровью. Он в изумлении посмотрел на свою грудь, откуда торчал нож, перевел взгляд на Франца, после чего снова уставился на нож.

Затем медленно взялся за рукоять и рывком выдернул нож из груди. Кровь толчками хлынула из раны, как вино из пробитого меха.

Солдат вложил нож Францу в руку и стал заваливаться на спину. Когда его тело ударилось об пол, он был уже мертв.

Под ним быстро растекалась темная лужа.

На какой-то миг время в харчевне словно остановилось. Солдаты уставились на своего убитого товарища, потом на крестьян. Те тоже таращились на труп. Затем все посмотрели на Франца – тот, похоже, и сам не верил в то, что сотворил.

Когда оцепенение спало, солдаты попытались сбежать из харчевни. Одному это удалось, но второго схватили Риглер и Вельтер.

– Гнусные убийцы! Мы всех вас перевешаем! – орал солдат вне себя от злости.

– Заткнись! – крикнул на него Франц. – Вы нам еще спасибо скажете… Смотри!

Он склонился над убитым и разорвал на нем рубаху.

Увидев обнаженную грудь своего товарища, солдат в ужасе замолчал.

У остальных выдержки оказалось побольше, но и их увиденное повергло в шок: по всей груди паутиной расходились черные сосуды. Солдат смотрел на них, и они, казалось, пульсировали.

– Колдовство! – заорал он. – Вы его заколдовали!

Никто не обращал на него внимания.

– Господи, помилуй нас! – прошептал Бухмюллер и перекрестился.

Риглер повернулся к Иосии Вельтеру.

– Приведи священника! – распорядился он.

Иосия кивнул и выбежал из харчевни.

* * *

Через минуту в харчевню ворвались солдаты под предводительством старого Альбрехта.

Крестьяне подняли руки.

Альбрехт опустился на колени рядом с убитым. Он закрыл ему глаза, пару мгновений посидел неподвижно и только потом поднялся. Затем обвел крестьян холодным взглядом и бросил лаконично:

– Вывести! На площадь!

XXVII

На площади собралась почти вся деревня. Те, кто не пришел, наблюдали из окон с любопытством и страхом.

Две группы встали друг против друга: с одной стороны – жители деревни во главе с Бенедиктом Риглером и Францем Каррером, с другой – баварские солдаты под предводительством капитана.

Между ними на снегу лежал убитый солдат.

Со стороны гор задувал холодный ветер. Жители вполголоса переговаривались между собой.

Капитан взглянул на Риглера. Лицо у него было неподвижное.

– Что произошло? Отвечай!

Не успел Риглер ответить, как вперед выступил Франц.

– На ваших людях Божье клеймо! – выкрикнул он со злостью. – Посмотрите на них, скоро вы все станете такими же!

Он показал на мертвого солдата и черные вены на его груди.

– Он прав. Теперь вас только Господь может спасти! – сказал Иосия Вельтер.

– Молчать! Суеверные олухи! Единственное, что я здесь вижу, так это своего убитого солдата! – Голос капитана громом разнесся над площадью.

Все испуганно замолчали.

– Он его избавил! – упрямо прошептала старая Зальцмюллер.

Капитан резко развернулся.

– Что ты сказала, старая карга?

Старуха выдержала его взгляд. Потом поцеловала два пальца, сложила в защитный знак и сплюнула капитану под ноги.

Тот побелел от ярости, и ладонь его легла на рукоять сабли.

– Старая ведьма, я тебе покажу…

– Успокойтесь. Успокойтесь все! – С этими словами к капитану подбежал Кайетан Бихтер. – Прошу вас. Вы не понимаете, о чем говорите. Кто получит однажды Божье клеймо, станет как они. – Он показал дрожащим пальцем в сторону леса. – Посмотрите же внимательнее на покойного. Видите эти черные паутины? Это верный признак заражения.

Теперь слово взял и Бенедикт Риглер.

– Вам попадался кто-нибудь на пути в деревню? – спросил он капитана.

Капитан кивнул.

– Да. Когда опустились сумерки, мы наткнулись на одного, закутанного в тряпье. Мы хотели только спросить у него дорогу. Он ничего не сказал, а сразу бросился на нас. – Командир выдержал короткую паузу. – Это было последнее, что он сделал.

Бихтер покачал головой.

– Никто не давал вам на это права.

Капитан шагнул вплотную к священнику.

– Заруби себе на носу, поп: никто безнаказанно не нападает на моих людей. И никто не ставит под сомнение мои решения! Если б я допустил такое, то мои люди, за которых я несу ответственность, не прожили бы и часа на поле боя. – Он отступил назад, голос его разносился над площадью. – Когда мы пришли в эту деревню, разве я неясно дал понять, как нам следует держаться друг с другом? – Он обвел жителей взглядом. – Мы придерживались договоренности, вы – нет.

Он встал рядом с убитым солдатом.

– Кто это сделал? Кто убил моего солдата?

Молчание.

Капитан развернулся и посмотрел на бойца, который доложил о происшествии. Тот молча показал на Франца Каррера. Когда капитан повернулся к Францу, остальные невольно отступили от него.

Тот побледнел, но не двинулся с места.

Капитан кивнул. Двое солдат обступили Франца с обеих сторон и крепко схватили за руки.

Капитан взглянул на Каррера и произнес так, чтобы все слышали:

– Я объявляю тебя виновным в убийстве моего солдата. И выношу приговор по законам военного времени. Альбрехт!

Он подал знак адъютанту. Тот вынул нож.

Франц стал отчаянно вырываться, но тщетно – солдаты держали его как в тисках. Над толпой прошел ропот.

– По какому праву вы устраиваете суд в моей деревне? – возмутился Риглер.

– Прошу вас, ради Господа, проявите милосердие! – взмолился священник.

Капитан презрительно сплюнул.

– Ту же милость, отче, какую вы проявили к моему солдату? – Тут он холодно улыбнулся. – Раз уж вы заговорили о Господе, не сказано ли: око за око и зуб за зуб?

Он кивнул адъютанту. Тот подошел к Францу и без колебаний всадил ему нож в горло, с левой стороны, затем схватил за волосы и оттянул голову вниз. Кровь ручьем хлынула на снег; Франц широко распахнул глаза и издал звук, похожий на поросячий визг.

Жители словно оцепенели. Даже некоторые из солдат отвернулись.

Франц медленно опустился на колени и рухнул лицом в снег. Его ноги несколько раз дернулись, и он затих.

Люди стали постепенно осознавать, что произошло. Женщины заплакали. Мужчины опустили головы и крестились.

Потом над площадью разнесся гневный крик. Появился Якоб Каррер, за ним Иоганн, Элизабет и Софи. Он стиснул кулаки и медленно прошел вперед. Люди молча расступались перед ним. Якоб склонился над телом своего брата, провел рукой по его волосам.

– Франц… – прошептал он едва слышно, затем поднялся и взглянул на капитана. – Ты… – он набрал воздуха, – ты за это заплатишь, ублюдок!

Капитан посмотрел на него с любопытством.

– Даже так? Тогда лучше не откладывать.

– Отец, не надо! – вскричала Элизабет. – Они тебя…

В этот момент в толпе поднялся крик. Якоб схватил дубину и бросился на капитана. Тот даже не пошевелился, потому как знал, что может положиться на своего адъютанта. И действительно, Альбрехт внезапно оказался на пути у Якоба и так ловко ударил в живот, что вышиб из него весь воздух. Каррер согнулся пополам. Все произошло молние-носно.

– Отец! Отец! – Элизабет бросилась было вперед, но Иоганн удержал ее.

– Пусть это станет для вас уроком! Если кто и может вершить здесь суд, так это я! – заявил капитан.

– Суд вершить может лишь Господь! – проговорил Бихтер и перекрестился.

Баварец сомкнул губы и подступил вплотную к священнику.

– Отче, – процедил он. – Предупреждаю, держите в узде свою паству или крови прольется куда больше.

После этого он повернулся к Риглеру.

– Эй, ты! Ты говорил, что это… клеймо у двоих солдат. Кто второй?

Риглер показал на того, кто был в харчевне. Капитан кивнул ему.

– Оголить торс!

– Но, капитан…

– Оглох?

Солдат принялся послушно стягивать рубаху, и тогда все увидели его грудь, опутанную сетью черных сосудов. Не так явно, как у его убитого товарища, но ошибки быть не могло.

– Я думал, это какое-нибудь заражение или вроде того… – робко пробормотал солдат.

Капитан повернулся к Альбрехту.

– Под замок его. – Он показал сначала на Якоба Каррера, а затем на растерянного солдата. – И его тоже. Запереть обоих в сарае и держать под караулом! Утром решу, что с ними делать.

Солдаты, в их числе и Готфрид, без проволочек исполнили приказ и потащили обоих к ближайшему сараю. И Каррер, и солдат сопротивлялись, но безуспешно. Их втолкнули внутрь и заперли.

Софи в ужасе наблюдала за происходящим. Как мог Готфрид так поступить?

В этот миг тот развернулся и бросил на нее беспомощный взгляд.

Дверь заложили тяжелой доской, и два солдата остались перед ней на посту.

* * *

– Вы не можете так поступить, этот солдат заразит моего отца! Прошу вас! – в отчаянии крикнула Элизабет.

– Она права. Вы подписали смертный приговор им обоим! – добавил Бихтер.

Капитан вздохнул.

– Отче, ваши суеверия меня не интересуют, и больше я повторять не стану. Лучше позаботьтесь о благополучии тех, кто еще не провинился. И… обеспечьте достойное погребение обоим убитым!

Он развернулся и зашагал прочь. Солдаты последовали за ним.

Жители, по-прежнему ошеломленные, подняли тела со снега.

– Отнесите их ко мне на задний двор, положите в малый амбар, – распорядился Риглер. – Там пусто. Долго им лежать там не придется, завтра мы их похороним. – Он посмотрел на священника.

Тот рассеянно кивнул.

Под предводительством старосты жители унесли тела с площади. Бихтер, казалось, хотел что-то сказать Элизабет, но потом лишь покачал головой и направился к церкви.

Софи тоже покинула площадь. Она понимала, что Готфрид не мог оспорить приказ своего командира. Девушка вздохнула – теперь все только усугубится… Но когда все останется позади, они вряд ли придадут этому значение.

* * *

Иоганн и Элизабет остались одни на площади. Элизабет посмотрела на сарай и на двух солдат перед дверью.

Потом перевела взгляд на кровавое пятно посреди площади – и залилась слезами.

Лист обнял ее – сначала осторожно, а потом крепко прижал к себе.

– Все будет хорошо, Элизабет. Обещаю.

Он запрокинул голову. С неба хлопьями посыпал снег…

Ему вдруг вспомнились слова Игнаца, произнесенные еще тогда, в лесу.

Когда зима особенно суровая, они спускаются к нам.

По всей видимости, солдаты должны волновать их меньше всего.

Он еще крепче обнял Элизабет.

XXVIII

Сгустились сумерки, и в деревне стало совсем тихо. После всех недавних событий жители сидели по домам, хорошенько заперев двери.

Двое караульных расхаживали перед сараем, куда поместили Якоба Каррера и зараженного солдата. Снегопад усиливался, и часовые кутались в плотные плащи. Оба хранили молчание, но потом один ткнул другого в бок.

– Глянь, какие гости…

К сараю приближалась Элизабет с небольшим горшком в руках. Она остановилась перед солдатами.

– Чего тебе? – резко спросил один из них.

– Я принесла отцу поесть, – ответила девушка.

– Поесть? Покажи!

Элизабет неохотно подняла крышку. Воздух наполнился ароматом мясной похлебки. Солдат потянул носом.

– А голодать вам не приходится, как я вижу… С крестьянами вечно так. Сначала утверждают, что у них ничего нет, а как начнешь грабить, так в амбарах столько запасов, что сам курфюрст позавидует!

– У нас запасов ровно столько, чтобы пережить суровую зиму, и вам ничего от них не достанется! – сердито огрызнулась Элизабет.

Солдат невозмутимо пожал плечами.

– А мне бы и тебя хватило, – заявил он с беззубой ухмылкой. – Ладно уж, корми своего папашу. Но к нему я тебя не пущу. – Он постучал прикладом мушкета по дощатой стене. – Эй, Каррер! Сюда!

Второй солдат окинул Элизабет взглядом и осклабился.

– Я тоже проголодался. Для меня что-нибудь найдется?

Она не обратила на него внимания. В стене между досками была широкая щель. Элизабет наклонилась к ней и попыталась что-нибудь разглядеть. Но ничего не увидела, только солома и…

Внезапно из темноты возникло искаженное злостью лицо.

Элизабет отпрянула, но быстро взяла себя в руки.

– Отец, я принесла…

– Что ты здесь забыла? Убирайся! – крикнул на нее отец.

– Но я только хотела…

– Ты не поняла? Отправляйся домой и запри дверь! Мне помощь не нужна!

Столь же внезапно, как и возникло, лицо его скрылось во мраке.

Элизабет не двигалась с места. Даже в минуту опасности отец не проявлял ни капли человечности. К глазам девушки подступили слезы, но ей не хотелось показывать слабость перед солдатами.

А может, отец накричал на нее, чтобы она пошла домой и держалась подальше от солдат?

Элизабет втянула морозный воздух, так что легкие едва не обожгло холодом.

Потом медленно двинулась прочь от сарая, позабыв о горшке в своих руках. Солдаты смотрели ей вслед.

– Эй, девка! – крикнул один из них. – А нам перепадет что-нибудь?

Элизабет, не оборачиваясь, швырнула горшок в снег и двинулась дальше.

– Подавитесь… – процедила она со злостью.

* * *

С наступлением ночи начало холодать, и караульный перед домом Франца Каррера поднял ворот плаща. Изнутри не доносилось ни звука. Раненые старались набраться сил. Их товарищи делили с ними тишину, потому как минуты затишья редко выпадали на их долю, и это, наверное, было единственное, что осталось ценного в их жизни.

В окне второго этажа горела масляная лампа.

– Вы хотели поговорить, – Альбрехт вопросительно посмотрел на капитана.

Тот сидел за массивным столом, на котором были разложены несколько карт. Командир поднял голову и принялся набивать трубку.

– Входи, Альбрехт, и закрой дверь, – сказал он спокойно.

Адъютант сделал, как ему велели.

– Садись.

Старый солдат опустился на шаткий стул, который заскрипел под его тяжестью.

– Мы больше десяти лет сражаемся с тобой бок о бок, – продолжал капитан. – И все эти годы, если то было в моей власти, я старался не трогать без необходимости мирных жителей. Тебе лучше других это известно, Альбрехт.

Адъютант кивнул и откинулся на спинку стула. Он нечасто видел своего командира в такой задумчивости.

– Но как мне поступить с этими упрямыми крестьянами? Я даже готов им поверить. Они, похоже, и впрямь считают, что есть какое-то проклятие и что они поступили правильно. – Капитан смерил адъютанта взглядом.

– Согласен, я тоже так думаю.

– Но что это значит для нас, Альбрехт? – Капитан глубоко затянулся и медленно выпустил дым. – Если я велю казнить завтра этого жирного крестьянина, на нас, чего доброго, ополчится вся деревня. Мы наверняка потеряем всех раненых, а на нашей совести будет кровавая баня. Нам придется разорить деревню… – Он сделал паузу. – Женщины, старики, дети. Нам всех тогда придется перебить.

Альбрехт задумчиво провел рукой по лицу.

– Знаю, капитан, знаю.

– А все из-за чего? Потому что люди помешались на какой-то глупости!

Он резко поднялся и подошел к окну. Посмотрел на караульного, как тот то и дело приседает, чтобы согреться.

Альбрехт чуть поколебался.

– Хотя…

Этого-то и ждал капитан.

– Да, Альбрехт?

– Что, если завтра мы сменим гнев на милость? И к этому жирному крестьянину, и к нашему солдату. В качестве жеста, так сказать…

– Жеста?

Капитан невольно усмехнулся. Альбрехт был не только верным соратником – адъютант всегда мог дать ценный совет.

И зачастую оценивал ситуацию даже лучше, чем он сам.

Капитан кивнул.

– Такой жест, чтобы понял любой тирольский крестьянин, а самое главное – любая крестьянка.

– Просто подумал, – Альбрехт и не думал приписывать себе заслуги.

Капитан подошел к нему и похлопал по плечу.

– Милосердие. В качестве рождественского жеста. Спасибо, Альбрехт.

Тот вышел из комнаты.

Капитан вернулся к окну и обвел взглядом деревню.

Так тому и быть.

Оставалось только надеяться, что до утра никто не наделает глупостей.

* * *

Якоб Каррер и солдат молча сидели друг против друга. В сарае царила мертвая тишина.

Каррер напряженно наблюдал за солдатом. Глаза уже привыкли к темноте, и он видел перемены в его лице: черные узлы неумолимо расходились под бледной кожей…

Он понимал, что предстоит сделать. Опять ему все расхлебывать…

Солдат беспокойно ерзал и обливался по́том. Он боролся со сном, то и дело клевал носом, но тут же вскидывал голову.

Баварец нутром чувствовал, что засыпать нельзя, ощущая опасность, исходившую от крупной, неподвижной фигуры напротив.

Время тянулось мучительно медленно.

В конце концов солдат не выдержал. Сон одолел его: он уронил голову на подтянутые к себе колени.

Каррер только этого и ждал.

Он тихо поднялся. Мимоходом взял тяжелый черен от сломанных вил, прислоненный к стене, и медленно скользнул к солдату, стараясь при этом не издать ни звука. Посмотрел на мирно спящего солдата – он уже не считал его человеком. Это был один из них, зараженных, к которым он питал жгучую ненависть.

Чтоб вам всем сдохнуть.

Каррер замахнулся.

В этот момент солдат проснулся, словно почуял смерть. Он увидел Каррера, мгновенно перекатился вбок и сумел избежать смертельного удара. Потом вскочил на ноги и выбил у Якоба черен из руки. Крестьянин кинулся на него, завязалась борьба.

Безмолвная и безжалостная.

А потом сарай сотрясся от рева.

* * *

Полусонные часовые резко вскинули головы.

– Что это?

– Не знаю. Кажется, внутри кричали?

– Трудно сказать, – солдат заглянул между досками, но ничего не разглядел. – Каррер! Что там у вас творится?

* * *

Якоб в ужасе смотрел на свою руку, на чернеющий след от зубов. Это не сулило ничего хорошего. В отчаянии он попытался оттереть его, но тщетно.

Каррер перевел взгляд на солдата, увидел его рот, перепачканный кровью.

Он понимал, что это означает.

Жизнь никогда уже не станет прежней. Ни подворья, ни земли, ни Элизабет, ни солнца – никакой жизни. Лишь жалкое существование в полумраке.

Он станет одним из них.

Каррер почувствовал, как в руке что-то пульсирует. Рана начала гореть; его вдруг обдало жаром, багровый туман стал заволакивать разум.

Каррер издал звериный рык.

Они заплатят за это, все, кто не помог ему. Все, кто есть в деревне.

Тут послышался грохот. С двери сняли засов, внутрь ворвался тусклый свет. Затем в сарай ворвались часовые, но тут же замерли, глядя на две неподвижные фигуры.

– Каррер? Какого дьявола…

Медленно, не сговариваясь, Якоб и солдат повернулись к часовым…

Hostimentum[12]

XXIX

К утру густой туман, подобно савану, укрыл деревню, окутал дома. В нем тонули любые звуки, и казалось, что небо сливается с землей – такой плотной была эта белизна.

Дверь в доме Каррера приоткрылась, и наружу выскользнула Элизабет.

Она бесшумно прикрыла за собой дверь и поспешила по узкой тропе, что вилась между домами. В руках у нее была железная сковородка с еще теплой кашей. Быть может, сегодня отец все-таки поест. Если он еще не…

Элизабет запретила себе думать об этом.

Он твой отец.

Конечно, он был ей отцом. И все-таки в глубине души не умолкал этот обольстительный голос, говорил ей, что отец вполне заслуживал…

Нет!

Нельзя допускать подобных мыслей. Он был ей отцом, и почитать его – ее долг.

И вот из тумана показался сарай. Элизабет подошла, успела лишь подивиться отсутствию часовых – и замерла.

Дверь была сорвана с петель и валялась на снегу.

Элизабет подошла ближе. Заглянула внутрь. И от увиденного в ужасе закричала. В сарае лежали двое солдат, растерзанных до неузнаваемости.

Элизабет развернулась и побежала прочь.

От сарая, едва различимые, в сторону леса уходили следы двух человек…

* * *

– А мы предупреждали, что так и будет! – гневно заявил Бенедикт Риглер.

Жители и солдаты столпились перед сараем и следили за спором между капитаном и старостой. Они стояли над трупами часовых.

– Я потерял четверых своих людей с тех пор, как мы остановились в вашей деревне, и ты продолжаешь пичкать меня своими суевериями? – процедил капитан.

– Ваши люди так и так были покойники.

– Ну, раз такое дело, то вы ни в чем не виноваты, – съязвил капитан.

– Если вы нам не верите, можете подняться к монастырю и убедиться лично, – с вызовом ответил Риглер.

– Поднимемся, уж не сомневайся, – заявил капитан.

Риглер запнулся. Потом губы его растянулись в ухмылке.

– Мудрое решение.

Алоиз Бухмюллер также не удержал самодовольной усмешки. Как видно, баварцы собирались поступить в точности, как мечтал в свое время Каррер. На какой-то миг трактирщик даже решил, что их проблемы наконец-то решатся, причем без их участия.

Однако мгновение длилось недолго.

– Насколько оно мудрое, ты сможешь оценить сам. Вы пойдете с нами, – невозмутимо проговорил капитан.

Риглер вытаращил глаза и уронил челюсть. Капитан развернулся к жителям.

– Все мужчины, способные держать оружие, отправляются с нами. И да поможет вам Бог, если мы никого там не найдем. – Он повернулся к Альбрехту. – Выступаем завтра на рассвете. Проследи, чтобы ни один трусливый крестьянин не укрылся.

Вперед выступил Кайетан Бихтер.

– Это простые крестьяне, а не солдаты, – начал он взволнованно. – Прошу вас, ради бога, оставьте все как есть и уходите из деревни.

– Отче, – капитан выдержал зловещую паузу, – вам бы лучше приободрить своих людей, чтобы никто не вздумал, чего доброго, уклониться от ответственности… – Он улыбнулся так, что Бихтер побелел. – Если нынешней ночью хоть один попытается сбежать или спрятаться, если в деревне исчезнет хоть одна крыса, то я позволю своим людям поразвлечься с вашей паствой.

Он обвел взглядом толпу и указал пальцем на Элизабет.

– Вот с этой милой овечки мы и начнем…

Элизабет побледнела. Иоганн взял ее за руку.

Капитан вновь повернулся к Бихтеру.

– Мы пришли к взаимопониманию?

Священник медленно кивнул.

– Вот и славно, увидимся на рассвете.

Капитан подал знак своим людям и пошел прочь от сарая. Баварцы последовали за ним.

Священник смотрел им вслед. Потом сокрушенно покачал головой и беспомощно воззрился на Риглера.

– И как ты только посмел? Вы все – как вы посмели? «Мне отмщение, Я воздам», – говорит Господь. Господь! Не ты, Бенедикт Риглер. Вам разве неведомо, что ждет тех, кто приходит с мечом?

Староста и остальные смотрели на него с недоверием.

Не дожидаясь ответа, священник развернулся и направился к церкви. Когда он проходил мимо Иоганна, тот ухватил его за плечо.

– Вы что же, не попытаетесь ничего сделать?

– Ты, верно, не слышал капитана? Теперь наша судьба в руках Господа. Но выстоит тот, за кем правда… – сказал Бихтер. – Об этом я молюсь, – добавил он негромко.

Иоганн еще сильнее сжал ему плечо.

– Черт возьми, сделайте что-нибудь! Я знаю, что вы можете!

Священник рассеянно посмотрел на Листа, в глазах его читалось отчаяние.

– Слишком поздно, кузнец… для меня, для деревни – для всех. Теперь Господь рассудит нас.

– Если так, то помолитесь хотя бы Ему. За тех, кто вам дорог, – холодно произнес Иоганн и выпустил его руку.

По лицу священника скользнула рассеянная улыбка.

– За тех, кто дорог… да, пожалуй.

Он медленно двинулся к церкви.

Среди жителей поднялась паника.

– Нас всех перебьют, – воскликнул в отчаянии Иосия Вельтер.

– Надо уходить из деревни, иначе нам всем конец, – добавил Алоиз Бухмюллер.

– С ума сошел? Тогда они разграбят и сожгут деревню, ты сам слышал капитана, – гневно возразил Риглер и схватил трактирщика за воротник.

– Успокойтесь!

Голос Иоганна перекрыл все остальные, и что-то в его тоне заставило людей замолчать.

– У вас есть что-нибудь из оружия? – спросил он Риглера.

Тот помотал головой.

– Ничего особенного. Мы же… – Староста взглянул на Бухмюллера, которого по-прежнему держал за ворот, и смущенно отпустил его. – Мы же всего-навсего крестьяне.

– Хорошо, значит, придется довольствоваться тем, что есть, – рассудил Иоганн. – Косы, топоры, вилы – несите всё в сарай Каррера. Посмотрим, что можно будет сделать.

– Храни тебя Бог, Иоганн, – Риглер с благодарностью похлопал его по плечу.

– Брось ты, мы все в одной лодке.

Староста кивнул, и жители стали расходиться.

Иоганн и Элизабет пошли вместе с Альбином и Мартином Каррером. Когда они пересекли площадь, Элизабет отвела Альбина в сторону.

– Проводи, пожалуйста, дедушку до дома. И принеси заодно его косу, она вам пригодится.

Альбин кивнул, и они разделились.

– Увидимся, дедушка.

Старик, кивнув в ответ, ничего не сказал.

Некоторое время Лист и Элизабет шагали молча. Потом она взяла его за руку.

– Иоганн?

– Да?

– Ты и вправду можешь нам помочь? – Девушка остановилась.

– Будем надеяться. Попытаться в любом случае стоит.

– Но… – Она заглянула ему в глаза. – Почему ты все это делаешь?

– А ты еще не поняла? – Он мягко погладил ее по щеке.

Элизабет покачала головой.

– И это единственная причина? Просто потому, что ты… как ты говорил до этого с людьми… – Она набрала воздуха. – Ты ведь не только кузнец?

Иоганн улыбнулся.

– Кузнеца куда только не занесет… Всюду чему-то да научишься.

– Иоганн, я серьезно.

Улыбка на его лице померкла.

– Когда-нибудь я тебе расскажу, Элизабет, только не сейчас. Одно могу сказать точно: в беде я вас не оставлю. Мне хотелось бы загладить некоторые свои поступки, и эта деревня, возможно, станет для меня началом новой жизни.

Девушка сжала его руку, и он привлек ее к себе.

– Эта деревня, и в особенности одна из ее дочерей, – негромко сказал Лист и наклонился к ней.

Элизабет отпрянула.

– Нет, нас же кто-нибудь увидит! Что подумают люди?

«Как будто мне есть дело до их мнения», – подумал Иоганн.

– Прости, ты права, – тем не менее сказал он.

Элизабет направилась к дому. Лист последовал за ней.

* * *

Бенедикт Риглер вместе с Иосией Велтером и Алоизом Бухмюллером стояли перед харчевней и наблюдали за Иоганном и Элизабет.

– Только кошка из дому, и гляньте-ка… – проговорил задумчиво староста. – Видел бы это Якоб. Несдобровать бы тогда нашему кузнецу…

Иосия Вельтер покачал головой.

– Я бы так не сказал. Этот Иоганн… что-то в нем есть. Думаю, там, наверху, лучше держаться к нему поближе.

– Бенедикт, а это обязательно нужно – лезть туда? Что, если мы восстанем против баварцев? Пусть Иоганн наточит косы и ножи, и прогоним ублюдков из деревни, – предложил с нажимом Бухмюллер.

– Слишком рискованно, – решительно отрезал Риглер. – Если они одолеют нас здесь, что будет с женщинами и детьми? Нет, может, нам еще по дороге удастся переубедить баварцев. Завтра наверняка пойдет снег. Тогда через лес никто пройти не сможет, и нам так или иначе придется разворачиваться. А если нет, – он сделал паузу, – если нам все-таки придется идти в монастырь… Может, у нас и впрямь появится возможность покончить с ними. Решить проблему раз и навсегда. Никто больше не тронет наши запасы, не уведет скот, никто не заговорит о проклятии. – Он сплюнул и коварно ухмыльнулся. – Быть может, Господь не просто так послал нам солдат. И раз уж мы помянули Господа, смотрите, не болтайте лишнего при священнике. Бихтер уже и сам не знает, на чьей он стороне.

– Аминь.

Бухмюллер и Вельтер тоже заухмылялись.

Все трое скрылись в харчевне.

* * *

Готфрид нес вахту на окраине деревни. Мороз пробирал до костей, а его смена оканчивалась в полночь. Потом, может, получится урвать пару часов сна. Перед карательной экспедицией… Акция, напрочь лишенная смысла, – в этом Готфрид был уверен. И он не единственный в отряде придерживался такого мнения. С чего вдруг они должны решать проблемы баварцев, будь все проклято!

Разве им мало того, что они притащились сюда во славу курфюрста?

Мало им того, что их отряд почти полностью истребили, потому что пришлось сражаться на территории, совершенно им не знакомой?

И в конце концов, мало им того, что они вынуждены зимовать здесь, в этой мрачной долине, где суеверие преобладало над рассудком?

За спиной послышались шаги, прервав мрачные размышления Готфрида.

К нему неуверенно подошла Софи и встала рядом.

Некоторое время они хранили молчание, вслушивались в завывания ветра и смотрели, как туман движется на них стеной.

– Тебя кто-нибудь увидит, Софи, – нарушил молчание Готфрид.

– Мне нет дела до этого, – ответила девушка. – И никогда не было.

Ветер перекрывал все прочие звуки, и казалось, они были единственными людьми на этом свете.

– Я не удивлюсь, если ты теперь переменила свое мнение обо мне, – осторожно продолжил Готфрид.

Софи задумалась на мгновение.

– Это не твоя вина. У тебя же не было выбора. Ни у кого не было.

– Мое обещание по-прежнему в силе. Понимаю, мы совсем друг друга не знаем, но…

– У нас будет достаточно времени. Если ты вернешься невредимым.

Готфрид взял ее за руку.

– Обязательно. Эта вылазка ничуть не хуже тех, что мне довелось пережить. К тому же Господь не просто так привел меня сюда. К тебе. И я обещаю, что всегда буду рядом.

Туман наконец-то подобрался к ним, окутал с головы до ног. Софи нежно поцеловала Готфрида в губы.

– Ну, теперь-то я сяду тебе на шею, дурень ты баварский… Здесь меня ничто уже не держит.

У Готфрида загорелись глаза.

– Ты не представляешь, как я буду счастлив.

Софи крепко прижалась к нему, потом отстранилась.

– Мне надо возвращаться. Увидимся завтра.

И она поспешила обратно к дому.

Готфрид посмотрел ей вслед и улыбнулся. Он вновь обрел будущее.

XXX

Солнце опустилось, и колокольня маленькой церкви тянулась в сумеречное небо, словно указующий перст, устремленный к самому Создателю.

Почти все свечи в ризнице выгорели и оплавились до основания. Пламя чадило и колыхалось от дуновений холодного воздуха, наполненного ароматом фимиама.

Посреди ризницы Кайетан Бихтер, стоя коленями на деревянной колоде, склонился над Библией. Торопливо перелистывая страницы, он бормотал один за другим стихи. Лоб его исчертили глубокие морщины. Священник был напуган и терзался в нерешительности. Еще бы – пришла наконец пора принимать решение. Решение, которого он избегал всю свою жизнь.

Но как ему расценивать деяние, на первый взгляд праведное, но направленное против тех, кто почитал его, как равного? Если время излечивало любые раны, то настал момент эти раны себе нанести.

Без Твоего указания, Господи, мы все погибнем и канем во тьму за свои деяния. В извечную тьму.

Канем во тьму.

Извечную тьму.

Бихтер захлопнул Библию, и несколько мгновений в воздухе можно было уловить запах старой бумаги.

Священник сделал глубокий вдох, опустил голову и прислушался к внутреннему голосу. Острый край колоды глубоко врезался в колени, и ноги начинали неметь.

«Что мне делать, Господи? Что станется, если я изберу неверный путь? Неужели я настолько ослеп, что не в состоянии узреть его?»

Боль проясняет рассудок.

Бихтер стянул с себя рясу и бросил на пол. Дрожащей рукой нашарил холодную, оплетенную в кожу рукоять плетки.

Дай мне знак, Господи.

Бихтер хлестнул себя плетью. Рубцы на спине мгновенно побелели, затем стали наливаться кровью. По лицу, искаженному от боли, струился пот.

Дай мне знак, Господи.

Он хлестнул себя снова – в этот раз по другому плечу. Спину обожгло, и жар стал растекаться по всему телу.

Один только знак.

Он хлестнул еще сильнее.

И еще.

А затем… довольно.

Бихтер оперся о край стола, чтобы не упасть. Он дышал тяжело и глубоко, из свежих рубцов сочились капельки крови и стекали по спине.

Боль проясняет рассудок.

Но не дает ответов.

Кайетан оттолкнулся от стола. Тот при этом качнулся, и Библия упала на грязный пол. Священник вздрогнул и выронил плеть. Он поднял книгу, осторожно положил ее на стол и прочел случайно раскрытую страницу.

– «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, проповедовать лето Господне, благоприятное, и день мщения Бога нашего, утешить всех сетующих, возвестить сетующим на Сионе, что им вместо пепла дастся украшение, вместо плача – елей радости, вместо унылого духу – славная одежда, и назовут их сильными правдой, насаждением Господа во славу Его. И застроят пустыни вековые, восстановят древние развалины и обновят города разоренные, оставшиеся в запустении с давних родов…»[13]

Бихтер вновь поднял плеть и зажмурился в ожидании новых мук.

Дай мне знак, Господи.

Вновь плеть со свистом рассекла воздух и прошлась по измученной спине.

Один только знак.

Священник услышал шелест, открыл глаза. Сквозняком перелистнуло несколько страниц в Библии. Бихтер пробежал глазами пророчества Исайи.

– Ибо день мщения – в сердце Моем, и год Моих искупленных настал[14].

Знак, которого он так ждал. Кайетан Бихтер перекрестился и возвысил голос:

– Да святится имя Твое, да придет царство Твое, да будет воля Твоя…

Он со всей искренностью предался молитве.

* * *

На улице уже совсем стемнело, и повалил густой снег. Яростно завывал ветер.

Иоганн и Альбин сидели за точильными станками. В сарае царил жуткий холод, ветер задувал сквозь щели, и две масляные лампы едва разгоняли мрак. За спиной у Листа несколько заточенных уже кос и усеянных гвоздями цепов дожидались боевого крещения. Перед ним громоздилась куча всевозможных ударных и колющих орудий.

Иоганн привычными движениями затачивал нож. Альбин, между тем, возился с кинжалом: приходилось правой ногой нажимать на педаль и следить за тем, чтобы клинок не перекашивался на точильном круге. Получалось далеко не всегда.

– Что за дрянь! Я с тем же успехом мог за прялку усесться, – проворчал Альбин.

– Только кинжалы на ней точить еще трудней.

– Болтай себе, сколько влезет… Бабская это работа!

– Если женщина точит за тебя клинки, то тебе придется за нее стряпать, – рассмеялся Иоганн. – Хотел бы я это видеть…

– И ничего тут смешного. Мне уже приходилось самому готовить. Все, что умеет женщина, смогу и я.

– Ну, надеюсь, что не все, – Иоганн подмигнул ему.

– Погоди у меня, мерзавец, я тебе…

В этот миг Альбин выпустил кинжал из руки. Разогнанный точильным кругом, клинок просвистел у Иоганна над самым ухом и со звоном воткнулся в дощатую стенку.

Альбин ошарашенно уставился на Листа.

Тот развернулся к двери и прокричал:

– Элизабет, готовить сегодня будет Альбин!

Парень встал и подошел к стене, при этом пихнув Иоганна в плечо.

– С кем не бывает…

– Конечно, господин Альбин, конечно, – сухо проговорил Иоганн.

Батрак выдернул кинжал из стены и взвесил его в руке.

– Как им вообще орудовать?

– Поверь мне, если дело дойдет до этого, у тебя с ходу все получится.

Альбин вернулся за свой станок.

– Как у тебя?

– Я не раз проверял это на себе.

– И потому все эти шрамы на груди?

Иоганн кивнул.

– И все-таки я выжил. Так что завтра держись поближе ко мне, и все будет хорошо. Сомневаюсь, что они дерутся лучше тебя.

– А если они хотят этого не больше нашего? Если мы просто не станем этого делать? Если никто из нас не станет?

– Баварцам будет что сказать по этому поводу. И вряд ли они разделят наши с тобой мысли. Да и насчет тех, в монастыре, я сомневаюсь. Чтобы разжечь огонь, достаточно искры, и уж ее-то баварцы высекут.

– А если мы просто уйдем? Прихватишь свою Элизабет, и уйдем через лес, прямо ночью…

– Ты же слышал, что тогда баварцы сделают с деревней. Им неважно, останутся ли только женщины и дети. Или старики. Сейчас у них на руках козыри, и нам приходится подыгрывать. Хотим мы того или нет.

Альбин смиренно кивнул. Он знал закон.

Право всегда на стороне сильного. А сильный пишет историю.

И вряд ли в будущем что-то изменится…

* * *

Дверь вдруг распахнулась. Снег и ветер ворвались в сарай, и лампы едва не погасли. Вошла Элизабет и быстро закрыла за собой дверь. Она запыхалась. На ней был только плащ, накинутый поверх ночной сорочки.

– Иоганн… священник… – она запнулась, сделала глубокий вдох.

Лист и Альбин обратили на нее вопросительные взоры.

Девушка наконец отдышалась.

– Я видела из окна, как он пошел в лес. К ним.

Иоганн остановил точильный круг.

– Ты уверена?

– Скажешь тоже! – возмутилась Элизабет. – Я своими глазами видела.

– Он хочет предупредить их, – задумчиво произнес Лист.

– И они, наверное, сбегут прежде, чем мы поднимемся к ним, – догадался Альбин.

– Увы, выбор у нас невелик… – Иоганн задумался. – Не нравится мне все это. Я прослежу за Бихтером. Может, удастся выяснить, что он задумал.

Альбин вскочил.

– Нет, я пойду! А ты заканчивай с ножами.

– Альбин… – начал Иоганн, но батрак не дал ему договорить.

– Не спихивай на меня бабскую работу. – Он попытался ухмыльнуться. – Ты тут и без меня справишься.

Элизабет схватила его за руку.

– Альбин, будь осторожен. Метель ужасная, ничего не видно.

Парень осторожно высвободил руку.

– Хорошо, обещаю. – Он повернулся к Иоганну и посмотрел ему в глаза. – А ты как следует присматривай за Лизель, понятно?

Лист кивнул.

– Спасибо, Альбин. И вот еще что: держись от Бихтера на расстоянии и беги, как только почувствуешь опасность. Погеройствовать сможешь и завтра.

Альбин также кивнул, накинул плащ и поднял воротник. Потом развернулся к Иоганну и Элизабет и нерешительно потоптался на месте. Повисло молчание, никто не смог подобрать нужных слов.

«Идти должен ты, а не Альбин. И ты сам это знаешь», – твердил внутренний голос.

Иоганн вынужден был согласиться. Он шагнул к батраку.

– Альбин, я…

Тот поспешно развернулся и вышел прочь.

Иоганн и Элизабет постояли у двери, глядя на снежные вихри. Снег летел прямо в лицо, и глаза слезились от ветра.

Лист обнял Элизабет и прижал к себе. Девушка положила голову ему на плечо.

– У меня дурное предчувствие, – сказала она, и в голосе ее звучала тревога.

Снежные хлопья залетали в сарай. Огоньки ламп, крошечные и тусклые, были едва различимы в полумраке.

– Куда мы пойдем, когда все это останется позади? – негромко спросила Элизабет.

– Куда захочешь, – ответил Иоганн, спокойно и уверенно.

Некоторое время они хранили молчание. Потом Элизабет прошептала Иоганну на ухо:

Когда печаль клеймом на сердце,

И дух задавлен грузом бедствий,

Когда померкнут в небе звезды,

И солнца луч уж не согреет,

Ты озаришь мой путь, я верю,

Лишь ты одна на целом свете.

– Мое стихотворение. Ты помнишь его наизусть? – спросил он с нежностью.

Элизабет заглянула ему в глаза.

– Все, до единого слова, как я чувствовала.

Иоганн ощутил вдруг, как девушка дрожит под своим тонким плащом.

– Лучше возвращайся в дом, пока не превратилась в сосульку. Я приду, как закончу.

Элизабет кивнула и побежала в дом. Лист вернулся к станку и вновь принялся за работу.

XXXI

Сквозь метель Альбин едва мог различить фигуру священника.

Он остановился, чтобы перевести дух, – от самого дома ему пришлось бежать по сугробам. К счастью, следы еще не совсем замело, иначе пришлось бы повернуть назад, и тогда…

Альбин увидел, как священника поглотила темнота леса.

Он остался один. Деревня лежала далеко позади – размытое серое пятно посреди белого моря. Но Иоганн и Элизабет рассчитывали на него. Если сейчас повернуть назад, что он им скажет? Как даже в глаза посмотреть им сможет?

Не сможет смотреть в глаза ей.

Альбин глядел на лес.

Кругом царил покой.

Там! Чья-то гримаса!.. Или это пень на опушке?

Батрак снова обернулся.

Посмотрел сквозь метель на деревню. Вспомнил о нависшей опасности.

Так тому и быть.

Альбин побежал и растворился в лесной чаще.

* * *

Иоганн закончил с оружием. Больше он сделать ничего не мог, но со своей задачей эти орудия вполне справятся. Он погасил обе лампы и вышел из сарая.

Стоял промозглый холод. Лист посмотрел в сторону леса.

Ни единого движения, только снежные хлопья танцуют во тьме.

Только не разыгрывай из себя героя, Альбин.

В доме еще горел свет. Иоганн медленно побрел к двери.

* * *

Он вошел в комнату. Элизабет уснула над шитьем и теперь вскинула голову.

– Отец?

Она узнала Листа, отложила в сторону шитье и поднялась.

– Садись, я приготовила поесть.

Иоганн взял ее за руку и привлек к себе.

Элизабет растерялась от неожиданности.

Лист наклонился к ней и стал целовать щеки. Она закрыла глаза и чуть приоткрыла рот. Иоганн ласкал ее кожу, глаза. Девушка ощутила прилив тепла. Когда губы их соприкоснулись, мир вокруг словно закружился. Элизабет обвила Иоганна руками и прижала к себе, насколько хватило сил.

Потом она высвободилась из его объятий. Ей вдруг стало совестно – но если девушка чувствовала, что поступает по зову сердца, то чего ей стыдиться?

Завтра Иоганна, возможно, ждет схватка, но сегодня ночью он останется с ней…

Элизабет удивилась, с какой легкостью она приняла это решение и каким верным оно ей казалось.

Лист неверно истолковал ее реакцию и, смутившись, начал было извиняться, но Элизабет взяла его за руку и увлекла к лестнице.

* * *

Элизабет заперла дверь и зажгла масляную лампу. По комнате разлился мягкий янтарный свет. Иоганн стоял позади нее. Она замерла на мгновение, сделала глубокий вдох. Затем обернулась, заглянула Иоганну в глаза – в надежде, что он не заметит ее неуверенности.

Элизабет стала медленно расшнуровывать корсаж платья. Смущенно улыбнулась – пальцы у нее дрожали, и она едва не затянула узлы, вместо того чтобы распутать их. Затем развязала пояс передника, и платье соскользнуло на пол.

Иоганн, между тем, распутал завязки своей рубахи. Элизабет стянула белую блузку и панталоны, после чего повернулась к Листу.

Она стояла перед ним совершенно голая. Ее грудь часто вздымалась и опадала от волнения. Элизабет ждала его действий.

Иоганн привлек ее к себе и нежно поцеловал. Он провел рукой по ее спине, чувствуя, как кожа под его пальцами покрывается мурашками.

Элизабет стянула с Иоганна рубашку, ощутила его тепло. Затем они обнялись и опустились на кровать.

* * *

Объятый ужасом, Альбин бежал по лесу.

Не разыгрывай из себя героя.

Альбин и не собирался. Но достаточно было на миг забыть об осторожности, и он уже не мог повернуть все вспять. Батрак лихорадочно огляделся: вокруг бушевал снежный ад. Может, они уже рядом? В темноте об этом оставалось только догадываться. Только б добежать до опушки – тогда у него еще есть шанс… Альбин побежал еще быстрее. Тонкие ветви хлестали его по лицу, но он этого почти не чувствовал. Лишь холодный воздух, обжигавший легкие при каждом вдохе.

Потом он резко остановился и прислушался.

Близко ли они?

Громкий хруст в подлеске был ему ответом.

Они были близко.

* * *

Иоганн и Элизабет лежали в кровати и ласкали друг друга. Элизабет наслаждалась его нежностью, она была неуверенна и в то же время любопытна. Из рассказов Софи это представлялось ей куда более утомительным – как работа, которую следовало выполнить и где чувствам не было места. Но Иоганн дал ей необходимое время.

Затем он притянул ее к себе. Ее длинные волосы пологом укрыли их лица. Элизабет, почувствовав, как он возбужден, стала мягко тереться о него бедрами. Ее дыхание стало тяжелым, кожа блестела капельками пота.

Время для нее остановилось.

* * *

В глубине души Альбин знал, что не готов ни к чему подобному. Тихо красться, прятаться, следить и быстро бегать – ничего этого он не умел и еще никогда не…

Альбин споткнулся о корень и рухнул в снег. Он несколько раз перекувыркнулся, прежде чем замер, лежа на спине. Левую руку пронзила острая боль.

Но жалеть себя не было времени. Он оглянулся: из темноты леса выплыли несколько фигур.

Альбин вскочил. Теперь боль пронзила колено, но он стиснул зубы и, прихрамывая, побежал дальше.

Все-таки он дал обещание.

* * *

Теперь пути назад не было. Элизабет почувствовала легкий испуг.

Когда Иоганн проник в нее, нижнюю часть живота пронзила острая боль. Элизабет впилась ногтями в его спину.

– Мне остановиться? – шепнул он ей на ухо.

– Нет, просто… все уже прошло, – солгала Элизабет.

Иоганн принялся медленно двигать бедрами, и боль понемногу утихла. На смену ей пришло возбуждение, волнами проходившее через все тело. Элизабет тихо застонала, потом все громче и быстрее, в унисон с движениями Иоганна.

И вот оно внезапно случилось – Элизабет ощутила неизведанное до сих пор единение, единение с ним, с Иоганном, и это показалось ей необыкновенным. «Если б мгновение могло длиться вечно, то пусть оно было бы таким», – подумала Элизабет и забылась в приливе желания…

* * *

Альбин увидел снежную гладь за деревьями – до луга осталось совсем немного. Он справится. А потом ему тоже будет что рассказать…

Еще десяток шагов.

Батрак приметил впереди просеку, где он оказался бы в безопасности. Оглянулся на бегу: нет, никого не видно.

Альбин повернулся вперед, и в этот момент сокрушительный удар с хрустом сломал ему нос и сбил с ног.

Перед глазами вспыхнула молния, и в следующий миг все потемнело.

* * *

Огонек лампы потух от сквозняка, и комната погрузилась в голубоватый сумрак. Иоганн опустился на Элизабет, они дышали в едином ритме. Элизабет закрыла глаза и прижалась к Иоганну.

И пусть он останется с нею навек.

И ничто в мире не сможет их разлучить.

* * *

Фигура в ветхой рясе отшвырнула в снег тяжелую ветку и подошла к неподвижно лежащей жертве. Восковая рука ухватила Альбина за ворот и потащила обратно в лес.

* * *

– О чем ты думаешь? – спросил Иоганн.

– О том, что завтра ты должен остаться со мной. Я просто запру двери, и пусть как-нибудь мир обойдется без нас.

– Заманчиво, но есть идея получше.

– И какая же?

– Сделать так, чтобы завтра не наступало, – прошептал Иоганн. – Просто остановить солнце, и ночь никогда не закончится.

Элизабет поцеловала его и прижала к себе.

– Так сделай же. У меня руки пока заняты.

XXXII

Элизабет открыла глаза. В окно пробивался сумеречный свет – скоро наступит утро.

И ознаменует начало.

Она повернула голову к лежащему рядом мужчине.

Иоганн.

Элизабет еще ни с кем не чувствовала себя так уютно. Маму она не знала, а с отцом жизнь была ей только в тягость.

Вот Иоганн – другое дело. Он был сильным и заботливым, и он непременно найдет выход и не оставит их в беде – в этом Элизабет не сомневалась.

Одеяло чуть соскользнуло. Элизабет увидела его грудь, покрытую шрамами, и невольно поежилась. Что же ему пришлось пережить? Что он скрывал от нее?

Она вдруг заметила, как сбивчиво задышал Иоганн. Должно быть, ему что-то снилось, и сон этот явно был не из приятных. Иоганн что-то отрывисто говорил – странно и дико было слышать эти слова. Элизабет стало не по себе. Она чуть помедлила в нерешительности и потрясла Иоганна за плечо.

Лист открыл глаза.

– Это только сон, Иоганн!

Жнец в смертной пляске с жертвами.

– Иоганн?

Кровь на стенах.

Казалось, Лист только теперь узнал Элизабет. Он молча взял ее за руку и подождал, пока не выровняется дыхание.

– Что тебе снилось, ради всего святого? – спросила с тревогой Элизабет.

Иоганн не хотел отвечать. Не мог ответить.

– Или это был не сон? – Элизабет провела рукой по шрамам на его груди и заглянула ему в глаза. – Иногда полезно выговориться.

Вновь эта невыразимая сила в ее глазах, которая так привлекла его однажды.

Он не хотел говорить ей.

И он должен был сказать. Она имела право знать.

Иоганн сел и посмотрел в окно. До рассвета было еще немного времени.

– Элизабет… ты спрашивала, всегда ли я был кузнецом. И где я набрался тех умений, которыми обычный кузнец не может похвастаться.

Элизабет улыбнулась и погладила его по плечу.

– Брось, нормальный кузнец тоже кое-что умеет… – Она вдруг заметила, как он серьезен, и покраснела. – Прости.

– Я говорил, что вырос в монастыре, среди монахов.

– У настоятеля Бернардина.

– Да. Но священником я становиться не хотел, поэтому мне позволили уйти. Настоятель Бернардин даже поговорил со знакомым кузнецом, чтобы тот взял меня в обучение. Мне тогда было одиннадцать или двенадцать. Так я и стал подмастерьем. И у меня неплохо получалось, и все складывалось хорошо, пока…

Элизабет вопросительно посмотрела на него.

– Пока однажды я не попал к солдатам. Им нужны были люди для войны, но тирольцам ведь нельзя сражаться на чужих землях – только в местных отрядах и только во благо Тироля. Но им не было до этого дела – они хватали каждого, кто им попадался. Я был не единственным тирольцем. Нам не оставили иного выбора. Просто забрали и поместили в учебный лагерь.

Там выяснилось, что я хорош в рукопашной. Поэтому меня определили в пехоту. Только вот штука в том, что мало кому удается показать себя в ближнем бою – просто потому, что многих убивают еще до того, как они подбегут к вражескому строю. Ну, я, во всяком случае, выживал достаточно успешно, и меня отправили в Италию к принцу Евгению сражаться против проклятых французов.

Вот там действительно пришлось туго.

Мы шли на французов, они шли на нас. Часто на пути оказывались деревни и мирные жители. Люди – и солдаты, и жители – погибали сотнями, в основном уже после сражения, от ран. А наш командир при этом насмешливо скалился. Его штаб был ничуть не лучше – как говорят, рыба гниет с головы.

При этом сама голова была еще в порядке – принц Евгений и его люди в основном сохраняли благородство, насколько это возможно на войне. Но он не мог следить за нашими передвижениями, а офицеры были в высшей степени жестоки. Им доставляло удовольствие поливать землю кровью. Время от времени необходимо очищать страну – так они любили говорить и смеялись при этом. Командир же громче всех.

И у него были на то основания – но об этом ты ей рассказывать не станешь. Еще не время.

И вот однажды случилось то, что должно было случиться. Противник снова наступал – их отделял еще дневной переход, – а между нами лежала маленькая деревушка. Людей там почти не осталось. Только старики, женщины и дети; мужчин то ли перебили, то ли забрали в войска. Я думал, мы выселим жителей и займем оборону в деревне. Но крупно просчитался: командование решило, что живое заграждение прекрасно деморализует противника. Трусливые французы, нежные как девицы, не смогут открыть огонь по горстке невинных. А если и станут стрелять – времени будет достаточно, чтобы кавалерия зажала их в клещи. «Погоним жителей на французов, как скотину!» Я хорошо помню, как спокойно произнес это наш командир, эта тощая свинья…

Его слова переполнили чашу терпения. Той же ночью я поговорил с единственным товарищем, которому еще мог доверять. Это был парень из Пруссии, он довольно долго воевал в составе австрийской армии. Славный малый и хороший солдат. Из тех, на кого действительно можно положиться. Мы быстро сошлись во мнении, что пора положить этому конец и неважно, какими последствиями это грозило.

Оказалось, что так считали не только мы. В лагере нашлись еще несколько решительных ребят. Мы вместе подобрались к шатру, где спали командиры, одолели часовых – кое-кто из них был на нашей стороне – и поставили мерзавцев перед выбором: выселить деревню или умереть.

Можешь себе представить, как выглядел тогда наш капитан. Но сдаваться господа офицеры не пожелали и выбрали смерть.

Увы, кто-то из часовых все же сумел поднять тревогу, завязалась потасовка. Командиры сбежали в деревню, мы бросились за ними. Дело пришлось на полнолуние, и все было видно как на ладони. Они скрылись в гостинице рядом с часовней, там мы их и настигли. Я хорошо помню – странное это было сооружение, приземистое, и сложено из камня. На стенах жуткие фрески, настоящая пляска смерти… Они словно специально выбрали это место.

Иоганн помолчал, глядя в пустоту.

– Мы не могли оставить их в живых, поскольку знали, что нам грозило.

Элизабет смотрела на него в ужасе.

– Элизабет, у нас не было выбора. Переубедить их было невозможно, и нас отправили бы на убой вместе с жителями. Так мы хотя бы уберегли ни в чем не повинных людей.

– Но на ваших руках кровь офицеров… – прошептала Элизабет.

Всех, кроме одного.

– Поверь мне, на войне у всех руки в крови. Вопрос лишь в том, на чьей стороне ты их запачкал – победителя или проигравшего.

– Но перед Богом вы все равно виновны.

– Не припомню, чтобы Господь хотя бы раз вмешался в происходящее… Неважно, кто у тебя под прицелом. Своим церковники ведь отпустят все грехи.

Элизабет взглянула на него и постаралась постичь, что он имел в виду. Но так и не смогла.

– А что было потом?

– Позже я узнал, что к ним прислали нового командира, человека строгого, но справедливого. А до тех пор наши солдаты отступили, и жители сбежали из деревни. Нам, конечно, тоже пришлось бежать. Иначе оглянуться не успеешь, как с тебя живьем сдерут кожу за убийство офицера. Можно перебить всех крестьян в стране, и тебе за это ничего не будет, но если тронешь офицера, да еще высокого ранга… Нам с Пруссаком удалось сбежать, но мы разделились. Одному Богу известно, что с ним сталось теперь. Почти всех наших товарищей поймали в ту же ночь и в назидание остальным повесили с распоротыми животами на стенах ближайшего города. Бедняги… некоторые умирали несколько дней. Впрочем, для них все осталось позади – мне пришлось едва ли не хуже. Я угодил в плен к французам, принявшим меня за лазутчика. Можешь себе представить, как они поступают с такими.

Элизабет провела рукой по шрамам на его груди.

– Это от них?

Иоганн кивнул.

– Один особенно отличился – маршал Гамелен. Ему это доставляло настоящее удовольствие. Но и он ничего не смог из меня вытянуть. Потом меня таскали из одной тюрьмы в другую, и однажды мне все-таки удалось сбежать. И вот я снова оказался в Тироле. Но поскольку меня по-прежнему считали дезертиром и убийцей, я так и жил в бегах.

Всю жизнь убегать не получится. Однажды он…

Едва живой я попал в эту долину и думал, умереть было бы куда проще. А потом одна девушка меня выходила…

Иоганн нежно погладил Элизабет по щеке.

– И я надеюсь, что сумею как-то загладить свои поступки, если помогу вам.

Элизабет поколебалась, а потом поцеловала ему ладонь.

– Ты хороший человек, Иоганн, что бы ты ни сделал в прошлом. Господь знает, что у тебя в душе, и Он простит тебя.

– Быть может, я предстану перед ним раньше, чем думаю…

Иоганн задумчиво посмотрел в окно. Стало заметно светлее.

– И думать об этом не хочу. Ты не просто так попал к нам – и ко мне, – Элизабет положила голову ему на плечо. – У Господа на твой счет свои замыслы – иначе Он давно тебя забрал бы.

Лист улыбнулся. Он и сам готов был в это поверить.

В этот миг зазвонил церковный колокол, знаменуя утро.

И начало их карательного похода.

Колокольный звон стих. Иоганн и Элизабет смотрели друг на друга. Потом Лист наклонился и поцеловал ее. А когда начал вставать, Элизабет схватила его за руку.

– Иоганн… останься со мной, прошу тебя… – Глаза у нее блестели от слез.

– Не могу, ты же знаешь. Ты слышала, что они сделают тогда с деревней.

– К черту деревню! – выдавила Элизабет и всхлипнула.

– Ты это не всерьез. И сама об этом знаешь.

Элизабет сделала глубокий вдох, заставила себя успокоиться.

– Ты прав. Просто… я не перенесу, если потеряю тебя. Именно сейчас, когда…

– Значит, ты меня не потеряешь. Обещаю, – Иоганн улыбнулся и вытер слезы с ее лица. – А теперь давай собираться, пока им на ум ничего не взбрело.

XXXIII

Элизабет еще одевалась, когда Иоганн вернулся в комнату. Вид у него был встревоженный.

– Альбина до сих пор нет.

– Может, он уже внизу?

– По-моему, он тут и не ночевал… – Иоганн с силой ударил по дверному косяку, так что Элизабет вздрогнула. – Черт, надо было мне самому пойти!

– Тут уже ничего не изменить, Иоганн. Может, он еще в пути или ждет вас в лесу… Он ведь знает, что вы придете.

– Будем надеяться, что ты права.

Элизабет кивнула и вышла.

На маленьком столике у окна стоял оловянный кувшин с водой. Иоганн сломал тонкий слой льда на поверхности, наполнил водой небольшую миску и как следует умылся. Холодная вода помогла взбодриться.

Умывшись, Иоганн перешел в свою комнату. Там, развязав свой мешок, достал кожаный горжет. Задумчиво осмотрел его. По многочисленным порезам можно было судить, сколько раз этот воротник спасал ему жизнь.

Иоганн надел горжет на шею, завязал и несколько раз дернул для проверки. Затем накинул плащ, застегнул до самого ворота и вышел из комнаты.

Элизабет уже ждала его у входной двери. Они вышли, оставив позади дом и воспоминания о прошедшей ночи.

* * *

Пошел снег; все кругом утопало в неверном свете. Иоганн и Элизабет спешили к площади. Там уже угадывались, подобно призракам, несколько фигур, и постепенно они обретали человеческие очертания.

Понемногу на площади собралась вся деревня. Жители ежились от холода. Женщины и старики сбились в кучу, маленькие дети прятались за мамиными юбками. Ребята постарше стояли сами по себе, но они не понимали, что означает это собрание.

Не понимали, насколько судьбоносен тот день, после которого жизнь в деревне уже не станет прежней.

С западной стороны площади, напротив церкви, выстроились плечом к плечу солдаты. Капитан стоял во главе строя, позади него дожидался приказаний старый Альбрехт, а за ним Кайетан Бихтер и Бенедикт Риглер. За спиной у старосты собрались мужчины, вооруженные косами, цепами, вилами и топорами, – они походили скорее на ватагу с большой дороги, чем на ополчение.

Все хранили молчание. На лицах был написан страх перед неизбежным.

Некоторые женщины, вцепившись в своих мужей, плакали навзрыд. Все понимали, что их ожидало, если кто-то из них не вернется. Женщины не смогут в одиночку вести хозяйство; им придется отослать детей, потому что они не смогут их прокормить. Иными словами, жизнь их рухнет, словно карточный домик под порывом ветра.

Иоганн и Элизабет подошли к Мартину Карреру – старик уже выискивал их взглядом. Рядом с ним стояла Софи; она тоже только подошла, поскольку ей пришлось еще проведать раненых. Капитан наблюдал за ними.

– Ну наконец-то, – старик взял Элизабет за руку и пристально взглянул на Иоганна. – Постарайся вернуться невредимым, ты ей нужен, – напомнил он с тревогой в голосе.

Лист медленно кивнул.

– Я вернусь, обещаю. – Он чуть помедлил, после чего спросил: – Ты Альбина сегодня не видел?

– Нет. Я думал, он придет с вами…

Иоганн, покачав головой, взглянул на священника: тот стоял за Риглером и капитаном, и на лице его читалось беспокойство.

Бихтер вернулся.

Но где же Альбин?

* * *

– И чтоб за ранеными был уход, ясно? – распорядился капитан.

Риглер кивнул и бросил взгляд на Софи.

– Я уже распорядился.

– Хорошо. Тогда… Внимание! Шаг назад! – Капитан дал знак Альбрехту.

– Женщинам и старикам расступиться! – резко выкрикнул адъютант.

Женщины и дети в страхе подались назад, но некоторые еще хватались за своих мужчин. Капитан двинулся вдоль рядов. Адъютант шагал впереди него, грубо растаскивая женщин и их мужей.

Когда они поравнялись с Иоганном, Мартин Каррер и Элизабет отступили на шаг и опустили головы.

Капитан с адъютантом обошли ряды.

– Это и вправду все? – рявкнул Альбрехт на Риглера.

– Как я и сказал.

Капитан с презрением посмотрел на старосту, потом перевел взгляд на тропу, разделившую деревню на две части, и коротко бросил приказ. Адъютант понял его без лишних слов и подал знак двум своим людям. Солдаты сорвались с места и в считаные минуты обыскали дома.

И поиски их увенчались успехом.

Под громкие вопли солдаты выволокли из дома пожилого крестьянина, Готтлиба Бахера. Его жена бежала следом и заливалась слезами. Солдаты притащили крестьянина на площадь, швырнули капитану под ноги и взяли под прицел.

Бахера била крупная дрожь.

Его жена тщетно пыталась уговорить солдат.

– Прошу вас, сжальтесь, мы…

– Закрой рот, женщина! – крикнул на нее один из солдат и посмотрел на капитана в ожидании приказа.

Капитан устало склонил голову. Случилось то, чего он сам пытался избежать. Но сейчас любое проявление слабости будет воспринято как сигнал. Так может… компромисс?

– Сколько тебе лет, паскудник? – спросил он крестьянина.

На лице Бахера отразился животный страх, по штанам стало растекаться темное пятно.

– Шестьдесят один! – быстро ответил Иоганн за крестьянина.

– Это правда? – Капитан вновь обратился к Бахеру.

Тот быстро закивал.

– Да, пять… десят один!

Капитан покачал головой и наградил Иоганна суровым взглядом. Потом снова посмотрел на дрожащего крестьянина. Этот болван не сумел даже ухватиться за ту соломинку, которую протянул ему кузнец.

Что ж…

Он кивнул солдатам и отвернулся.

Крестьянина и солдата внезапно окутало облаком дыма, и два выстрела громом прокатились над деревней. Пули разорвали грудь Готтлиба Бахера. Крестьянин захрипел и упал в снег.

Через мгновение он затих.

Женщина с воплем бросилась к мужу, упала ему на грудь и зарыдала.

Крестьяне были потрясены хладнокровием солдат. Многие из женщин плакали, отворачиваясь от убитого Бахера, закрывали глаза детям.

– Я предупреждал вас! Предупреждал, будьте вы прокляты! Если хоть один попытается сбежать из строя, клянусь, его ждет участь этого болвана!

Капитан обвел взглядом лица крестьян. Те смотрели на него со страхом и ненавистью. Ему было все равно, он уже столько раз видел это выражение – в деревнях, в общинах, всюду… Пусть ненавидят – главное, чтобы слушались. И теперь они будут послушны.

– Видно, не вышло с рождественским жестом, а, капитан? – спросил негромко Альбрехт, хоть и сам знал ответ.

– Боюсь, что нет. Иногда приходится стоять на своем, вопреки здравому смыслу… Выступаем!

* * *

Отряд медленно пришел в движение. Позади Иоганна шагали двое солдат, которые убили Бахера. Они замыкали колонну.

Внезапно их догнала Элизабет.

– Возвращайся, пока еще что-нибудь не случилось! – прикрикнул на нее Лист.

Она, не обратив внимания на его слова, сняла с шеи серебряную цепочку, которая досталась ей от матери, и вложила в руку Иоганну.

– Пусть она принесет тебе удачу.

Иоганн после секундного замешательства спрятал цепочку в карман. Он хотел сказать что-нибудь, но солдат подтолкнул его в спину прикладом.

– Шагай, кнехт!

Лист кивнул Элизабет и двинулся дальше.

Элизабет стояла и смотрела ему вслед.

– Только верни ее назад! – крикнула она со слезами на глазах.

Крепись! Его должна провожать сильная женщина, а не зареванная баба.

Колонна медленно удалялась и скоро скрылась в тумане.

Они ушли.

Слезы ручьем потекли по лицу Элизабет. Она упала на колени и закрыла лицо руками. Почему хорошее заканчивается так быстро? Ведь каждый имеет право на счастье!

Сзади подошел дед и помог ей подняться.

– Будет тебе, дитя мое. Иоганн вернется, я чувствую.

Элизабет хотела верить в это. Должна была верить. Что еще ей оставалось? Вместе с дедом и Софи она пошла обратно к дому.

Снегопад все усиливался…

XXXIV

Люди с трудом пробирались через сугробы. Ветер хлестал их по лицам, гнал снежные хлопья почти параллельно земле.

Они подходили к лесу, и по мере этого Иоганн чувствовал нарастающую угрозу. Он то и дело сжимал в руке цепочку Элизабет.

И клялся самому себе, что вернется.

Сколько твоих товарищей клялись в том же… А уже через минуту их сметало выстрелом.

Прежде человек сам был хозяином своей судьбы. Противник оказывался перед ним или позади него. Если хватит умения, можно парировать удар, увернуться, ударить в ответ. У смерти имелось лицо – того, кто сильнее, проворнее или удачливее. Но у пули лица не было: она прорезала воздух и убивала того, кто оказывался на пути. Без предупреждения.

Иоганн не любил огнестрельное оружие. Оно было тяжелым, громоздким и требовало времени на заряжание. Однако у него имелось одно преимущество: использовать его мог любой бездарь. Пока человек способен был шевельнуть пальцем, он мог лишить жизни кого угодно. С безопасного расстояния. Но вблизи это преимущество сходило на нет.

Например, в тесных пространствах. Особенно в тесных пространствах…

Иоганн представил себе развалины в лесу, темные коридоры. Для баварцев это тоже не окончится ничем хорошим. И, наверное, ни для кого из них.

* * *

Деревня словно вымерла. Метель беспрепятственно резвилась между домами. В доме Мартина Каррера свет горел только в одном из окон.

Элизабет обхватила ладонями кружку теплого молока. Рядом сидел дед и покуривал трубку. Дым застаивался под потолком. В этом месте Элизабет всегда чувствовала себя любимой и защищенной.

Любимой дедом. И защищенной от отца.

Однако сейчас это чувство пропало без следа. В голове у нее роились вопросы. Почему все послушно пошли к развалинам? В деревне было достаточно народу, они смогли бы постоять за себя.

И где теперь ее отец?

– Давай, дитя мое, помолимся. Сейчас это единственное, что мы можем сделать. – Дед потрепал ее по плечу.

Элизабет сложила руки и закрыла глаза.

– Господи, сделай так, чтобы они вернулись невредимыми…

Она что угодно отдала бы за это. Все что угодно. Разве может Господь допустить иной исход? Она вела честную жизнь, по христианским законам, всегда ходила в церковь и…

В церковь.

К священнику.

Воспоминания вспыхнули перед глазами.

Иоганн, который видел Бихтера в развалинах монастыря.

Священник всех вас обманывает.

Лицо Бихтера, отчаянный взгляд, устремленный в пустоту…

Выстоит тот, за кем правда…

Снова священник – как он выходит из ризницы и тщательно запирает дверь тяжелым ключом…

Элизабет открыла глаза.

– Я скоро вернусь!

Она вскочила, подхватила свой вязаный жилет и выбежала за дверь.

Старик проводил ее недоуменным взглядом и покачал головой.

– Сумасбродная девица.

* * *

Густая хвоя едва пропускала свет, но сосны защищали от метели. То и дело на солдат и крестьян падали комья снега, сбитые ветром с верхушек.

Строй рассыпался, и теперь каждый сам прокладывал себе путь среди искривленных деревьев. Время от времени кто-нибудь из солдат цеплялся ногой за корни, предательски скрытые под слоем снега, и падал с громкой руганью. Крестьяне же, напротив, с легкостью обходили невидимые ловушки. Они были привычны к походам по зимнему лесу.

– Ваши солдаты все ноги переломают, – насмешливо бросил Риглер капитану. – Может, нам лучше…

– Закрой пасть, свинопас!

Капитан с неодобрением посмотрел на своих людей. Их неуклюжесть вызывала у него досаду.

Туман становился плотнее, и нельзя было ничего разглядеть дальше десяти шагов. Альбрехт с тревогой смотрел на эту белую стену.

– Хорошо, Альбрехт, – согласился капитан. – Только смотри в оба.

Адъютант, коротко кивнув, обогнал остальных и скоро растворился в тумане.

* * *

Элизабет бежала сквозь метель. Она не обращала внимания на холод и решительно двигалась к своей цели – маленькой церкви на окраине деревни.

Где надеялась выяснить, для чего священник поднимался к развалинам. К ним.

И, возможно, объяснить его связь с ними. Быть может, в этой связи и крылось решение. Может, это позволит деревне лучше уживаться с ними.

Возможно, она просто обманывала себя. Но попытаться в любом случае стоило – это все-таки лучше, чем сидеть сложа руки в теплой комнате.

Элизабет пересекла площадь, миновала занесенные снегом надгробья и устремилась к дверям. С силой толкнула тяжелую створку.

Церковный неф утопал во мраке.

Господи, помоги мне и направь меня.

Элизабет вошла внутрь.

* * *

Альбрехт остановился, огляделся. По хрусту веток и лязгу оружия даже слепому было бы ясно, что по лесу движется отряд.

Адъютант покачал головой. Если наверху их действительно ожидало что-то неописуемое, как утверждали крестьяне, то они уже выдали себя с потрохами. Но они ничего не найдут, в этом Альбрехт был уверен. Сказки и суеверия, которые со временем обрастали новыми подробностями, были обычным делом для обитателей деревень.

А если они ничего не найдут… Альбрехт знал, как устали его люди от убийств, но капитан, вероятно, будет вынужден преподать урок крестьянам.

Преподать урок…

Снова посмотрев вперед, Альбрехт насторожился: что-то неясно вырисовывалось в тумане, как будто висело между деревьями… Он пошел быстрее, ухватился за рукоять сабли.

Очертания постепенно обретали форму. Деревья. А между ними…

Старый солдат, который столько повидал на своем веку, остановился и выронил саблю.

То, что он увидел, не поддавалось описанию.

XXXV

В церкви было ненамного теплее, чем снаружи. Изо рта вырывался пар, смешивался с дымом курящегося ладана и копотью свечей. Элизабет медленно обошла ряды скамей.

Ничего.

Она подошла к алтарю. Снова ничего – только покрывало тонкой работы, тяжелый подсвечник и статуя Девы Марии на каменном возвышении. За алтарем обнаружилась лишь деревянная скамейка. Элизабет огляделась в отчаянии: она полагалась на собственную интуицию, но, по всей видимости, прогадала. В церкви ничего не было, как и…

Она остановилась.

Ризница. Элизабет еще ни разу туда не входила. В эту часть церкви священник никого не допускал.

Она медленно приблизилась к двери с массивной кованой ручкой и замком. Остановилась и прислушалась.

Никого не слышно.

Сердце забилось еще быстрее. Эта дверь воплощала в себе нечто запретное. Казалось, стоит ей только прикоснуться к ручке – пол под ногами разверзнется, и она канет прямиком в чистилище.

Затаив дыхание, Элизабет дотронулась до двери.

Ничего не случилось.

Она собралась с духом и повернула ручку. Послышался скрип, прошла бесконечно долгая секунда, и… ничего.

Дверь была заперта.

* * *

– Сюда! Быстро!

Голос Альбрехта пробился сквозь туман, и остальные бросились к нему.

И невольно застыли, когда увидели то, что увидел адъютант.

Их предостережение.

Это был Альбин. Вернее, то, что они от него оставили. Они подвесили его между двух деревьев, как шкуру для просушки. Грубые веревки растягивали ему руки и ноги, одежда была изорвана в клочья и пропиталась кровью. Голова бессильно повисла, на затылке зияла огромная рана. Кожа стала какой-то бесцветной, с носа и подбородка свисали сосульки.

Значит, когда его повесили, он был еще жив.

И потом замерз в нечеловеческих муках.

Иоганн был потрясен не меньше крестьян. Но и на солдат это жуткое зрелище произвело должное впечатление.

Капитан схватил Риглера за ворот и потащил его к Альбину.

– Что это, черт подери, такое?

Он завернул воротник, стягивая старосте горло. Риглер всхлипнул и заскулил.

– Чьих рук эта дьявольщина? – снова взревел капитан.

Крестьяне удрученно смотрели себе под ноги, никто не посмел подать голос.

Кайетан Бихтер поднял железный крест.

– Это знак Господень.

Капитан оттолкнул Риглера и шагнул к священнику.

– Вам есть что сказать, отче?

– Это Его знак. Нам следует развернуться.

– Хотите сказать, Господь самолично подвесил здесь этого беднягу? В качестве предостережения?

– Ну, не сам, конечно же, но…

– Я сыт по горло вашими уловками! Всё, продолжаем подъем! Посмотрим, с чем мы там столкнемся. А если ничего не найдем, то вы, святой отец, первым самолично предстанете перед Творцом. И вся ваша паства последует за вами! Это вам понятно?

Лицо у капитана было красным от злости, вены на шее вздулись.

– Сначала снимем Альбина.

Голос Иоганна прозвучал тихо, но непоколебимо. Это стало последней каплей.

– Ничего подобного! – рявкнул Альбрехт.

Капитан, между тем, медленно повернулся к Листу, ладонь его легла на рукоять сабли.

Иоганн не обратил на них внимания. Он развернулся к крестьянам и батракам.

– Альбин был мне другом, – произнес он и выдержал паузу. – Он был и вашим другом. Он славный малый и не заслуживал такой участи. Нужно снять его и похоронить, это наш долг перед ним и перед Господом.

Среди крестьян поднялся одобрительный ропот. Солдат охватила тревога. Капитан в конце концов не выдержал – он выхватил саблю и ткнул Иоганна в кожаный горжет.

– Кузнец… это был приказ! И не надейся, что я не смогу пробить твой воротничок!

Лист сознавал, что возражения только усугубят ситуацию.

Значит, снова дошло до этого. Отступать поздно.

Он молниеносно отвел саблю в сторону, с разворотом корпуса оказался за спиной у капитана, схватил его за волосы и приставил к горлу лезвие топора.

Все вокруг застыли. Солдаты, оправившись от потрясения, направили на Иоганна мушкеты.

– Топор заточен так, что полчерепа вам снесет, только чихните посильнее! – процедил Лист.

– И что ты будешь делать потом, кузнец?

– Что будет потом, мне без разницы. Такое вам не приходило в голову?

– Тебе-то, может, и без разницы. Но что будет делать она? Без отца, без тебя… – Капитан ухмыльнулся. – Просчитался, кузнец. Когда вступаешь в бой, не оставляй никого, кто тебе дорог. Иначе будешь уязвим.

Поздно отступать. Или еще нет?

Иоганн помедлил в нерешительности. Затем отвел топор так же быстро, как и выхватил, и отступил на шаг.

Раздался щелчок.

Это клацнул курок в замке мушкета. Молодой солдат еще держал оружие на изготовку. Осечка. Солдат сглотнул и опустил мушкет. Руки у него дрожали.

– Мы теперь и мушкет нормально зарядить не можем! Прекрасно, – съязвил Альбрехт. – Следующего, кто так отличится, я своими руками четвертую!

Капитан вернул саблю в ножны и огляделся: растерянные солдаты, напуганные крестьяне. И все измотаны после тяжелого подъема. Превосходный отряд, нечего сказать…

Он взглянул на Иоганна.

– Сейчас у меня нет времени, чтобы разбираться с тобой. Но не думай, что я спущу тебе это с рук. Ты, видно, единственный из всех, у кого поджилки не трясутся. С тебя, возможно, еще будет прок наверху. А если нет… – Он насмешливо скривил рот.

Иоганн кивнул.

– Можете не сомневаться.

Капитан перевел взгляд на Альбина.

– А своего друга сможешь похоронить на обратном пути.

Он кивнул Альбрехту. Адъютант развернулся к солдатам.

– Пошли! Пошевеливаемся!

Отряд вновь пришел в движение. Лист постоял, пока с ним не поравнялся священник, и прошел несколько шагов рядом с ним. Бихтер бормотал молитву.

– Ты заплатишь за Альбина, клянусь!

Иоганн сплюнул, после чего пропустил всех вперед и замкнул колонну.

Бихтер, казалось, не понял слов Листа. Или ему было все равно. Он неподвижно смотрел вперед и продолжал молиться.

* * *

Капитан с адъютантом шагали во главе колонны. Оба понимали, что все их предприятие находилось на грани провала. Капитан оглянулся на кучу людей, идущих за ними.

– Надо было перебить всех, когда мы только пришли в деревню.

Альбрехт кивнул, и они повели отряд сквозь туман, навстречу неизвестности.

* * *

Элизабет со злостью ударила ладонью по двери. Потом вдруг вспомнила, где находится, испуганно развернулась к алтарю и перекрестилась. При этом взгляд ее упал на тяжелый подсвечник. То, что нужно.

Она подошла к алтарю, взяла подсвечник и вернулась к двери. Вставила одну из опор между дверью и косяком и налегла, как на рычаг.

Замок с громким треском вылетел из крепления, дверь распахнулась. Элизабет повалилась на спину, подсвечник ударил ее по правому запястью. Из глаз брызнули слезы, но жалеть себя не было времени. Она вернула подсвечник на место, снова перекрестилась и устремилась к ризнице. Мгновение постояла в нерешительности у порога, а затем вошла во мрак комнаты.

* * *

Туман начал рассеиваться.

Впереди уже вырисовывались очертания древних развалин. Капитан оглянулся на Риглера.

– Это здесь?

Староста кивнул.

В этот миг из-за дерева метнулась тень и устремилась в сторону развалин.

– Хватай его! – Альбрехт уже бросился в погоню.

Люди наконец опомнились и ринулись вверх по склону, в ту сторону, где скрылась тень.

Отряд вновь собрался во внутреннем дворе. Люди пытались отдышаться после погони и озирались по сторонам. Обрушенная башня тянулась к небу безмолвным свидетелем прошлого, ворота завалило грудой камней. На фоне затянутого дымкой неба она выглядела мертвой и холодной.

– И что мы должны тут найти? – Альбрехт сердито огляделся, но не увидел никаких признаков жизни в этих холодных стенах. – Здесь ничего нет!

– Но они живут здесь, – ответил Риглер.

– Кто? Кто, черт возьми, живет здесь?

Альбрехт был в бешенстве. Его всегда сердила пустая трата ресурсов, времени и людей.

– Изгнанные! Клянусь Пресвятой Девой Марией! – Староста перекрестился. – Они всегда здесь жили.

– И где же они тогда? Никаких жилищ, никаких признаков жизни, ничего! Даже костровища нет! Оглянитесь вокруг, здесь годами не появлялось живой души!

– Но… – Риглер запинался.

Альбрехт шагнул к нему и с размаху ударил в лицо. Староста повалился в снег и заскулил. Адъютант навис над ним, готовый задать ему крепкую взбучку.

– Адъютант! – Голос капитана звучал сурово и недвусмысленно.

Альбрехт осекся, потом отступил на шаг и немного успокоился.

Никто не двинулся с места, и только ветер шелестел в верхушках сосен.

– Они живут здесь, – повторял, всхлипывая, Риглер.

– Как и ваши фантазии, – отозвался капитан. – Мы вас предупреждали, и теперь…

Крестьяне забеспокоились. Иоганн огляделся: они попали сюда через пролом в стене, и это был единственный путь к спасению. Да и тот величиной с игольное ушко. Если солдаты настроены всерьез, то они не оставят крестьянам ни единого шанса. С другой стороны, он не мог рассказать им о тайном проходе – тогда они все погибнут в подземелье.

Внезапно из тени в углу отделилась фигура в рясе и во мгновение ока скрылась в зарослях розового куста. Она двигалась так быстро, что никто не успел отреагировать.

Капитан опомнился первым.

– Рубите чертовы кусты!

Двое крестьян принялись кромсать старый куст, за долгие годы разросшийся вокруг башни. Постепенно их взорам открылся проем – лазейка, ведущая в недра развалин.

Кто-то из солдат зажег лампу и передал капитану.

– Может, все-таки есть доля правды в ваших россказнях… Спустимся туда. Мне нужны два добровольца, которые пойдут первыми, – капитан указал на двух кнехтов. – Вы, двое. Пошевеливайтесь, ну!

Те оцепенели. Капитан в ярости схватился за рукоять сабли.

– Мне что…

– Я пойду первым, – Иоганн взял лампу.

– Кузнец, конечно, кто же еще… – Капитан, закатив глаза, показал на Иосию Вельтера, который стоял рядом. – Тогда ты идешь с ним. Без возражений!

Иосия нахмурился, перехватил обитый гвоздями цеп и стал спускаться вслед за Иоганном.

XXXVI

Воздух в ризнице был тяжелый, пропитанный запахом плесени, фимиама и воска. Все здесь казалось каким-то грязным и ветхим, не то что в самой церкви. В углу кучей лежало старое тряпье, местами были видны темно-красные, почти черные, пятна. Пюпитр покрылся свечным воском, на полках десятками теснились толстые книги.

В другом углу стоял неприметный сундук. Элизабет подняла крышку, но внутри обнаружились лишь несколько деревянных распятий да странного вида плеть, предназначенная явно не для лошади.

Элизабет закрыла сундук, огляделась.

Может, книги?

Она не могла перелистать их все, не говоря уже о том, чтобы прочесть.

Элизабет взяла с полки первую попавшуюся книгу и раскрыла: каждая страница начиналась с причудливо выведенной заглавной буквы. Строки то и дело прерывались изображениями людей и животных. Девушка с восхищением провела по ним рукой – ничего прекраснее она еще не видела. Каждая страница представляла собой произведение искусства. Сколько же времени потребовалось писцу на одну такую книгу? Целая жизнь?

Она осторожно закрыла книгу и поставила на место. Следующая книга оказалась тоньше, но красотой не уступала первой.

Элизабет продолжила поиски. Она огляделась, но на пюпитре, кроме пера и медного цвета чернильницы, не было ничего примечательного.

Девушка прошлась взглядом по корешкам книг, но не увидела ни одной подписанной. С самого края несколько фолиантов заметно выступали из всего ряда. Элизабет сняла их с полки и принялась листать: в одной были зарисовки растений и животных с описаниями, во второй содержались различные таблицы измерений. Другие две и вовсе были написаны на каком-то незнакомом языке.

Разочарованная, Элизабет начала расставлять книги по местам и поняла вдруг, почему они так выпирали с полки. Она запустила руку между книгами и задней стенкой и достала некий предмет, тщательно завернутый в кусок льна. Элизабет торопливо развернула полотно. В руках у нее оказалась большая истрепанная книга. Обложка из толстой коричневой кожи была сильно потерта, словно книга прошла уже через сотни рук.

На лицевой стороне было вытиснено название.

Morbus Dei[15].

* * *

Иоганн осторожно ступал по каменным ступеням винтовой лестницы. Проход был такой ширины, что двигаться по нему мог лишь один человек. В левой руке Лист держал масляную лампу, в правой сжимал топор.

Где-то вверху гремел голос Альбрехта.

– Живо, спускаемся, псы трусливые!

Осталось еще несколько ступеней, далее стены расступались, и открывался просторный зал округлой формы. Иоганн поднял лампу повыше и посветил вокруг, но едва ли ее пламя могло разогнать мрак. Однажды ему уже довелось побывать в этом месте, но он словно оказался здесь впервые. Во все стороны лучами расходились несколько коридоров, о высоте сводов оставалось только догадываться.

Остальные, между тем, спускались и собирались вокруг Иоганна. Некоторые из солдат тоже принесли лампы и теперь зажигали факелы, укрепленные в кованых кольцах на стенах.

Стало заметно светлее. Теперь Иоганн убедился – до потолка было не меньше пяти саженей. Кроме того, в стенах обнаружились небольшие отверстия – и вид их сразу насторожил Иоганна.

– По три стрелка в каждый проход! – скомандовал капитан. – Не нравится мне все это, – шепнул он Альбрехту.

Адъютант кивнул.

Солдаты рассыпались по залу и стали крепить штыки к мушкетам. Затем, не дожидаясь команды, принялись торопливо засыпать порох, устанавливать фитили, после чего замерли в ожидании приказаний.

– Оружие на изготовку – раз! – разнесся по залу голос адъютанта. – Цельсь!

В едином движении, как хорошо отлаженный механизм, солдаты вскинули мушкеты и направили на невидимого противника, который мог появиться из коридоров.

Из коридоров, погруженных в непроглядную тьму.

* * *

Крестьяне и батраки, опасливо озираясь, сбились в центре зала и встали кругом, спина к спине.

Стало тихо, лишь где-то размеренно капала вода.

– Какие будут приказы, капитан? – Голос Альбрехта прозвучал тихо, но без тени страха.

– Похоже, драки не избежать, Альбрехт. Чувствуешь?

Старый адъютант устало кивнул.

– Чую, капитан, слишком хорошо чую…

Иосия Вельтер стоял в середине толпы, и в душе его росла тревога. Он вдруг почувствовал, как по его плечу что-то посыпалось. Это оказались угольки, они…

Иосия запрокинул голову.

И в этот миг на него обрушилась связка горящего тростника. Плащ на нем вспыхнул мгновенно. Люди бросились врассыпную, поднялась паника. Иосия завизжал и стал носиться по залу, подобно живому факелу. Капитан выхватил у кого-то из солдат мушкет, прицелился и выстрелил без колебаний. Крестьянин рухнул на каменный пол и затих, лишь пламя еще потрескивало.

В зале воцарилась мертвая тишина. Затем послышался тихий треск – казалось, он доносится отовсюду.

Страшная догадка посетила вдруг Иоганна. Он посмотрел вверх. Увидел пламя в узких отверстиях…

В следующую секунду на них дождем посыпались горящие связки соломы.

* * *

Элизабет раскрыла книгу и в напряженном ожидании перелистнула несколько страниц. Книга содержала пространные записи на немецком и каком-то другом языках. В тексте то и дело попадались рисунки – жуткие зарисовки лиц, рук, зубов… Показаны были все стадии заболевания.

Их болезни.

У Элизабет перехватило дыхание. Кто-то тщательно изучил болезнь и запечатлел ее во всех ужасающих подробностях. На рисунках были все: мужчины и женщины, старики и младенцы. И судя по отметкам, записи эти велись на протяжении почти сотни лет. Это была не просто последовательность зарисовок – это была целая хроника!

Из книги что-то выпало. Элизабет наклонилась и подняла с пола листок и письмо со сломанной печатью. Прочла запись на листке.

…лишь те, которые страдают, на кого рушатся язвы и болезни, избраны служить Ему. И те, которые помогают им, попадут в Царство Господне…

Элизабет оцепенела. Вот оно. В этом и была тайна Кайетана Бихтера. И в тот же миг девушка поняла, что это означало для солдат и крестьян.

– Господи! – в ужасе прошептала она. – Он заманил их в…

* * *

– Ловушка! – проревел Иоганн и бросился к стене.

Связки соломы падали на пол, рассыпая снопы искр. На некоторых из крестьян загорелась одежда, другие пытались погасить пламя, кто-то даже голыми руками.

– Спасайся! – закричал Бенедикт Риглер и, едва отзвучал его голос, первым побежал вверх по лестнице.

Он сделал всего несколько шагов и внезапно остановился. Где-то вверху зажглось пламя. Оно двигалось навстречу, становилось все ярче. На Риглера катился огненный шар из переплетенных ветвей. Староста в ужасе развернулся, споткнулся и полетел вниз. При падении он выставил перед собой левую руку. Что-то мерзко хрустнуло. Лучевая кость прорвала кожу и вышла через локоть. Риглер взвыл от боли.

Что-то быстро приближалось к ним по коридорам. Капитан почувствовал это.

– Ждем, пусть сначала покажутся! – крикнул он солдатам.

Еще несколько секунд ожидания – и вот из темноты появились закутанные в тряпье фигуры.

– Целься! – капитан выждал еще мгновение. – Огонь!

Солдаты открыли огонь по противнику, их окутал густой дым. Первые из нападавших упали, разорванные пулями, следующие налетели на выставленные штыки.

Солдаты выдернули штыки из дергающихся тел, ударили еще раз и отбросили мушкеты. На перезарядку не было времени. Нападающие высыпали из коридоров, обрушились на солдат и рассеяли их ряды.

Огненный дождь внезапно прекратился. Теперь изгои появились и на лестнице. Их численный перевес был подавляющим.

Капитан разрядил мушкет в лицо одному из нападающих. Противника отбросило выстрелом. Капитан, подскочив к нему, впервые смог рассмотреть его: темно-красная, почти черная кровь толчками вытекала из раны на обезображенном лице. Восковая кожа разорвана в клочья, как бумага, уцелевший молочного цвета глаз наполнен ужасом.

Черт побери, что же ты такое?

Капитан выхватил саблю и пронзил существо. Белый глаз закрылся. Крестьяне отбивались как могли. Оружие у них было громоздкое и неудобное, но горе было тому, кто попадал под его удары. Косы едва ли не пополам разрубали тела, цепы оглушали противника, а если были снабжены шипами, то срывали со своих жертв целые куски плоти.

Алоиз Бухмюллер размахивал топором, сдерживая сразу двоих изгоев. Он заметил краем глаза, что на него летит еще один, с жердью, заточенной наподобие пики. Трактирщик ловко извернулся, и нападавший проткнул своего товарища. А в следующий миг на него обрушился топор Бухмюллера.

Третий выронил вилы и в ужасе попятился, пока не уперся в стену. Бухмюллер выдернул топор из скорченного тела. В глазах его плескалась ярость. Он решительно шагнул к противнику. Изгой сжался на полу и закрыл голову руками. Свет факела упал на его лицо – ему было не больше шестнадцати. Бухмюллера это ничуть не тронуло, он размахнулся и обрушил топор на противника. Лезвие без труда перерубило обе руки и раскроило череп.

– Вот тебе за Альбина!

Это были последние слова Бухмюллера. За его спиной сверкнул серп, и кто-то перерезал ему горло.

XXXVII

Бухмюллер был далеко не последней жертвой. Крестьяне падали один за другим, раненые кричали и катались по залитому кровью полу. Из отверстий, откуда обрушивались связки соломы, теперь свисали до самого пола веревки.

Иоганн оборонялся как мог, рубил нападавших топором, одного за другим. Но он понимал, что в этом бою им не победить. Следовало пробиться к капитану, убедить его сдаться и спасти тех, кого еще можно было спасти. Только вот где его искать?

* * *

Выверенными ударами капитан прокладывал себе дорогу сквозь толчею. Он искал путь к отступлению для себя и своих людей. Это не их битва – это битва крестьян, а они оказались в роли пушечного мяса.

Капитан огляделся: сопротивление сломлено, численное превосходство врага растет. Где же Альбрехт?

– Адъютант, ко мне! – проревел капитан и в этот момент увидел Альбрехта, притиснутого к стене.

Он начал было пробиваться к нему, как вдруг на шее адъютанта затянулась петля, и его вздернули к потолку.

Капитану оставалось лишь беспомощно наблюдать, как его старый товарищ по оружию дергается в петле, словно кролик в силках.

Веревки оказались смертельными ловушками, и вскоре в них уже качалось несколько человек.

Одним из них был Готфрид. Он хрипел, хватая ртом воздух, но петля убийственным кольцом затягивалась вокруг шеи. Глаза вылезли, кровь стучала в ушах, легкие готовы были разорваться.

Потом тело его обмякло, и боль утихла. В последний момент, прежде чем угасло сознание, Готфрид понял, что ошибся.

Не будет никакой жизни с Софи. Не будет никакого шанса.

Только смерть.

С этой мыслью он провалился во тьму.

* * *

Оставалась только одна надежда, иного выхода Иоганн не видел.

– Отходим в коридоры!

Но его слова остались неуслышанными. Тех немногих, кто еще сопротивлялся, обступили со всех сторон и убивали одного за другим.

Капитан услышал призыв Иоганна. Он понимал, что кузнец – или кем он там был – прав.

– Отступаем! Каждый за себя! – прокричал он сквозь густой дым и в тот же миг с горечью осознал, что его приказ ничего уже не изменит.

Они погибнут здесь все до одного.

* * *

Каждый за себя. Лист знал, что означает такой приказ: каждый солдат защищал собственную шкуру – и погибал.

Но Иоганн был еще жив и сдаваться не собирался.

Он бросился в один из коридоров – там, по крайней мере, сокращался численный перевес противника. Когда до заветной цели оставалось всего несколько шагов, перед ним выросло вдруг жуткое существо, настоящий гигант, вооруженный шипастой дубиной. Иоганн поскользнулся, получил удар по голове и упал, оглушенный. К нему подскочил еще один изгой и ударил коротким мечом. Иоганн в последний момент перекатился, но клинок все же проткнул ему левое плечо. Он машинально рубанул топором и почти целиком отсек противнику правую руку. Тот закричал и ухватился за конечность, повисшую на куске кожи. В следующий миг великан смел его ударом дубины.

Иоганн поднял голову. Великан шагнул к нему и замахнулся.

Каждый за себя.

Прости меня, Элизабет.

Неожиданно великан покачнулся и опустил взгляд: из груди его показалось острие сабли, резко провернулось и так же быстро исчезло. Гигант развернулся и сразу получил новый, смертельный удар.

За ним, с окровавленной саблей в руке, стоял капитан. Он наклонился и помог Иоганну подняться.

Плечо горело, но Лист не обращал внимания на боль.

– Уходим! – крикнул он капитану.

– Ты первый. Я догоню тебя со своими!

Иоганн быстро огляделся. Какими своими? Никого больше не осталось, ни крестьян, ни солдат – только они. Но он понимал капитана: честь и отвага шли рука об руку, и следом за ними смерть.

Капитан коротко кивнул.

– Уходи. Я их задержу.

С этими словами он развернулся навстречу врагу.

В коридоре Иоганн еще раз оглянулся. На капитана надвигалась целая толпа изгоев, и среди них Лист заметил широкую фигуру, до боли знакомую…

* * *

Иоганн бежал по темному коридору, то и дело оглядывался, но погони пока не было.

Он несколько раз ударился о стены, пока глаза не привыкли к темноте. Теперь можно было различить смутные очертания. Иоганн остановился перед развилкой. Куда теперь? Все факелы были потушены, чтобы непрошеные гости не смогли сориентироваться.

Забудь о зрении. Прислушайся к другим чувствам.

Лист закрыл глаза и сосредоточился. Вскоре он ощутил прохладное дуновение по левой щеке.

Иоганн понял, куда ему двигаться.

Воздух становился все холоднее. Лист проходил мимо каменных ниш и крошечных комнат, совершенно пустых. До чего жалкое существование приходилось им влачить здесь, среди холодного камня, насквозь пропитанного сыростью!

Иоганн уходил все глубже в недра горы, пока не остановился перед массивной дверью. Через щель у пола пробивался тусклый свет, сквозняком под дверь затягивало мелкие песчинки.

Он прислушался.

Ничего.

Ударом ноги Иоганн вышиб дверь и ворвался внутрь. В тот же миг блеснул клинок, рассек ему кожу на виске. Лист крутанулся – перед ним стояла женщина, закутанная в лохмотья. В глазах ее застыло отчаяние.

Женщина опустила слишком тяжелый для нее меч и отвернула лицо.

Иоганн проследил за ее взглядом и увидел их: женщин, детей, стариков. Они теснились в этой комнате, похожей на часовню, в окружении бесчисленных распятий. Жалкие существа, закутанные в ветхое тряпье, обезображенные болезнью. Черные паутины сосудов, проступающих сквозь мертвенно-бледную кожу. Редкие волосы – а у кого-то их и вовсе не было, даже у молодых женщин.

Так вот какие они были, те, кто годами наводил страх на жителей деревни… Эти жалкие создания, семьи изгнанных…

С ужасом в белесых глазах они ждали демона.

Его.

Иоганн посмотрел на свои перепачканные кровью руки. Заплакал младенец, следом заревели другие дети.

Добро и зло проявляют себя в деяниях, но не в облике.

Женщина, которая держала меч, сделала шаг назад. Она понимала, что у нее был всего один удар, и тот вышел недостаточно сильным. Теперь их срок вышел. Она не боялась смерти – смерть давала избавление. Она спокойно смотрела на мужчину с окровавленным топором в руках.

Но Иоганн опустил топор. Убить этих беззащитных существ мог лишь тот, у кого совершенно очерствела душа, кто никогда не знал любви или был ослеплен верой.

Остальные словно почувствовали, что демон не причинит им вреда. Иоганн увидел, как зажглась в их глазах надежда. И это лишь потому, что он сохранил им жизнь.

Маленькая девочка с грязным лицом посмотрела на Иоганна. Потом очень медленно вытянула руку вправо.

Иоганн все понял.

Он повернулся и побежал в ту сторону, куда указала девочка.

Блаженны милостивы, ибо помилованы будут.

Иоганн надеялся, что однажды за это воздастся и ему.

По коридорам разнеслись голоса. Они напомнили Иоганну, что среди изгоев не все были беззащитными женщинами и детьми. Многие из них несли смерть и преследовали его.

Коридор круто изгибался. Оставалось надеяться, что девочка действительно указала путь к спасению. А если б она и направила его в тупик, Иоганн был не вправе ее винить.

Стало заметно светлее. Лист миновал поворот и увидел впереди солнечный свет, пробивающийся сквозь сухую листву.

Жизнь или смерть.

Иоганн побежал быстрее, набрал полную грудь воздуха – и нырнул сквозь заросли. Ловко перекатился по земле и встал. Потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к слепящему свету.

Живой. Пока что.

Все вокруг дышало спокойствием. Трудно было даже предположить, какая бойня произошла сегодня в подземелье, в этих мрачных катакомбах… Только тонкий столб дыма поднимался над разрушенной башней, темный и зловещий.

Иоганн развернулся и пошел прочь от этого проклятого места.

XXXVIII

Погруженная в сумерки, деревня казалась вымершей.

– Где же папа?

– Тсс… они снова отправились в лес и скоро вернутся!

Девочка была еще слишком мала и не могла различить тревогу в голосе матери. Но для Элизабет она звучала громче набата. Девушка сидела у окна в деревенской харчевне. Она огляделась: женщины, дети и старики молча сидели в полумраке и думали о своих мужьях и сыновьях. Здесь были все, кроме Софи, – она отправилась проведать раненых солдат.

Старая Зальцмюллер заметила взгляд Элизабет.

– Никто оттуда не вернется…

– Тише! – прошипела девушка. – Не говори так, лучше помолись за наших мужчин.

Старуха сплюнула на пол, но ничего больше не сказала.

Элизабет снова посмотрела в окно, на пустую площадь, на заснеженные леса и горы, нависшие над деревней. Неизменный пейзаж, который царил здесь каждую зиму.

Холодный.

Безжизненный.

Мертвый.

Но именно в эти минуты вид кладбища дарил успокоение. Огоньки перед надгробьями дрожали на ветру и отбрасывали теплые отсветы на стены церкви.

Элизабет смотрела на могилу матери и вспоминала, как Иоганн заговорил с ней тогда на кладбище.

Иоганн…

Возвращайся ко мне.

Я люблю тебя.

Эта мысль сама собой возникла в голове и казалась вполне естественной.

Я люблю тебя.

Элизабет почувствовала это прошлой ночью, но теперь была уверена. И все прочее внезапно потеряло значение…

У нее перехватило дыхание. Не шевельнулось ли что-то в снегу, там, за церковью? Элизабет присмотрелась. Теперь уж сомнений не было: кто-то приближался к деревне. Он подходил медленно, но неколебимо. И это…

– Это он! – радостно воскликнула Элизабет.

Она бросилась к двери и выбежала на улицу. После секундного замешательства остальные повскакивали с мест и последовали за ней.

* * *

Когда впереди показалась деревня, Иоганн остановился и сделал глубокий вдох.

В безопасности! Пусть и ненадолго.

Возвращение через лес далось ему весьма непросто. И не только потому, что он был ранен, – Иоганн понимал, какое страшное известие принесет сейчас в деревню. Дыхание постоянно сбивалось, кровь стекала по голенищу сапога и оставляла отметины на снегу.

За ним тянулся хороший след, но это его не заботило.

Только Элизабет имела значение. Иоганн вспоминал прошедшую ночь, когда они любили друг друга и он был уверен, что они всегда будут вместе. Только эти мысли и придавали ему сил, чтобы идти дальше, – он готов был пройти через ад, лишь бы вновь увидеть Элизабет.

Иоганн миновал кладбище, на котором мерцали свечи. До нее оставалось всего несколько шагов.

Деревня словно вымерла – как в тот раз, когда он впервые сюда попал.

Потом послышался шум. Распахнулась дверь харчевни. Появилась Элизабет и бросилась к нему навстречу.

Он добрался.

* * *

Элизабет подбежала к Иоганну и бросилась ему в объятия. Остальные последовали за ней, но остановились на некотором отдалении.

– Иоганн! Как я рада, что ты…

Тут Элизабет почувствовала что-то мокрое на ладони.

Она посмотрела на руку, красную от крови.

– Что…

– Все хорошо, просто царапины. – При этих словах Иоганн закашлялся.

Только теперь Элизабет заметила, какой он бледный, увидела налитые кровью глаза и глубокие морщины на лице, которых утром еще не было.

– Пойдем, я перевяжу тебя.

– Подожди, – Иоганн взял ее за руку. – Элизабет, я… должен что-то сказать вам.

Он развернулся, обвел взглядом жалкую горстку оставшихся жителей: отцы, матери, сыновья и дочери тех, кто навсегда остался под мрачными сводами. Они смотрели на него в нетерпеливом ожидании. У Иоганна пересохло во рту. Он сглотнул, не в силах подобрать слова.

Появилась Софи. Она бежала со всех ног, но остановилась, когда стало ясно, что, кроме Иоганна, никто больше не вернулся.

Готфрид не вернулся.

Софи подошла к остальным, ноги у нее подгибались. Хотя чего она ждала? Неужели она всерьез полагала, что в этот раз все обернется к лучшему? Софи ощутила глубокую скорбь, словно что-то оборвалось внутри, но глаза ее оставались сухими.

Иоганн собрался с духом и открыл было рот, но старая Зальцмюллер его опередила.

– Без лишней болтовни, кузнец. Где остальные?

Лист взглянул на старуху, и последняя надежда в ее глазах угасла. Он не знал, что сказать.

– Кто-нибудь выжил? – хрипло спросила старуха.

Он молча помотал головой.

Это молчание было подобно крику и ранило в самое сердце, как удар кинжала. Некоторые из женщин заплакали, другие, сдерживая слезы, обнимали детей.

Старики сжимали свои палки. Они понимали, что настал их черед. Как же они были глупы, если верили, что их грехи останутся безнаказанными…

Скорбь и отчаяние овладели людьми. Их стенания разносились над заснеженными лугами и растворялись в лесах…

* * *

Иоганн обнял Элизабет, и она заплакала в его объятиях.

– Что нам теперь делать? – раздался полный отчаяния голос Анны Риглер, жены Бенедикта Риглера. – Как нам теперь выжить?

Скажи им. Отмалчиваться будешь после.

– Послушайте! – Иоганн возвысил голос, но никто не услышал его. Тогда он отпустил Элизабет и хлопнул в ладоши. – Послушайте меня!

Все взгляды устремились к нему.

Ему непросто давались эти слова, но иного выбора у него не было.

– Мы должны немедленно покинуть деревню. Все. – Он сделал паузу. – Они придут, чтобы перечеркнуть наконец свое прошлое. И ваше будущее.

– Откуда ты знаешь? – спросила негромко Элизабет.

– Вот именно, откуда? Мы не можем просто взять и уйти! – закричала в истерике Анна Риглер. – Что ни говори, а это наш дом, кузнец!

Иоганн посмотрел в сторону темнеющих гор. Когда он заговорил, над площадью воцарилась мертвая тишина.

– Я это знаю, потому что… поступил бы так на их месте.

Люди смотрели на него, видели его изможденное лицо, обрызганное кровью, усталые глаза, столько повидавшие, – и они поверили ему.

XXXIX

Едкий дым и запах обгоревшей плоти наполняли зал. Ансельм невозмутимо стоял над трупами крестьян и солдат. Своих убитых и раненых они уже унесли. Глядя на искаженные болью лица, Ансельм чувствовал тяжесть на сердце.

Справедливость.

Но какой ценой?

Justitia.

Неужели они в конечном итоге превратились в монстров, какими их считали все эти годы?

Ансельм услышал приглушенный смех. Посреди зала, огромный и весь в крови, стоял Якоб Каррер. Он склонился над телом капитана и поднял с пола топор. Потом примерился к шее убитого и замахнулся.

– Каррер, нет! – разнесся по залу голос Ансельма.

Якоб опустил топор и повернулся к Ансельму. Тот содрогнулся: в нем не осталось ничего человеческого, совершенно. Ансельм наблюдал такое не раз – болезнь, которая поразила их, преображала каждого по-своему. И острее проявляла их человеческие качества, как хорошие, так и скверные.

«Должно быть, в прошлой жизни этот Каррер был предельно злым человеком», – подумал Ансельм.

– Он мой! – процедил Каррер.

Его голос походил скорее на рычание, да и в самом его облике появилось что-то звериное: белесые глаза, перепачканное кровью лицо, руки, скрюченные как лапы…

– Satis est[16], – спокойно ответил Ансельм. – Баварцы заплатили за свои грехи. Как и твоя деревня.

– Еще нет, – возразил Каррер и перехватил топор. – Господь желает, чтобы мы наказали их.

– Quia?[17] Они потеряли своих мужей и сыновей. Разве для женщин и стариков может быть наказание хуже? Подумай о детях, которые ни в чем неповинны. Innocentes sunt.

– Они все виновны, – утробно прорычал Каррер.

– Я видел, как ты поступил со своими прежними друзьями. Послушай…

– Друзьями? – Каррер язвительно рассмеялся. – В горах не бывает друзей. Есть только ты и другие.

Ансельм шагнул ближе и заглянул ему в глаза.

– Тогда мне тебя жаль. Но здесь ты будешь делать так, как скажу я.

– И что же будет дальше? Эти твои невинные дети вырастут, и что тогда? Они поступят так же, как и вы много лет назад. Надо положить этому конец, раз и навсегда! – Каррер уже кричал Ансельму прямо в лицо.

– Я повторяю: правосудие свершилось.

Якоб промолчал.

Ты еще узнаешь, что значит правосудие. И ад разверзнется над этой долиной.

При этой мысли Каррер невольно ухмыльнулся.

Тут к Ансельму подошел юный Генрих и что-то шепнул ему на ухо. Ансельм кивнул, прошептал что-то в ответ, уверенный, что Каррер их не слышит.

И это было ошибкой.

Один сбежал. Молодой, в рваном кожаном плаще.

Но как ему…

Он наткнулся на наших женщин и детей, но пощадил их. И они показали ему путь.

Они правильно поступили…

Ему удалось сбежать, но это ничего не меняет. Nihil![18]

Иоганн.

Сбежал.

Но он, Якоб Каррер, это исправит.

* * *

Ансельм вполголоса переговаривался с Генрихом.

– Присматривайте за ним. От него…

Топор с хрустом проломил ему голову, и произошло это столь внезапно, что мгновение Ансельм еще стоял неподвижно и только потом мешком повалился на пол. Каррер стоял над ним с демонической ухмылкой.

Генрих и еще несколько мужчин смотрели на него в ужасе. Появлялись и другие, зал заполнялся.

– Что произошло?

– Он убил Ансельма…

– Помолчите, дураки! – разнесся по залу раскатистый голос Каррера.

Все мгновенно притихли.

– Мы пойдем в деревню и заставим их заплатить за свои грехи! – свирепо заявил Якоб.

На него накинулся Генрих.

– Но ты…

– Мы морили вас голодом. Будь наша воля, эти развалины давно стали бы вашей могилой! Но они были слишком трусливы, чтобы взять дело в свои руки. Они хотели, чтобы проклятые баварцы проделали за них всю грязную работу. – Каррер сплюнул. – Теперь я один из вас, и я не намерен ждать, пока женщины оправятся от ужаса и натравят на нас новую шайку солдат!

Он показал на убитого Ансельма.

– Он был таким же трусом, как и те люди, недостойным называться вашим предводителем. Настало время стереть эту деревню с лица земли!

Каррер обвел собравшихся свирепым взглядом, и казалось, он заглядывал им прямо в душу.

Обитатели развалин смотрели на мертвых крестьян и солдат.

Вспоминали бесконечные зимы.

Сколько раз они умирали с голоду и замерзали, а им представлялось, что от деревни до них долетает аромат мяса и супа. Аромат, сулящий тепло и уют. Жизнь.

И в это время под этими холодными сводами умирали их дети.

Генрих, а за ним и все остальные оторвались от трупа Ансельма и теперь смотрели на Каррера.

И кивали, один за другим.

– Другое дело. Тогда вперед, не теряйте времени! – Голос Каррера сотряс стены.

Словно в трансе мужчины брались за оружие.

Один за другим поднимались по винтовой лестнице наружу.

Каррер взялся за свой топор, подошел к телу капитана и обезглавил его одним ударом. После чего последовал за своими сородичами…

XL

Иоганн и Элизабет сидели за столом в доме Мартина Каррера. Элизабет уже перевязала ему голову и теперь занималась глубокими порезами на руках и туловище, тщательно промывала раны и перевязывала полосками белой материи.

Появился Мартин и тяжело опустился на скамью. Следом вбежал Вит и свернулся у него под ногами. Старик задумчиво посмотрел на шрамы на теле Иоганна.

– Без новых, как видно, не обойдется…

– Да, – коротко ответил Иоганн.

– Говорят, морщины на лице отражают жизнь человека. А в твоем случае, похоже, не лицо, а все тело. Я все думаю, какую историю они нам поведали бы…

– По большей части о лишениях и невзгодах. О поступках, хороших или не очень.

– И на чьей стороне был ты?

– Сложно сказать, – задумчиво ответил Иоганн. – Очень часто каждая из сторон была по-своему права. Но если убиваешь, чтобы предотвратить худшее зло, то правда на твоей стороне, так я считаю. Только вот…

Старик взглянул на него с любопытством.

– Пред Господом ты все равно остаешься убийцей.

– Должно быть, ты прав. Но и покаяться никогда не поздно.

– Или попробовать как-то загладить вину…

Старик кивнул.

– Я, по крайней мере, попытаюсь, – решительно произнес Иоганн.

– Значит, Господь простит тебя.

Элизабет закончила с обработкой ран. Лист потрогал повязки.

– Ни один лекарь не справился бы лучше.

Он тронул ее руку. Элизабет улыбнулась, но ее улыбка почти сразу померкла.

– Иоганн… Бихтер сражался с вами?

Иоганн покачал головой.

– Бой еще не начался, а священника и след простыл!

– Он вас предал.

Лист устало кивнул.

– Я знаю.

– Но я знаю, почему.

Элизабет приоткрыла сундук возле стола, достала пожелтевший листок и тяжелую книгу, положила их на стол. Иоганн провел рукой по тисненым буквам на переплете.

– Morbus Dei…

– Я нашла это в ризнице.

Лист посмотрел на нее с одобрением.

– Сначала прочти записку.

Иоганн стал читать вслух.

– …лишь те, которые страдают, на кого рушатся язвы и болезни, избраны служить Ему. И те, которые помогают им, попадут в Царство Господне…

Иоганн и Мартин Каррер в ужасе переглянулись.

– Это еще не всё, – Элизабет положила на стол письмо из ризницы. – Это прежний священник Якоб Кеттлер написал Бихтеру.

Лист взял письмо и стал медленно читать:

– «Кайетан, поскольку скоро меня не станет и ты займешь мое место, пора тебе узнать правду. Впрочем, ты, наверное, и сам уже начал о чем-то догадываться. Я видел сомнение в твоих глазах, хоть ты и старался тщательно это скрывать.

У изгоев, как несправедливо окрестили их в деревне, не всегда рождались прокаженные дети. Время от времени на свет появлялись и здоровые. Некоторых уносили в другие монастыри, но твоя мать тайно принесла тебя ко мне и попросила, чтобы я оставил тебя в деревне.

Я пообещал воспитать тебя по канонам Божьим, хотя бы в уплату того злодеяния, которое жители причинили твоим сородичам.

Чтобы загладить вину за то, что они изгнали вас, и дать тебе возможность исполнить Его волю, чего мне сделать уже не под силу.

Поэтому я прошу тебя – стань для жителей добрым священником, несмотря на их грехи. И вместе с тем старайся помогать своим родичам и говори, пусть и неявно, от их имени.

Да простит нам Господь прегрешения наши.

И прошу тебя, как одного из них, – простите и вы нас.

Якоб Кеттлер. Год 1680 от Рождества Христова».

* * *

Некоторое время все хранили молчание.

– Бихтер – один из них… – произнесла затем Элизабет.

– Я и представить не мог такого, – потрясенно промолвил Мартин. – Люди, конечно, болтали всякое, когда Кеттлер появился с ребенком, но он сказал, что сестра из города отдала ему на воспитание своего сына.

Иоганн смотрел прямо перед собой.

– Здоровые дети…

Он раскрыл книгу и просмотрел зарисовки болезни. И чем ближе к последним страницам, тем безобразнее становились зараженные.

– Кто-то с самого начала вел записи об их недуге.

Иоганн кивнул. Он перевернул последнюю страницу и… Что-то было не так.

– Кажется, кто-то… – он присмотрелся, – вырезал последние страницы. Притом очень аккуратно, заметишь не сразу.

– Интересно, что там могло быть? – спросила Элизабет.

– Теперь это уже не имеет значения, – ответил ей дед.

Лист закрыл книгу. Старик был прав.

– Иоганн… я вот еще что спросить хотел… – Мартин чуть помедлил, словно не решался продолжать. – Ты видел Якоба?

Элизабет покраснела. По лицу ее несложно было понять, о чем она думает: «Он мой отец, а я даже не спросила про него».

Старик продолжал смотреть на него и ждал ответа.

Видел ли он Якоба Каррера…

Перепачканное кровью лицо, глаза, исполненные ненависти, пульсирующие черные сосуды. В одной руке топор, в другой – дубинка. И вот он неумолимо надвигается на капитана…

– Нет, – ответил Иоганн. – Его там не было.

Не всегда высшее благо заключалось в правде.

Элизабет вздохнула с облегчением. Но от Иоганна не укрылось сомнение в глазах старика.

Однако раздумывать над этим не было времени. Иоганн резко поднялся.

– Нужно собрать самое необходимое. На рассвете нам придется уходить. Всем.

– Брось, я уже слишком стар. Я буду только задерживать вас, – устало произнес Мартин. – Я лучше останусь здесь, с Витом, и дождусь, пока не угаснет огонь в печи…

– Мы тебя не оставим, дедушка. Либо пойдем все, либо никто не уйдет! – отрезала Элизабет.

Старик взглянул на внучку, увидел решимость в ее глазах.

– Хорошо, – сказал он негромко. – Хорошо.

Иоганн и Элизабет уже выходили, когда старик вновь их окликнул.

– Элизабет!

Они обернулись.

– Ты славная девушка. Я всегда буду гордиться тобой.

– Но, дедушка… – Элизабет растерялась.

– И тебе, Иоганн, спасибо. Береги мою Лизель, понял?

Лист кивнул.

– Обещаю.

Старик, казалось, испытал облегчение.

– Ну, вот и хорошо. Не теряйте времени.

Когда они ушли, Мартин опустил голову на ладони. Он сознавал, что Иоганн не стал говорить ему правду. И это означало только одно: Якоб еще вернется.

В деревню – к нему.

Наверное, я того и заслуживаю. Должно быть, я прилагал слишком мало усилий, чтобы образумить его. И вместо этого трусливо обходил в молитвах собственного сына и не раз желал ему смерти.

Тишина стояла в комнате, только потрескивали поленья в печи, и Вит тихонько скулил во сне.

Старик вспоминал свою любимую жену. И думал, когда им вновь суждено встретиться.

Он был готов, уже давно.

Мартин стал неспешно набивать трубку…

* * *

Иоганн и Элизабет спешили к дому. Кругом было тихо, но в воздухе ощущалось напряжение. Всюду перед домами уже стояли наготове повозки и телеги.

Когда они прошли во двор, навстречу им вышла Софи с маленькой миской в руках.

– Ты уже все собрала? – спросила с тревогой Элизабет.

Девушка кивнула.

– Ну да, у меня и вещей-то всего ничего… – Она вымученно улыбнулась. – Я скоро вернусь.

– Только поторопись.

Софи снова кивнула. Она помедлила в нерешительности, потом быстро поцеловала Иоганна в щеку и побежала в сарай. Сбитый с толку, Лист смотрел ей вслед, но Элизабет уже тянула его в дом.

* * *

Софи налила свежего молока в миску и села на скамейке посреди коровника. Вскоре появились три маленьких котенка и стали жадно лакать молоко.

Софи смотрела на них с улыбкой, потом перевела взгляд на дверь, и улыбка ее померкла. «Вся деревня тешит себя иллюзией, – подумала она. – Неужели они всерьез надеялись спастись?»

Так или иначе, за собой Софи никакой вины не чувствовала. Семья, о которой она так мечтала, так и осталась мечтой. Впрочем, поводов для сожалений было не так уж много. И многому не суждено было сбыться. Софи подумала о Готфриде – ждет ли он ее там…

Потом взяла котенка на руки и погладила.

XLI

Волк крался по заснеженному лесу в поисках добычи. В лесу он чувствовал себя хозяином.

До его острого слуха вдруг донесся шум. Волк замер и потянул носом. Он знал, как пахнут люди, но и этот запах был ему знаком.

Еще через мгновение показались огни. Волк проворно скользнул за дерево и вжался в снег.

Свет факелов осветил лес. Закутанные в тряпье фигуры почти бесшумно двигались через подлесок, мимо дерева, за которым притаился волк.

Когда они прошли, зверь вышел из укрытия и посмотрел им вслед.

Казалось, один хищник сторонился другого…

* * *

Иоганн побросал в заплечный мешок свои пожитки и завязал на нем узел. Потом обвел взглядом комнату, увидел пустую кровать Альбина, увидел…

Альбина, растянутого между деревьями.

Одежда повисла лохмотьями.

Эта картина в туманном лесу навеки врезалась ему в память. На душе стало невыносимо тяжело. Он не сумел даже похоронить друга.

– Ты был хорошим товарищем, Альбин. Спасибо тебе, – произнес вполголоса Иоганн и перекрестился.

И вышел из комнаты.

* * *

Быстрее, быстрее.

Закутанные в тряпье фигуры вышли из леса. Их вел за собой Якоб Каррер.

Да помилует вас Господь. Мы всех перебьем.

* * *

Иоганн стоял перед домом и курил трубку. В окнах по всей деревне горел свет, жители собирали вещи. Как они проедут по заснеженным дорогам, Лист еще не думал. Но они как-нибудь справятся, в этом он не сомневался.

Иоганн обвел взглядом лес позади деревни. Ему вдруг показалось, что где-то там мигнул свет, и…

Ничего.

Наверное, просто привиделось, решил Лист. Он вытряхнул трубку и вернулся в дом.

* * *

Они неслышно приблизились к деревне и побросали факелы в снег.

* * *

Иоганн поднялся в комнату и сразу встал у окна, напряженно вглядываясь во тьму. Элизабет, между тем, складывала в сундук свои немногочисленные пожитки.

– Хорошо, что дедушка согласился уйти с нами, – сказала она.

Лист не ответил.

– Иоганн?

Он повернулся к ней, словно только теперь заметил.

– Не забыть бы книгу. Нельзя ее оставлять.

Элизабет кивнула.

– Она осталась у дедушки. Сбегать за ней?

* * *

Они приблизились к деревне, бесшумно обнажили оружие.

* * *

Иоганна словно жаром обдало, так остро он ощутил приближение опасности. Чутье еще ни разу его не обманывало, и теперь внутренний голос кричал ему, что нужно уходить как можно скорее.

И вместе с тем он подсказывал, что бежать уже поздно.

Лист взял сундук Элизабет и направился к двери.

– Нам нужно уходить. Сейчас же!

– Но женщины и дети…

– Им тоже! Ступай за книгой и приведи деда, я запрягу сани!

Но не успели они спуститься, как снаружи донеслись крики.

Иоганн распахнул дверь.

Элизабет закричала.

* * *

Перед ними словно разверзлась преисподняя.

Несколько домов уже полыхали, и языки пламени взвивались к небу. Люди носились с криками в поисках укрытия, женщины прятали детей. А вокруг них, словно хищные птицы, закутанные в тряпье фигуры убивали всех, кто попадался им под руку.

Они пришли, чтобы поквитаться и окончательно перечеркнуть свое прошлое.

* * *

– Дедушка! Нужно его забрать! – вскричала Элизабет и убежала прочь.

– Элизабет, стой!

Иоганн бросился следом, но не сделал и пары шагов, как его сбили с ног. Он мгновенно вскочил и ударил нападавшего в горло. Потом выхватил топор и быстрым ударом сразил следующего. Прошло всего несколько мгновений.

Где же Элизабет? Лист попытался что-то рассмотреть в кровавом хаосе, но все вокруг окутывал густой дым.

– Элизабет! – Его голос потонул среди предсмертных криков.

Иоганн потянулся за ножом.

* * *

Элизабет подбежала к дому дедушки. Но едва она взялась дверную ручку, как ее схватили за плечо и рванули назад. Закутанная в рясу фигура занесла вилы для удара. Элизабет пригнулась, и вилы воткнулись в дверь. Нападавший зарычал в ярости и попытался их выдернуть. Элизабет воспользовалась замешательством, подняла полено с земли и ударила изгоя по голове.

Тот мешком повалился на снег.

Элизабет распахнула дверь и забежала внутрь. Дверь в комнату была сорвана с петель, и взору открылось ужасное зрелище: стол и стулья были опрокинуты, обшивка стен изрублена в щепки. Распятие, которое долгие годы оберегало этот дом, валялось на полу, разрубленное пополам; тело Христа оказалось расколото и обрызгано красными каплями.

Кровь.

Только теперь Элизабет увидела тело в углу, скорченное, безжизненное. Она содрогнулась, подошла к телу и опустилась на колени.

Нет!

Элизабет коснулась головы и…

Господи, прошу тебя!

…осторожно повернула. И вскрикнула.

Бледное, неподвижное лицо дедушки.

Элизабет всхлипнула в отчаянии. Чувство глубокой скорби овладело ею, разрывало ей сердце. Только не он, не тот, кто заменял ей настоящего, кровного отца.

Господи, почему именно он?

Элизабет горько заплакала.

Она так много еще не сказала ему. И так мало могла теперь сделать… И безграничная ненависть захлестнула ее волной. Ненависть к ним.

Повеяло холодным воздухом, как будто открылась входная дверь.

Шаги.

– Элизабет… – прозвучал низкий и до боли знакомый голос, проникавший в самое нутро.

По полу протянулась тень, накрыв собой Элизабет и тело дедушки.

XLII

Ад в конце концов поглотил Иоганна.

Так ему, во всяком случае, казалось. Это не походило ни на одно из сражений, в которых ему довелось поучаствовать – это напоминало скорее бойню. Изгои вершили правосудие и не делали различий: старики, женщины, дети – никто не избежал горькой участи. Тот, кто мог еще бежать, падал. Кто был еще жив – умирал. Прошлое и будущее слились воедино, и в одно мгновение были перечеркнуты.

Возможно, Элизабет была права, когда назвала это Божьим судом.

Элизабет. Он должен разыскать ее, пока…

Лист вдруг увидел маленькую девочку – она плакала и тянула за юбку маму, неподвижно лежавшую в снегу.

Иоганн бросился было к ней, но не успел. Его обогнала фигура в рясе, и в следующее мгновение девочка лежала рядом с матерью.

Лист упал на колени. В этот миг внутри у него что-то оборвалось – та его человеческая сторона, которую он отвоевывал у себя самого все то время, пока скитался в бегах. Которую наконец-то обрел, встретив Элизабет.

Иоганн закрыл глаза, шум вокруг стал приглушенным. Он вновь стал тем, кем был когда-то на поле боя.

Он поднялся.

Убрал нож в карман и перехватил топор.

И обрушился на противника.

* * *

Элизабет, с размаху ударившись о стену, покачнулась – и словно сквозь туман увидела его.

Волосы прядями падали ему на лицо, оплетенное черными сосудами. Одежда висела на нем лохмотьями, руки по локоть были в крови. Он походил скорее на демона из ада, нежели на человека. Но, демон или человек, Якоб Каррер вернулся, чтобы забрать в ад и свою дочь.

Он медленно двинулся на нее…

* * *

Изгои не успели даже опомниться, когда Иоганн тенью метнулся в их ряды. Бесшумный и смертоносный, притом проворный как кошка, он прорубался сквозь них, шаг за шагом прокладывал себе дорогу, убивая всякого, кто вставал у него на пути.

Те немногие, кто еще не пал под его ударами, смотрели на него – и жители, и изгои, на краткий миг единые в своем потрясении.

Обрызганный кровью, глаза навыкате, оружие словно инструмент в руках ремесленника – в этот миг Иоганн Лист был для них воплощенной смертью.

* * *

Каррер схватил Элизабет за горло и поднял над полом.

– Твое место рядом со мной, – процедил он.

Кровь застучала в висках, в глазах потемнело. Но Элизабет сопротивлялась обмороку, пыталась втянуть хоть немного воздуха и упрямо смотрела на отца.

– Нет…

* * *

Еще один изгой упал в снег, захлебнувшись кровью. Иоганн обошел его, завернул за угол горящего дома… и остановился.

Перед ним стоял Кайетан Бихтер – он выставил перед собой руки и с ужасом смотрел на Листа.

– Иоганн… я ведь говорил вам всем, говорил… не следовало идти туда! – вскричал он в отчаянии.

Иоганн медленно подошел к нему и встал почти вплотную.

– Вы все согрешили перед Господом! Против них… против избранных… – прошептал священник в попытке оправдаться.

Лист схватил его за горло. Бихтер с шумом втянул воздух.

– Иоганн… прошу, не надо… – прохрипел он. – Смилуйся…

Лист, прошу тебя.

Иоганн помедлил.

Жнец в смертельной пляске, бледные лица, брызги крови на стене, в свете луны…

Кровавый туман, застлавший ему глаза во время схватки, стал рассеиваться.

Смилуйся над нами.

В этот миг Иоганн вдруг понял, что ему нужно сделать. Вернее, чего ему делать не стоило – не стоило повторять.

Он сделал глубокий вдох и выпустил беззащитного Бихтера.

Туман рассеялся. И вместе с ним затих голос, и поблекли образы, которые преследовали Иоганна все эти годы. Казалось, они вспыхнули напоследок в его сознании и угасли окончательно.

Священник упал и хрипло закашлялся. Иоганн смотрел на него сверху вниз.

– По твоей вине погиб Альбин. Ты предал всех, кто доверял тебе. – Он обвел рукой царящий вокруг хаос, горящие дома и скорченные тела. – Оглянись, так выглядит твое Царствие Небесное? Думаешь, этого хотел от тебя отец Якоб? Этого хотел от тебя Господь?

– Откуда ты знаешь про Якоба? – пролепетал Бихтер.

– Я знаю только, что он не хотел всего этого.

– Но избранные…

– Тоже из плоти и крови, – закончил за него Лист. – И, как все люди, заботятся прежде всего о себе. А чего ты еще ждал, скажи ради бога?

Бихтер встал на колени и ухватил Иоганна за ногу.

– Иоганн, я ведь просто хотел…

Тот смерил его пренебрежительным взглядом.

– Оправдываться будешь перед своим Господом. А теперь прочь с глаз долой.

Он стряхнул с себя руку Бихтера и направился к дому Мартина Каррера.

* * *

Священник медленно огляделся. Услышал крики людей, увидел огонь. В глубине души он понимал, что Иоганн прав, понимал, какую взвалил на себя вину. Почему же он не остановил колесо судьбы, когда оно только закрутилось? Ведь он первым должен был встать у него на пути.

Он ведь только хотел… но не сделал ничего. Он допустил это.

Бихтер устремил взгляд в небеса и заплакал.

Господи, прости меня, молю, прости!

И в этот раз Господь, казалось, проникся отчаянием священника. Словно в ответ на его мольбы рядом обрушился горящий дом, и Бихтера завалило обломками.

Кайетан лежал, не шевелясь. Несмотря на обжигающую боль, он был спокоен. Он знал, что скоро все останется позади, и надеялся лишь на одно – что перед смертью обретет хоть толику успокоения. Хотя бы в этом Господь не мог ему отказать.

Он ждал.

Но ничего не чувствовал.

И тьма окутала его.

XLIII

Каррер отшвырнул Элизабет в угол. Она лежала без движения. Якоб склонился над ней и вновь схватил за горло.

Твое место рядом со мной! И всегда будет так.

– Отпусти ее! – раздался голос за спиной.

Каррер выпрямился и медленно повернулся. В дверях стоял Иоганн с топором в правой руке.

– Ты! – пропыхтел Якоб и коршуном бросился на него.

Началась последняя схватка…

* * *

Каррер размахивал топором, точно берсеркер. Лист с трудом уворачивался и сдерживал натиск. Обшивка стен разлеталась в щепки под зверскими ударами.

Иоганн знал, что положение складывалось не в его пользу. Он превосходил противника в умении и опыте, но в тесной комнате это превосходство сходило на нет. Однако имелось против него и другое обстоятельство.

Силы его были на исходе.

Иоганн был измотан и ранен и ценой огромных усилий проложил себе путь через деревню. Долго сдерживать натиск Каррера у него не получится.

Удары один за другим обрушивались на Листа. Точно два хищника, противники кружили по комнате, и каждый ждал роковой ошибки другого. Каррер замахнулся, но в последний момент развернул топор и ударил Иоганна снизу в живот.

«Еще один шрам… возможно, последний», – промелькнуло у того в голове.

Он попятился и рухнул на пол. Топор выпал у него из руки.

Лист машинально потянулся за ним, но схватить не смог.

Все поплыло перед глазами. Сквозь пелену он уловил движение, услышал шелест…

В глазах прояснилось. Иоганн быстро перекатился вправо. Топор Каррера с грохотом врубился в пол. Лист перевернулся на спину, и в этот момент Якоб уперся коленом ему в грудь. Иоганн едва мог вдохнуть, его как будто сжало в тисках.

Каррер взирал на него с насмешкой.

– Я прикончу тебя, кузнец. Следовало прибить тебя еще в тот раз, когда ты лежал, как собака, перед моим домом.

– Пытались и другие до тебя, – просипел Лист.

Якоб ухмыльнулся, склонился над Иоганном и с силой сдавил ему горло.

– Сдохни, чертова псина. Сдохни уже!

Воздух со свистом выходил из легких, перед глазами заплясали искры. Лист уронил голову набок и увидел свой топор, до которого уже не мог дотянуться.

Силы оставляли его.

Значит, таким он будет, его конец?

Еще дальше, в углу, неподвижно лежала Элизабет.

Нет. Не сегодня.

Иоганн услышал сквозь шум в ушах победный смех Каррера. Что-то тихо захрустело у него в шее. Перед глазами один за другим вспыхивали образы: вот Элизабет исчезает в обезумевшей толпе, маленькая девочка падает в снег, он убирает нож в карман и перехватывает топор…

Нож.

На месте ли он еще? В отчаянии Иоганн потянулся к правому бедру, нашарил ножны…

И нож внутри.

Лист сжал рукоять, вытащил клинок из ножен и из последних сил попытался всадить Якобу в лицо.

Тот ослабил хватку и молниеносно перехватил руку Иоганна. Кончик ножа замер в паре сантиметров от его глаза. Он демонически ухмыльнулся; черные сосуды, опутавшие его голову, вздулись и пульсировали.

– Все кончено, – Каррер с силой вдавил колено ему в грудь.

– Не в этот раз.

Сейчас!

Иоганн отыскал пальцем углубление на рукояти и надавил. Клинок резко выдвинулся на половину своей длины, пробил Карреру глаз и вошел глубоко в череп.

Якоб раскрыл рот и дернулся, издал утробный рык, какого Иоганну еще не доводилось слышать. Из носа хлынула кровь, вены на лице обмякли. Тело напряглось и завалилось на бок.

Каррер был мертв.

Иоганн перекатился в сторону и несколько секунд лежал, хватая ртом воздух.

Он выжил. В который раз. Но не ощущал прежней эйфории – лишь пустота ширилась в его душе. Теперь все складывалось иначе, и ему незачем было бороться за жизнь, если…

Сев, Иоганн взглянул на ее неподвижное тело.

– Элизабет! – В горле саднило, и он едва мог говорить. – Элизабет, ты слышишь меня?

Она не отзывалась. Лист с трудом поднялся на ноги, быстро пересек комнату и склонился над ней.

– Элизабет, все позади… Элизабет, прошу… не оставляй меня… иначе все было напрасно!

Господи, прошу тебя! Не дай ей умереть!

Тихий вздох. Элизабет застонала и открыла глаза. Иоганн обнял ее, поцеловал в лоб.

– Элизабет… Слава богу!

– Иоганн, – растерянно проговорила она. – Что… – Тут взгляд ее упал на Каррера. – Отец?

– Не смотри… это был уже не твой отец.

– Нет, – с грустью прошептала Элизабет. – Он был моим отцом. До последнего.

Она перевела взгляд на деда, хотела что-то сказать, но Иоганн покачал головой.

– Мы уже не в силах ему помочь, Элизабет. Надо уходить, немедленно!

Лист помог ей подняться и повел к двери, но девушка удержала его за руку.

– Подожди, я хочу попрощаться с ним.

– Элизабет, нам…

Слезы подступили к ее глазам, но Элизабет решительно сжала губы. Иоганн отпустил ее. В конце концов, что решат эти несколько секунд?

Элизабет подошла к телу в углу, опустилась на колени. Провела дрожащей рукой по редким волосам, доброму, изборожденному морщинами лицу, спокойному и умиротворенному. По щекам ее потекли слезы, но она сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. Сейчас некогда было проливать слезы.

Спасибо тебе, дедушка. За все.

Элизабет наклонилась и поцеловала его в лоб.

Тихий стон вырвался из уст старика.

Элизабет замерла. Потом услышала снова: слабое, едва уловимое дыхание, ошибки быть не могло.

– Иоганн, сюда! Дедушка… он жив!

В глазах ее светилась радость.

Лист быстро подошел, приложил пальцы к шее старика, как научился на полях сражений. И почувствовал слабый пульс.

Элизабет оказалась права – Мартин Каррер был еще жив!

– Помоги поднять его, я понесу.

Они вместе подняли старика, потом Иоганн осторожно взвалил его на плечи. Далеко он бы его не унес, но пока было терпимо.

Они вышли из комнаты.

* * *

Иоганн и Элизабет осторожно выглянули наружу.

Густой дым, подобно осеннему туману, окутывал дома, повсюду лежали тела убитых. Изгои грабили уцелевшие дома, призраками скользя среди развалин.

Все стихло; слышен был только треск пламени, пожирающего дома.

Все закончилось, месть свершилась.

Элизабет невольно простонала.

Иоганн сжал ее руку.

– Пойдем к сараю Риглера. Там наверняка найдутся пригодные сани.

Девушка молча кивнула.

* * *

Занимался рассвет, первыми лучами тронул верхушки гор – словно контрастом произошедшему ужасу.

Иоганн и Элизабет осторожно пробирались от одного дома к другому. Иоганн тяжело дышал, ноша на его плечах становилась все тяжелее. К счастью, идти было недалеко.

Они добрались до сарая. Внутри стояли большие сани, и в стойле даже оказался вол, напуганный, но невредимый.

– Кто бы мог подумать, – сказал Иоганн и потрепал вола по шее. – Тебя-то мы и запряжем в сани.

Рядом кто-то зарычал. Иоганн и Элизабет замерли.

Рычание смолкло, сменилось тихим поскуливанием. Из темноты показалась собака, вся черная от грязи и копоти, но не узнать ее было невозможно.

– Вит! – радостно воскликнула Элизабет.

Пес оскалился, словно ухмыльнулся, и закрыл глаза, когда девушка погладила его за ухом.

– Поедешь с нами, грязнуля!

Вит гавкнул в знак согласия.

Иоганн уложил Мартина на сани, набрал охапку соломы и укрыл его. Потом Элизабет сняла с балки старую попону и укутала ею деда. Старик понемногу приходил в себя.

Лист запряг вола и помог Элизабет влезть в сани.

Когда все разместились, старик открыл глаза и растерянно огляделся.

– Что…

Элизабет взяла его за руку.

– Не волнуйся, дедушка… все хорошо.

– Элизабет?.. Что же…

– Тсс, позже я все объясню. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

Старик медленно кивнул и снова положил голову на доски.

Иоганн развернулся к ним.

– Помолитесь, чтобы они не заметили нас. – Потом снова посмотрел вперед, слегка дернул поводья. – Ну, с Богом.

Сани пришли в движение.

* * *

Когда они катили прочь от деревни, никто не заметил закутанные в рясы фигуры, стоявшие на холме и провожавшие их взглядами.

Одна из них была совсем маленькая.

Она помахала им вслед.

XLIV

Деревня скрылась из виду, и Иоганн остановил сани. Далеко позади них в небо тянулся черный столб дыма.

Мартин Каррер неотрывно смотрел в сторону деревни, где он родился. Где прошла вся его жизнь. Где он познал столько радости и горечи. И которая теперь превратилась в добычу для пламени – в место, где царила лишь смерть…

И они.

Элизабет бережно взяла его за руку, но старик мягко высвободился.

– Не сейчас, дитя мое… Дай мне побыть немного со своими мыслями.

Девушка понимающе кивнула и посмотрела на столб дыма. Потом испуганно взглянула на Иоганна.

– Книга. Она осталась…

Лист махнул рукой.

– Теперь это не так важно, – ответил он спокойно. – Книга там, где и должна быть. И вот еще…

Иоганн задумался. Вопреки его опасениям, сани легко шли по снегу. Похоже, им действительно удастся выбраться из долины.

И потому не следовало откладывать.

– Что ты хотел сказать?

Иоганн слез с саней.

– Элизабет…

Она взглянула на него с тревогой.

– Ты должна посмотреть, не заразился ли я.

– Нет… – вырвалось у Элизабет против воли. Она закрыла глаза.

– Надо.

Лист скинул куртку, потом стянул рубашку и стал медленно поворачиваться.

Один раз, потом второй.

Элизабет осторожно открыла глаза, посмотрела, но не увидела черных прожилок. И рана на животе уже не кровоточила.

– Ничего. Ты не заразился! – воскликнула она с облегчением.

Иоганн улыбнулся и оделся. Утренний мороз взбодрил его; он чувствовал, как к нему возвращаются жизненные силы.

Снова перехитрил костлявую. И новая жизнь впереди.

Иоганн невольно усмехнулся. Влез обратно в сани и обнял Элизабет. Потом запустил руку в карман и вынул серебряную цепочку.

– Она принесла мне удачу.

Он надел цепочку на шею Элизабет и застегнул.

– Я знала, что ты вернешь ее, – негромко сказала девушка.

Старик молча наблюдал за ними. Они остались живы, и только это имело значение. Он знал, что Элизабет теперь в надежных руках.

И что у них есть будущее.

– Куда мы поедем? – спросила Элизабет.

– Куда захочешь.

Она улыбнулась.

– Но для начала мне нужно забрать свои деньги, – добавил Иоганн, нахмурившись.

– Ты ни разу не говорил, что у тебя есть деньги.

– Один крестьянин взял их на хранение. Хоть и ненадолго.

Лист подмигнул ей и дернул поводья.

Сани заскользили по искрящемуся снегу…

Эпилог

Вит радовался, что они покинули это жуткое место, где все было пропитано этим неприятным запахом. Он и раньше чуял этот запах, когда бывал с людьми в лесу.

Человек, который правил санями, хорошо обходился с ним, а женщину Вит знал уже давно. Только вот с хозяином было сегодня что-то не так.

Вит трусил рядом с санями. Хозяин улыбнулся и протянул к нему руку.

Пес понюхал руку и заметил что-то черное на запястье – и оно как будто шевелилось под кожей.

От хозяина пахло теми, кто пришел сегодня.

Вит зарычал и громко залаял.

– Что это с ним?

– Не знаю, Элизабет, – отозвался хозяин и почесал запястье.

Вит снова залаял и убежал вперед. Через несколько мгновений он уже позабыл о запахах и людях и резвился в снегу.

Благодарности

Немало людей внесло свой вклад в создание этой книги. Хотелось бы поблагодарить их всех и в отдельности:

Рики Цах и Монику Бауэр за их искренность в отзывах и вдохновение. Родителей и близких, неизменно поддерживавших нас и являвшихся нам опорой. И, разумеется, всех наших друзей, которые верили в нас на протяжении всех этих лет.

Также хотим выразить признательность Йоханнесу Кёку из «Цине Тироль», сыгравшему существенную роль в появлении этого романа.

За помощь и поддержку в поисках материала благодарим доктора Юргена Крауза из баварского Музея армии в Ингольштадте и Карла Бергера из Тирольского музея народных искусств в Инсбруке.

Бастиан Цах, Маттиас Бауэр

Август 2010 года

Примечания

1

Благодарю (лат.)

2

Зд.: Преддверие (лат.).

3

Кобольды – домовые и духи-хранители подземных богатств в мифологии Северной Европы.

4

Недуг (лат.).

5

Айсшток (также ейсшисен) – популярная народная игра в Австрии и Баварии, аналог керлинга.

6

Около 4 метров по тирольским меркам.

7

Ныне (лат.).

8

Опыт (лат.).

9

Невинную жизнь? (лат.)

10

К Христу (лат.).

11

Величайший грех (лат.).

12

Возмездие (лат.).

13

Ис. 61:1–4.

14

Ис. 63:4.

15

Божий недуг (лат.).

16

Достаточно (лат.).

17

Почему? (лат.)

18

Ничего! (лат.)

Content

Бастиан Цах, Маттиас Бауэр
Morbus Dei
Зарождение

Пролог

Adventus

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Morbus

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Hostimentum

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

Эпилог

Благодарности

Примечания