Елена Арсеньева

Тайна мертвой царевны

Никто никогда не узнает, что мы сделали с ними.

П. Л. Войков, член Уральского губернского совета, 1918 год

От автора

Судьба детей последнего русского императора всегда будет порождать множество догадок и домыслов хотя бы потому, что слишком велика в нас вера в чудо, в надежду на спасение невинно пострадавших девушек и их младшего брата. Именно поэтому так много появлялось людей, с большим или меньшим успехом выдававших себя то за одного, то за другого. Исследователи и историки до сих пор спорят – и никогда, похоже, не придут к единому мнению! – была ли хотя бы крупица правды в словах этих самозванцев и самозванок.

Кому-то кажется странным, что самой популярной оказалась среди самозванок личность великой княжны Анастасии Николаевны. На самом деле для этого есть как минимум две причины: явная подтасовка фактов во время поисков останков семьи императора и факт бегства Анастасии… то ли из подвала дома Ипатьева в Екатеринбурге, то ли, по другим документам, из подвала дома Берзина в Перми.

Среди множества женщин, выдававших себя за великую княжну Анастасию Николаевну, особенное внимание привлекают три. Это Наталья Билиходзе, Анна Андерсон и Надежда Иванова-Васильева. Эти книги – попытки исследовать их судьбы, рассказать о том известном и неизвестном, что так волнует воображение людей, преисполненных сочувствия к юной великой княжне и горячей веры в воскресение «мертвой царевны».

Книга первая. Ночная серенада

Memento mori![1]

Дверь не открывалась. Ната шарила, шарила по ней в темноте, толкала что было сил, тупо удивляясь, почему прилипают ладони к ободранной обшивке. Внезапно она наткнулась на какую-то холодную металлическую загогулину и не сразу осознала, что это дверная ручка, за которую надо взяться и потянуть.

И дверь легко открылась. Сразу ударил в лицо свирепый ветер, протащивший колючую пыль с Марсова поля по всей набережной реки Фонтанки, и стало светло.

Ната застыла в проеме, схватившись за косяк, жадно дыша этой стужей, этой пылью, тупо глядя на набережную и стараясь унять дрожь в ногах. Надо бежать, она это отлично понимала: надо бежать! – однако ноги не слушались. Каким-то чудом, Божьим промыслом, не иначе, удалось выбраться из Верочкиной квартиры. Теперь еще бы помог Господь добежать до дому, спрятаться так, чтобы не нашли!

На лбу выступил холодный пот. Ната с усилием оторвала руку от косяка и удивилась: откуда взялись красные перчатки и почему они такие липкие? Внезапно вспыхнуло давнее воспоминание: их семья в театре, девочкам дают шоколад, все сестры снимают свои длинные перчатки, чтобы их не испачкать, а Ната нетерпеливо хватает плитку, которая тает в руках. Перехватив укоряющий взгляд жены английского посланника из ложи напротив, смотрит на свои руки. Белые перчатки все в липких шоколадных пятнах…

Те перчатки были белые, а эти красные. И тотчас Ната обмерла от догадки: да ведь это не перчатки, а кровь!

Верочкина кровь.

Мертвой Верочки.

Убитой…

А кто ее убил? Кто?

Неужели… она, она сама?!

Но нет, она не делала этого. Или сделала, но не помнит, как это произошло? В памяти словно бы смазалось все с того мгновения, когда…

Когда – что?

Она не помнила и этого.

Ната торопливо начала вытирать окровавленные руки о юбку, радуясь, что на черном сукне красного не видно, но тут же заметила, что подол намок и потемнел от крови.

Вспыхнуло воспоминание, как стояла на коленях в темной прихожей и старательно тащила из Верочкиной груди широкий мясницкий нож, разворотивший там, под сердцем, все так ужасно, что Ната едва не лишилась чувств, когда эту рану увидела мельком, а потом свечка выпала из руки, покатилась по полу, погасла, и стало совсем темно. Теперь Верочка лежала на полу, а Ната тащила нож на ощупь, тащила…

Зачем? И куда она его дела потом, этот нож? Спрятала? Где?

Вдруг за спиной прошелестели шаги – такие легкие, что Ната даже не услышала их – почувствовала всем своим перепуганным, напряженным, натянутым, как струна, существом.

Надо было обернуться, но стало страшно, невыносимо страшно.

А вдруг Верочка поднялась и, придерживая края кровавой раны под сердцем, пустилась ее преследовать? Свою убийцу, бывшую подругу, которая Верочке стольким обязана!

Оглянуться?

Нет!

Ната рванулась вперед, навстречу ветру, но тотчас ударилась всем телом в какую-то преграду.

Вскинула глаза – это был человек, показавшийся ужасно, неправдоподобно высоким.

– Пустите! – взвизгнула Ната, отпрянув от широкой груди незнакомца. – Пустите!

– Извольте, мадемуазель, – удивленно пробормотал тот, посторонившись с полупоклоном, и в это мгновение сзади, на лестнице, завопили:

– Ах! Ой! Да что же это?! Держи ее! Лови ее!

…Верочка рассказывала: на милиционеров, сменивших полицейских, теперь у людей надежды не осталось – когда еще раскачаются да явятся туда, где кого-то убили или ограбили! – к тому же в милиции нынешней те же большевики, то есть воры да разбойники, поэтому при больших домах завели свою охрану. Сами жильцы выходили отгонять жадных до чужого добра налетчиков, а если те попадались, доходило и до самосуда.

Вот сейчас ее схватят, увидят эти окровавленные руки, потом найдут Верочку – и все, Нату вздернут на первом же фонаре, а то и забьют до смерти.

Да и если милиция прибудет, все равно расстреляют. Бросят к стене, встанут напротив бабы с винтовками – расстреливали раньше матросы и латыши, затем китайцы, а в последнее время женщины, даже во главе «чрезвычайки» стояла женщина по фамилии Равич! – и пли!..

«Это еще ничего, – ожгла мысль. – Куда хуже, если все-таки в чеку сдадут, а там дознаются, кто ты есть!»

Ната проскочила мимо незнакомца и пустилась вперед со всех ног. Так быстро она бежала только однажды – там, за Камой, в сентябрьском лесу, продираясь сквозь частокол деревьев, бежала, вся усыпанная мелким золотым березовым дождем, а ее ждал Иванов. Схватил за руку, заглянул в глаза своими черными глазами – и сразу стало легче, удалось перевести дыхание, вникнуть в смысл его слов. А потом они побежали вместе, и она уже не боялась упасть, потому что он был рядом.

Ах, если бы и сейчас он был здесь…

«Спасите меня, господин Иванов!» – мысленно крикнула Ната.

И ее словно толкнул кто-то: повернула голову, увидела за выступом стены низкую арку, – и не раздумывая метнулась туда.

С разбегу заскользила по какой-то грязи, налетела на стену, ударилась лицом, тихо ахнула от боли – но тут же замерла, онемела. Вовремя: мимо тяжело прогрохотали чьи-то шаги – вроде бы двух мужчин.

Ната огляделась. Во внутренний дворик-колодец выходили двери черных лестниц. Парадные сейчас почти все позаколочены… ну а вдруг повезет? Вдруг одно окажется открытым, как в Верочкином доме?

Верочка…

Иванов вдруг оказался рядом, сердито прищурился, взглянув Нате в глаза…

Он прав. Не думать, не вспоминать! Сейчас надо спасаться!

Ната кинулась наугад в какую-то дверь, не помня себя, пролетела темным помещением – парадное было распахнуто! И, словно по заказу, табличка на фасаде оказалась не сбитой. «Казачий переулок», – прочитала она, не веря своему счастью. Теперь вон туда, на Загородный проспект, а там совсем близко до Разъезжей, угол Николаевской. Дальше Ната знала дорогу.

Как же удачно, что Петр Константинович несколько дней назад перебрался сюда из того огромного дома на Кирочной, где жили раньше! До Кирочной еще далеко, а Разъезжая почти рядом.

Ната приостановилась, шмыгая носом, тяжело дыша. Сильно же она ушиблась – даже кровь пошла. Теперь нескоро остановится. Когда им с Машкой удаляли гланды, такое у обеих было кровотечение, что доктора до смерти перепугались. И мама тоже…

Руки в крови, подол, теперь и лицо. Не дай бог, попадется кто-нибудь навстречу…

Но вокруг пусто, вокруг пустынно. Это сначала пугало Нату в Петрограде, теперь же она благословила это безлюдье. Ах, как медленно истекает день! Вот если бы стало уже темно! Уличного освещения не осталось и в помине, даже керосинового, и электрические фонари на главных улицах стояли с разбитыми стеклами. Впрочем, электричества все равно не бывало почти сутками.

Теперь это было бы на руку Нате. Но еще светло.

Затаиться, дождаться, пока стемнеет? Нет, ее может кто-нибудь увидеть. Испугается, поднимет крик, созовет людей. Надо бежать!

Ната уткнулась носом в плечо и спрятала окровавленные руки в широченные рукава «малахая», как назвала это одеяние Верочка, напяливая его на подругу и нараспев декламируя:

Тут Иван с печи слезает,

Малахай свой надевает,

Хлеб за пазуху кладет,

Караул держать идет!

– Это Пушкин? – наивно спросила Ната.

– Тебя послушать, так все стихи в мире Пушкин написал, – засмеялась Верочка. – Но нет, это Ершов – «Конек-горбунок».

А потом…

Нет, не надо!

Ната полетела вперед, то и дело оглядываясь. К счастью, погони не слышно и не видно.

Ната ускорила шаги. Улицы, переулки, проходные дворы распахивались перед ней, словно в той книжке-раскладушке «Кто построил Санкт-Петербург», которую когда-то с упоением рассматривали они с Машкой. Книжка была потрепанная, подклеенная, очень в их семье уважаемая. Ее подарили отцу, когда он был еще мальчиком, потом книжку читали старшие сестры, затем – все младшие: она сама, Машка и брат…

Ната почувствовала, что лицу стало очень холодно. Ах да, она плачет.

Больше всего на свете хотелось остановиться и зареветь во весь голос, размазывая слезы и кровь по лицу.

Впрочем, так плакать она еще в детстве отучилась. А сейчас еще и некогда.

Слава богу, вот уже Разъезжая, вот уже и дом, где ее ждет Петр Константинович!

Убогое парадное, грязная лестница, пляшущая под ногами, обшарпанная дверь, которая почему-то плывет то вверх, то вниз.

Ната ударила в нее обоими кулаками.

– Кто там? – тотчас раздался настороженный шепот.

– Откройте, – прохрипела Ната, с усилием сглатывая кровь, – откройте скорей!

Дверь распахнулась, навстречу выплыли из темноты два бледных пятна – вроде бы чьи-то лица.

– Ната, о господи… Что с тобой?! – возопило одно пятно женским голосом, но тут же замолкло, словно подавилось криком.

Другое пятно приблизилось. У него оказались сильные руки, которые схватили Нату, втащили в квартиру. За спиной захлопнулась дверь. Потом пятно спросило голосом Петра Константиновича:

– Что случилось?

– Верочка… – выдавила Ната. – Верочку убили… я ее убила…

– За тобой гонятся? – резко спросило пятно.

– Нет, нет, – прохрипела Ната. – Никого там нет…

И это было все, что она оказалась способна произнести. Что-то тяжелое, непроглядное внезапно накрыло ее, ноги подкосились, и она с облегчением рухнула в мягкую тьму беспамятства.

* * *

«Смертная казнь Николая Второго и отправка его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или Кронштадт – вот яростные, иногда исступленные требования сотен всяческих делегаций, депутаций и резолюций, являвшихся и предъявлявших их Временному правительству…»[2]

* * *

Поезд пришел в Петроград сразу после полудня. Дунаев вышел на набережную Обводного канала. Он так и не решил, куда пойти с поезда. Домой, на Васильевский, явиться он не отважился. Хоть и отрастил бороду с усами, а голову, наоборот, теперь наголо брил, а все-таки там его слишком многие помнили. Уж наверняка бы кто-нибудь из бывших соседей да признал бы судебного следователя Виктора Юлиановича Дунаева в человеке с документами на имя Дунаева Леонтия Петровича. Впрочем, может, и признавать-то уже некому… И все же он предпочел не навещать родные места.

Новые имя и отчество он зазубрил, как в свое время зазубривал Законы Двенадцати Таблиц[3] на юридическом факультете, и радовался, что хотя бы фамилия совпала. Дунаев пошел пешком. По рассказам вагонных попутчиков он уже знал, что немногочисленные в городе трамваи всегда переполнены, люди, случается, гроздьями висят на подножках. Иногда обшарпанные вагончики замирают на путях: электричество в городе включают и выключают по непонятно чьей вольной воле. Порою трамваи останавливаются патрулями, которые затевают проверку документов. Кто-то из пассажиров бросается наутек, вслед гремят выстрелы… Нет уж, лучше от этих ловушек держаться подальше, тем более что до набережной реки Фонтанки было, в общем-то, рукой подать.

Город опустел отчаянно. Извозчиков не встретишь. Дунаев перестал этому удивляться, заметив, как в проулке несколько женщин старательно кромсали ножами палую лошадь, отгоняя тощих, оголодавших собак. Автомобилей почти не видно, только изредка мелькнет грузовик с матросами или чекистами, ощетинившими борта винтовками со штыками. По счастью, рокот моторов был слышен на притихших улицах издалека, и Дунаев успевал шмыгнуть в подворотню или открытое парадное. Привык стеречься «товарищей», хотя мог бы не прятаться: его новые документы были вполне надежными. Получил он их всего неделю назад в Ревеле[4], на одной конспиративной квартире, которая помещалась в грязном дворике, в кривом переулке. Настоящий членский билет, выданный ЦК эстонской коммунистической партии товарищу Дунаеву Леонтию Петровичу, стоил тех бешеных денег, которые были за него уплачены. «Да здравствуют предатели!» – с горькой иронией думал Дунаев, всматриваясь в лицо человека, который вручил ему драгоценный документ. По виду тот напоминал интеллигентного рабочего-мастерового и был совершенно лишен классических примет предателя: ни тебе бегающих глазок, ни подленькой усмешки, ни дрожащих от жадности рук… Впрочем, на того, кто охотно предавал своих товарищей по партии большевиков, Дунаев готов был смотреть без всякого упрека, даже с симпатией.

К членскому билету присовокуплены были разнообразные бумажки с печатями. Благодаря им он раздобыл билет на поезд до Петрограда и вообще-то мог бы даже предъявлять их патрулю на здешних улицах, но слишком многое он на этих улицах повидал, прежде чем смог бежать из города весной 17-го, чтобы чувствовать себя здесь спокойно. Поэтому предпочитал избегать проверок.

Дунаеву казалось, что он идет по заброшенному кладбищу, населенному привидениями. И дело было не только в том, что прохожие были необычайно худы, бледны и оборваны. Дело было прежде всего в том, что на каждом шагу перед Дунаевым возникали призраки тех страшных дней, которые он не смог забыть ни в армии Корнилова, куда бежал из Петрограда, ни в своих последующих скитаниях.

Среди прочего Дунаев вспомнил, как в феврале 17-го, почуяв «свежий ветер революции» – тогда многие упоенно фрондировали, идиоты! – он купил красную ленту и, завязав бант, прикрепил его на двери. Спустя два дня на его глазах убили на улице какую-то девушку. Революционные матросы, это зверье с жадными лицами и голыми обветренными шеями, промчались на грузовике, поливая из установленного в кузове «максима» городские улицы и прохожих. Девушка лежала в снегу, маленькая шапочка свалилась с головы, светлые косы разметались, и одна из них была оплетена красной лентой – почти такой же, какую повесил на своей двери Дунаев, только потемней. И эта лента странно удлинялась. Дунаев смотрел, смотрел, пока не понял, что это кровь.

Он вернулся домой, сорвал ленту и сжег ее в кухонной печи. С тех пор вся его фрондерская дурь иссякла, он понял, что надо или встать на защиту того, что раньше даже они, судебные следователи, называли сквозь зубы «прогнившим режимом», или стреляться.

Случались дни, когда Дунаев жалел, что не застрелился…

Все изменилось в стране мгновенно – 23 февраля 17-го года. Только что, ну вот буквально еще вчера через сверкающие двери ресторанов текла нескончаемая река женщин в мехах и бриллиантах, мужчин в сверкающих мундирах, мелькали под электрическими фонарями лимузины, чьи клаксоны издавали пронзительно-жизнерадостные звуки, гремели на всех улицах колокола многочисленных церквей… правда, витрины ломились от цветов, дамских корсетов, изящных туфелек, париков и дорогих тканей, а не от продуктов, ибо три года шла война… но вот уже засвистел по опустевшим улицам ветер, затаились по домам люди, опустели церкви с обагренными кровью ступенями.

На этих ступенях убивали полицейских.

Дунаева спас сосед, от сына которого он некоторое время назад отвел несправедливое обвинение в растрате. Ворвался – лицо белое, глаза незрячие от ужаса:

– Уходите, Владимир Юлианович, уходите, бога ради! Только что на углу забили полицейского, я сам видел, как женщины его голыми руками рвали на части. Я читал про Французскую революцию, думал, врут про «вязальщиц»[5]… – Сглотнул нервно: – Спасайтесь, голубчик!

И исчез.

Больше Дунаев его не видел, и в квартиру свою, из которой выпрыгнул через окно, едва успев одеться и схватить кое-какие деньги, с тех пор не возвращался.

На улицах воцарился ад кромешный. Ошеломленный происходящим, Дунаев бежал к Окружному суду, на Литейный, но здание уже горело, из окон Дворца правосудия летели документы, картотеки, обрывки изорванных судебных дел – словно листья диковинного могучего дерева, подрубленного под корень. Вместе с ценнейшими сведениями о преступниках сгорели и ценнейшие архивы екатерининских времен. Из прилегающей к Дворцу правосудия тюрьмы предварительного заключения выпустили всех ожидавших суда, ну они и резвились вовсю.

Сосед не соврал: с полицейскими расправлялись с жуткой безжалостностью. Их закалывали штыками, забивали дубинками, топили в Неве.

Кругом гремели выстрелы, падали убитые и раненые. Оружие тогда раздавали всякому-каждому, многие не умели с ним обращаться, и их нимало не беспокоило, куда направлен ствол их пистолета, когда они на ходу обучались стрельбе.

Одна пуля угодила Дунаеву в правое плечо, и неведомо, что бы с ним тогда сталось, если бы его не втащил в подворотню случайно оказавшийся поблизости Кира Инзаев – старинный приятель, еще по юридическому факультету, – и не поволок за собой, тяжело прихрамывая.

Дунаев не мог потом вспомнить, как они добрались живыми до дому Инзаевых! У Киры была болезнь Литта[6]: он ходил враскоряку, нелепо вихляясь худым нескладным телом, но ум имел проворный и прихотливый, а еще – талантливое перо. Дунаев раньше иногда пересказывал ему затейливые случаи из своей практики, и Кира описывал их, иногда размещая в бульварных газетах под псевдонимом Кин (от первых букв его имени и фамилии) и мечтая издать книгу.

Дунаев в свое время был увлечен Верочкой: очаровательной, миниатюрной, изящной, словно бы выточенной из розового мрамора кузиной Киры, воспитанной после смерти ее родителей в его семье, – хоть и понимал, что никогда не придется здесь ко двору. Инзаевы были богаты, с хорошей дворянской родословной. Валерьян Павлович, Верочкин дядюшка, принадлежал к числу близких друзей Петра Аркадьевича Столыпина, был – благодаря этому – вхож и во дворец, так что Дунаев не удивился, узнав однажды, что и Верочка сделалась дружна со старшими великими княжнами, и дружба эта еще окрепла после гибели Столыпина. Известно было, что и император, и государыня не противились встречам своих дочерей с девушками из хороших семей, полагая, что великие княжны не должны сидеть в своих хрустальных башнях, им не повредит больше узнать о народе (так это называлось в императорской семье).

Их высочества Ольга и Татьяна Николаевны приятельствовали с молоденькой фрейлиной государыни – Маргаритой Хитрово, которую звали просто Риткой, но самой близкой для Ольги стала именно Верочка Инзаева – тоже музыкантша, тоже романтическая натура. Девочки из семей Корнаковых, Вивальди, Павелецких близко сошлись с младшими дочерьми императора.

Верочка, изумленно тараща глаза, рассказывала дома, что великие княжны постоянно рукодельничают, через день сами протирают полы в своих комнатах, а в Ливадии даже работают в саду!

Верочке это казалось ужасной нелепицей: она была отчаянная белоручка и неряха – из тех, что без горничной глаза утром открыть ленятся, – зато такая веселая, разговорчивая, очаровательная, что ей все прощалось. А уж кавалеров у нее было такое множество, как ни у кого из ее подруг! Кавалеры, само собой, тоже принадлежали к «обществу», как тогда говорили.

Общество это, впрочем, было не только светским, но и богемным: художники, музыканты, литераторы. Несколько раз у Инзаевых появлялись и старшие дочери императора, чтобы этой богемой полюбоваться.

Дунаев же ни к «обществу», ни к богеме не принадлежал и на такие собрания не приглашался. Да и пригласили бы – не пошел бы.

«Гордый разночинец» (так прозвал приятеля ироничный и остроязыкий Кира), Дунаев решил, что ему в семействе этих прислужников самодержавия делать совершенно нечего, и отдалился от Инзаевых. Но вот теперь случайно встреченный Кира, ничего не спрашивая, привел, вернее, притащил его, бывшего в полусознании, истекавшего кровью, в тот самый дом на набережной реки Фонтанки, оттуда Дунаев когда-то ушел, страшно гордясь своей классовой непримиримостью. Теперь ему было не до нее… У Инзаевых он и пересидел самые опасные дни, быстро залечив свою, к счастью, нетяжелую рану.

С изумлением Дунаев обнаружил, что о Верочке судил во многом ошибочно. Оказывается, она была в него влюблена и после его исчезновения захотела измениться, стать подобной Дунаеву. Ее познакомили со студентами-медиками, сплошь материалистами и марксистами, и она приглашала их к себе, не считаясь с запретами дядюшки, который, впрочем, слишком сильно ее любил, чтобы хоть что-то запрещать всерьез. Верочка надеялась, что однажды Дунаев узнает о том, какой прогрессивной, какой свободолюбивой она сделалась, и вернется к ней.

Великая княжна Ольга Николаевна по-прежнему здесь бывала. Она даже всерьез увлеклась одним из Верочкиных приятелей – Владимиром Топорковым, бывшим в родстве с князем Путятиным и, так сказать, сидевшим меж двух стульев: «обществом» и «народом». Владимир уверял, что видит в Ольге не дочь императора, а «женщину-товарища», звал ехать с собой в Сибирь, где собирался лечить простых людей после окончания медицинского факультета. Однако как только повеяли леденящие душу февральские ветры, он исчез. Впрочем, и прочие молодые «марксисты» больше не посещали Инзаевых. Знакомство с семьей известных монархистов стало нежелательным в нынешние времена…

Почувствовав себя лучше и залечив рану, Дунаев начал выбираться на притихшие улицы, пытаясь найти бывших сослуживцев и понять, что собирается Временное правительство делать с разрушенной судебной системой, и собирается ли вообще что-нибудь делать.

Полиция теперь звалась милицией, она работала под приглядом Советов рабочих и солдатских депутатов. Бывших судейских, впрочем, теперь не трогали – наоборот, даже зазывали на службу новой власти! Дунаев почти решил предложить свои услуги, но тут грянуло отречение государя, царскую семью арестовали и содержали в Царском Селе, а Инзаев начал поговаривать о немедленном отъезде за границу, ибо в сошедшей с ума России ничего не наладится, как не сможет ничего наладиться у человека, отсекшего у самого себя главу! Отсечением главы он называл уничтожение монаршей власти.

Кира с отцом соглашался, тоже твердил, что надо уезжать, а Верочка об этом и слышать не хотела. Больше всего потому, что пришлось бы оставить Дунаева. У них с Дунаевым ожил прежний роман, с новым, впрочем, пылом, и отношения их (эта огромная квартира была словно бы создана для хранения ночных тайн, в том числе альковных!) давно превзошли все то, что происходило между ними раньше. Жили, понятно, во грехе: ну как мог бы Дунаев сделать предложение Верочке, когда в этом доме он находился на положении приживала? Вот восстановится на службе…

Однако все сложилось крайне пошло и неприятно. Инзаев-старший случайно застал их с Верой на диване в ситуации недвусмысленной и, оскорбившись за поруганную честь племянницы, приказал Дунаеву немедля покинуть их дом. Кира был тоже возмущен и отвесил бывшему приятелю пощечину. Понятно, что драться ни с тем, ни с другим Дунаев не мог. Он и ушел. Верочка заламывала руки и кричала вслед ему из окошка: «Вернись! Умоляю, вернись!» – но Дунаев не вернулся. Он наудачу пошел к одному приятелю – тоже судейскому, – и застал того в разгар сборов.

Оказывается, 24 марта президент Вильсон объявил Германии войну, и некоторые американские офицеры, проживавшие в Петербурге и служившие при посольстве, подали просьбы позволить им вернуться домой и вступить в действующую армию. Приятель Дунаева, друживший с одним из них, тоже собрался поехать в Америку и принять участие в войне. На короткое время загорелся этой идеей и Дунаев. Военный атташе, от которого зависело решение этого вопроса, не возражал, понимая, что единственным другим выходом для скрывавшихся русских офицеров будет самоубийство, ибо с каждым днем обстановка в столице бывшей Российской империи становилась все сложнее. Власть теперь фактически принадлежала Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов, а от них пощады бывшим «подпоркам царского режима» ждать не приходилось. Дунаев, впрочем, довольно скоро одумался, в Америку не поехал, а вступил в войско адмирала Корнилова, несмотря на то – возможно, именно поэтому! – что Инзаев не раз проклинал Лавра Георгиевича, поскольку именно он незадолго до этого объявил императорской фамилии об аресте и препроводил ее в Царское Село. Инзаев не желал понять, что Корнилов готов был на все, чтобы облегчить существование заключенных! Однако вскоре, убедившись, что ему мало что удастся сделать, адмирал сложил с себя обязанности главнокомандующего войсками Петроградского округа. На фронте готовилось летнее наступление, и Корнилова перевели на Юго-Западный фронт командующим 8-й армией.

На Юго-Западный фронт направился и Дунаев. Но в августе, памятном мятежом Корнилова и его последующим арестом, все пошло кувырком. После многих передряг Дунаев оказался в Эстляндии, вскоре переименованной в Эстонию, служил в нарвской милиции, но покинул и город, и службу, как только в Нарве была провозглашена Эстляндская трудовая коммуна. Он добрался до Ревеля, но судьба и этого города была предрешена: красные уже стояли меньше чем в сотне километров! Именно тогда Дунаев выправил себе большевистские документы и вернулся в Петербург.

В самое большевистское пекло вернулся!

Но тому были причины.

Он совершенно четко осознавал, что Россия погибла, что прежнего не вернуть. Теперь Дунаев был готов к отъезду за границу и даже знал, к кому следует обратиться, чтобы уйти через Финляндию. Из Ревеля это было сделать проще, однако Дунаев хотел уйти не один, а забрать с собой Верочку.

Все это время он не переставал ее любить. Как ни странно, теперь эта любовь стала даже сильнее, чем прежде, хотя ветры разлуки, наверное, должны были задуть тускловатый огонек прежнего веселого и ни к чему не обязывающего чувства. Однако эти самые ветры превратили искорку в костер. Именно поэтому, уходя из России, Дунаев хотел уйти вместе с Верочкой.

Если, конечно, она не вышла замуж. Если она не эмигрировала с дядей и Кирой еще тогда, полтора года назад. Если она вообще жива!

Удивительно, однако Дунаев почему-то был убежден, что Вера не замужем, не уехала и жива. Никто, кроме него, не знал, как он берег, как лелеял это убеждение, как заботливо охранял его… словно бы защищал ладонями робкий лучик, который освещал беспросветную тьму его жизни.

В эти дни он понял безусловную точность расхожего выражения – луч надежды…

Деньги на подкуп проводника и на сносную жизнь за границей – хотя бы на первых порах – у Дунаева были. Спасаясь из резко покрасневшей Нарвы, пробираясь тайными лесными тропами к Ревелю, блуждая в чаще, он наткнулся на придавленный упавшим деревом труп мужчины. Ветки милосердно скрывали жуткую картину, и только обглоданная зверьем кисть руки высовывалась из-под них, придерживая маленький саквояж со сломанным замком.

Дунаев образца октября 1918 года сильно отличался от себя же февральского. Пережитое закалило и очерствило его. Совершенно бестрепетно он вынул саквояж из мертвой руки и открыл его.

Все содержимое отсырело и заплесневело: и смена белья, и теплый вязаный жилет, и две пары носков, и завернутая в тряпицу краюха хлеба, и слипшийся в единый комок конверт с письмом. Чернила почти сплошь расплылись, и можно было с трудом разобрать только окончание фамилии адресата: -вскому. Благодаря сломанному замку внутрь пробрались какие-то мерзкие насекомые и слизни, устроившись мирно зимовать среди вонючего барахла.

Дунаев брезгливо саквояж отбросил в кусты и пошел было прочь, но тут его словно бы кольнуло что-то… Вернулся, вытряхнул остатки вещей, ощупал саквояж, вспорол ножом дно – и наткнулся на мешочек с золотыми украшениями. Украшения особой ценностью не отличались, но все-таки это было золото – самая надежная валюта на свете! Его было не столь много: несколько перстней, три даже с бриллиантами; прекрасные, похоже, старинные серьги с сапфирами; пара серег попроще; нагрудные женские часики, которые, конечно, не шли, но золотая оправа которых, несомненно, представляла собой некоторую ценность; несколько крупных розовых жемчужин на шелковой нитке, завязанной узелком, – видимо, часть рассыпавшегося ожерелья; а также одинокая золотая запонка с желтым дымчатым топазом, на котором отчетливо читались две искусно выгравированные буквы – Ф&Н.

– Заветный вензель – Ф да Н, – пробормотал Дунаев, перефразируя Пушкина.

Он тупо разглядывал неожиданное богатство, которое не смогла повредить сырость.

Конечно, вряд ли все это упало с неба! Возможно, драгоценности были награблены. Возможно, куплены. Возможно, сняты с трупов.

Да и что? Поблизости не имелось полицейского участка, куда их можно было бы сдать. Поблизости не отыскался монастырь, которому их можно было бы пожертвовать. Поблизости не встречалось голодных нищих, которым можно было бы подать на пропитание. Дунаев сам голодовал и нищенствовал. Он в первую минуту даже не слишком обрадовался находке – больше пожалел, что не сохранился хлеб, который можно было бы съесть прямо сейчас! К слову сказать, он еще больше наголодался, пока добрался до Ревеля и смог продать одно из колец. Насытившись, стал соображать лучше – и наконец-то осознал, что в руках у него ключик, которым он сможет отомкнуть дверь, ведущую… куда? Да не важно. Главное – откуда!

Из России.

Из страны, которой больше не было.

Теперь Дунаев был занят тем, чтобы раздобыть документы, с которыми можно без опаски вернуться в Петроград и забрать Верочку. И вот он в Петрограде!

Еще в поезде начало его терзать беспокойство. Дунаев в душе подтрунивал над собой, называя это беспокойство обычным нетерпением влюбленного, слишком долго жившего в разлуке с предметом своих чувств, но когда он отошел от площади перед Балтийским вокзалом, вдруг что-то произошло… Дунаев отчетливо помнил этот миг, когда ощущение страшной потери вдруг стиснуло сердце, вещий недобрый холод оледенил душу, словно черный ворон сел ему на плечо и каркнул: «Nevermore!»[7]

Он шел как мог быстро, и вот наконец показался дом, в котором жила Верочка.

* * *

«…Вечером 16 июля нового стиля 1918 года в здании Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, располагавшейся в Американской гостинице города Екатеринбурга, заседал в неполном составе областной Совет Урала[8]: председатель Совета депутатов А. Г. Белобородов, председатель областного комитета партии большевиков Г. Сафаров, военный комиссар Екатеринбурга Ф. Голощекин, член Совета П. Л. Войков, председатель областной ЧК Ф. Лукоянов, члены коллегии Уральской областной ЧК В. Горин, И. И. Родзинский и комендант Дома особого назначения (дом Ипатьева) Я. М. Юровский.

Присутствующие решали, что делать с бывшим царем Николаем II Романовым и его семьей. Сообщение о поездке в Москву к Я. М. Свердлову делал Ф. Голощекин. Санкции Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета на расстрел семьи Романовых Голощекину получить не удалось. Свердлов советовался с В. И. Лениным, который высказывался за привоз царской семьи в Москву и открытый суд над Николаем II и его женой Александрой Федоровной, предательство которой в годы Первой мировой войны дорого обошлось России.

– Именно всероссийский суд! – доказывал Ленин Свердлову. – С публикацией в газетах. Подсчитать, какой людской и материальный урон нанес самодержец стране за годы царствования. Сколько повешено революционеров, сколько погибло на каторге, на никому не нужной войне! Чтобы ответил перед всем народом! Вы думаете, только темный мужичок верит у нас в доброго батюшку-царя? Не только, дорогой мой Яков Михайлович! Давно ли передовой ваш питерский рабочий шел к Зимнему с хоругвями? Всего каких-нибудь тринадцать лет назад! Вот эту-то непостижимую «расейскую» доверчивость и должен развеять в дым открытый процесс над Николаем Кровавым…

Я. М. Свердлов пытался приводить доводы Голощекина об опасностях провоза поездом царской семьи через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем:

– Ну и что же, что фронт отходит? Москва теперь – глубокий тыл, вот и эвакуируйте их в тыл! А мы уж тут устроим им суд на весь мир.

Но была еще одна причина, которая решила судьбу Романовых не так, как того хотел Владимир Ильич.

Относительно вольготная жизнь Романовых (особняк купца Ипатьева даже отдаленно не напоминал тюрьму) в столь тревожное время, когда враг был буквально у ворот города, вызывала понятное возмущение рабочих Екатеринбурга и окрестностей. На собраниях и митингах на заводах Верх-Исетска рабочие прямо говорили:

– Чегой-то вы, большевики, с Николаем нянчитесь? Пора кончать! А не то разнесем ваш Совет по щепочкам!

Такие настроения серьезно затрудняли формирование частей Красной Армии, да и сама угроза расправы была нешуточной: рабочие были вооружены, и слово с делом у них не расходилось. Требовали немедленного расстрела Романовых и другие партии. Еще в конце июня 1918 года члены Екатеринбургского Совета эсер Сакович и левый эсер Хотимский на заседании настаивали на скорейшей ликвидации Романовых и обвиняли большевиков в непоследовательности. Лидер же анархистов Жебенев кричал нам в Совете:

– Если вы не уничтожите Николая Кровавого, то это сделаем мы сами!

Не имея санкции ВЦИКа на расстрел, мы не могли ничего сказать в ответ, а позиция оттягивания без объяснения причин еще больше озлобляла рабочих. Дальше откладывать решение участи Романовых в военной обстановке означало еще глубже подрывать доверие народа к нашей партии. Поэтому решить наконец участь царской семьи в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске (там жили братья царя) собралась именно большевистская часть областного Совета Урала. От нашего решения практически зависело, поведем ли мы рабочих на оборону города Екатеринбурга или поведут их анархисты и левые эсеры. Третьего пути не было»[9].

* * *

– Господин Иванов, спасите меня! Спасите!

– Кого она все время зовет, Петя? Кто такой господин Иванов? – Елизавета Верховцева с тревогой обернулась к мужу, чье лицо едва можно было различить в тусклом свете люстры с единственной оставшейся лампочкой: с электроэнергией были такие скачки и перебои, что лампы перегорали мгновенно, а новых взять было негде.

– Тот человек, который спас ее и передал мне, – пояснил Верховцев. – Вряд ли это его настоящая фамилия, конечно. Мне приходилось слышать, как его называли Сидоровым.

– Это не смешно, Петя! – раздраженно воскликнула Елизавета Ивановна.

– Я говорю совершенно серьезно, Лиза, поверь. Это человек с десятком фамилий и десятком обличий. Впрочем, это сейчас не важно. Лучше подумай, во что Нату переодеть. Нам самое позднее через полчаса надо выйти, иначе на поезд опоздаем.

– Петр, ты уверен, что мы можем ехать?! – всплеснула руками Елизавета Ивановна. – Она в таком состоянии…

– Мы должны уехать немедленно! – резко бросил Верховцев. – То, что произошло сегодня у Инзаевых, слишком серьезно, чтобы не обращать на это внимания. Я в Петрограде давно чувствовал себя как на пороховой бочке. Появление Наты в нашей семье может вызвать разговоры, у меня постоянно такое ощущение, что за мной следят. Я тебе говорил о том человеке, который шел за нами по Литейному от лотков букинистов до самой Кирочной? Это ведь из-за него мы съехали сюда… Дай бог, если он был один, но сколько еще таких могло остаться незамеченными? Зря я тянул с отъездом. Надо было сразу везти Нату в Москву, но я ждал появления Иванова. Надеялся на его помощь. Но теперь больше ждать нельзя, пора уезжать! Вернее, бежать! Нату обязательно будут искать. И если ее кто-то успел увидеть… или, не дай бог, узнать… Она ведь бывала там раньше! Конечно, все уверены, что никого больше нет в живых, это официально заявлено, однако разговоры я слышал всякие, самые настораживающие. Ах, как это было неосторожно – туда идти! Как можно было отпустить ее одну!

– Петя, я даже не предполагала, что она побежит к Вере, – виновато пролепетала жена. – Она уверяла, что просто побродит около дома: все время сидеть взаперти невозможно, она уже и там насиделась, ведь это полтора года длилось, ты пойми.

– Понимаю, – вздохнул Верховцев. – Ладно, что случилось, то случилось. Лиза, поставь греть воду, да поскорей. Надо ее умыть и очень тщательно вымыть руки. Зажги лампу, принеси щетку, чтобы ничего не осталось под ногтями.

Он поднял руку девушки, покрытую засохшей кровью, и снова ужаснулся случившемуся.

– Боже мой, боже мой, что же там произошло? – простонала Елизавета Ивановна. – Неужто Вера и в самом деле убита?!

И она замерла, прижав пальцы ко рту, потому что девушка, лежавшая в забытьи, вдруг пошевелилась и прошептала:

– Господин Иванов! Помните? «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной…»[10]

Она пропела эту строку с такой трогательной нежностью, что на глаза Елизаветы Ивановны невольно навернулись слезы. А Ната продолжала:

– Я столько раз это пела, пока вас не было… Вернитесь! Спойте мне снова. Скажите, что все будет хорошо, что меня не найдут!

– Опять она его зовет… – вздохнула Елизавета Ивановна.

– Лиза, согрей воды поскорей, говорю я тебе! – уже сердито повторил Верховцев. – Пересмотри свои верхние вещи – что может ей пригодиться? То, что на ней, придется выбросить. Откуда взялось это ужасное старье, этот жуткий салоп, армяк, зипун… даже не знаю, каким словом назвать?! Ушла вроде бы в нормальном пальто.

– Да, в отличном пальто, в сереньком таком, – подтвердила Елизавета Ивановна. – Послушай, а может быть, ее ограбили, Петя? Ограбили, забрали пальто…

– Если бы забрали пальто, она прибежала бы в одном платье, – резонно возразил Верховцев. – И при чем тогда тут Вера, ее убийство? Почему у Наты руки окровавлены?! Жаль, нам некогда ждать, пока она окончательно придет в себя, мы ничего не можем сейчас выяснить. Лиза, прошу тебя, поторопись! Ищи для нее одежду!

Елизавета Ивановна пошла было из комнаты, но замерла, опять услышав срывающийся на крик голос:

– Господин Иванов, это вы?

Верховцев склонился к ней:

– Ната, милая, это же я, Петр Константинович. Разве ты не узнаешь меня?

– Господин Иванов… где вы, пожалуйста, вернитесь! – Голова с растрепанными волосами металась по подушке. – Вернитесь!

Елизавета Ивановна испуганно заломила руки:

– Петя, она так кричит! Я боюсь, что услышат соседи. Напротив живут такие мерзкие люди… Еще донесут в чеку! Вот тогда мы точно никуда не уедем. Ради бога, скажи ей, что ты и есть этот господин Иванов. Она все равно лежит с закрытыми глазами и ничего не видит.

– Займись своими делами, Лиза, – сухо ответил ее муж.

– Да, пойду поставлю воду. Господи, переживу ли я этот вечер?! – Она с трудом подавляла рыдания.

– Успокойся, Лиза, – обнял ее Верховцев. – Мы должны выполнять свой долг. И мы, и Филатовы, и господин Иванов, и все другие, кто посвятил себя этому благородному делу и дал клятву еще в те времена, когда казалось, что от нас не потребуется ничего опасного… Мы должны выполнять свой долг, несмотря на риск, несмотря на жертвы, которые мы приносим.

– Мы так и не узнали, что стало с Филатовыми, – прошептала Елизавета Ивановна, не отрываясь от плеча мужа. – Удалась ли подмена?

– Я не хотел тебе говорить, – вздохнул Верховцев. – Нет, ничего не получилось. Смогли спасти только Нату.

– Господи! – Елизавета Ивановна отстранилась, с ужасом взглянула в лицо мужа. – Давно ты это знаешь?

– Давно, – кивнул Верховцев. – Мне успел рассказать об этом Иванов еще при нашей встрече в Перми.

– И ты молчал! – упрекнула Елизавета Ивановна. – Почему не сказал мне?

– Это все слишком страшно, Лиза, – хрипло ответил Верховцев.

– Где же теперь Филатовы?

– Лиза, я потом об этом расскажу, хорошо? – сухо проговорил Петр Константинович. – Только не сейчас! У нас нет времени. Если опоздаем к поезду, на котором служит мой знакомый, мы сегодня не уедем. Тогда я и за нашу участь не поручусь. И за участь этой бедняжки…

– Скажи только одно: Филатовы живы? – чуть ли не взмолилась Елизавета Ивановна.

– Нет, – резко ответил он.

– Я знала, я чувствовала! – Елизавета Ивановна закрыла лицо руками. – Потому и боялась тебя расспрашивать… А те… те, кого они должны были заменить? Они еще живы?

– Ничего не знаю точно, – уклончиво ответил Верховцев. Он все знал точно, однако не хотел сообщать об этом жене. – Иванов отвечал только за Нату. Другие сопровождающие не подавали о себе никаких вестей. Это плохо, Лиза. Мы должны быть готовы к тому, что эта девочка осталась одна, совсем одна на свете, а главное, что мы должны справиться с этой ситуацией без всякой посторонней помощи. Ее жизнь зависит только от нас. Теперь, после гибели Веры, только мы знаем, кто она такая. Сейчас об этом, конечно, лучше на время забыть, но наш долг – ее спасти! Конечно, хорошо бы при этом спастись и самим, но это уж как бог даст.

– Господин Иванов! – снова раздался умоляющий шепот. – Это вы?

Елизавета Ивановна, подавив рыдание, выбежала из комнаты, а Верховцев положил ладонь на горячий лоб девушки:

– Да-да, Ната. Это я, я здесь.

– Господин Иванов, как я рада, что вы вернулись! – радостно воскликнула девушка, прижимая ко лбу его ладонь. – Знаете, я вас все время вспоминаю… А вы меня вспоминали?

– Конечно, Ната, конечно, – ответил Верховцев, и сердце его вдруг так и зашлось от жалости к этой несчастной девушке, от страха за нее и за них с женой, от смертельной тоски по прошлому, которое ушло безвозвратно.

Да, конечно, всякое прошлое уходит безвозвратно, его сменяет настоящее, и, если оно не радует нас, нам в утешение остаются мечты о будущем, однако Верховцев ужасался настоящему, а будущее вообще представлялось ему жуткой клубящейся кроваво-красной тьмой!

– Не называйте меня Натой, – попросила девушка. – Я знаю, что мне надо к этому имени привыкнуть, а старое забыть, но я так хочу то имя услышать, которым вы меня там, в лесу, называли! Помните, вы мне сказали: «Здравствуйте, Настасья Николаевна! Давайте по лесу немножко прогуляемся, хорошо, Настасья Николаевна?» И мне вдруг так смешно стало, что я – Настасья, хотя я была ужасно напугана. Правда, было очень страшно, особенно когда я бежала к вам через рощу в этой Нижней Курье! – Ната вздрогнула. – Слово такое ужасное – Курья… Мне представлялась изба на курьих ногах и все время казалось, что она откуда-то сейчас приковыляет и из нее выскочит Баба Яга! Но появились вы. Я сначала испугалась: вы были во всем черном, так мрачно смотрели своими черными глазами! И вдруг вы говорите: «Здравствуйте, Настасья Николаевна!» Мне сразу легче стало. А помните зайца? Ну, которого вы подстрелили из вашего револьвера, чтобы меня накормить? Неужели не помните? Около той усадьбы, где мы должны были найти пищу и ночлег, а усадьба оказалась сожжена, и никого не было… вы так и не сказали, что стало с хозяевами, но я и сама поняла, что они погибли… Мне было так страшно! Я все время плакала, а вы в это время того зайца ободрали, и разделали, и поджарили, найдя в развалинах остатки печурки. Мясо подгорело, но вы заставили меня есть, а я плакала, плакала… И тогда вы сказали: «Жаль, что я не могу плакать, мясо несоленое до чего противное! Может быть, Настасья Николаевна, вы одолжите мне немного своих соленых слез?» Я тогда чуть не подавилась, но все же перестала рыдать, немного успокоилась и почти доела зайчатину. А потом говорю: «Больше не могу, лучше на завтра оставить». А вы так ворчливо приказали: «Ешьте-ешьте! Мало ли что с нами завтра будет! Вот, помню, сидел я в тюрьме у большевиков еще зимой, а передачи мне носить особо некому было: только тетушка старенькая редко-редко навещала меня. Очень голодно жилось! И когда она приносила что-нибудь, я немедля, в тот же день, все продукты изничтожал до крошки: обидно, думал, будет, если ночью расстреляют и еда пропадет». Наверное, эти слова должны были повергнуть меня в ужас, но нет – не повергли. Я послушно догрызла остатки зайца. Помните, господин Иванов?

– Да-да, все помню, – хрипло подтвердил Верховцев.

– Нам было так трудно, так опасно пробираться в обход Перми, чтобы встретиться с Петром Константиновичем, помните? – продолжала Ната. – А теперь мне кажется, это была чудесная прогулка. Осенний лес напоминал прекрасный сад, украшенный желтыми цветами! И мы говорили, говорили… Я вам всю свою жизнь рассказала: и как росла, и как мы с сестрами в госпитале работали, как учили раненых грамоте, и про Луканова, и про этих ужасных солдат в Екатеринбурге, и про того, который в меня стрелял… Про все рассказала: и про плохое, и про хорошее. Я думала, вы со мной и Петром Константиновичем дальше поедете, а вы куда-то исчезли. Но на самом деле вы все равно как будто всегда со мной. Здесь, в Петрограде, только воспоминания о вас помогают мне держаться. Я раньше так любила этот город! Конечно, Москву и Ливадию гораздо больше, но Петроград тоже очень сильно любила. А теперь он превратился в ужасное гнездилище врагов и убийц. Как будто какой-то самый злой на свете колдун махнул волшебной палочкой – и все на свете заколдовал. Иногда я не могу уснуть от горя, но вспоминаю, как тогда, в ту ночь, чтобы мне не было страшно в той мертвой усадьбе, вы пели… пели по-немецки. Я немецкий никогда не любила, но это звучало так прекрасно:

Leise flehen Lieder

Durch die Nacht zu dir;

In den stillen Hain hernieder,

Liebchen, komm zu mir!..[11]

Сердце у Верховцева болело все сильней. Слышать этот прерывающийся голосок было так же невыносимо, как исповедь умирающего человек.

Вернее, уже умершего. Ведь она, можно сказать, восстала из могилы!

«Господи, помоги ей! – мысленно взмолился Верховцев. – Помоги нам всем, Господи!»

– Петя, вода согрелась! – окликнула Елизавета Ивановна, выходя из кухни, но он только махнул рукой, продолжая слушать неровный, задыхающийся голос Наты:

– Знаете, господин Иванов, вы мне и сегодня помогли спастись. Честное слово, мне кажется, что я, когда бежала, вас все время видела впереди. И в ту арку, где я спряталась, я потому вбежала, что мне показалось, будто вы меня туда подтолкнули. И когда у меня ноги подкашивались, мне слышалось, будто вы мне говорите – так же, как там, в лесу: «Слишком много сил было приложено, чтобы вас спасти, Ната! Если вы сдадитесь, вы уничтожите все наши усилия. И все жертвы, которые были ради вас принесены, окажутся напрасными!» Да, меня это заставляло идти. Но я все время думала о тех жертвах, ради меня принесенных. Та девушка, которая бежала мне навстречу в Нижней Курье, которая вернулась вместо меня в подвал… Жива ли она? А моя семья? Я обещала ничего не спрашивать, но я не могу не думать о том, как на их участи отразилось мое бегство! Нет-нет, я знаю, что все будет хорошо с ними, не может не быть хорошо! Я должна в это верить, иначе не смогу жить! Но… но те люди в усадьбе – их убили из-за меня, да? Скажите, господин Иванов?

– Я не знаю, Ната, – глухо ответил Верховцев, убирая ладонь с ее лба. – Война! Кругом идет война, и никто из нас не может поручиться, что он будет жив завтра или даже через час. Революция и война требуют постоянных жертвоприношений. Но вы ни в чем не виноваты, помните: виноваты те, кто разжег этот страшный пожар в России.

– Да, я понимаю, конечно… – вздохнула Ната и вдруг снова нервно встрепенулась: – А Верочка? В ее гибели в самом деле виновата я? Лучше бы я не ходила к ней сегодня. Но я пошла потому, что она в прошлый раз пообещала у каких-то людей точно выяснить, что сталось с мамой, с сестрами… Здесь ведь все время твердят, что мы погибли – все. Но я-то совершенно точно знаю, что это не так! Я ведь не погибла! Я жива! И если я смогла бежать, наверное, и они тоже? Но я ничего о них не знала. Вера обещала выяснить и рассказать. А вместо этого… Как это было страшно, если бы вы только знали! Вот только что она была жива, смеялась – и вдруг…

– Она сказала, у кого это может выяснить? – вдруг насторожился Верховцев. – Сказала, кто эти люди, которые все точно знают?

– Нет, – вздохнула Ната.

– Петя, время уходит! – напомнила Елизавета Ивановна.

– Что же это получается? – словно не слыша, пробормотал Верховцев. – Что же это за люди вдруг возникли такие всезнающие?

– Петя! – простонала жена.

– Да, – резко сказал Верховцев. – Пора! Ната, очнись, посмотри на меня. Это я, Верховцев.

Девушка распахнула испуганные глаза, огляделась недоверчиво:

– Петр Константинович? А где господин Иванов? Он был здесь! Я говорила с ним!

– Да, – с трудом прокашлявшись, подтвердив Верховцев. – Но он только что ушел. Он… он срочно уехал в Москву. И мы тоже должны как можно скорей отправиться туда.

– Я постараюсь, – кивнула Ната, приподнимаясь. – Но как же я могу ехать? У меня руки в крови, – испуганно оглядела она себя и зажмурилась: – Какой ужас!..

– Успокойся, – резко приказал Верховцев, боясь возвращения истерики. – Надо поскорей вымыться и переодеться. Прошу, держись, держись, Ната. Ни о чем плохом не думай. Помни: мы едем в Москву! Ты ведь любишь Москву? Вот и думай о ней. Вспоминай, как ты там бывала, вспоминай обо всем хорошем, что было в твоей жизни. Это поможет тебе быть сильной. Думай про господина Иванова. Он просил тебя быть сильной – как тогда, в лесу. Он просил напомнить тебе, что ты не имеешь права на слабость. Иначе все жертвы, которые были принесены ради твоего спасения, окажутся напрасными!

– Да, хорошо. Да. Я постараюсь быть сильной. Мы едем в Москву…

* * *

«Несмотря на то что слухи об убийстве Николая Романова не получили до сих нор официального подтверждения, они продолжают циркулировать в Москве. Вчера, со слов лица, прибывшего из Екатеринбурга, передавалась следующая версия о случившемся: когда Екатеринбургу стало угрожать движение чехословаков, по распоряжению местного совдепа отряд красногвардейцев отправился в бывший губернаторский дом, где жили Романовы, и предложил Царской семье одеться и собраться в путь. Был подан специальный поезд в составе трех вагонов. Красноармейцы усадили Романовых в вагон, а сами разместились на площадках. По дороге будто бы Николай Романов вступил в пререкание с красноармейцами и протестовал, что его увозят в неизвестном направлении, что в результате этой перебранки красноармейцы якобы закололи Николая Романова. Тот же источник передает, что великие княжны и бывшая Императрица остались живы и увезены в безопасное место. Что же касается бывшего наследника, то он тоже увезен, отдельно от остальных членов семьи. Все эти сведения, однако, не находят подтверждения в советских кругах»[12].

* * *

Этот дом старожилы Петербурга звали «дом Тарасовых». Собственно говоря, это был не один дом, а несколько пристроенных друг к другу. Они выходили на набережную и на 1-ю Роту Измайловского полка[13]. Всего квартир в доме было двести, самой разной величины и удобства, годных и для самих братьев Тарасовых (они занимали четырнадцать комнат), и для помощника министра финансов, и для обедневшего, но еще не вполне разорившегося князя, и для гвардейского офицера, и для учителя, врача, мелкого чиновника и даже для рабочего, получавшего хорошее жалованье.

Инзаевы занимали восьмикомнатную квартиру в третьем этаже.

В доме – не во всем, конечно, только в некоторых парадных, – имелся лифт, и Дунаев часто вспоминал, как они с Верочкой, уговорив швейцара не сопровождать их (вернее, сунув ему рубль), целовались в отделанной вишневым бархатом кабине, очень похожей на коробочку для дорогих духов, только с зеркалами и причудливыми светильниками по стенам, и перед тем как выйти, Верочка строила глазки своему отражению и бормотала что-нибудь вроде: «боже мой, как я непристойно выгляжу!» или «У меня совершенно порочный вид!». От этих трагических реплик Дунаев начинал так хохотать, что у него чуть ли не судороги делались, а Верочка обижалась, поэтому они выходили из лифта вовсе не как пылкие любовники, а почти как враги, и это до поры до времени отводило от них подозрения Верочкиных родственников… Ах, как все это сейчас вспоминалось, как ласкало душу, но все-таки не могло отогнать тревоги!

Дунаев даже споткнулся, когда увидел дом Тарасовых: раньше всегда такой нарядный, внушительный, а теперь словно бы пригнувшийся, обшарпанный, как бы покалеченный. Вот здесь пулеметная очередь оставила глубокий след на стене, там заколочены фанерой окна, а из других торчат уродливые закопченные трубы «буржуек» – небольших железных печек, на которые перешли чуть ли не все петербуржцы. «Буржуйками» их называли за необычайную прожорливость. Ради того, чтобы прокормить этих маленьких дымящих зверей, были разобраны чуть ли не все деревянные дома, которые стояли заброшенными, сожжено множество мебели, книг… целые библиотеки исчезали бесследно в их огнедышащих пастях! Грели «буржуйки», только пока пылал огонь: в эти минуты на них даже можно было что-нибудь приготовить, но они потом мгновенно остывали, а уж чадили нещадно! Черной гарью были закопчены окна, из форточек которых торчали трубы «буржуек», черная гарь клочьями висела на стенах.

Дунаев с трудом удержался, чтобы не схватиться за сердце. Многое он повидал за минувшие полтора года, но в его воображении этот дом оставался таким, как раньше: величественным и в то же время уютным обиталищем любимой женщины, очаровательной, шаловливой, незабываемой. И змеей ужалила мысль: а Верочка – она тоже изменилась? С чего он взял, что она осталась прежней?! Что сделали с ней война и это невыносимое время? Да полно, найдет ли он ее вообще?!

Сдерживая нервную дрожь, Дунаев подошел к знакомому парадному, протянул руку – толкнуть дверь, – но в эту минуту она сама собой распахнулась, и перед ним возникла маленькая женская фигурка, облаченная в какую-то нелепую громоздкую одежду – не то пальто, не то тулуп, – бывшую ей явно не по росту. Дунаев успел заметить бледное перепуганное личико, низко сползший на лоб платок и ярко-красные перчатки на руках.

В первое мгновение он так и подумал: что за перчатки такие диковинные и до чего же нелепо они смотрятся в сочетании с этим тулупом! А девушка, на миг помедлив, бросилась вперед, словно не видя Дунаева, ударилась в него всем телом – она и в самом деле была маленького роста, едва доставала ему до плеча, – и взвизгнула истерически:

– Пустите!

– Извольте, мадемуазель, – удивленно пробормотал Дунаев, машинально посторонившись, и в это мгновение сзади, на лестнице, завопили:

– Ах! Ой! Да что же это?! Держи ее! Лови ее!

Девушка проскочила мимо Дунаева, и до него только сейчас дошло, что руки-то у нее не в перчатках, а в крови…

Сыскной пес, которого он считал давно сдохшим, в этот миг внезапно ожил в его душе, вскинул голову и возбужденно залаял. Дунаев повернулся и кинулся вслед за девушкой. Было не важно, что она совершила, по какой причине, не важно даже, кто она такая, – сыскной пес знал службу: догнать! Схватить! Задержать!

Дунаев был высоким и длинноногим, однако эта маленькая девушка бежала с необычайной быстротой. Видимо, она совершила что-то воистину страшное, ее саму ужаснувшее, потому что только до смерти напуганный человек мог мчаться с такой скоростью. Дунаевв видел мельканье ее маленьких ножек. Чудилось, ее невысокую фигурку несет ветром! Самое удивительное, что ветер был встречным, Он мешал Дунаеву, бил его в лицо и в грудь, хоть немного, да замедлял его бег, а вот девушка ветра словно бы не замечала: казалось, он был для нее попутным, он подхватил ее и нес, уносил от Дунаева.

Как назло, набережная была пуста, некому крикнуть: «Задержите ее!» Правда, сзади раздавались чьи-то торопливые шаги и сбившееся дыхание. Кто-то тоже бросился в погоню за этой девушкой. Дунаев изо всех сил наддал ходу, но внезапно споткнулся, почти тотчас поймал было равновесие, но в это мгновение на него наскочил тот, кто бежал сзади. Дунаев головой вперед пролетел несколько шагов, с трудом удержался на ногах, а когда выпрямился, набережная впереди была пуста.

Девушка исчезла.

– Куда ж она запропала?! – потрясенно выдохнул кто-то сзади. – Будто корова языком слизнула! Дивья!

Дунаев обернулся. Перед ним стоял невысокий тощий человек в куцей шинелишке с обгорелыми полами, туго перепоясанной обрывком толстой веревки. Он утирал вспотевшее лицо облезлым треухом, обнажив очень круглую, словно на токарном станке выточенную, голову с неровно, лесенками подстриженными темно-русыми волосами.

Наконец незнакомец снова нахлобучил треух и уставился на Дунаева.

– Чего таращишься? – сердито рявкнул он, сверкнув рыже-карими глазенками. – Прос. ал, все прос…л, язви тя в душу!

– Какого черта ты на меня наскочил? – рявкнул в ответ и Дунаев.

– Дык спотыкнулся, – мигом сбавив тон, пояснил незнакомец. – Вишь, каковы на мне отопки? Каково не заплестись?

И он поднял ногу, обутую в крайне изношенный солдатский башмак с грязными обмотками[14]. Подметка у башмака отставала, и загадочное слово «отопки» мигом стало понятно Дунаеву.

– Чего попусту трекаться? – вдруг спохватился незнакомец. – Бежим-ка! Глядишь, еще и догоним убивцу!

Он схватил Дунаева за руку и пустился вперед на своих кривоватых, но очень проворных ногах. Они промчались до конца квартала, но набережная по-прежнему была пуста – никого они не догнали. Легко можно было догадаться, что когда Дунаев споткнулся и перестал следить за бегущей впереди девушкой, она шмыгнула в какой-нибудь двор или ей попалось удобное парадное, через которое она и сбежала. Вот только пойди найди ту подворотню или парадное. Тем паче, что девушка вряд ли там до сих пор стоит и ждет, чтобы ее схватили!

– Да, упустили, – с сожалением пробормотал Дунаев, не без усилий усмиряя того сыскного пса, который пробудился в его душе и теперь нипочем не желал оказываться от погони. – А она в самом деле убила кого-то или просто так крик подняли?

– Кто ж за просто так про убивство горлопанит?! – возмущенно глянул на него незнакомец. – Она барышню одну зарезала.

Сообщив это, он наклонился и попытался приладить на место подметку, отчего голос его зазвучал не вполне внятно:

– Больно хорошую барышню порешила, падла этакая! Добрую! Прям как меня самого зарезала, паскуда. Мы с той барышней душа в душу жили!

Дунаев взглянул на опаленную на спине шинельку, грязный треух, «отопки». Очевидно, этот невзрачный человечек называл барышней какую-нибудь кухарку или горничную, с которой он и жил «душа в душу». То-то кинулся сломя голову «убивцу» ловить!

– Любушка твоя была, что ли? – спросил Дунаев, еще раз азартно оглядывая опустевшую набережную и мысленно прикидывая, куда могла шмыгнуть «убивца». – Соболезную…

– Любушку?! – снизу вверх, не разгибаясь, изумленно уставился на него человек. – Сказанул, ну, сказанул! Мы пролетарского происхождения, а она барышня, из бывших. Но хоть и чуждый элемент, все ж таки доброй уродилась души. В квартире жила огромаднейшей! Барахла там завалялось несчитано, а особливо белья всякого, простыней да наволок. А она одна осталась: дяденька сердцем помер, не пережив крушения старого мира, братца шальная пуля на улице нашла. На что жить? Барышня шибко благородная: самой ей идти простынями торговать, понятное дело, зазорно было. Я ей поперва уголька помог в квартиру поднести, потом шкап на дрова порубил – так вот и познакомились. Единова она мне гырт: вы, гражданин Сафронов, не затруднились бы кой-чего на толкучке продать? С вашей, конечное дело, выгодой, гырт?

Дунаев не без труда сообразил, что «гырт» значит «говорит».

– Ну, коли с выгодой, то кто же откажется? – продолжал «гражданин Сафронов». – Я раз продал кучу ее тряпья, деньги ей принес, другой раз продал, вот и нынче должен был забрать узелок с бельишком. Влез в третий этаж, стучусь в дверь, ору: «Вера Николаевна, отворите, это я, Сафронов Вениамин Ильич, знакомец ваш!» Потом гляжу – дверь приотворена. Я зашел, а она в сенях на полу лежит с ножиком в грудях. Я и руки врозь! И тут мимо меня шмыг эта, убивца-то!

– Что ты сказал?! – прохрипел Дунаев.

– Грю, мимо меня она, убивца, стал-быть, шмыг, – заново завел Сафронов, но Дунаев сгреб его за грудки:

– Как ее звали?!

– Почем же мне знать?! – затрепыхался Сафронов, пытаясь вырваться. Треух сполз ему на глаза. – Неужто я ее разглядел, падлу?! Там, в сенях-то, темно было!

Но Дунаев уже понял, что не ослышался.

Он отшвырнул Сафронова и помчался обратно по набережной.

Мыслей не было, только чернота какая-то клубилась в голове. И ни одним лучиком надежды она не освещалась, только раскаяние разрывало душу: почему не взял извозчика на вокзале, зачем пошел пешком? Ведь терзало, терзало его предчувствие, отчего же не послушался голоса сердца?! Всего полчаса, какие-то несчастные полчаса отделили жизнь от смерти, всего полчаса перечеркнули то будущее, которое Дунаев намечтал для себя и для Верочки, то будущее, которым он жил в последнее время, ради которого жил! Теперь выходило, что будущего этого нет и жить Дунаеву больше не для чего.

Так зачем он бежит по набережной? Зачем возвращается к дому Тарасовых? Не проще ли шагнуть к гранитному парапету, за которым ледяной сыростью веет от всегда темных, всегда мрачных, всегда тяжелых волн реки Фонтанки, перевалиться через этот парапет, удариться о воду, кануть в глубину и вдохнуть смерть полной грудью, как воздух той свободы и того счастья, которого ему вдохнуть не суждено?

А вдруг Вера еще жива? Вдруг этот Сафронов что-то перепутал? А Дунаев, паршивая сыскная шавка, кинулся вдогонку за неведомой «убивцей», вместо того, чтобы помочь Верочке?

Но нет… Дунаев чувствовал, что все для него потеряно: любимой нет в живых. Тьма и безнадежность воцарились в душе, и если какая-то сила еще заставляла сердце биться, то силой этой была жажда мести, которая терзала Дунаева до лютой боли и потребовала немедленного утоления.

Он не пробежал и квартала, как из-за угла вывернулся патруль: солдат, матрос и штатский в фуражке и жутко скрипящем кожане – непременной форме всех чекистов образца 1918-го, а также обольшевичившихся пролетариев:

– Стойте, граждане! Документы!

– Крупников! – радостно воскликнул Сафронов, кидаясь к человеку в кожане. – Не узнаешь?

– А, товарищ Сафронов, – проскрипел тот, причем было непонятно, то ли голос у него такой, то ли его кожан ведет свои собственные разговоры. – Ты чего не у станка? Лодыря гоняешь? Мировая революция, знаешь, лодырей не терпит!

– Нынче не моя смена, – буркнул Сафронов. – Завтра чем свет опять пойду на мировую революцию горбатиться.

– Горбатиться?! – грозно заскрежетал кожан. – Это ты так называешь труд в пользу мировой революции?!

– Да ладно тебе, Крупников, – примирительно вмешался солдат-патрульный. – Угомонись. Наше дело документы проверять, а не за мировой революцией следить. Этот с тобой? – обратился он к Сафронову, указывая штыком, примкнутым к винтовке, на Дунаева.

– Да это… – заюлил глазами Сафронов. – Мы шли вместе, а кто он такой, знать не знаю, ведать не ведаю.

– Тогда документы предъявь! – велел Крупников, для острастки кладя руку на кобуру и вприщур глядя на Дунаева.

Матрос на всякий случай взял винтовку наперевес.

Дунаев полез за пазуху, достал кисет, в котором вместо табака, ибо он не курил, хранились его документы. Мельком подумал, что ему было бы очень легко положить сейчас этот патруль – одного к одному, и вертлявого Сафронова рядышком с ними, – потому что за пазухой был спрятан и пистолет. Ему нужно было поскорей вернуться к Вере, он страстно мечтал убрать с пути эту революционную преграду, но прекрасно понимал, что это только осложнит ситуацию. Надо набраться терпения.

Документы тщательно изучались при тускловатом свете угасающего дня – как показалось Дунаеву, не из сомнения в их подлинности, а по малограмотности патрульных. Казалось, бесконечно долго Крупников шевелил губами, выговаривая:

– Дунаев Леонтий Петрович… Комитет партии большевиков… Эстония, бывшая, стало быть, Эстляндия…

Наконец матрос и солдат закинули винтовки за плечи, а Крупников с облегчением выдохнул, возвращая бумаги Дунаеву:

– Все в порядке, товарищ. Можете идти. И ты, Сафронов, иди, куда шел.

Дунаев двинулся вперед молча, даже не кивнув, машинально убирая документы в кисет. Слышно было, как за спиной Сафронов насмешливо крикнул:

– Наше вам с кисточкой! – и торопливо зашаркал своими отопками, догоняя Дунаева.

Впрочем, он ни слова не сказал, а только пристроился рядом и пыхтел, стараясь не отставать, пока они приближались к дому.

Около парадного толпился народ, сновали двое в таких же кожанах, как у Крупникова, о чем-то расспрашивали людей. Через Измайловский мост тащилась подвода, на которой лежало что-то, накрытое рогожей.

– Неужто труповозка уже побывала?! – возбужденно воскликнул Сафронов. – Увезли Веру Николаевну, что ль? И милиция, ты гля, уже здесь? То их не докличешься, хоть башку об стену разбей, а то живой ногой!

Дунаев с трудом осмысливал случившееся. На той подводе, которая уже переехала через мост, – Вера?! Под этой грязной рогожей?..

В глазах потемнело, ноги подкосились, он схватился за что-то костлявое, резко подавшееся вниз и запищавшее:

– Полегче, земеля!

Дунаев с трудом сообразил, что он, пытаясь удержать равновесие, схватился за плечо Сафронова, а тот чуть не упал.

Впрочем, у него все же хватило сил подвести Дунаева к дому и переложить его руку со своего плеча на стену:

– Обопрись-ка. Стена покрепче меня будет. Ты чего зашелся этак, аж с лица спал? Неужто… неужто не чужая она была тебе, барышня эта, Вера Николаевна? Погоди, погоди… – Он так и впился глазами в лицо Дунаева. – А не твой ли патрет у них в комнате висит?! Всамделе твой!.. Ты, она, оба в лодочке…

Дунаев тупо смотрел на серую обшарпанную стену дома, а перед глазами разноцветно вспыхивал тот давний-предавний чудесный день, когда они с Верой катались по Неве, – день, совершенно им позабытый, но сейчас вспомнившийся с необычайной остротой и яркостью.

День из той жизни, которая умерла и не воскреснет…

Которая была заколота ножом.

А он упустил убийцу!

– Ишь, как перекрутило тебя, – сочувственно пробормотал Сафронов, по-прежнему вглядываясь в его лицо. – Не тотчас и признаешь…

– Виктор Юлианович! – раздалось сдавленное восклицание, и Дунаев вяло повел глазами, пытаясь рассмотреть, кто его зовет.

Это оказался худющий голубоглазый остроносый молодой человек в некогда светлой, а теперь заношенной и грязной студенческой шинели, наброшенной на сутулые плечи. Шея его была обмотана толстым вязаным шарфом, и при виде этого шарфа Дунаев сразу вспомнил, кто перед ним.

Это был Павлик Подгорский – друг детства, сосед (его квартира находилась на той же лестничной площадке, что и Инзаевых) и гимназический одноклассник Киры Инзаева. Подгорский-старший некогда служил в Отдельном корпусе жандармов, но чуть больше года назад умер от пневмонии. Павлик и его матушка Людмила Феликсовна при прошлой власти могли рассчитывать на изрядную пенсию, однако после Октябрьского переворота эти расчеты сошли на нет. Павлик был влюблен в Верочку, но та считала его кем-то вроде брата, поэтому любовь осталась платонической. Павлик вырос необычайно болезненным, ангина была его «любимой» хворью, поэтому шарф с шеи он снимал только в самую жаркую жару, которая, впрочем, случалась в Петербурге-Петрограде очень редко. Вдобавок он прихрамывал. Кира с его болезнью Литта и Павлик смотрелись рядом трагикомически, отчего злые языки называли их «пара хромых, запряженных с зарею», пародируя известный романс «Пара гнедых» в сладкоголосом исполнении знаменитого Саши Давыдова. А когда в 16-м году появилась еще и фильма́[15] по этому романсу, популярность прозвища приятелей достигла своего апогея. Не преминул злоупотребить им и Дунаев, отчего надолго поссорился с «парой хромых».

Однако сейчас он обрадовался Павлику, как самому близкому другу.

Ведь Павлик жил рядом с Верой. Он знал ее. Он сможет рассказать Дунаеву о том, как приходилось Вере в это ужасное время. Может быть, его рассказы помогут отыскать убийцу? Может быть… «Да п́олно! – одернул себя Дунаев, ощутив всплеск безумной надежды. – А что, если Верочка все-таки жива? Если на той телеге увезли ее только раненной?»

– Господи, Виктор Юлианович! – снова воскликнул Павлик, глядя на Дунаева с таким испугом, словно увидел перед собой ожившего мертвеца.

Дунаев только хотел поздороваться с Павликом, как вдруг рядом раздался возмущенный голос:

– Какой он тебе Виктор? Какой тебе Ульянович? Это Леонтий Петрович Дунаев, эстонский большевик! Обознатки вышли, гражданин!

Павлик вытаращил глаза и замер с воздетыми руками: он-то уже собирался обнять старинного знакомца. А Дунаев наконец спохватился: ведь привязавшийся к нему Сафронов слышал, как начальник патруля прочитал в партбилете его новые имя и отчество. Вот сейчас Павлик, который всегда отличался редкостным простодушием и немалой бестолковостью, заблажит что-то вроде: «Сами вы обознались, никакой это не Леонтий Петрович, а Виктор Юльянович Дунаев!» – и Сафронов ринется вон к тем троим в кожанках, которые курят поодаль, присматриваясь к перепуганным жильцам, которые вышли проводить Верочку. А ведь это наверняка милиционеры, если не чекисты…

Острое чувство опасности пронзило Дунаева, но в это время Павлик вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Варте ум файгель! Какой же я идиот! Простите великодушно, э-э, гражданин. Варте ум файгель! Их верде комен!

И, резко повернувшись, ушел в парадное.

– Чего это он проблекотал? – растерянно спросил Сафронов, заглядывая в лицо Дунаеву. – Какое-такое файгель, слышь?

– Это по-немецки, – со всем мыслимым спокойствием пояснил Дунаев. – В переводе значит: «Да ведь это не он! Я ошибся!»

– Дык ясна ель, ошибся: какой же ты Виктор, когда ты Леонтий?! – энергично закивал Сафронов, а Дунаев пробурчал:

– Кстати, ты тоже ошибся: я, конечно, знал Веру Николаевну, но не слишком хорошо. И не мою ты фотографию видел у нее в квартире. Я с ее братом двоюродным дружил когда-то. Пришел сюда просто потому, что хотел у них переночевать. Конечно, потрясен был, что она погибла… Теперь придется к другому приятелю идти ночевать, а убийцу пускай милиция ловит. Вот так-то! Спасибо тебе за компанию. Ты сам-то далеко отсюда живешь?

– Да нет, два шага, – отмахнулся Сафронов. – Тебе куда, товарищ Дунаев?

– А тебе, товарищ Сафронов? – спросил тот, едва не подавившись словом «товарищ».

Сафронов неопределенно махнул рукой.

– А мне туда, – Дунаев махнул еще более неопределенно.

– Ну, прощевай тады, – смешно расшаркался Сафронов и побрел по набережной в ту сторону, откуда они только что вернулись.

А Дунаев сначала сделал несколько шагов в противоположном направлении, оглянулся, удостоверился, что Сафронов поспешает своей дорогой, потом прянул в арку, откуда понаблюдал, не следит ли кто за ним, ну а затем неспешно, то и дело озираясь, пошел туда, куда ему велел идти Павлик: за угол, к окнам гимназического учителя Файгеля, который жил в этом доме в первом этаже и некогда репетировал Павлика и Киру по немецком языку. Теперь эти окна, конечно, были заколочены – так же, впрочем, как очень многие в этом доме, в том числе во всех в парадных. «Варте ум Файгель. Их верде комен!» значило «Подожди рядом с Файгелем. Я приду!», но открывать истинный смысл этой фразы излишне болтливому и суетливому товарищу Сафронову Дунаев, конечно, не собирался.

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

В Москву, в Москву! И в Лавру съездить… Она очень любила Троице-Сергиеву лавру, где все было украшено множеством цветов: розами, азалиями, лилиями. Их аромат смешивался с запахом ладана.

В Троице-Сергиеву лавру езживали раз десять, очень почитали преподобных Сергия и Никона. Однако отцу больше нравилось бывать в соборе Василия Блаженного и в Успенском соборе в Кремле. Ах, как помнилась рука отца, творящая крестное знамение, с сапфировым перстнем, надетым рядом с обручальным кольцом! Этот перстень подарила ему мама, когда была еще невестой, и отец его никогда не снимал.

В храм приезжали всей семьей. Подходя к паперти, снимали шляпы и повязывали платочки. Мама была недовольна: ей нравилось, когда дочери ходили в шляпках, но отец настаивал, чтобы в храмы шли в платочках, по-русски.

У Василия Блаженного на паперти толпилось много нищих. Им обязательно подавали. Брат Алеша дарил нищим мальчикам свои игрушки, а все сестры – деньги.

Во время службы родители стояли впереди вместе с братом, а девочки позади. Когда брат был маленький, он тайком приносил в церковь игрушки: спрячет их в карманах и потихоньку перебирает.

Отец любил подпевать хору, а девочки стеснялись. К кресту подходили по старшинству, но среди прочих прихожан. Отец говорил, что перед богом и смертью все равны.

Вообще, где бы семья ни бывала, она постоянно посещала храмы. Все почитали Господа и святых. По-особому относились к оптинским старцам. «Великие были старцы!» – говорил отец. Ездили и к Святогорской иконе божией Матери, были еще в Белобережских пустыньках, к иконам Троеручицы, Корсуньской великой, Печерской. Особенно же почитали Казанскую, Иверскую, Донскую иконы.

Но на первом месте у родителей был святой Серафим Саровский, которого мама просила о даровании ей сына. Однако снова родилась дочь – уже четвертая.

Когда она немного подросла, ей рассказали смешной случай, который произошел во время ее крестин.

Вносить новорожденную в церковь должна была Екатерина Владимировна Голицына. Это было ее почетной обязанностью, к которой она относилась очень серьезно: например, учитывая, что пол в часовне, где крестили всех детей в семье, был очень скользким, она надевала туфли на каучуковой подошве, чтобы, не дай бог, не упасть.

Но смешная история была связана не столько с самой Голицыной, сколько с сестрой. Их у нее было три: госпожа Озерова, госпожа Апраксина и госпожа Бутурлина. Все они одевались в том же стиле, что и их сестра, и носили такие же высокие шляпки. Отец рассказывал, как он направлялся к церкви на крестины дочери, проезжая мимо дома госпожи Голицыной, и вдруг – к своему изумлению и ужасу! – увидел Екатерину Владимировну, сидящую перед своим домом, хотя в это время ей следовало находиться в церкви! Перепугавшись, что произошло какое-то несчастье или недоразумение, отец остановил свой экипаж, выскочил из него, но когда подошел к этой даме, то увидел, что это была другая дама, очень похожая на Голицыну! Одна из ее сестер! Отец сказал ей какую-то любезность, но скрыл, как сильно она его напугала.

Если невозможно было поехать в храм, службы проводили в домовой церкви. В Петербурге приезжал служить отец Иоанн Кронштадтский, одетый в черное, темно-синее или коричневое. У него было прекрасное, и в старости красивое лицо и добрые глаза. Его все любили, постоянно старались прикоснуться к нему, чтобы от него перешла благодать. На Рождество отец Иоанн дарил всем детям гостинцы в холщовых мешочках: постные монастырские конфетки, елочные игрушки в виде святых ангелочков… Иоанн Кронштадтский умер, когда младшей дочери было только семь, но она помнила, какое горе воцарилось в доме, да и во всей столице. Печалились, что умер заступник от злобных революционеров. С тех пор в домовой церкви постоянно читался псалтирь: помнили, что там, где Слово Божие читается день и ночь, – милость и благодать.

Иногда во дворец приходили странники и нищие. Им давали ночлег, еду и деньги на дорогу. Семидесятилетняя матушка Херувима, старшая над монашками, читавшими в домовой церкви молитвы, была женщина высокой жизни: она говорила маме, чтобы принимала божиих людей и подавала нищим.

Дети читали Жития святых, Евангелия, Псалтири, божественные стихи. Известны слова святого Иоанна Златоуста, что никакая книга так не славит бога, как Псалтирь. Если сегодня не смог почитать псалмы – почитай завтра вдвойне. У детей было стихотворное изложение псалмов: переложения, составленные Жуковским и другими благочестивыми поэтами. Закон Божий преподавал священник, читал по-русски и по-церковнославянски.

Молитва присутствовала в доме постоянно: утром и вечером обязательно молились у себя в комнате.

Тогда православие в России было истинное: нигде в других странах так не почитали святых и верили, что бог возлюбил Россию за благочестие.

Потом, когда стало в чести богохульство, Господь Россию покинул, отринул от себя…

Младшая дочь не сомневалась, что это началось, когда в их доме появился Григорий. Мама говорила, что Григорий помогает в больших делах и по его святым молитвам война закончится благополучно, а больной брат будет здоров. Мама постоянно советовалась с ним. Григория встречали как самого дорогого гостя, и к его услугам всегда были карета и автомобиль. Мама многое прощала ему, верила безоглядно, что он блаженный человек, потому что он не раз спасал брата Алешу от кровотечений, когда врачи уже ничего не могли поделать. У младших сестер тоже плохо кровь сворачивалась, бывали сильные кровотечения, но это все ничто было по сравнению с тем, как страдал брат.

Бывало, лежит он в постели, охает. Приедет Григорий, перекрестится, Алешу перекрестит, начнет что-то шептать – и кровь останавливается, боль проходит. Брат веселеет и смеется.

Григорий называл себя блаженным, но младшая дочь его с первой встречи страшно боялась, не могла его терпеть, избегала его. Мама обижалась на нее за это, заставляла писать Григорию письма, называть святым заступником. И сестер заставляла… Что было делать: они писали, а Григорий потом этими письма хвалился. От него одно зло шло!

А девочка убегала и пряталась от него, редко разговаривала с ним. У него была отвратительная физиономия, удивительно, что он кому-то нравился. Мама ругала ее:

– Непослушная, несносная девочка, все люди уважают его как святого.

Григорий обижался и ворчал:

– Девочка эта чем-нибудь больная, матушка.

Многие преклонялись перед ним, как зачарованные. А младшая дочь видела в Григории изверга, нечистую силу, ведь он сводил с ума кого хотел. Впрочем, многие говорили, что Григорий негодяй и мошенник, – мама все равно не верила, отвечала, что он наш друг, молитвенник и спаситель ее любимого сына. На этом разговор о Григории заканчивался.

Однажды, девочка помнила, вышел ужасный случай. У брата была няня – Мария Вишнякова: красивая двадцатисемилетняя девица. Была она при Алеше долго, года три или четыре, но вот появился Григорий – и она имела несчастье ему понравиться. Девушка в слезах пожаловалась на него маме. Но та ни во что не поверила и рассчитала ее. Мария говорила, что Григорий – это антихрист, просила, чтобы ему не верили. Когда Мария уходила, брат горькими слезами плакал, не хотел со своей няней расставаться.

А Григорий и правда был антихрист, младшая дочь верила в это! Постепенно и все, кроме мамы, поверили, даже брат. Потом, когда Григория убили, его портреты всюду в доме поставили и повесили, как иконы, однако и все сестры, и брат их нарочно роняли и не поднимали. Он, он во всем виноват! В нем вся беда была!

Девочки тайно гордились своим двоюродным дядей Дмитрием Павловичем, который уничтожил это чудовище. Жаль только, что Дмитрия Павловича за это отправили на Кавказ, и мама его ни за что не хотела простить, возненавидела его. Она горько оплакивала Григория. А он и в могиле это, наверное, чувствовал, вот и тянулся из могилы, и над семьей продолжало веять его проклятие: «Вы живы и Россия жива, покуда я жив!»

Он погиб, и Россия погибла… а как же мама, отец, девочки, брат? Неужели младшая дочь осталась одна на всем свете?!

– …Ната, очнись, – врезался в сознание голос Верховцева. – Мы уже на вокзале. Ты всю дорогу дремала, а теперь пора проснуться и держаться настороже. Приготовься, я только расплачусь с извозчиком, и мы войдем в вагон. Лиза – впереди, ты следом. В разговоры ни с кем не вступай, поняла? Будь осторожна.

– Да, я понимаю, – как во сне, пробормотала Ната. – Все понимаю!

* * *

Телеграфное сообщение исполкома Уралоблсовета

Председателю Совнаркома В. И. Ленину и Председателю ВЦИК Я. М. Свердлову

17 июля 1918 г.

У аппарата президиум областного Совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи. Документы в наших руках. По постановлению президиума областного Совета в ночь на 16 июля расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: «Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его и его семью, и найденные компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова в ночь на 16 июля 1918 года. Приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, в интересах охраны общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум областного Совета». Просим ваших санкций на редакцию данного документа. Документы заговора высылаются срочно курьером Совнаркому и ЦИК. Извещения ожидаем у аппарата. Просим дать ответ экстренно. Ждем у аппарата[16].

* * *

– Я как раз стоял в прихожей, собираясь выйти в сарайчик за дровами, когда раздался крик Сафронова, – рассказывал Павлик, одной рукой бестолково двигая по столу стакан со спитым чаем, другой держа хлеб с копченым мясом, который Людмила Феликсовна Подгорская называла на английский манер сандвичем. Составные части сандвича были добыты из вещмешка Дунаева.

Перед Дунаевым тоже стоял стакан. Подстаканник его был серебряным, с причудливыми вензелями, из прежних времен, а в чае с великим трудом можно было различить прежний цвет и вкус. Впрочем, в столовой Подгорских было темновато, чтобы различать цвета, а что до вкуса, то Дунаев ощущал только вкус горечи, крови и непролитых слез. Есть не хотелось. В ушах шумело, так что слова Павлика доходили до него будто сквозь пелену, однако он встрепенулся, услышав эту фамилию:

– Сафронов? Откуда ты его знаешь?

– Да прижился у нас в доме этот… пролетарий, – деликатно выразился Павлик после мгновенной заминки. – Прислуги сейчас почти ни у кого не осталось: и платить нечем, и каждая матрена может к власти пробиться, если научится орать на митингах погромче да стыд и жалость в себе искоренит. Появился Сафронов недели три назад: помог дрова порубить или поднес что, я уж запамятовал, Верочке покойной, царство ей небесное!

Павлик перехватил недоеденный сандвич левой рукой и перекрестился. Дунаев неуклюже – отвык! – последовал его примеру. И упало, упало сердце – значит, Верочка и в самом деле умерла, и надежды на то, что рассказ Павлика развеет этот кошмар, нет никакой.

– Потом она стала ему вещи для продажи давать, – продолжал Павлик.

– Я ее дурой называла, говорила, что сбежит ее продавец с деньгами вместе, а Сафронов оказался un homme d’honneur, – подала голос Людмила Феликсовна Подгорская, сидевшая в кресле в темном углу. Иногда оттуда высовывалась ее сухонькая ручка и утаскивала очередной сандвич, после чего некоторое время слышалось деликатное жевание, а потом ручка высовывалась снова.

Дунаев в другое время непременно расхохотался бы, услышав, как жуликоватого Сафронова кто-то называет человеком чести. Но сейчас ему было не до смеха. Он только вяло подумал, что уже не меньше года не слышал ни слова по-французски. Как-то не доводилось… Оказывается, остались еще люди, которые без французского обойтись не могут!

– Да, в самом деле, он оказался довольно честным, на наше общее счастье, – подхватил Павлик. – Мы, да и другие жильцы, ему тоже кое-что давали на продажу – конечно, не бесплатно, но он не грабительствовал, большую часть выручки владельцам отдавал. Живет он в бывшей дворницкой. Потапыч – возможно, ты помнишь нашего дворника? – умер, ну вот Сафронов в его каморку и вселился. Теперь, слава богу, и мусор унесен, и двор подметен, а то совсем заросли было в грязи. Еще он где-то служит – работает, как теперь говорят, – да в его дела мы не суемся, главное, что при надобности он всегда тут как тут, совершенно будто Сивка-Бурка, вещая каурка.

Павлик невесело усмехнулся.

– Понятно, – кивнул Дунаев. – Значит, Сафронов закричал. Что именно?

– Да я, собственно, просто вопль его расслышал, да такой испуганный, такой громкий, что выскочил.

– Я тоже выскочила, – прошелестела Людмила Феликсовна.

– Сафронова на площадке уже не было, он бежал вниз, вереща: «Держи, лови!» – это я отчетливо расслышал, – продолжал Павлик. – И я увидел, что дверь Верочкина нараспашку.

– Я решила, что ее ограбили, и тоже закричала, – добавила Людмила Феликсовна.

– Потом послышался женский визг внизу, потом снова Сафронов завопил, потом дверь хлопнула – и стало тихо, – сказал Павлик.

«Это когда она завизжала, я ее пропустил, потом сверху закричали «Держи-лови!» или что-то в этом роде, и я бросился в погоню, – сообразил Дунаев. – Ох… паршивый гончий пес! Куда помчался с пеной у рта?! А Верочка в эту минуту умирала… если бы я вернулся, я бы ей помог! Я бы спас ее!»

– А вы к Вере не заглянули в квартиру? – угрюмо спросил он.

– Ну как же?! – воскликнули хором мать и сын.

– Позвольте мне, маман, – настойчиво проговорил Павлик. – Разумеется, первым делом мы бросились туда. Какая страшная картина открылась нашим глазам…

– C’́etait un cauchemar…[17] – эхом отозвалась Людмила Феликсовна.

– Я чуть не выронил лампу, – с дрожью в голосе прошептал Павлик. – Верочка лежала навзничь – залитая кровью, которая продолжала струиться из рваной раны на груди. Глаза ее были широко открыты, лицо… такое удивленное… она не верила в свою смерть.

Дунаев резко подался вперед, но Павлик, поняв, о чем он подумал, предвосхитил его вопрос:

– Я искал пульс, я звал Веру, пытался помочь, однако, несомненно, она была мертва. Еще бы, такая рана! Бедная Верочка…

– Бедная Верочка… – подхватило эхо в темном углу.

Дунаев угрюмо смотрел в стол. Поверх скатерти он был застелен убогой клеенкой, которой раньше могло быть место только на кухне, а теперь она оберегала от грязи скатерть – может быть, последнюю, оставшуюся у Подгорских, еще не проданную услужливым Сафроновым. Клеенка выцвела и во многих местах была изрезана ножом.

Нож!

Павлик описывал рваную рану. Сафронов, однако, сказал, что в груди Верочки торчал нож.

– А нож? – спросил Дунаев.

– Какой нож? – удивился Павлик.

– Нож, которым Вера была убита, – нетерпеливо пояснил Дунаев.

Павлик несколько мгновений смотрел на него изумленно, потом оглянулся на темный угол, откуда послышалось:

– Никакого ножа мы не видели.

– Не видели! – подтвердил Павлик. – Но видели манто.

– Какой?[18] – не понял Дунаев. – Верочкин?

– Да нет, не Верочкин, – сказала Людмила Феликсовна и выбралась наконец из своего темного угла.

Она добрела до стола, с мучительной гримасой потирая поясницу и волоча за собой громоздкий и весьма потертый плед. Неловко опустилась на стул, заботливо придвинутый Павликом. Морщинистое личико ее было очень серьезным, ввалившиеся глаза – испуганными.

– Этот манто был не Верочкин. Она вчера показывала нам какое-то жуткое одеяние, которое называла очень весело – малахай. Его она выменяла на свой очаровательный черный манто. Нынче, видите ли, – обстоятельно повествовала Людмила Феликсовна, – моды весьма изменились. Носят, во-первых, то, что у кого сохранилось с лучших времен, а если позволяют себе обновку, то это, прошу извинить за каламбур, самое старое и ветхое старье. Прежним aristos порою приходится бегством спасаться от обезумевших sans-culottes…

Тут Людмила Феликсовна помедлила, как бы позволяя Дунаеву оценить ее историческую остроту, однако ему было сейчас не до аллюзий более чем вековой давности[19], и госпожа Подгорская, не дождавшись восхищенной реплики, заговорила снова, с едва уловимой ноткой обиды:

– Многие выменивали у прислуги или прочего отребья ношеные, безобразные одеяния на свои прекрасные вещи, только чтобы скрыть свое происхождение. Вот и Верочка завела себе этот малахай. Однако, когда мы увидели ее убитой, она была одета вообще в другой манто, которого я у нее никогда не видала. Серенький. А Верочка, следует сказать, ничего другого, кроме черного, сейчас не носила, ибо была в трауре по бедным господину Инзаеву и Кире, даже малахай выменяла черный, самый простой, а этот манто был с мехом таким, знаете, по воротничку, – Людмила Феликсовна поделала подагрическими кистями затейливые движения вокруг шеи, замотанной в такой же теплый шарф, какой носил и Павлик.

Эта жестикуляция ничего не объяснила Дунаеву, впрочем, он и не слишком старался понять. Вспомнилась безобразная, бесформенная одежда, в которой убегала «убивца» с места преступления. Да, что-то черное, и в самом деле. Название «малахай» здесь как нельзя более кстати.

Что же получается? Какая-то девка убила Верочку, чтобы завладеть этим малахаем? Тоже старалась скрыть свое аристократическое происхождение? Нелепость какая!

Дунаев задумался. Вспомнился не только малахай, вспомнился и черный платок, низко надвинутый на лоб, вспомнились высокие черные ботиночки на шнуровке – в таких раньше ходили гимназистки… Это только казалось, что он бросил на девушку беглый взгляд, когда они столкнулись в дверях, и мало что смог разглядеть во время погони. На самом деле глаза сыщика отметили немало подробностей, которые постепенно всплывали в памяти.

…Рукава малахая были слишком широкие, и там, в дверях, когда Дунаев изумленно смотрел на эти «красные перчатки» на руках девушки, он мельком отметил какой-то блеск на запястье. Золотистый блеск. Теперь он вспомнил золотой браслет, туго обхватывающий тонкое запястье.

Этот браслет принадлежал девушке? Или она украла его у Веры?

Дунаев напряг память, мысленно перечисляя те украшения, в которых видел Веру. Да, она любила браслеты, но они не обхватывали ее запястья, а болтались на них – круглые, в виде колец. Конечно, Дунаев не знал всех ее украшений, но…

– Я знаете, что подумала? – таинственно проговорила вдруг Людмила Феликсовна, перебив течение его мыслей. – Что, если Верочка и эта… особа… обменялись одеждой, а потом она Верочку убила?

– Да зачем ей понадобился этот уродливый малахай?! – с досадой воскликнул Павлик.

– А Верочке зачем? – вопросом на вопрос ответила Людмила Феликсовна. – Возможно, эта особа тоже хотела скрыть son origine![20]

– Ладно, хотела скрыть, – покладисто кивнул Павлик. – А Верочку убивать для чего понадобилось?!

– Возможно, эта особа не только son origine хотела скрыть, но и еще какую-то тайну! – с загадочным выражением произнесла Людмила Феликсовна.

– Маман! – воскликнул Павлик, раздраженно махнув рукой. – Только давайте не разводить тут невесть каких тайн мадридского двора! Погиб не чужой нам человек, а вы голову морочите намеками. Если что-то знаете, говорите прямо, а не разыгрывайте любительских спектаклей!

Людмила Феликсовна обмякла на стуле, закрыла лицо руками:

– Tu est un grossier[21], Павлик… Боже мой, что за времена… что они делают с людьми… – Голос ее звучал глухо, скорбно, как вдруг она отняла ладони от лица и воскликнула мелодраматически: – Если сын позволяет себе так разговаривать с матерью, то Верочку вполне могла убить ее подруга!

– Какая подруга?! – Дунаев вскочил так резко, что с грохотом уронил стул.

Подгорские разом вздрогнули так, словно у них над ухом выстрелили из револьвера.

– Маман, да ерунда это… – буркнул Павлик, немного успокоившись. – Это ведь был только сон…

– Ну и что? – воинственно подалась к нему мать. – Ты сам слышал, как Верочка рассказывала: ей приснилось, будто ее убьет son amie préférée[22]. Зарежет! И что произошло на самом деле?!

– Во-первых, мы не знаем, лучшая ли это была подруга, да и подруга ли вообще… – начал было Павлик, но мать сердито перебила его:

– Это вполне возможно! Я теперь вспомнила, что уже видела однажды эту девушку – здесь, в нашем доме, причем вместе с Верой. И в том самом сером манто! С таким мехом на воротнике… – И Людмила Феликсовна снова проделала какие-то странные пассы руками около шеи. – Видела два или три раза в последнее время!

– Вы это прямо сейчас вспомнили? – не без иронии спросил Павлик. – Прямо вот сейчас? А раньше, когда мы увидели это проклятое пальто на Вере, где были ваши воспоминания?

– Не исключено, что я именно тогда и вспомнила, – с достоинством сообщила Людмила Феликсовна. – Но была настолько потрясена, что не смогла сразу joindre les deux bouts[23]. Кроме того, тебе же вообще ничего нельзя сказать, чтобы не быть жестоко высмеянной. Ты меня сумасшедшей считаешь, я знаю! – И она всхлипнула.

– Pas du tout, maman! Pas du tout![24] – прошептал Павлик с покаянным выражением.

– Считаешь, считаешь! – плаксиво воскликнула Людмила Феликсовна, и Дунаев понял, что настала пора ему вмешаться, иначе разговор, в котором только начал появляться какой-то смысл, плавно перетечет с семейную свару, и неизвестно, удастся ли ее прекратить.

– Arrêtez! – хлопнул он по столу ладонью, машинально и сам перейдя на французский. – Прекратите! Je vous prie de m’excuser[25], но я за Людмилу Феликсовну заступлюсь. По прежней своей службе я отлично знаю, что глаз свидетеля преступления иногда буквально фотографирует какие-то подробности, однако потрясенный мозг не дает им возможности оформиться, осознаться, и требуется некоторое время, чтобы свидетель пришел в себя и смог эти подробности вспомнить и описать.

Он нарочно говорил так обстоятельно, даже казенно, чтобы дать Людмиле Феликсовне успокоиться и собраться с мыслями, однако у нее вдруг сделалось испуганное лицо, как, впрочем, и у Павлика.

– Ка… какая служба? – промямлил он.

– До февраля семнадцатого я служил судебным следователем, – напомнил Дунаев.

– Ах да! – всплеснула руками Людмила Феликсовна, а Павлик нахмурился и задумчиво проговорил:

– Тогда… тогда, может быть, ты поймешь, что это значит?

Он выскочил из-за стола, бросился в другую комнату, но почти тотчас вернулся и бросил на стол нарядную коробочку.

Дунаев посмотрел. В коробочке оказалась карточная колода.

* * *

«Рост контрреволюционного движения оренбургского казачества и бунт чехословацких эшелонов, использованных в целях контрреволюции, создал угрозу падения Екатеринбурга, а особенно в связи с приближением фронта и активной работы местных контрреволюционных сил.

На заседаниях Областного Совета вопрос о расстреле Романовых ставился еще в конце июня. Входившие в состав Совета эсеры – Хотимский, Сакович и другие были, по обыкновению, бесконечно «левыми» и настаивали на скорейшем расстреле Романовых, обвиняя большевиков в непоследовательности. Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля.

Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета.

Приговор был приведен в ночь с 16 на 17 июля.

В заседании президиума ВЦИК, состоявшемся 18 июля, председатель Я. М. Свердлов сообщил о расстреле бывшего царя.

Президиум ВЦИК, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановление Уралсовета признал правильным[26].

* * *

На счастье, Петр Константинович сразу отыскал своего знакомого кондуктора. Сейчас все решалось при помощи денег! Получив щедрую мзду, кондуктор провел Верховцева, Елизавету Ивановну и Нату в самый последний вагон и, пошептавшись с проводником, простился.

Все трое несколько минут постояли, недоверчиво глядя на другие вагоны, которые брали с бою, по принципу «Кто смел, тот и сел». Войти же сюда разрешалось только по билетам или заплатив такую сумму, которую выложил Верховцев. И Верховцев подумал, что знакомый, желая отблагодарить его за щедрость, на самом деле оказал ему плохую услугу.

Он вспомнил, как вез Нату от Перми до Петрограда, снабженный всеми многочисленными бумагами со всеми печатями всех советских организаций. Огромную помощь в их получении оказал тогда Горький, у которого были превосходные отношения с всесильным Зиновьевым[27], председателем Комитета революционной обороны Петрограда. Но «Буревестник революции», который был настолько же простодушен, насколько хитер, и настолько же сентиментален, насколько жесток, а главное, по мере сил своих творил добро, даже если это было связано с освобождением политзаключенных или с прямым обращением к Ленину, разумеется, и предположить не мог, для кого нужны бумаги: он простодушно поверил, что Петр Константинович Верховцев, обратившийся к нему по протекции добрых знакомых писателя, пытается спасти свою дочь от первого брака, которая застряла в Перми после смерти матери и которую он хотел бы забрать в свою новую семью. На самом деле первая жена Петра Константиновича и их дочь погибли год назад, в октябре семнадцатого, в случайно вспыхнувшей уличной перестрелке. Но Верховцев в такие подробности никого не посвящал.

Петр Константинович, конечно, понимал, какая нечеловечески трудная задача ему предстоит! Дело было даже не в том, что Ната (он с самого начала даже мысленно называл эту девушку именем своей дочери, чтобы, не дай бог, не ошибиться при разговоре) привыкла к совершенно другому способу передвижения. Все-таки время, прошедшее с марта 1917 года, ко многому приучило ее и всю ее семью, и первое потрясение от падения с той высоты, на которой они находились раньше, в самые что ни на есть бездны преисподние, должно было уже несколько притупиться. Беда состояла в том, что Ната впервые в жизни совершенно оторвалась от семьи! Хоть за последний год их всех и окружали почти сплошь враждебно настроенные люди, все же дети и родители могли находить поддержку друг в друге, в родственной любви. Теперь же Ната оказалась в переполненном вагоне (из-за опоздания поезда народу набилось столько, что всякое понятие о плацкарте пришлось забыть: с великим трудом удалось найти свободную верхнюю полку!), окруженная только теми, в ком она видела врагов – ненавистных и кровожадных врагов. Петр Константинович видел ее затравленные глаза, видел искусанные губы, ощущал, как тряслась ее рука, накрепко стиснутая его пальцами, и понимал, что она совершает буквально сверхчеловеческие усилия, чтобы не впасть в истерику. Сдерживал Нату только страх, что она будет узнана и немедленно растерзана этой кошмарной толпой. На счастье, люди не присматривались друг к другу: так было душно, тесно, шумно, мучительно! Верховцев заставил Нату забраться на полку и отвернуться к стене. Он кое-как притулился на откидном сиденье, а Ната так и провела почти всю дорогу, сжавшись в комочек наверху, спускаясь лишь изредка и по самой крайне необходимости.

Потом, в Петрограде, благодаря заботам Верховцева и его жены Ната понемногу пришла в себя, более того – научилась как бы отстранять от себя окружающий кошмар. Молодость и присущая от природы беспечность нрава – она всегда была самой веселой и беззаботной в семье, умела во всем найти что-то забавное и не только посмеяться сама, но и рассмешить других, – постепенно врачевали ее душу. К тому же она встретилась с Верой Инзаевой – человеком из своего счастливого прошлого.

Вера тоже была беспечна и беззаботна, она умела смиряться с ударами судьбы и приспосабливаться к той жизни, которая воцарилась вокруг. Никогда не бывши особенно религиозной, она, однако, научилась видеть божественное произволение во всем случившемся с Россией и любила повторять, что Господь дает своим созданиям пережить ужасные горести, прежде чем открыть перед ними путь к наивысшему счастью. И хоть Ната, так же, как и сам Верховцев, была убеждена, что Господь навсегда отвернулся от России, в которой его забыли и унизили (более того, Петр Константинович не сомневался, что «наивысшее счастье» ждет несчастных его соотечественников только за гробом… хотя, конечно, благоразумно помалкивал об этом), она все же обретала при встречах с Верочкой бодрость и надежду на лучшее. Кроме того, они вместе вспоминали прошлое, сестер Наты, с которыми дружила Вера Инзаева, беспрестанно говорили о них – говорили как о живых, мечтали о скорой встрече, – и Ната преисполнялась надежды, что с ними все хорошо, они спаслись, а если не подают о себе вестей, то лишь потому, что время для этого еще не настало. Именно поэтому Петр Константинович и позволял им встречаться, зная, что Вера никогда и ни за что не выдаст Нату и не предаст ее. Но страшная смерть подруги (сейчас не время было расспрашивать Нату о подробностях и пытаться делать какие-то выводы) снова превратила девушку в то же перепуганное, потерянное существо, какое увидел Верховцев при первой встрече в Перми. Тогда ее мог заставить сдерживаться только страх, жуткий страх разоблачения, – вот и сейчас она должна была испугаться окружающей, стискивающей ее со всех сторон толпы, сжаться, скрыться в своей скорлупе, замкнуться наглухо… Лучше бы им было ехать в общем вагоне, в мучительной давке, которая странным образом словно бы смыкала вокруг них защитное пространство. А здесь, в этом разделенном на открытые отсеки вагоне, было относительно просторно, все друг у друга на виду, да к тому же в каждом отсеке покачивалась под потолком лампа, то вырывая из темноты лица сидящих, то вновь погружая их в мрак…

Верховцевым на троих досталось два боковых места: верхнее и нижнее. Нате, как несовершеннолетней иждивенке (теперь так называли неработающих членов семьи), отдельного билета не полагалось. Ее немедленно отправили на верхнюю полку с приказанием отвернуться к стене и постараться снова уснуть. Елизавета Ивановна положила ей под прихваченную из дому подушечку еще и мешочек, набитый валерианой. Это незамысловатое средство помогало Нате спокойно засыпать на первых порах, пока она еще не приспособилась к жизни в Петрограде, и Елизавета Ивановна наделялась, что поможет и сейчас. Затем они с Петром Константиновичем сели на нижнюю полку и вытянули было усталые ноги, однако их сразу пришлось поджать: пассажирам отчего-то не сиделось, они мотались туда-сюда, бегали в уборную, заглядывали в соседние отсеки, искали знакомых…

Наконец поезд тронулся, в проходе стало свободно, все разбрелись по местам, однако Верховцевы продолжали оставаться в напряжении, потому что трое мужчин и женщина, занимавшие отсек напротив, выставили на стол еду и бутылку самогона. Это могло затянуться надолго, и невесть чего следовало ожидать от перепивших «товарищей» потом. Однако, против ожидания, торопливо выпив по кружке самогона и закусив хлебом с салом, соседи начали готовиться ко сну. У каждого из них была своя отдельная полка, что свидетельствовало о том, что эти люди имеют при новой власти некие привилегии, хоть и не настолько значительные, чтобы попасть в спальный вагон.

Петр Константинович исподтишка наблюдал за ними, от души надеясь, что теперь они быстро угомонятся и тогда им с Лизой тоже можно будет расслабиться и хоть немного передохнуть. Ложиться решили поочередно: один дремлет, второй бодрствует, сидя в уголке, чтобы следить за происходящим.

Соседи, одетые просто, но добротно, привыкли к переездам и долгим перегонам, это сразу было видно: у каждого имелся набитый вещами дорожный мешок. Эти же мешки служили им изголовьями. Однако у женщины, которая была среди них, оказались в отдельном мешке еще и две подушки.

– Неплохо было бы, товарищ Голубева, – искательно проговорил один из мужчин, – если бы вы дали нам с товарищем Григорьевым, – он указал на сидевшего рядом мужчину, – хоть одну подушку.

– Перебьешься, товарищ Логинов, – грубо отозвалась Голубева. – Нас с мужем тоже двое! Каждому по подушке!

– Ну, коли Селезнев тебе и впрямь муж, – отозвался человек по фамилии Григорьев, – то муж и жена вполне могут и на одной подушке выспаться. Оставьте себе ту, что побольше, а нам с Логиновым и поменьше сгодится!

– На одной подушке мы с Селезневым спать не можем, – ответила Голубева. У нее был зычный голос, да еще она старалась перекричать стук колес, поэтому Верховцев отлично слышал каждое ее слово. – Первое дело, он в башке скребет почем зря и спать мне не даст, а второе, что вот эта вещь, – она любовно похлопала ту подушку, что поменьше, – не простая, а историческая.

– Это как же понимать прикажете? – удивился Логинов.

– А так, – заявила Голубева, – что мне эту подушку дал Голощекин и она из числа других вещей, принадлежащих царской семье.

Верховцев замер и ощутил, как рядом буквально окаменела Лиза.

– Взгляни, как она, – еле шевеля губами, прошептал Верховцев, и Лиза, с явным трудом преодолев оцепенение, поднялась и посмотрела на Нату.

Потом она села и чуть слышно выдохнула:

– Кажется, спит.

Верховцев с облегчением кивнул, однако в следующий миг их с Лизой словно бы молнией прошило от хвастливых слов Голубевой:

– Что так смотришь, товарищ Григорьев? Не веришь? Возьми да посмотри: там, под верхней наволокой, и вензель есть. А еще мне Голощекин царские ботинки дал!

– Да ладно врать! – хмыкнул Григорьев, и тогда Голубева проворно развязала веревку, стягивающую горловину ее мешка, и вынула серый ботинок на пуговицах.

– Шевро, – похвасталась она, щупая кожу. – Или хром!

– Дай гляну, – попросил Логинов.

– Не для твоих немытых рук, – ухмыльнулась Голубева. – Небось эти башмаки сама императрица нашивала!

– Ври больше, – отмахнулся обиженный Григорьев. – Мужской башмак-то! Не меньше девятого размера калош!

– Да императрица какая долговязая была! – возразила Голубева. – И ножищи, как у утки! Неужто я ее не видела и в Екатеринбурге, и в Перми? Настасья, младшая, та, которая в бега в Перми вдарилась, она, конечно, низенькая росточком была, с ножками маленькими, а Шурка – она дылда германская, доска плоская!

Верховцев сейчас вполне понимал, что значит выражение «ни жив ни мертв». Многое пережил он с тех пор, как в России воцарился безумный февраль 17-го, а потом грянул кровавый Октябрь, но, казалось, не было у него минуты страшнее.

Что, если Ната сейчас проснется и все это услышит? Что, если она повернет голову и увидит эти вещи… так хорошо знакомые ей вещи?!

Лиза впилась ногтями в его руку, и он понял, что жена напугана до смерти. Перевел дыхание, погладил ее пальцы, разжал их, потом встал и всмотрелся в бледный профиль Наты, хорошо видный на фоне расшитой цветами ковровой подушки.

Ресницы неподвижны, дыхание ровное, тихое – похоже, и впрямь спит и ничего не слышит.

Петр Константинович сел, зажимая ладонью сердце. Лиза тоже крепко прижимала руку к груди. Переглянувшись, они разом опустили руки на колени, опасаясь, что выдают соседям свое потрясение.

Лиза положила голову на плечо мужа. Петр Константинович обнял ее и едва слышно шепнул:

– Закрой глаза. Не смотри на них.

Он тоже зажмурился, сделав вид, что задремал, а на самом деле весь обратившись в слух.

К счастью, соседи не обращали на них никакого внимания – пререкались.

Григорьев сказал угрожающе:

– Ты бы, товарищ Голубева, лучше держала язык за зубами – насчет Перми-то! Какая была дана установка? В Екатеринбурге с ними со всеми покончено! А ты молотишь языком, ровно мельница жерновами!

– Ты, товарищ Григорьев, свою бабу заимей и учи, – заступился Селезнев. – В Перми мы с женой вместе были и что видели, то видели! Установка установкой, а у нас глаза есть!

– Слышь-ка, Селезнев, – перебил его Логинов, – а они, – это слово было произнесено с особым значением, – где в Перми жили?

Вместо мужа ответила Голубева, которую спиртное заставило совершенно забыть об осторожности, а потому каждое ее слово отчетливо было слышно Верховцевым:

– Сначала их держали в доме Акцизного управления под менее строгим надзором, а потом, когда младшая бежать попыталась, перевели в подвал дома Берзина и там уже приставили самый строгий караул. Туда заходила Аня Костина, секретарь товарища Зиновьева[28]. Она в Пермь приехала к своему дружку, Володьке Мутных, вот он ее и сестру свою Наталью и провел в подвал Березина. Аня мне сама рассказывала. И она видела там Шурку с тремя ее девками!

– Их же четыре было, – возразил Григорьев. – Девок-то!

– Ну так одну за Нижней Курьей поймали и повели ноги сушить, – ухмыльнулась Голубева. – А потом остальных расстреляли в том же подвале, где держали, потому что беляки их отбить хотели. Беляков тоже поймали и к стенке поставили!

Кровь гудела в ушах, а Верховцеву чудилось, что это он слышит гул погребального колокола.

Петр Константинович крепче обнял жену, изо всех сил надеясь, что она не открывает глаза и ничем не выдает тот ужас, из-за которого все ее тело пронизывала дрожь.

«Повели ноги сушить… А потом остальных расстреляли в том же подвале… Беляков тоже поймали и к стенке поставили…»

ВОСПОМИНАНИЯ

Наплывали воспоминания о доме – такие чудесные, успокаивающие…

Вот мамина спальня – вся розовая, стены обтянуты шелковыми обоями, и мебель розового цвета, и деревянная резная кровать. Будуар – сиреневый. Детская комната – желтенькая.

Почти в каждой комнате стояли часы и миниатюрные граммофоны, чтобы слушать пластинки. Зеркал было немного – отец не любил их. Рядом с его кабинетом была комната радио, где можно было услышать и голоса, и музыку – даже из заграницы. Отец говорил, что у радио большое будущее, и у синема́ – тоже.

Конечно, в доме были слуги, но не так уж много, как об этом болтали. Отец говорил, что чем меньше людей, тем больше порядка, он даже третью экономку не разрешал иметь. Все на маминых плечах держалось! Помогала ей кастелянша Ирина Григорьевна, она заведовала бельем, и две экономки: Берта Генриховна и Елизавета Николаевна.

Горничных для девушек по настоянию мамы брали только из деревни: городские, говорила она, уже испорчены, такие нам не нужны. Выходя замуж, эти девушки рекомендовали других вместо себя и приводили их. Старшим сестрам прислуживала Дуняша, и вот она, собираясь замуж, привела Оленьку, – чтобы взяли в горничные вместо нее. Она была истинная красавица писаная! Мама, впрочем, Оленьке отказала. Тогда Дуняша привела другую девушку, лицо которой было немножко испорчено оспой, и ее приняли. Когда отец спросил, отчего девушку не приняли, мама с горячностью сказала, что это нельзя, ибо ее дочери не такие красавицы. Сестры тогда не знали, то ли на маму обижаться, что красавицами их не считает, то ли смеяться.

Подумали-подумали и решили посмеяться. Они знали, что их можно назвать только хорошенькими, но никак не красавицами. Только Маша была необычайно хороша собой с этими своими огромными голубыми глазищами…

Боже мой, живы ли они?! Что с ними? Удалось ли им спастись, как удалось младшей сестре?..

К светлым, радостным воспоминаниям вернуться больше не удалось. Наоборот – вспомнилось страшное, страшное…

Случилось это в ночь с 18 на 19 сентября 1911 года. Вся семья была тогда в Киеве, и 18-го отец взял девочек на «Сказку о царе Салтане», которую давали в Городском театре. В тот день был смертельно ранен премьер-министр Петр Аркадьевич Столыпин. Отец очень любил его и называл великим человеком, и вот он упал – упал, окровавленный на глазах у отца, у сестер, у десятков людей, прошептав: «Счастлив умереть за царя!»

Это было невозможно видеть, невозможно перенести! Домой девочек привезли чуть живых от ужаса. И в ту ночь младшая дочь, которой с трудом удалось успокоиться, которая засыпала в слезах, увидела сон – страшный сон!

Снилось ей, будто стоит она в каком-то большом белом зале. Округлые колонны и граненые пилястры с капителями подпирают потолок, Зал ярко освещен – горят все огромные люстры. Присмотревшись, она узнает зал: это в Смольном институте благородных девиц, куда они всей семьей были недавно приглашены на торжественную церемонию. Внезапно входная дверь распахнулась, и в зал, как стихия, хлынула толпа. Солдаты в неряшливых, грязных шинелях и в косматых папахах, какие-то вооруженные люди с красными повязками на рукавах, матросы, опоясанные патронташами, женщины с лицами фурий… Девочка видела разинутые рты, обезумевшие глаза… все эти люди жестикулировали, кричали, но шум их голосов доносился до нее смутно, как бы сквозь вату.

Центром всего этого человеческого водоворота был человек, стоявший на возвышении. У него была самая заурядная наружность: небольшого роста, плешивый, с бороденкой клинышком, с монгольским разрезом глаз и слегка выдающимися скулами. Он потрясал рукой, он звал толпу за собой… куда? Видно было, что не на доброе дело, ибо девочке почудилась в нем та же дьявольская одержимость, какая была в Григории. Но после каждой его фразы толпа ревом выражала свой восторг и простирала к нему руки. И младшая сестра с ужасом увидела, что из каждой руки, из каждого рта сочится кровь, затопляя все вокруг.

Она испуганно огляделась, отыскивая путь к спасению, и увидела всю свою семью. Отец с Алешей на руках, мама и сестры стояли в стороне с отрешенными, безучастными лицами. Кровь, источаемая страшными людьми, подбиралась к ним, поднималась все выше, заливая их, но они не делали никаких попыток спастись. И вот кровавые волны накрыли сначала отца с Алешей, а потом захлестнули и остальных.

Девочка обнаружила, что и она вот-вот потонет в крови. Ее раздирали два желания: бороться, попытаться выплыть – и покориться судьбе, чтобы соединиться с родными людьми хотя бы на том свете. Она готова была сдаться, но жажда жизни оказалась сильнее. Почти против воли она задвигалась, рванулась куда-то… к жизни! – и проснулась с безумным криком.

Она была в спальне, в том доме, где семья остановилась в Киеве! Она была жива!

Сестра Маша – тоже живая! – тормошила ее, умоляя проснуться, перестать кричать.

Стало ясно, что это был только сон. Теперь можно было перестать бояться, но она не могла перестать, не могла! Бросилась к кивоту[29], висевшему в углу, рухнула на колени и принялась молиться. Сестре сказала только, что приснилось страшное, а что – не помнит. И упросила не говорить никому об этом случае, чтобы родителей не волновать.

Спустя четыре дня Петр Аркадьевич Столыпин умер. Девочка тогда убедила себя, что сон этот снился к его смерти. Но шесть лет спустя, в марте 1917-го, запертая вместе с семьей в Царском Селе, увидела в газете (вообще-то газеты сестрам не давали, однако ей случайно попался этот выпуск) портрет человека, который приехал из Германии в пломбированном вагоне и грозит России еще одной революцией. И узнала того, кто в ее сне звал людей к кровопролитию. А потом, уже в Тобольске, услышала, что штабом этих страшных людей под названием «большевики» стал Смольный! И с тех пор она постоянно готовила себя к смерти.

Но случилось так, что она осталась жива, а другие-то?! А ее семья?!.

* * *

«Выписка из протокола № 1 заседания Президиума ВЦИК по поводу расстрела Николая II

18 июля 1918 г.

Слушали: Сообщение об расстреле Николая Романова. (Телеграмма из Екатеринбурга.)

Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция: ВЦИК, в лице своего президиума, признает решение Уральского областного Совета правильным. Поручить тт. Свердлову, Сосновскому и Аванесову составить соответствующее извещение для печати. Опубликовать об имеющихся в ЦИК документах (дневник, письма и т. п.) бывшего царя Николая Романова. Поручить тов. Свердлову составить особую комиссию для разбора этих бумаг и их публикации.

Председатель ВЦИК

Секретарь ВЦИК В. Аванесов

Помета: «т. Свердлову»[30].

* * *

Дунаев взял коробочку со стола, рассмотрел. Это были памятные карты, выпущенные Александровской мануфактурой в 1913 году к трехсотлетию дома Романовых.

На коробочке и на карточных «рубашках» был изображен пеликан, кормящий птенцов. Надпись гласила: «Себя не жалея, питает птенцов».

Павлик Подгорский пояснил, что кормит пеликан их мясом своего сердца.

– Подразумевалось, что доход от продажи этих карт будет обращен в доход Воспитательного дома – на пользу сирот и подкидышей, – уточнил он. – Ну как тут не вспомнить Николая Семеновича Лескова! Читал рассказ «Интересный мужчина»?

Дунаев с досадой качнул головой, и Павлик насмешливо процитировал:

– «Сели под вечерний звон «резаться», или, как тогда говорилось, «трудиться для пользы Императорского Воспитательного дома». Потом сочли, что рисунок слишком уж фарисейский, и заменили в других выпусках на картинки смыслом попроще, хотя цветом поярче: воинские доспехи, охотничье снаряжение, ну и знаки всех четырех мастей.

Дунаев знал, что в честь празднования юбилея императорского дома был устроен грандиозный бал-маскарад, на который собралось 390 человек. Об этом в свое время без умолку трещали все газеты. Гости были наряжены в костюмы царей и цариц, князей и княгинь, бояр и боярынь, стрельцов, воевод и крестьянок допетровской Руси. Знаменитейший Сергей Соломко нарисовал эскизы костюмов, а сшили их лучшие портные империи. Некоторых знатных гостей бала позднее изобразили в виде карточных персонажей.

Коробочка выглядела как новая, однако видно было, что ее все же открывали и колоду перебирали. Именно перебирали, а не тасовали. После перетасовки все карты лежат как попало, ну а здесь был определенный порядок.

Открыв коробочку, Дунаев спросил Подгорского, рассматривали они с Людмилой Феликсовной карты или нет, однако оба решительно возразили:

– Разумеется, нет. Нам и в голову не пришло!

И когда Дунаев вытащил карты из коробочки, а потом развернул папиросную бумагу, которой они были окутаны, Павлик и Людмила Феликсовна уставились на них с великим любопытством.

– Вот это покойный император, – сразу сказал Павлик, увидев карту, которая лежала первой.

Это был червонный король.

– Его императорское величество? – удивился Дунаев. – Не очень-то похож.

– И тем не менее, – возразил Павлик. – Это именно его маскарадный костюм – одеяние царя Алексея Михайловича. А что лицо не слишком похоже, так ведь это могло посчитаться оскорблением, если бы божиею поспешествующею милостию Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский[31], оказался изображенным в виде карточного короля.

В голосе его отчетливо прозвучала насмешка.

Дунаев слегка повел бровями и глянул Павлику прямо в глаза. Ничего не сказал, только посмотрел пристально. Павлик не отвел взгляда, но удовлетворенно кивнул:

– Я нарочно. Хотел проверить, не изменился ли ты.

– Нет, – слегка качнул головой Дунаев, – я не изменился.

– И ты по-прежнему считаешь, что Россия, лишившись государя, осталась обезглавленной?

– Да, я считаю именно так, – подтвердил Дунаев, не понимая, с чего вдруг Павлику взбрело в голову устраивать ему эту проверку.

– Самое ужасное, что он сам обезглавил свою страну, – вздохнул Подгорский.

– Он за это поплатился, – пробормотал Дунаев, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. Ужасное убийство бывшего императора и его семьи: жены, сына и этих бедных девочек, с которыми некогда дружила Вера и которые теперь стали близки Дунаеву, как родные сестры, не забывалось, и любой разговор на эту тему вызывал нервную дрожь, справиться с которой удавалось не сразу.

– Эта смерть всегда будет лежать страшным, черным клеймом на большевиках, – взволнованно воскликнул Павлик, но тут же опасливо оглянулся, хотя в квартире были только они трое, а толстые стены не выпускали наружу ни звука.

– На их гнусной своре! – пафосно добавила Людмила Феликсовна, хищно присвистывая при этом на всех «с», но тут же уютно зевнула: – Пойду спать. Очень устала! Вы, Володенька, устраивайтесь здесь, в столовой, на этом диване. Можете считать себя в своей родной famille[32] и располагать нашим домом как своим. Сожалею, но колонку для вас в ванной истопить нечем – Павлик так и не принес дров. Придется холодной водой умыться. Bonne nuit, mes enfants[33].

– Да уж, мне было не до дров, – согласился Павлик. – Bonne nuit, maman[34].

Хоть Дунаев и чувствовал себя у Подгорских неуютно и неловко, все же он решил воспользовался приглашением: идти все равно было некуда.

Он снова взялся за карты. Вслед за червонным королем в колоде лежала червонная дама – красавица в нарядном кокошнике.

– А вот это – великая княгиня Ксения Александровна, – пояснил Павлик. – Трефовой дамой стала великая княгиня Елизавета Алексеевна, трефовым валетом – великий князь Михаил Александрович. Царство этим двум небесное, а Ксения Александровна, говорят, жива: она вместе с мужем и вдовствующей императрицей Марией Александровной успела уехать в Крым. Там же и Юсуповы… Повезло им! Наверняка удастся уйти за границу!

Павлик не без зависти вздохнул и продолжил:

– Бубновый валет – великий князь Андрей Владимирович, кузен государя: в костюме сокольничего.

– Откуда ты все эти подробности знаешь, кто именно изображен? – удивился Дунаев. – Лица все-таки не слишком похожи. Некоторые вообще не похожи!

– У нас была великолепная книга, выпущенная к трехсотлетию дома Романовых, – пояснил Павлик. – Фотографии, цветные иллюстрации… не оторвешься рассматривать! У Инзаевых такая тоже была. Странно, что ты ее не видел. Потом, когда начался этот сумасшедший дом, когда по квартирам пошли с обысками, мы с Кирой наши библиотеки перешерстили и все опасное вынесли в дровяники, зарыли там в укромных углах и заложили полешками. Надеялись, что когда-нибудь достанем.

Он тяжело вздохнул и вдруг спросил:

– А ты, Володя? Как ты думаешь, достанем мы эти книги?

– Так ведь Кира убит, – пробурчал Дунаев.

– Но я еще жив! – с нажимом проговорил Павлик. – И ты жив. Как думаешь – достанем?

Дунаев помолчал. Потом выдавил:

– Думаю, нет.

– Та-ак… – протянул Павлик. – Что, тоже скажешь – погибла Россия?

– Погибла, – угрюмо кивнул Дунаев. – И некому ее воскрешать. Неужели ты не замечаешь, что нашему народу уже все равно, в какой стране жить? Будет им править монарх, Учредительное собрание, Советы – да все едино, лишь бы кормили досыта. Я сегодня проходил мимо столовой для советских служащих на Невском. Заглянул в дверь из любопытства. Там подавалась какая-то темная бурда с нечищеной гнилой картофелью[35], сухая как камень вобла, хлеб из опилок… И люди это ели. Ели, сидя за липкими от грязи столами, все ели эту тошнотворную отраву из оловянных чашек оловянными ложками. Потому что больше нечего есть! Негде взять другое! Знаешь, кого я там видел, в этой столовой? Баронессу Врангель! Марью Дмитриевну Врангель! Мать главнокомандующего Белой армией!

– Да, я слышал, что ее чудом не уничтожили. Муж в Ревеле, а она на советской службе, – пробормотал Павлик.

– Она все это ела, ты понимаешь? – подался Дунаев вперед. – Ела! Брала талоны у власти на право питаться этими отбросами. И это – белая кость, голубая кровь!

– Так что же, старухе с голоду подохнуть? – зло спросил Павлик. – Если белые, которых возглавляет Врангель, не могут взять власть, его матери что делать?! Надо как-то выживать.

– Вот и я о том же, – вздохнул Дунаев. – И весь народ о том же. Большевики хоть как-то кормят. И с ними сживутся! Не сразу, но постепенно. Еще и благодарить будут за то, что хоть какие-то куски швыряют, за то, что заботятся о народе. Могли бы ведь и не давать ничего. Подумай, Павлик, и ты поймешь, что я прав. Вот поэтому у меня и нет надежды, что мы когда-нибудь достанем книгу о трехсотлетии русского императорского дома из дровяника.

– Ты прав в одном, – резко ответил Павлик. – В том, что у народа приутихла ненависть к этим тварям, которые ввергли Россию в бездну, которые убили их государя и его семью. Притупилась. А если бы она горела, если бы была по-прежнему востра… и если бы еще не ходили разные нелепые слухи…

– Какие слухи? – спросил Дунаев вяло, чувствуя, что у него начинают слипаться глаза.

– Да всякая ерунда о том, что большевики кого-то из государевой семьи помиловали, что кому-то удалось скрыться. Ходят слухи об удачном побеге из плена кого-то из великих княжон. Но ведь это полная чушь! Я доподлинно знаю, что все трупы были обезглавлены, головы заспиртованы и доставлены в Кремль. Вот о чем надо постоянно напоминать народу! О том, что перед смертью несчастные девушки и сама государыня были изнасилованы, и один из негодяев даже похвалялся, что теперь может умереть спокойно, потому что имел саму императрицу. Вот что должно постоянно звучать по всем городам и весям, чтобы пробудить ненависть народа!

– Не может быть, – пробормотал Дунаев недоверчиво. – Не может быть, чтобы большевики дошли до такой гнусности!

Павлик резко встал:

– В наше время все может быть. Я читал сообщение Дитерихса[36] об этом. Я ему верю! Но сейчас и в самом деле пора спать. Сегодня мы уже больше никому и ничем не поможем. Ни Верочке бедной, ни России. Подушку и одеяло я тебе дам.

Подушка была тощая, одеяло колючее, но больше всего мучили воспоминания о Вере и о том, что рассказал Павлик об участи императорской семьи. Это звучало чудовищно, однако Дунаев понимал, что Павлик прав и большевики впрямь способны на все.

Он заснул нескоро, однако спал как убитый, без сновидений, никаких неудобств не замечая, только изредка сползая со скользкого дивана и, не пробуждаясь, машинально возвращал тело на место.

Проснулся Дунаев ни свет ни заря и не сразу сообразил, где он находится и на чем таком скользком и холодном лежит. Ах да, заночевал у Подгорских…

Итак, уход за границу откладывался до тех пор, пока Дунаев не исполнит того, в чем поклялся себе. А поклялся он найти убийцу Веры – найти во что бы то ни стало! У него был только один след: карточная колода, найденная Подгорскими в кармане серого пальтишки, которое они продолжали называть с застарелой высокопарностью манто. Мать и сын в один голос уверяли, что по карманам они не лазили – колода торчала из одного из них. Впрочем, даже если и лазили, Дунаеву это было бы только на руку: ведь они могли найти что-то еще, что навело бы на убийцу. Но там не оказалось ничего, или Подгорские ничего не заметили, а теперь время было упущено.

Дунаеву приходилось слышать, что милиция в Петрограде практически бессильна справиться с разгулом преступности, ее сотрудники, в большинстве своем, относятся к делу совершенно наплевательски, но вот ведь злобная ирония судьбы: по соседству с домом случайно оказались какие-то дотошные и отнюдь не мешкотные милиционеры, которые и труп увезли быстро, и квартиру заперли и опечатали. Дунаева эта бумажка с размазанной печатью Петроградского Совета не остановила бы, однако дверь пришлось бы ломать. Ее ведь не только заперли и опечатали, но и заколотили двумя плашками крест-накрест.

Дунаев удивился, что милиция, оказывается, так печется о сохранности следов преступления, однако не начинает следствия немедленно. Подгорские пояснили, что следствия может вообще не быть, а печать и доски охраняют имущество в опустевшей квартире. Оно будет или реквизировано, а потом выморочное жилье превратят в так называемую коммуну и заселят многочисленными пролетариями, или все вещи останутся на месте: новым хозяином и их, и самой квартиры окажется какой-нибудь комиссар с семьей. О таких случаях в Петербурге ходили многочисленные слухи, и, в общем, всем уже было понятно, что всеобщее равенство (égalité, как выразилась бы любительница французского языка Людмила Феликсовна Подгорская) – не более чем пропагандистский миф большевиков.

Поразмыслив, Дунаев решил дверь не ломать. Это не обойдется без шума, его увидят другие соседи, а не только Подгорские, и это может оказаться опасным и для них, а не только для самого Дунаева, который совершенно не хотел попадать в руки чекистов. Так что пока в его распоряжении оставалась только карточная колода, и это был единственный след, который мог навести на убийцу.

Он потянулся к кухонному табурету, поставленному у изголовья вместо ночного столика, и опять чуть не свалился с дивана, набитого конским волосом и именно потому ужасно скользкого. Нашарил спички и зажег оставленный ему хозяевами огарок. Посмотрел на часы. Оказывается, уже почти семь. В былые времена город в это время полнился звуками, среди которых отчетливее всех звучало шарканье по мостовой и тротуарам дворницких метел. Теперь дворники, очевидно, были ликвидированы как класс. Дунаев с тоской вспомнил, каким невыразимо заброшенным и опустевшим выглядел Петроград вчера днем. Особенно ужасное впечатление производили улицы, идущие от вокзала, – с этими грязными, покрытыми облупленной штукатуркой домами. Полтора года назад здесь все было другим. Но если большевики умудрились так изгадить Петроград за столь малое время, что же станется с ним лет через пять? И что станется со всей страной?

Дунаев вздохнул, мысленно перефразируя Некрасова: «Счастье, что жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе!»

«Тебе» – это значило, Верочке, ну а «мне» значило – ему, Дунаеву.

Он уже не в первый раз спокойно подумал о смерти. Странные были у него предчувствия насчет того, что не заживется он на этом свете! Впрочем, это его не слишком волновало, и если он просил у Бога отсрочки, то лишь для того, чтобы успеть увезти любимую женщину из России. Однако теперь суть его молитвы изменилась: он просил дать ему время найти убийцу Веры и отомстить.

Огарочек затрещал, прервал его задумчивость, и Дунаев невесть в который раз принялся рассматривать карточную колоду, которая была выпущена в честь трехсотлетия дома Романовых.

Дунаев не сомневался, что карты принадлежали Верочке. Наверняка она купила колоду у букиниста (несколько лотков со старыми книгами Дунаев успел заметить во время своих блужданий по Петрограду) или сохранила с прежних времен. Скорее всего, обменявшись с этой «лучшей подругой» одеждой, она переложила карты из кармана «малахая» в карман пальто.

А впрочем, с таким же успехом эта колода могла принадлежать и убийце, которая не успела или забыла ее забрать.

Лучшая подруга… и Людмила Феликсовна видела ее раньше… Что же за подруга такая? Дунаев попытался вспомнить прежних Верочкиных подруг, но, как ни странно, никто не приходил на ум, кроме бывшей фрейлины императрицы Риты Хитрово и бывшей великой княжны Ольги Николаевны. Однако Рита – тонкая, высокая, гораздо выше, чем Верочка и «убивца», которые были маленького роста. Ольга Николаевна тоже была довольно высокой, в мать пошла, в Александру Федоровну, да и нет ее больше на свете, бедняжки Ольги: застрелена в Екатеринбурге, в доме Ипатьева, вместе со всей семьей.

И Дунаев в очередной раз с тоской и ожесточением подумал, что если бы у Временного правительства хватило сил удержать «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», остановить большевиков, если бы Россия стала пусть не монархией, а хотя бы мирной республикой, то отрекшегося императора Николая Романова все равно следовало бы поставить к стенке, причем публично, на Дворцовой площади или даже на Красной, на Лобном месте! – за предательство собственного государства и собственного народа. Но семья его не должна была пострадать, ибо жена, сын, дочери – такие же несчастные жертвы его безволия, как и сама Россия!

Нет, не о том он думает сейчас. Россию он спасти уже не в силах. Но отомстить за Верочку – очень, может быть, сумеет.

Подруга, лучшая подруга…

Интересно, кто еще из жильцов видел Верочку в компании с маленькой девушкой в сером пальто? Может быть, ее кто-нибудь знает? Кому-нибудь известно, где она живет?

Дунаев вспомнил, как мчался за ней. Человек в случае опасности бежит в сторону дома. Девушка исчезла из глаз где-то неподалеку от Гороховой. Когда рассветет, надо обойти там все проходные дворы. Вдруг найдется какой-то след?

Вчера Дунаев проклинал себя за то, что инстинкт гончего пса не дал ему вовремя прийти на помощь Вере. Теперь он проклинал себя за то, что подавил этот инстинкт, не дал гончему псу пуститься по кровавому следу, пока тот был еще горячим. Да еще Сафронов путался под ногами…

Сафронов! Надо расспросить его. Вдруг он видел некую особу в сером, приметил, откуда она приходила.

Да нет, если бы видел, сказал бы об этом еще вчера. Однако ведь вчера эта тварь была одета в черный «малахай», Сафронов же не знал, что она оставила в Верочкиной квартире свое серое пальто.

А ведь должен был видеть! Он же видел раненую Веру с ножом в груди.

Дунаев резко сел, стиснув в руке карты.

Как же так? Вот Сафронов идет к Вере, дверь распахивается, «убивца» выбегает, Сафронов заглядывает в прихожую, видит Веру с ножом в груди, тут выскакивает «убивца», пробегает мимо него, Сафронов приходит в себя и бросается в погоню.

А кстати, как он мог разглядеть нож? В прихожей Инзаевых что, горела свеча? Ведь на лестничной площадке темно: все окна в парадном заколочены. У Подгорских была лампа – Павлик сказал, что чуть не выронил ее от потрясения. Или Сафронов чиркнул спичкой? Ну, видимо, так.

Итак, нож торчит в груди Веры.

На крик Сафронова выбегают Павлик и его маман, практически сразу заглядывают в квартиру Инзаевых и видят рваную рану в груди Веры, а ножа не видят.

Значит, его кто-то вытащил в этот коротенький промежуток времени.

Кто? Павлик и Людмила Феликсовна? Но зачем им уверять, что они не видели ножа? Или Сафронову только показалось, что нож был? Или… или в квартире кто-то оставался? Кто-то другой, кто и вытащил нож, когда Сафронов уже бросился вслед за «лучшей подругой», а Подгорские еще не вошли?

Зачем вытащил? Да затем, что он мог привести к убийце.

Ах, до чего жаль, невыносимо жаль, что Дунаев не поднялся тогда в квартиру! Вера была уже мертва, это понятно, но он хотя бы увидел, как она лежала, по ее позе он определил бы, откуда и с какой силой был нанесен удар.

Дунаев вдруг отшвырнул колоду, закрыл лицо руками.

Тебе жаль, что ты не поднялся в квартиру? Что ты не увидел мертвую Верочку? Что не определил, как был нанесен удар? Тебе жаль? Да ты человек или в самом деле проклятый сыскной пес?!

Слезы начали жечь глаза, но Дунаев понимал, что воли им давать нельзя. Если хлынут – не остановишь, не соберешься с силами, а ему нужны, нужны силы!

– Да, я в самом деле проклятый сыскной пес, – пробормотал Дунаев. – И если завтра найду след и встану на него, то с этого следа я уже не сойду, пока не доберусь до этой твари и не перегрызу ей горло. Богом клянусь! Верочка, слышишь? Не сойду со следа, пока не отомщу за тебя!

Дунаев аккуратно собрал рассыпавшиеся карты в коробочку, поднялся с дивана, свернул одеяло и положил его на подушку. Сейчас он умоется и потихоньку уйдет… вернее, выскочит, стараясь не глядеть на Верину дверь.

Может быть, вернется к Подгорским на ночь, а может быть, и нет. Он не загадывал вперед, но точно знал, что намерен делать. Сначала надо отыскать в дворницкой Сафронова и как следует его расспросить. Потом пойти туда, где вчера исчезла девушка, и облазить там все дворы. Но прежде всего Сафронов, к которому надо спешить. Дунаев вспомнил, как тот говорил начальнику караула: «Завтра опять пойду горбатиться в пользу мировой революции».

Возможно, он уже ушел. Но все-таки есть надежда, что нет. Надо торопиться!

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

Убийство Столыпина – это был только первый признак надвигающегося кошмара. Вторым стала война.

Младшая дочь горько рыдала в день ее объявления.

Мама сразу же отдала под госпитальные помещения много комнат. Она патронировала санитарные отряды, учреждала и опекала лазареты, а потом она и две старшие дочери – Ольга и Татьяна – окончили фельдшерские курсы и стали работать в госпитале. Они обмывали раны, делали перевязки, ассистировали при операциях. Однако «лазаретная служба» осуждалась в аристократических салонах: там считали, что их работа сестрами милосердия умаляет престиж высшей власти, а то, что девушки ухаживают за обнаженными мужчинами, вызывало гнусные слухи.

Зато очень даже приветствовалась работа в «Складах». Так называли помещения, где девицы из высшего света добровольно изготовляли пакеты с перевязочным материалом или подарками для действующей армии – для «наших «серых героев»», как это называлось. Во главе «Склада», открытого в Екатерининском дворце, стояла княгиня Путятина, она и пригласила всех сестер, и старших, и младших, работать ежедневно с пяти до шести вечера. Утром они были в госпиталях, а после вечернего чая приезжали в «Склад» и, надев хорошенькие белые халатики из тонкого батиста, усаживались рядом с другими девушками за длинные столы, на которых были разложены марля в больших картонных коробках, ножницы, нитки… После первых минут, когда все должны были встать и сделать вновь прибывшим реверанс, остальные девушки некоторое время держались скованно и украдкой стреляли глазами в сестер, но вскоре вновь углублялись в работу. Чувствовалось, что они не прочь бы поболтать, только и ждут, когда разговор начнут гостьи.

Но говорить о чем бы то ни было с другими девушками тем было строго запрещено. Ловили недовольные взгляды – понятно, что сестер считали заносчивыми, нелюдимыми и дурно воспитанными! – однако мама страшно боялась, что дочери услышат какие-нибудь разговоры, которые в то время ходили везде: про немку, которая шпионит в пользу германского Генштаба, и про Гришу, которого рабски слушаются родители.

Разве могли люди знать, как ненавидят Григория сестры? А что касается немки-шпионки, как окружающие называли маму, это вообще было полной чушью и ужасной гадостью, о которой сестры даже думать не хотели.

Ослушаться родителей они не смели, потому молчали, втихомолку переживая из-за стены отчужденности, которая постепенно росла между ними и другими девушками, работающими в «Складах».

Конечно, младшая сестра отлично понимала, насколько важно обеспечить госпитали перевязочным материалом, только не понимала, почему это надо делать вручную. Так корпию в Турецкую войну щипали! Ведь существовали отличные ручные машины для резки бинтов, их надо было завести две-три, не больше, и за два часа несколько человек могли нарезать и скатать бесконечное количество бинтов. В другом «Складе», в Мраморном дворце, где всем заведовала Наталия Ивановна Сергеева, жена русского посла в Швеции, потом в Сербии, бинты не катали руками – все делалось специальной машинкой; а за другим столом упаковывали пакеты-подарки.

Но, конечно, девочка помалкивала. Не тот случай был, чтобы характер выказывать или критиковать кого-то. Надо было поддержать маму.

Однако в «Складе» ей было страшно утомительно. Нет, работа не казалась тяжелой. Дело было в другом – в ее непоседливом, живом характере. Не зря же дома ее часто называли Шбивз или Швыбзик, вспоминая при этом ее давно умершего шпица, который вечно носился по комнатам, оглашая их лаем: маленький, кругленький, проказливый, очаровательный, ласковый… Она ужасно рыдала, когда песик умер, и радостно откликалась на это прозвище, которое напоминало о нем. Сначала говорили: «Малявочка, кубышечка, ты в точности как Швибз!» – потом прозвище к ней прилипло.

Она терпеть не могла долго сидеть почти неподвижно – ведь двигались только руки! – поэтому то и дело принималась возить по полу затекшими ногами – и нечаянно задевала сидевшую рядом с ней хорошенькую Ниночку Мещерскую – дочь знаменитого промышленника.

Затем следовал короткий диалог:

– Oh! je vous en prie, excusez-moi!

– Oh! mais ce n’est vraiment rien…[37] – И обе, украдкой обменявшись торопливыми улыбками, возвращались к своей работе.

И больше ни слова ни с кем, хотя остальные девушки постоянно болтали между собой. Кстати, сестер очень удивляло, почему русской речи здесь почти не было слышно: говорили по-французски, по-английски и, что казалось уж совсем удивительным, по-немецки! Дома мама и отец в это время велели девочкам говорить по-русски как можно больше!

Хорошо, хоть в госпитале можно было и по-русски говорить, и сидеть неподвижно там не приходилось!

Когда война началась, младшей дочери едва исполнилось тринадцать. И она, и Маша, бывшая всего лишь двумя годами старше, не могли работать сестрами милосердия, но они отдавали собственные деньги на закупку лекарств, а главное, старались хоть чем-то помочь в госпиталях. Девочек и Алешу довольно часто возили в Могилев, в Ставку, показывали им окопы, знакомили с солдатами, готовыми идти в бой, чтобы защитить Россию от врага. Девочки видели, как трудно им, видели страшные изобретения войны, которые должны были уничтожить как можно больше людей, убить их или изранить. Сестры понимали, какое страдание, какую муку несет война. Вернувшись в Петроград, почти каждый день по два или три часа проводили с ранеными в госпитале – и им не приходилось себя заставлять, делать это по обязанности. Это стало потребностью, необходимостью.

Сестры читали раненым вслух, дарили им вещи, связанные и сшитые своими руками, играли в карты и в шашки, писали под их диктовку письма домой…

Один солдат – по фамилии Луканов – младшей сестре очень нравился. Он лишился обеих ног, но вел себя так, словно никакая беда его не коснулась. Жалко его было просто до слез, но если он мог сдерживать свою боль, свое горе, то и она изо всех сил старалась не рыдать при виде его, не выказывать жалости, которая могла бы его обидеть.

Однажды Луканов попросил написать письмо его тетушке, которая жила в Москве, и сообщить, что он ранен и лежит в госпитале. А потом пожалел, что не умеет ни читать, ни писать.

– Да я вас научу! – воскликнула девочка, очень обрадовавшись, что может ему хоть чем-то помочь.

И уроки начались. Луканов все очень быстро схватывал. Глядя в книгу и старательно складывая слоги в слова, он иногда, конечно, запинался, и тогда устремлял напряженный взгляд на браслет, обхватывающий запястье младшей сестры. Им всем были подарены такие браслеты с серо-синими уральскими сапфирами, и девочки их никогда не снимали. Такие золотые вещи тогда стали очень в моде и были весьма декоративны; носить настоящие бриллианты в их возрасте не полагалось, а полудрагоценные камни дозволялось.

– Как погляжу на этот камень, – объяснял Луканов, – так в голове проясняется.

Потом, дома, младшая сестра спросила у старшей, Ольги, которая вечно что-нибудь читала и, кажется, знала все на свете, может ли сапфир воздействовать на память.

– Конечно, – кивнула Ольга. – Он пробуждает жажду знаний, способствует умудрению человека. Так что твой Луканов прав.

На другой день девочка рассказала об этом раненому. Он встрепенулся:

– Матушка-покойница моя, царство ей небесное, очень любила всякие такие сказки сказывать. Про камни, про цветы, про деревья. Мол, каждый камень или цветок способен чудеса творить. Звезды на небесах различала, знала, как они на людей действуют. Понимала, что какая линия на человеческой руке означает. Я от нее тоже одну штуку узнал. Покажите-ка левую ручку! По ней можно угадать, что человеку на роду написано.

Девочка протянула ему ладонь. Конечно, Луканов дотронуться до нее не решился, но всмотрелся и воскликнул радостно:

– Экая же у вас жизненная линия длинная да глубокая! Как ножом прорезана! Многие годы проживете, до самой старости! Наверное, до восьмидесяти лет. А то и до ста!

– А еще что-нибудь расскажи, голубчик, Луканов! – взмолилась любопытная девочка. – Другие линии что говорят?

– Да я не знаю, – развел он руками. – Я только про жизнь запомнил! – И вдруг он опечалился: – А может, все это и ерунда. Мне матушка предсказывала, что я красавицу-царевну от смерти спасу. Да где же мне теперь?..

Что ответить на это, девушка не знала. Наверное, и впрямь лживым оказалось предсказание! Но все же, вернувшись домой, она решила блеснуть новыми знаниями. Взяла Машу за руку и заявила, что сейчас все ей предскажет и расскажет. Всмотрелась в ее линию жизни – и чуть не ахнула. Линия была такая короткая и едва различимая…

– Ну? – нетерпеливо спросила Маша. – Гадай же!

– Да я позабыла, как это делается, – соврала сестра.

Ей стало не по себе.

Дома она под тем или иным предлогом рассмотрела ладони других двух сестер и брата – и ужаснулась: у них у всех были схожие линии жизни: очень короткие и слабо прорезанные!

«Что ж это – они все умрут, а я одна буду жить? – испугалась Ната. – Нет, я так не хочу!»

И выбросила из головы эти неприятные мысли. Она очень хорошо умела забывать то, о чем не хотелось вспоминать!

…Но потом, спустя два года, когда все сестры разом слегли с тяжелой корью, она в бреду вспоминала эти их короткие линии жизни и плакала от страха. Впрочем, тогда все выздоровели, никто не умер, и она успокоилась.

Вскоре начальнику госпиталя пришло письмо от тетушки Луканова с просьбой отправить к ней племянника, ибо кроме нее позаботиться о бедняге некому. И вот однажды Луканова погрузили в санитарный поезд, идущий в Москву.

– Никогда вас не забуду! Даже с закрытыми глазами из тысяч узнаю! – сказал он на прощанье своей юной учительнице и попросил разрешения поцеловать ей руку.

Она протянула руку, а потом и сама чмокнула Луканова в лоб. Она скучала по своему ученику несколько дней и даже всплакнула, увидев на его кровати другого раненого.

Но время шло, и приносило оно такие события, что и о Луканове, и о госпитале вскоре пришлось забыть.

* * *

«Из протокола № 159 заседания Совета Народных Комиссаров о расстреле царской семьи

18 июля 1918 г.

Председательствует: Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Присутствуют: Гуковский, В. М. Бонч-Бруевич, Петровский, Семашко, Винокуров, Соловьев, Козловский, Галкин, Смирнов, Дауге, Свидерский, Правдин, Троцкий, Попов, Альтфатер, Стучка, Рыков, Ногин, Склянский, Пестковский, Невский, Середа, Подбельский, Скорняков, Юрьев, Брюханов, Николаев, Милютин, Попов (статистик), профессор Сиринов (к пункту 8), Чичерин, Карахан.

Слушали: 3. Внеочередное заявление Председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского Совета и о состоявшемся утверждении этого приговора Президиумом ЦИК…

Постановили: Принять к сведению…»[38]

* * *

Дворницкая оказалась заперта. Дунаев довольно долго стучал, пока не смирился с тем, что Сафронов уже ушел «горбатиться на мировую революцию». Ладно, отыщет его вечером, если, конечно, тот не «горбатится» сутками. Ну что ж, когда-нибудь же он появится!

Дунаев пошел по набережной по направлению к Гороховой улице. Уже рассвело, однако многолюдья, как и вчера, никакого не наблюдалось. Он шел, присматриваясь к домам и восстанавливая в памяти события вчерашнего преследования. Вот и Гороховая. Здесь, немного не доходя, на него налетел Сафронов – и девушка исчезла. Поблизости парадное, но дверь плотно закрыта – возможно, заколочена изнутри. Так, а вот эту низкую и узкую арку за выступом стены Дунаев вчера в пылу погони не заметил! Почему не обратил на нее внимания на обратном пути? Наверное, здесь он уже бежал, проклиная себя за то, что бросил Верочку, не пришел ей на помощь сразу. Бежал, надеясь на то, на что не было надежды, бежал, смахивая слезы и ничего толком не видя.

Дунаев заглянул в арку, потом прошел через нее и оказался в обычном петроградском дворе-колодце с тремя выходившими в него дверьми черных лестниц. Здесь еще копился утренний серый сумрак.

Так, а это что? След по грязи! Кто-то поскользнулся. Возможно, она, потому и расшиблась так сильно. В грязи остался довольно четкий отпечаток маленького правого женского башмака с узким носом и круглым каблучком, слегка вдавленный влево, как если бы его обладательница чуть косолапила.

Переведя взгляд выше, Дунаев заметил кровавые брызги на облупленной стене.

Посмотрел на них задумчиво.

Они находились на уровне его груди – как раз там, где в него уткнулась «убивца». Вообще-то она вполне могла – если, конечно, заскочила именно в эту подворотню! – поскользнуться и удариться о стену лицом. С Дунаевым однажды произошел похожий случай: правда, он тогда гнался за убегавшим вором, настиг его, швырнул его к стене, но поскользнулся и сам в эту же стену влетел, так что в полицейский участок оба явились с расквашенными носами – и преступник, и преследователь.

Ну, предположим, «убивца» здесь была. Предположим, дождалась, пока потерявшие ее след Дунаев и Сафронов ушли, и снова выбралась на набережную.

Нет, это было бы рискованно. Не встреться Дунаеву и Сафронову патруль и не приди Дунаеву в голову, что Вера может быть еще жива, он бы не оставил без внимания эту подворотню. Девушка не могла не опасаться, что преследователи могут сюда заглянуть. Вряд ли она здесь задержалась. Значит, убежала через одну из дверей. И если парадные не заперты, она могла выйти в ближайшие проулки.

Не исключено, впрочем, что она никуда не выходила, поскольку живет в этом доме…

Дунаев закинул голову и повел взглядом по окнам, выходившим во двор. Ему не впервой обходить квартиры и опрашивать свидетелей – все-таки послужил в свое время полицейским дознавателем! – однако кто откроет ему дверь в это опасное время? Ему приходилось слышать, что под видом милиционеров (у них не было формы, так что, строго говоря, милиционером мог назваться любой и каждый, предъявивший бумажку с только что нарисованной печатью, но ведь вопрос в том, подлинная это была печать или нет!), к людям врывались грабители, убивали хозяев и обчищали их жилье. На тот случай, если открывать отказывались, у «милиционеров» имелись целые коллекции сложнейших инструментов, которыми перекусывают дверные цепочки, бесшумно выпиливают замки и разрезают железные болты.

С Дунаевым могут просто отказаться разговаривать, если он будет изображать представителя власти, и это вполне понятно. Он бы и сам так же поступил.

Если бы у него были помощники, он бы обязательно оставил парочку около дома, чтобы последили за входящими и выходящими. Если девушка живет здесь, она рано или поздно появится.

Беда только в том, что помощников у Дунаева не было, а сам он не мог позволить себе торчать здесь и терять время.

И все же придется дождаться, чтобы вышел кто-нибудь из жильцов, и расспросить про девушку в сером манто. Придумать какой-нибудь трогательный предлог, чтобы вызвать на откровенность. В былые времена фантазия Дунаева в этом направлении работала отменно! Может быть, и сейчас не подведет. А пока двор пуст, надо исследовать все три черных хода и выяснить, какие парадные открыты.

Два из них оказались заперты изнутри, однако через третье Дунаев прошел в Казачий переулок. Он внимательно смотрел под ноги и разглядел в пыли несколько кровавых капель. Они уже подсохли, но не могли быть оставлены раньше чем за день.

Неужели она так сильно разбила лицо? И остался ли еще кровавый след?

Но сколько Дунаев ни метался по проулку, чуть ли не утыкаясь носом в землю, ничего не находил.

Наконец приостановился, размышляя, в каком направлении идти теперь, как вдруг раздался знакомый голос:

– Вот ты где! Ну что, нарыл чего-нибудь?

– Сафронов! – воскликнул Дунаев, обернувшись с невольной улыбкой. – Откуда ты взялся? А как же смена?

– Да кой-чего понаделал с набегу, уморился, да и плюнул на всю эту маяту. Провались оно все пропадом, ни денег, ни пайки, как таскал ремки, так и таскаю. Ничего, я не привык шлындить без дела, найду, чем промышлять! – заявил Сафронов, и Дунаев озадаченно покачал головой:

– До чего же странно ты говоришь!

– У нас так все грят, – огрызнулся Сафронов.

– Да откуда ты родом? Где так «грят все»? – передразнил Дунаев.

– Да с-под Екатеринбурга, откуда ж еще? – дернул плечом Сафронов, глядя на Дунаева, как на малоумного. – И чего ты странного выискал?

– Да то, что половины не понял, – усмехнулся Дунаев. – Ты бы учился говорить так, как в Петрограде говорят.

– Как баре недобитые, что ль? – хмыкнул Сафронов. – Все, кончилась ваша власть! Теперь вам надо учиться грить так, как грят пролетарии, понял?

– А на каком языке они грят, пролетарии эти, тебе известно? – с издевкой спросил Дунаев, который не выносил политической демагогии, тем паче настолько бездарной.

– Известно, на каком! – запальчиво воскликнул Сафронов. – На своем. Пролетарском! Сказано же: пролетарии всех стран, соединяйтесь!

– Должен тебя огорчить, – усмехнулся Дунаев. – Каждый пролетарий го-во-рит, но не грит, на своем языке. Англичанин – на английском, француз – на французском, русский – на русском. А на «сподекатеринбургском» – только ты. К тому же какой ты пролетарий, если, сам же сказал, что «плюнул на всю эту маяту»? Впрочем, по большому счету, мне тоже на нее плевать, как и на то, соединяются пролетарии всех стран или бьют друг другу морды. Ты лучше вот что скажи, причем по возможно по-человечески: видел когда-нибудь рядом с Верой Николаевной девушку маленького роста в сером ман… – Он запнулся, но вовремя поправился: – В сером пальто?

– А ты что за спрос? – с хитрецой прищурился Сафронов. – Может, я и видал чего, да почему это говорить тебе должен за так, за этак, запростяк?

Дунаев впервые глянул внимательней на своего нового знакомца.

Сафронову на вид было лет двадцать, не больше. Невысокий, узкие плечи сутулятся под «теплушкой»[39], пегие волосы торчат из-под куцего треуха. Невыразительное испитое лицо: нос смешным башмачком, редкая, словно бы небрежно выщипанная бороденка вокруг вялого рта со щербатыми зубами, однако в небольших рыжеватых глазах сверкает та самая хитрость, которая, согласно пословице, дороже ума. Да и за словом Сафронов в карман не лезет, цену себе знает.

– Как тебя зовут? – спросил Дунаев.

– Дык говорено уже, – удивился Сафронов. – Вениамин, а по батюшке – Ильич. Почти что как Ленина!

Дунаев сдержал судорогу ненависти, которая так и прошла по нему при звуке этой ненавистной клички.

– Скажи, Вениамин Ильич, – начал было он, но Сафронов визгливо захохотал, ежась, словно его щекотали:

– Да брось ты! Какой я Вениамин Ильич? Меня так отродясь не называли. Непривычно!

– Как же тебя называть? – спросил Дунаев.

– Да хочь горшком, только не по батюшке, – ухмыльнулся Сафронов. – Зови Файкой. А тебя как честить прикажешь: Леонтий Петрович али этот, Виктор Ульяныч? – И лукаво сверкнул глазами.

Значит, он смекнул, что Павлик Подгорский вчера вовсе не обознался…

– Во-первых, не Виктор Ульяныч, а Виктор Юлианович, – сухо поправил Дунаев. – Во-вторых, документы мои ты видел. Там написано, что я Леонтий Петрович. Вот так и зови. Но не пойму, с чего ты Файка, если Вениамин? Ну, Венькой тебя назвать еще можно, а Файка откуда взялся?

– Да с сызмальства повелось, – развел руками Сафронов. – Я-то, промеж нас сказать, безотцовщина: энтого, который Илья, папашу, стало быть, своего в жизни не видал. А маманьку мою Фаиной звали, Файкой. Ну, в народе так говорили: Файкин сын да Файкин сын. Потом она преставилась, а меня так Файкиным сыном и звали по-прежнему, потом просто Файкой. Так и прилипло. Понял таперча?

– Понял, – кивнул Дунаев. – Хотя и с трудом. Ну, Файка так Файка.

– А с чего ты меня про имя начал пытать? – спросил Файка.

– Так разговаривать проще, – пояснил Дунаев. – А то «гражданин Сафронов» в зубах вязнет, а «товарищем Сафроновым» вообще подавиться можно.

– Это да, – кивнул Файка. – Это верно… Ну, коли заново познакомились, давай, сказывай, об чем хотел со мной грить?

– Слушай, Файка, ты вчера почему кинулся вместе со мной убийцу Веры Николаевны ловить? – хмуро спросил Дунаев. – Тебе не все равно было, живая она или мертвая? Она ведь вам, пролетариям, чуждый элемент, вы таких норовите к ногтю… вернее, к стенке…

– Как это? – удивился Файка. – Я же тебе сказал: добрая была барышня Вера Николаевна, с каждым по-человечески, без издевок, не то что некоторые, – многозначительный взгляд, – а ее тут взяли да на ножи поставили. Справедливо? Нет. Надо убивцу наказать или нет?

– Надо, – кивнул Дунаев. – А ты… ты точно видел нож? Может быть, у Веры было пулевое ранение?

– Смеешься? – вытаращился Файка. – Какое тебе пулевое?! Нож из груди торчал, вот те крест святой, истинный! – Он взмахнул было перед лицом рукой, но тотчас опасливо огляделся и принялся поправлять свой неуклюжий треух, бормоча: – Кровищи море, аж вся рукоятка была в кровище.

Дунаев вспомнил окровавленные руки «убивцы» и, судорожно отгоняя подступившую тошноту, мысленно крикнул себе: «Забудь, что речь идет о Вере! Ты гончий пес. Это твоя работа, твоя жизнь. Ты должен выйти на след этой твари и отомстить!»

– Если ты понимаешь, что убийцу надо наказать, чего ж ломаешься? – прошипел он, сверля взглядом неказистую физиономию Файки. – Говори толком: видел девку в сером пальто?

Собственной яростью ему обожгло рот, а Сафронов даже отшатнулся, как будто и его опалило.

– Язви тя в душу! – проворчал Файка. – Прям ухайдакать меня готов ни за что ни про что! Пошутить нельзя! Угомонись, видал я эту серую пальтушку. Жаль, не знал загодя, что чрез нее погибнет Вера Николаевна.

Дунаев так и вцепился в плечо Файки:

– Где видел? Когда?

– Отпусти! – взвизгнул Файка с искаженным лицом. – Клешня железная! Больно!

Дунаев с трудом разжал пальцы:

– Ладно, извини. Рассказывай. Но будешь солому жевать – пеняй на себя!

Файка посторонился, старательно потирая плечо, однако, похоже, смекнул, что дальше придуриваться не удастся, и заговорил:

– Знаешь тех малахольных, которые на углу Литейного и Невского стоят и раскладывают на всякие одеяла или вытертые ковры старые книжки?

– Букинисты, что ли? – насторожился Дунаев.

– Во-во, – кивнул Файка. – Букинисты, ага! Продают, значит, этот пыльный мусор. Ну, дурь необоримая! Кому все это нужно?! Хотя находятся болваны, которые эти книжки покупают. По рожам видно – голодают-холодают да нищенствуют, шоша да ероша… – Покосился на Дунаева и уточнил: – Бедней бедного, по-вашему ежли сказать, а все же выкладывают последние деньги за бумажное барахло! Я знавал в Питере людей, которые этой дрянью печки топили, да и правильно: что с ними больше делать, с книжками, коли пальцы от холода сводит? Честно скажу тебе, Леонтий Петрович: мне было тошно даже глядеть и на тех дурней, что продавали, и на тех, что покупали, оттого мимо этаких заплесневелых ошметков старого мира я завсегда на рысях пробегал, а тут увидел Веру Николаевну и приостановился. Хотел поздравствоваться, да она была не одна. Рядом топталась девка в серой пальтушке и черном платке – такая же маленькая росточком, как и Вера Николаевна, – и еще какой-то буржуй лет сорока. Крепкий такой, в плечах широкий. Глаза узкие, словно у вогула[40]… ну, у нас на Северном Урале они живут, – пояснил Файка, – только у вогулов глаза темные, а у этого буржуя они светлые были, вострые такие: словно бритвой резали всякого, на кого ни взглянут. Любопытно мне стало – кто такой? Не из нашего он дома.

Дунаев чуть не поперхнулся: для этого «пролетария» дом на набережной Фонтанки, значит, уже свой?! – но ничего не сказал, только кивнул, побуждая Файку к дальнейшему рассказу. Тот, впрочем, уже вполне разошелся:

– Там народу немало было – на Невском да Литейном его всегда побольше, чем на других улицах: тут не только малахольные книжники свой мусор норовили продать, но и другой народ торговал у кого что было. При этом все опасливо косились по сторонам: не налетят ли милиционеры, а то, храни бог, чекисты? Мало того, что лапы свои загребущие на товар наложат, да еще и самого торговца как спекулянта к стенке швырнут, не разбираясь, в самом ли деле он чужим с выгодой для себя торгует, или свое, последнее, вытащил на продажу!

– Ближе к делу, – буркнул Дунаев. – Чекисты и спекулянты меня сейчас не интересуют.

– Не погоняй, коли не запряг! – обидчиво бросил Файка. – Я почему про народ заговорил? Потому что смог за спинами к Вере Николаевне и к этим, что с ней были, поближе подойти.

– А зачем? – удивился Дунаев.

– Да они не просто так книжки смотрели, а покупали что-то. Меня так и разобрало посмотреть, что. Ну я и подкрался.

– И что же они покупали? – спросил Дунаев, уже предчувствуя, каким будет ответ.

– Картишки, – ухмыльнулся Файка. – Колоду карточную. Небось решили вечерком от нечего делать в «дурака» перекинуться или в «пьяницу». А может быть, барышни на суженых вздумали погадали, а то и пасьянсы разложить, как это у бывших раньше водилось.

– Та-ак… – выдохнул Дунаев.

– Этот, как его, букинист заломил, видать, цену непомерную, а буржуй начал торговаться. Букинист аж руками всплеснул: мол, чего сбивать цену? Этакого, гырт, товара нынче днем с огнем не найдешь! Это ж первый выпуск! С великаном!

– С каким еще великаном? – озадачился Дунаев.

– Вот и я недокумекал, с каким, – развел руками Файка. – Я издаля только загогулину какую-то серую разглядел на коробочке.

– Не с великаном, а с пеликаном! – наконец сообразил Дунаев. – Это птица такая. Ладно, не в том суть, дальше рассказывай.

Карты те самые, которые были найдены Подгорскими, размышлял он. Значит, Файка видел, как «убивца» их покупала… Интересно, помнит ли он, у какого именно букиниста? Может быть, тот знает спутников Веры? Случайные люди – особенно в это лихое время! – такой товар не покупают. Обычно это постоянные клиенты. И если отыскать букиниста, возможно, удастся выйти на след!

А Файка между тем продолжал:

– Тут слышу, Вера Николаевна гырт: «Не торгуйтесь, Петр Константиныч! Это для Наты память, да какая!» Тогда буржуй пачку денег и выложил. Малахольный букинист ему колоду подал, а тот ее девке в серой пальтушке передал. Она его в щеку чмок да в другую чмок: спасибочки, мол!

Так…

Дунаева от волнения бросило в жар, он расстегнул свою потертую бекешу, размотал шарф. Вот это добыча! Появилось два имени: Петр Константинович и Ната. Значит, убийцу зовут Натальей! Он попытался припомнить, была ли среди Верочкиных подруг девушка с таким именем, но не смог. Впрочем, это ничего не значило: отнюдь не со всеми ее подругами был Дунаев знаком.

– Может быть, ты запомнил букиниста? – спросил он с надеждой, но Файка уныло вздохнул:

– Запомнить-то запомнил, да много ль в том проку? Убили его, бедолажного.

– Кто? – изумился Дунаев.

– Да кто больше, как не дед Пихто? – зло оскалился Файка. – Вот только что все было тихо-спокойно, вдруг бах-бабах – налетели чекисты с облавой. Народ врассыпную бросился, те ну стрелять, вот букиниста и сшибло одной пулею.

– А те люди? А они? – выдохнул Дунаев.

– Чо так переживашь? – ухмыльнулся Файка. – Знамо дело, убежали живые и невредимые, коли потом убивца, Ната эта, Вере нашей Николаевне нож под сердце всадила!

– Куда убежали? Не заметил? – подался вперед Дунаев, и Файка обеспокоенно попятился:

– Да не наскокивай ты на меня, что кочет на хохлатку! Мне там не до заметок было, когда пуляли со всех сторон! Они в какой-то проулок – шмыг, не приметил, в какой, а я со страху одурел и понесся вдаль по Литейной. Навовсе голову потерял, чесал так, будто пятки скипидарьей смазал. Вдруг споткнулся, упал – с перепугу аж-даж решил, что догнала меня таки пуля, хотя уже удрал так далеко, что навряд ли такое могло случиться. Знать, просто споткнулся. А как поднялся – глядь, те трое впереди идут, отпыхиваются! И Вера наша Николаевна, и Петр энтот Константиныч, ну и Ната. Барышни впереди, а он заследом – прикрывает, значит, отход по всем правилам. Они идут, поспешают, не оглядываются, а он взглядом то и дело – зырк да зырк! Квартал еще прошли до Кирочной, там и свернули.

– Квартал еще прошли? До Кирочной? И ты целый квартал за ними, что ли, шел? – удивился Дунаев. – Но зачем? Почему?

– Никуда я не шел, – обидчиво поджал губы Файка. – Что я, пес охотничий, выслеживать их?

Дунаев не сомневался, что Файка врет. Конечно, потащился вслед за Верой – скорее всего, из праздного любопытства. Но сейчас это было не важно. Главное – узнал он, где живет «убивца» по имени Ната.

– Ты видел, в какой дом они вошли? – спросил он, затаив дыхание, однако Файка качнул головой:

– Нет. Покуда я до угла доплелся, они как в воду канули.

– А, черт… – просвистел сквозь зубы Дунаев. – Ладно, и на том спасибо. Ну, я пошел.

– Далеко? – насторожился Файка. – Уж не на Кирочную ли?

– А ты что за спрос? – съехидничал Дунаев.

– Дык как же?! – развел тот руками. – Разве ж я не человек? Разве ж мне неохота тебе подсобить убивцу изловить?! Как ты их искать будешь, Нату с ее буржуем, если ты их видеть не видывал? Они мимо пройдут – ты и не чихнешь! А я их лица рассмотрел! У меня глаз вострый!

– Ну да, буржуя ты описал очень выразительно, – вынужден был согласиться Дунаев. – А девушка? Какая она из себя? Что маленькая, я и сам знаю, а лицо? Лицо у нее какое?

Файка отвел глаза:

– Лицо да лицо. Какие у девок лица? Глаза… светлые такие. Волос русый. Да ладно, пошли! Коли увижу, сразу знак подам.

И он метнулся к выходу из Казачьего переулка.

Дунаев поспешил следом.

* * *

«…Он слишком долго жил, пользуясь милостью революции, этот коронованный убийца.

Рабочие и крестьяне, поглощенные гигантской творческой работой и великой революционной борьбой, как будто не замечали его и оставляли жить до народного суда.

Историей ему давно был вынесен смертный приговор. Своими преступлениями Николай Кровавый прославился на весь мир. Все свое царствование он безжалостно душил рабочих и крестьян, расстреливал и вешал их десятками и сотнями тысяч. Расстреливал он бедняков и тогда, когда они просто поднимались против своих хозяев, и тогда, когда они шли к нему за помощью.

Вокруг сидевшего в тюрьме бывшего царя все время плелись искусные сети заговоров. При переезде из Тобольска в Екатеринбург был открыт один из них. Другой был раскрыт перед самой казнью Николая. Участники последнего заговора свои надежды на освобождение убийцы рабочих и крестьян из рабоче-крестьянского плена определенно связывали с надеждами на занятие красной столицы Урала чехословацкими белогвардейскими погромщиками.

Народный суд над всероссийским убийцей опередил замыслы контрреволюционеров.

Воля революции была исполнена, хотя при этом были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни «коронованных особ». Рабоче-крестьянская власть и в этом случае проявила крайний демократизм: она не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником.

Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: вы поставили ставку на императорскую корону.

Ваша карта бита…

Получите сдачи – одну пустую коронованную голову…»[41]

* * *

Самое скверное, самое страшное сообщено сегодня о том, что болезненно ожидалось целый год, – Императора Николая Второго расстреляли…

Вчера состоялось заседание Президиума ЦИК 5-го созыва, под председательством Свердлова и в присутствии Аванесова, Сосновского, Теодоровича, Владимирского, Максимова, Смидовича, Розенгольца, Митрофанова и Розина, и на этом заседании оглашено, что в последние дни Екатеринбургу серьезно угрожали чехословаки, и ввиду этого Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16 июля. «Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место.» И президиум ЦИК, обсудив это известие, постановил: «Всероссийский ЦИК, в лице своего президиума, признает решение Уральского Областного совета правильным».

В «Правде» по поводу трагического конца Николая Второго, конечно, передовица, повторившая давно известную и всем надоевшую легенду о «кровавости» расстрелянного императора. Статья заканчивается так:

«С двух сторон он был связан с империализмом разбойничьих государств Европы. Там будут плакать о нем. У русских рабочих и крестьян возникнет только одно желание: вбить хороший осиновый кол в эту, проклятую людьми, могилу»…[42]

* * *

Верховцев начал работу со «второй Семьей» почти сразу после вступления Столыпина в должность министра внутренних дел. Тогда у них состоялась приватная беседа – и Верховцев приступил к делу.

Очень немногие знали, что спокойный и сдержанный присяжный поверенный[43] Петр Константинович Бойцов (это была его настоящая фамилия, а документы Верховцева он раздобыл себе только после Февральской революции) на самом деле состоит секретным сотрудником при Отдельном корпусе жандармов. Формально он подчинялся генерал-лейтенанту Курлову, фактически – премьеру Столыпину.

Для этого имелись свои причины. С Петром Аркадьевичем они были троюродными братьями по материнской линии, и после смерти родителей Петр Бойцов воспитывался в семье Столыпиных. Он был на десять лет младше своего тезки (отчего в семье их называли Петька-меньшой и Петька-старшой), однако Петр Столыпин относился к нему не свысока, а как к равному. Во многом Петька-меньшой был Петьке-старшому даже ближе, чем родные братья – Михаил и Александр.

После гибели на дуэли Михаила Столыпина, который на смертном одре завещал Петру жениться на его невесте, Ольге Борисовне Нейдгард, тот никак не мог решиться сделать ей предложение. Почти в отчаянии он спросил тезку, как ему быть и что делать. Петька-меньшой с наивностью, свойственной двенадцатилетнему мальчику, ляпнул: «Женись! Ольга Борисовна – фрейлина ее величества Марии Федоровны! Ты всегда будешь рядом с императором!»

Слова эти оказались пророческими, хотя «рядом» Петр Столыпин оказался не с царствующим в то время Александром III, а с его сыном – Николаем II.

В 1906 году Петр Аркадьевич Столыпин, тогда саратовский генерал-губернатор, был вызван в Царское Село телеграммой за подписью императора. Николай II сказал, что пристально следил за его действиями в Саратове и, считая их исключительно выдающимися, назначает его министром внутренних дел.

К тому времени на жизнь Столыпина покушались уже четырежды. Он не мог не понимать, что новая должность связана с огромным риском для жизни. Особенно если учесть, что двое из его предшественников на этом посту – Сипягин и Плеве – были убиты революционерами. Многие чиновники отказывались занимать ответственные посты, боясь покушений, поэтому понятно, почему Столыпин отказался.

– Тогда я вам приказываю принять этот пост! – заявил император, и Петру Аркадьевичу ничего не оставалось, как склониться перед волей государя.

Что входило теперь в его обязанности? Он ведал управлением делами почты и телеграфа, губернскими и уездными администрациями, пожарными частями, страхованием, медициной, местными судами… в числе прочего отвечал за работу тюрем и мест ссылок, а также за работу государственной полиции. Таким образом, в его ведении – хоть и не в прямом подчинении – находился и Отдельный корпус жандармов.

В то время непосредственно корпусом командовал барон Таубе. Именно с ним Столыпин начал разговор о том, что необходимо воскресить традицию по обеспечению безопасности императорской семьи, возникшую еще во времена Александра II. Именно тогда появились так называемые поезда-близнецы, которые обеспечивали «прикрытие» царя, постоянно меняясь местами на железной дороге с подлинным царским поездом. Но создать дублирующий поезд – это было еще полдела! Туда назначался специальный персонал из числа комнатной челяди, которой следовало постоянно мелькать в окнах вагонов, придавая им вид вполне обжитых и наполненных людьми. Конечно, внутреннее убранство поезда-дублера было гораздо скромнее подлинного императорского, однако внешне они выглядели практически одинаково.

Вообще-то второй императорский поезд был построен уже в 1905 году, еще до вступления в должность Столыпина, однако выходил он на линию лишь от случая к случаю. Петр Аркадьевич потребовал ввести его использование в обычай. И выдвинул еще одно категорическое требование: найти – или создать! – двойников императорской семьи.

Столыпин предвидел, что террористические акты будут совершаться все чаще. Он трезво оценивал возможности Отдельного корпуса жандармов, и не слишком высоко – способности его руководства. Барон Таубе назвал эту инициативу безумием, несмотря на то, что произошло в 1907 году.

Тогда был открыт эсеровский заговор против императора и великого князя Николая Николаевича. Преступники сначала искали возможность проникнуть во дворец, а когда это не удалось, принялись собирать сведения о маршрутах следования императора и готовить боевиков, способных метнуть в царский поезд бомбу или напасть на Николая II и его дядю с кинжалами и пистолетами. Наконец некто Наумов решился исполнить теракт. Он намеревался поступить в придворную капеллу, чтобы выстрелить в государя во время церковной службы, а два его сообщника, Никитенко и Синявский, планировали заложить бомбы под царским кабинетом. Заговор был открыт буквально в последние минуты, и никогда еще жизнь императора не находилась в такой опасности.

Несмотря на это, Таубе отверг идею Столыпина, возразив, что надо просто-напросто усилить охрану царя и его семьи, а также тщательней проводить предварительный обыск всех тех мест, где может оказаться император.

Столыпин не стал его переубеждать – он просто принял на службу Петра Бойцова и наделил его особыми полномочиями секретного сотрудника, который был занят почти исключительно одним делом – созданием семьи-дублера.

Уже в сентябре 1906 года Столыпин получил пост премьер-министра, однако он не оставлял своим вниманием работу Отдельного жандармского корпуса, хотя генерал-лейтенант Курлов, пришедший на смену барону Таубе, относился к деятельности Бойцова с таким же скепсисом, как и его предшественник. Курлов свято верил в систему агентов-провокаторов, и его гордостью был агент Аленский (настоящее имя Дмитрий Богров), который выдал охранке немало анархистов и эсеров, получая в месяц до 150 рублей – немалые деньги в ту пору! Однако именно Дмитрий Богров, этот проверенный, хваленый агент, стрелял 18 сентября 1911 года в премьер-министра Столыпина и смертельно его ранил. Курлов был немедленно отправлен в отставку, но вернуть Петра Аркадьевича это не помогло.

Его гибель потрясла Бойцова.

То, что в тот вечер в киевском театре оказалась семья государя, которая тоже могла погибнуть, стало для него последним, самым веским доводом: он должен, обязан продолжать делать то, что ему завещал брат.

Ему благоприятствовало то, что сменявшие один другого командующие Отдельного корпуса – генерал-лейтенант Толмачев, генерал-майор Джунковский и генерал-лейтенант граф Татищев – понимали всю ее важность и если не помогали, то и не мешали Бойцову.

Эта кропотливая работа заняла четыре года. Бойцов тщательно подыскивал людей, имевших максимальное портретное сходство с членами императорской семьи, детей и взрослых, заменяя их по ходу дела другими – прежде всего потому, что дети, которые в пять лет казались совершенными близнецами маленьких великих княжон или наследника, через два-три года неузнаваемо менялись. Постоянными членами этого семейства оставались только Федор Степанович Филатов и его жена Надежда Юрьевна, внешне необычайно похожие на императора и императрицу. Их познакомил Бойцов, за что они были ему благодарны всю жизнь, ибо получилась счастливая пара, воодушевленная идеей служения государству вообще и императорской семье в частности. Они были ярыми монархистами, не зараженными никаким фрондерством или так называемыми свободолюбивыми идеями. Правда, брак этот оставался бездетным, однако в разное время – благодаря усилиям Бойцова – их семья пополнялась разными детьми, которые должны были исполнять роль царских детей. Их брали в приютах, а в случае изменения внешности, которое могло наступить с возрастом, передавали в другие бездетные семьи, хорошо обеспечив их будущее.

В 1914 году семья Филатовых сформировалась полностью, и можно было надеяться, что внешность двойников Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и Алексея не слишком изменится с годами – в крайнем случае, поможет грим.

То, что Алексей страдал редкой «викторианской болезнью» – гемофилией, а двойника с таким недугом отыскать не удалось, особого значения не имело. Главным была общая – очень тщательная! – подготовка детей и воспитание их для того, чтобы они смогли как можно правдивей сыграть свои роли.

И они их играли! В ситуациях, когда невозможно было избежать присутствия императорской семьи на публике, но при этом реально существовала опасность террористического акта, на сцену выходили Филатовы. После начала войны в Ставке появлялись то подлинная царская семья, то двойники, и подмены пока никто не замечал.

Однако, на счастье, ни одного покушения больше не произошло. Возможно, на убийц отрезвляюще действовала царская охрана. Однако у Бойцова не раз появлялись подозрения, что заговорщиков кто-то информирует о том, что подлинные члены императорской семьи могут быть заменены дублерами. С ним работали всего трое: Подгорский, Гадлевский, Бородаев, – и это были полностью проверенные люди, он не мог не доверять им. Его беспокойство было основано большей частью на интуиции, а не на фактах, и все же он не мог избавиться от тревоги.

* * *

«В официальных сообщениях своевременно не были опубликованы полные постановления о расстреле членов семьи Романовых. Было сообщено о расстреле лишь бывшего царя, а великие князья, по нашим сообщениям, или бежали, или увезены-похищены неизвестно кем. То же самое было сообщено и о жене, сыне и дочерях Николая, которые будто бы были увезены в «надежное место».

Это не было результатом нерешительности местных советов. Исторические факты говорят, что наши Советы, и областной, и пермский, и алапаевский, действовали смело и определенно, решив уничтожить всех близких к самодержавному престолу.

Следует признать, что Советы Урала, расстреливая бывшего царя и действуя в отношении всех остальных Романовых на свой страх и риск, естественно пытались отнести на второй план расстрел семьи и бывших великих князей Романовых»[44].

* * *

Кирочная была пуста, словно вымерла. Только напротив длинного дома с табличкой «22» маячил какой-то мальчишка в пыльном тряпье и калошах на босу ногу.

Дунаев с тоской смотрел на дом. Он звался раньше доходным и принадлежал знаменитому промышленнику Алексею Мещерскому, которого кто-то называл самым честным и прогрессивным промышленником России, а кто-то презрительно честил «этим дельцом». Вера дружила с его младшими дочерьми, Ниной и Таней, которые между собой как раз были не слишком дружны, а потому с Верой встречались поодиночке. Кажется, еще зимой 17-го года Мещерский развелся, женился снова и переехал в Москву, оставив дом первой жене и девочкам. Кому он теперь принадлежал, что сталось с Ниной и Таней, Дунаев не представлял, однако подумал, что они, если все еще живут здесь, могли видеть человека, напоминающего по описанию «буржуя», и девушку, похожую на Нату. Он напряг было память, пытаясь вспомнить, где именно располагалась квартира Мещерских, как вдруг мальчишка в калошах, который только что позевывал и бестолково переминался с ноги на ногу, заметно оживился и споро двинул к Дунаеву и Файке.

Ноги у него были сине-красные, руки в цыпках, из носу текло, голова замотана женским платком, из-под которого торчали серые от грязи патлы. Такая ребятня, на которую Дунаев смотреть не мог без горькой тоски, называлась нынче беспризорниками и обитала где попало: в подвалах, в разрушенных домах, в мусорных ящиках, в асфальтовых котлах, которые торчали кое-где по улицам, оставшись с былых времен. И не по-детски беспомощны были они, а не по-детски опасны! Тиранили город так же, как взрослые преступники, частенько работая вместе с ними. По характеру они были циничными и порою беспощадными, в душе – уже стариками, но выглядели как дети и очень ловко цепляли на наживку жалости добросердечных ротозеев. Дунаев наслушался историй о них в поезде – опытный попутчик предостерегал его от этих малолеток, которые могли быть чудовищно жестокими, словно бы мстили всем взрослым подряд: и красным, и белым, и пролетариям, и бывшим господам – за то, что они сделали с прежней жизнью, с Россией, а возможно, и с семьями этих осиротевших малолеток.

– Эй, господа-товарищи, не надо ль вам сыпнотифозных вшей? – крикнул беспризорник. – Червонец штука.

– Очумел? – пробормотал Дунаев изумленно.

– А чего? – озадачился мальчишка, уставив на него небесно-голубые, до тошноты невинные глазки. – Коли за коробок спичек на базаре сотенную просят, чего ж теряться? Спичкой чирк – и нет ее, а мои вши укусят – долго болеть будешь. Или не веришь, что тифозные? Сам с умирающих снимал, честное большевистское.

Дунаев передернулся, но промолчал.

– А коли сам снимал, чего ж не захворал? – ухмыльнулся Файка. – Или заговоренный?

Чумазое личико мигом сделалось скорбным.

– Почем ты знаешь, что я не захворал? – задрожал он губами. – Может, я уже ношу в себе смерть? Может, это мои последние дни на земле?

Голубые глаза подернулись слезами.

– Во поет! – восхищенно всплеснул руками Файка. – Почище, эта, Шаляпина! – И он прогнусил фальшивым дискантом, отчаянно перевирая слова:

Жил в России царь когда-то,

При ем блоха жила,

Милей родимого, стало быть, братца

Была ему она, она ему была!

– Сам ты блоха! – обиделся беспризорник. – У меня вши! Говорено же вам – сыпнотифозные! Самый нынче ходовой товар! Заболеешь – на трудовой фронт не пошлют, а может, и заарестовать поопасаются… Нарасхват идет!

– Чтоб нарасхват твоя вошь шла, ты на Невском торгуй, – посоветовал Файка. – Чего тут топчешься, где народу никакого нет?

– Да знаю, – вздохнул мальчишка. – Федька Ведьмак – это наш старшой – не велит: он сам торгует на Невском, а меня сюда определил. «Стой, Калоша, теперь здеся и не пикни, не то пришибу!» – пробасил он грозно, видимо, подражая неведомому старшому, но тут же голосишко его стал прежним – хрипловато-жалобным: – Вот я и стою. Который день уже стою тута с утра до вечера! Все вши мои попередохли непроданными. Одно хорошо, народ тут жалостливый: кто куском накормит, кто глотком напоит, не то и сам бы подох с голоду, как та вша.

И беспризорник по прозвищу Калоша громко всхлипнул, смахивая со щек круглые, совсем детские слезы.

– Который день стоишь? – насторожился Дунаев. – А не встречал ли ты здесь такого мужчину – лет сорока, с узкими серыми глазами, ходит в суконном пальто и круглой шляпе? С ним могла быть девушка в сером пальто и черном платке. Не встречал их?

Слезы на голубых глазках вмиг высохли, и детское личико Калоши приняло хитрое выражение, которое мигом подсказало Дунаеву: след взят! Теперь главное – не сойти с него.

– Конечно, ты сейчас будешь цену набивать, – бросил он нетерпеливо, – делать вид, будто знать ничего не знаешь и видеть не видывал. Только мне некогда воду в ступе толочь. Даю тебе две минуты на раздумье. Расскажешь что-то путевое – получишь от двухсот пятидесяти до пятисот рублей.

– Скока? – разинул рот Калоша.

– Скока?! – потрясенным эхом отозвался Файка, всплеснув руками.

Дунаев, не затрудняясь ответом, демонстративно достал из кармана мозеровские[45] часы, которые купил себе после окончания юридического факультета и которые не продал даже в самые отчаянные времена, когда голодал и ждал смерти, откинул крышку, взглянул на циферблат.

– Деньги покажь, – выдохнул беспризорник.

Дунаев без звука вынул «думку» – пятисотрублевую банкноту, названную так потому, что на ней было изображен Таврический дворец, где размещалась Государственная Дума России, и две двухсотпятидесятирублевых «керенки», названные по фамилии последнего председателя Временного правительства А. Ф. Керенского. «Думки» делались очень качественно, это была самая надежная валюта осенью 18-го, двухсотпятидесятирублевые «керенки» тоже пользовались уважением, а вот мелкие «керенки» – в 20 и 40 рублей, маленькие квадратные дензнаки, печатались на больших листах и выдавались неразрезанными листами, от которых их отстригали ножницами или отрывали, поэтому у «керенок» обычно были неровные края. Очень скоро – поскольку цены росли даже быстрее, чем на дрожжах! – «керенки» вообще перестали разрезать – так и расплачивались листами. Честно говоря, их печатали все желающие, у кого был доступ к типографии, а потому их при расчетах не принимали всерьез, но при виде крупной «керенки» и особенно «думки» Калоша решительно подался вперед и возбужденно прохрипел:

– Жили они тут. Неделя, как съехали.

– Ишь ты! – воскликнул Файка, хлопнув себя по ляжкам. – Сбежали! Вот же хитрецы-мудрецы!

– Откуда знаешь? – спросил Дунаев беспризорника, отдавая ему бумажку в 250 рублей. – Куда съехали?

– Знаю оттуда, что сам вещи кое-какие помогал на извозчика сгрузить, – гордо заявил Калоша.

– Не брешешь? – усомнился Файка.

– Собаки брешут, – буркнул тот обиженно.

– Как же они твоих вшей не испугались?

– А я тогда не вшами торговал, а снегом, – пояснил мальчик.

– Чем-чем?! – изумился Файка. – Нынче снег еще не выпал!

Калоша издевательски хихикнул, а Дунаев с отвращением пояснил:

– «Снег» – это кокаин.

– А, дурь… – сморщился Файка. – Чтоб носы проваливались? Видали таких!

Во время дневных блужданий Дунаева по Петрограду, в парикмахерской близ вокзала, куда зашел побрить голову, ему немедленно предложили пакетик, причем поклялись, что он чистый, без всяких примесей соды, мела или сахару. Дунаев отказался, однако болтливый мастер успел поведать, что балуются белым порошком и чекисты, и матросы, и «кинематографические студенты». Дунаев уже заметил эту богемно-обтрепанного вида молодежь, которая грудилась вокруг объявлений театральных или кинематографических студий, которые во множестве появились в советской столице. Зачем их такое количество, Дунаев не знал, но, может быть, это были не столько студии для развития искусства, сколько клубы наркоманов. Видел он и каких-то двух девиц, видимо, подруг, которые встретились на улице, облобызались, достали пудреницы и, насыпав на зеркальца белый порошок, со знанием дела принялись за «дорожки».

«Ну что ж, – зло думал Дунаев, – совдепы оставили людям отличный выбор: умереть сразу или попытаться поискать хоть какие-то радостные иллюзии, потому что иначе жить в этом ужасе – голодном, холодном, грязном, лишенном всего святого, без всякой надежды на лучшее – невозможно!»

– Они нюхали кокаин? – спросил он, подразумевая Нату и «буржуя», и Калоша решительно замотал головой:

– Да ни боже мой! Привыкли просто, что я здесь вечно торчу, и когда на Разъезжую, угол Николаевской, перебирались, попросили помочь тележку подвезти. Заплатили хорошо, а Елизавета Ивановна еще и булочку дала. Я, может, года полтора беленького хлебца не видал! Враз ее схомячил. Жаль, что такая маленькая была…

– Кто такая Елизавета Ивановна? – нетерпеливо перебил Дунаев: ноги уже готовы были нести его на Разъезжую.

– Жена господина Верховцева, – пояснил Калоша. – То есть этого, товарища-гражданина. Петра, значит, Константиныча.

Теперь Дунаеву стала известна и фамилия человека, у которого скрывалась убийца Веры… А Ната – его дочь? Она тоже Верховцева?

Вопрос такой: Ната убила Веру сама, по своей злой воле, или Верховцев здесь тоже замешан? И не он ли скрывался в квартире, когда Ната убежала оттуда? Не он ли вытащил и спрятал нож, которым была убита Вера?

Ладно, это потом. Дунаев знал: когда Верховцев и Ната окажутся в его руках, он задаст этой парочке все вопросы и получит все ответы. Выбьет, вымучает… Любым способом!

Жизнь многому его научила и ко многому приучила. А заодно и отучила кое от чего. Например, от милосердия.

– Номер дома помнишь, куда их провожал? Квартира какая, в котором этаже? – выпалил Дунаев.

– Номер не помню, а дом красный такой, аккурат на углу с Николаевской стоит, – пояснил Калоша. – Вторая парадная от угла, этаж второй, квартира от лестницы по левую руку. Слышь, господин-гражданин-товарищ, неужто я обе-две эти бумажки не заработал? – воскликнул он пылко, и Дунаев кивнул:

– Заработал, спору нет.

Он сунул Калоше деньги и бегом бросился к Знаменской, сокращая путь к Разъезжей.

Спустя какие-то четверть часа Дунаев уже стоял перед дверью с неаккуратно торчащей из-под обивки ватой. Напротив была точно такая же обшарпанная дверь, да и сама площадка, и лестница – так же, как и весь этот дом, так же, как и сама Разъезжая! – выглядели весьма неприглядно по сравнению с великолепным зданием на Кирочной.

На площадке плавал синий чад, гнусно воняло подгорелой рыбой.

Неужели Верховцевы так резко обеднели, что сменили барское жилье на это убожество? Или просто заметали следы, надеясь, что здесь их не будут искать?

Заметали следы… Какие? Веру убили только вчера, а перебрались Верховцевы сюда, если верить Калоше, не меньше недели назад. Значит, на их счету еще какие-то преступления?

Ничего, сейчас все это выяснится – и прошлое, и настоящее. Зато Дунаеву совершенно ясно только одно: будущее убийц Веры. В том смысле, что будущего у них нет!

Для начала нужно было во что бы то ни стало добиться, чтобы открыли дверь. Дунаев решил сказать, будто явился с поручением из городского Совета рабочих депутатов: дескать, там составляют новые списки на получение карточек на питание. Необходимо увидеть всех, кто живет в этой квартире, потому что развелось много обманщиков и тунеядцев.

Придумывая этот предлог, он отчего-то вспомнил изучаемую на юридическом факультете петровскую «Табель о рангах», которая определяла место в государственной службе, давая возможность выдвинуться талантливым людям низших сословий, «дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам получать». Его всегда забавляли эти слова, но сейчас они отозвались болью в сердце. Как странно! Он сам, Виктор Дунаев, сын мелкого чиновника, был, строго говоря, тоже из «людей низших сословий», однако как же он возненавидел всю эту шушеру, всю эту шваль, всех этих «рабочих и крестьян», которые сотворили неведомо что в своей жажде «экспроприации экспроприаторов», которые изгадили Россию и швырнули ее в бездну самого что ни на есть мрачного Средневековья, которые развернули настоящую «охоту на ведьм»: ведь людей убивали только за их происхождение.

Вчера Павлик рассказал Дунаеву о судьбе кое-каких общих знакомых. Многие были убиты… особенно потрясла Дунаева судьба семьи Щербатовых. Княгиню Марию Григорьевну в ее же имении забила насмерть толпа, отовсюду, как на праздник, сбежавшаяся на расправу с помещицей, которая всю жизнь посвятила заботе о своих крестьянах. Она строила больницы, школы, ее звали «матушкой», «благодетельницей»… Через несколько минут после матери погибли ее дочь, красавица Александра, и сын Митя, которого зарубил топором лесник, укрывавший его в своем доме от преследований толпы, но убивший спасенного, чтобы не быть убитым вместо него.

Дунаев хорошо знал эту семью – он учился вместе с Митей Щербатовым. Вопль «За что?!» рвал ему сердце. Он был готов выкрикнуть эти слова в лицо любому «трудящемуся», но знал, что не дождется ответа.

Неужели они так жестоки? Или настолько одурманены этой поганой революционной пропагандой, словно кокаином, и не ведают, что творят? И, может быть, те, кто убил Щербатовых, разбрелись потом по домам и кричали от ужаса перед тем, что сотворили, горько каялись и молили небеса о прощении?

Ну да, не согрешишь – не покаешься. Но дорого ли стоит такое покаяние?..

Кажется, единственным представителем ненавистных «низов», которого Дунаев сейчас не воспринимал как врага, был смешной и суетливый Файка Сафронов, который с недавних пор исполнял при Дунаеве роль некоего Лепорелло[46]. Вот и сейчас он притулился на лестнице, сбоку, готовый в случае чего прийти на помощь. Однако то, чем занимался Дунаев и в чем охотно участвовал бесшабашный и любопытный Файка, могло оказаться куда трагичней приключений Дон Жуана и его верного слуги! Впрочем, Дунаев был готов ощутить тяжелое «пожатье каменной десницы» смерти… давно был готов! – но сначала намеревался найти убийцу Веры и отомстить.

Он снял шапку, вытер вспотевший от волнения лоб и уже занес руку, чтобы постучать по грязному косяку, однако снизу раздались быстрые шаги, и на площадку взбежал человек среднего роста, одетый в черную кожаную куртку и черную кожаную фуражку. На миг у Дунаева упало сердце: это был по всем приметам чекист! – однако человек только на миг запнулся, сверкнул черными глазами, прятавшимися в тени густых ресниц, и продолжил мягко, почти бесшумно подниматься по лестнице.

Дунаев нахлобучил шапку и стукнул в дверь Верховцевых. Никто не отозвался. Он стукнул еще несколько раз, погромче, но ответа по-прежнему не было.

– Дай-ка я ногой садану! – предложил Файка, но в это мгновение дверь напротив распахнулась и на пороге показалась высокая и широкоплечая, что называется, «костистая» женщина лет сорока с неопрятными седоватыми патлами, торчащими из-под замызганной косынки. Таким же грязным был и фартук, о который она вытирала руки. Чад, исходящий из ее двери, сгустился.

– Слышь, хозяйка! – воскликнул Файка, размахивая перед лицом ладонью, словно пытаясь разогнать гарь и вонь. – Ты сожгла там чего-то!

– Рыбешку жарила, да прозевала. Вот она и пригорела, – спокойно ответила хозяйка. – Не беда – сожрут! Больше все равно ничего нет. Зато в жилье барское въехали из подвала! – Она с видимым удовлетворением обвела взглядом убогую лестничную площадку, но тут же лицо ее посуровело, а сузившиеся глаза подозрительно уставились на Дунаева и Файку: – А вы чего ломитесь? Кого надо? Кто такие?

Дунаев рассказал сказку про карточные списки и спросил:

– Где хозяева этой квартиры?

– Дак на что они вам? – буркнула соседка. – Поливанова-старуха к сыну на Петроградскую сторону перебралась, а эту квартиру кому ни на есть сдала.

– Кому она ее сдала? – насторожился Дунаев.

– Да бес знает! – передернула соседка острыми плечами. – Какой-то мужик буржуйского вида, при нем баба его и дочка их. Только их нету. Они вчера в Москву уехали.

Наверху мелькнула чья-то фигура, и мимо прошел тот же самый человек в черном. Скользнул по всем троим равнодушным взглядом из-под ресниц и быстро, мягко спустился по лестнице, словно не касаясь ступенек.

– Ходют тут… – неприязненно проворчала соседка Верховцева.

– В Москву?! – изумленно переспросил Дунаев.

– Ага, – энергично кивнула соседка. – Сама слышала. Этот-то, мужик, значит, говорил: в Москве нам, дескать, будет спокойней, у Риты на несколько дней остановимся, а потом сразу в Крым!

– В Крым! – восторженно возопил Файка. – Это где море? Искупаться надумали? Не холодновато ли будет зимой? Или там жарища? А?

– Хрен его знает, мне наплевать! – отмахнулась соседка и требовательно воззрилась на Дунаева: – Список-то на карточки будешь составлять, или как?

Тот, потрясенный вестью о новом исчезновении Наты и Верховцева, не сразу нашелся с ответом, но тут деловито вмешался Файка:

– Сейчас начнем. Но ты сперва ордер на жилплощадь принеси, а то, может, самовольно вселилась.

– Кто самовольно? – разъярилась соседка. – Я? Да мой мужик… да мы… за революцию крови буржуйской знаешь, сколько вылили?! Да он в Царском был с латышами, когда те его взяли. Баб по жребию делили, мужики, кто мог, откупились, а кто не мог, тех повесили, а Царское сожгли. И мой мужик там революцию защищал!

У Дунаева кровь сгустилась в глазах! Он рванулся вперед, готовый убить эту тварь, но Файка с силой, неожиданной в его тщедушном теле, дернул его за руку, так что Дунаев отлетел к стене, а Файка втолкнул соседку Верховцевых в ее квартиру, захлопнул дверь и крикнул, толкая Дунаева к лестнице:

– Деру, паря, деру! Не до того сейчас!

Они скатились по ступенькам, выскочили из дверей, чуть не захлебнувшись свежим холодным воздухом, помчались по Николаевской к Звенигородской, чтобы оттуда улочками и переулками пробраться на набережную реки Фонтанки.

Человек в черном кожане, притаившийся у входа в парадное и оставшийся не замеченным беглецами, вышел за ними на набережную и задумчиво смотрел вслед, пока они не скрылись из виду.

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

…Внезапно все изменилось. Позже она узнала, что отец даже не подозревал, насколько серьезно положение в стране. А дочерям и вовсе было не до этого: они все поочередно заболели корью. Младшая слегла последней, и в бреду ей казалось, что их дом в Царском Селе окружают разъяренные люди – вроде тех, которые привиделись ей некогда в кошмарном сне после выстрела в киевском театре.

К несчастью, это не было бредом, не было сном… но было кошмаром, который никак не рассеивался!

Отец в это время находился в Могилеве, в ставке главнокомандующего. С детьми оставалась только мама, и чтобы они не пугались выстрелов, им говорили, что неподалеку идут учения. Мама хотела скрывать о них правду так долго, как это только возможно. Но в 9 часов утра 2 марта они узнали, что в России больше нет царя…

Потом семья оказалась заключена в своем доме. Им никуда не разрешали выходить, только в парк. Любопытные приходили к ограде и таращились сквозь прутья ограды. Люди свистели и бранились. Раньше они выкрикивали только приветствия, какие-то добрые слова – а теперь брань и проклятия. Что произошло с миром?

Наконец детям – и старшим, и младшим – запретили выходить даже в парк.

Медленно выздоравливая, они слонялись по дому с побритыми головами – из-за высокой температуры и сильных лекарств волосы стали выпадать, и решено было их побрить, чтобы отросли заново. Им чудилось, будто они попали в сумасшедший дом. И они долго не могли поверить в то, что это не они сошли с ума от болезни, а сошел с ума весь окружающий их мир. И, кажется, не собирался выздоравливать!

Уроки Закона Божия, французского, географии и истории, английского и музыки, арифметики, рисования, русского языка, которые раньше казались докучной обязанностью, теперь стали спасением, потому что отвлекали от того, что происходило за стенами их дома.

Вскоре стало ясно, что придется уезжать. Но куда? Неужели их вывезут за границу? Выгонят из родной страны, как прокаженных?!

Потом пошли разговоры о Крыме. Но оказалось, что путь лежит в Сибирь, в Тобольск, в ссылку. Сразу вспомнили, что еще в старые времена сюда ссылали тех, кто попадал в немилость у властей, и первым ссыльным стал угличский колокол, который своим набатом поднял народ после убийства царевича Димитрия, младшего сына Ивана Грозного. «Помилован» он был только через триста лет.

А их когда помилуют? И помилуют ли вообще? Но почему их сослали, как преступников? За что?

Никто не мог объяснить, потому что логика у семьи была одна, а у новых властей другая, вывернутая наизнанку. И постигнуть ее оказалось невозможно.

Девочки часто сидели обнявшись – все ссоры были теперь забыты! – и думали, за что их так возненавидела вся страна, вся Россия, которая раньше их так любила. Эта Россия молилась за их здравие, присылала ласковые письма, выкрикивала приветствия, когда они приезжали в какой-то город, и плакала, когда кто-то из них болел, а когда больной умирал, жалела его и ставила свечки за упокой, раскупала открытки с их изображениями, жадно ловила слухи, которые бродили по стране, – про их личную жизнь, про любовь, про свадьбы, рождение детей…

Они были для народа своими, родными, любимыми, – и вдруг стали чужими.

Ненавистными.

Врагами!

Потом девочки поняли, что особенно их ненавидел Петроград, потому их и увозили. Чтобы их не убили тут.

Стали собирать вещи в дорогу. Почти все пришлось укладывать самим – все эти сундуки, корзины, саквояжи, ящики. Не было многочисленных слуг, которым можно было бы сказать: сделай то или то, поблагодарить за это или поругать за непослушание или неаккуратность. Теперь семья стала «как все». Ну или почти как все – им еще оставили нескольких горничных, семейного доктора Боткина, повара Седнева, его помощника и племянника – кухонного мальчика Леньку Седнева, ну и Андрея Еремеевича Деревенько, бывшего матроса, личного слугу брата Алеши. Мальчик от всего происходящего вовсе разболелся и чувствовал себя совсем плохо, даже не мог ходить…

Вещей набрался целый вагон, который прицепили к поезду. Поезд был удобный, но самый обыкновенный, очень простой. Все смотрели в окна и старались не вспоминать, в каком поезде они ездили раньше. Раньше у них вообще было несколько поездов, потому что отец часто путешествовал по стране и для него был готов состав на всякой крупной станции. И в каждом – мебель полированного красного дерева с бронзовыми украшениями; стены и диваны со стульями обиты кожей темно-зеленого цвета встяжку; потолок затянут зеленой шелковой материей с узорами, на полу ковры густого красно-коричневого тона. В двух купе для девочек обивка стен была гладкая, английским кретоном[47] – с цветами по белому полю; дерево – буковое…

Теперь все девочки поместились в одном купе. Мир сжался вокруг них так же, как сжималось сердце каждой. Сжималось от страха перед будущим.

– А вдруг нас убьют? – спросила однажды Маша, когда ложились спать.

Ее младшая сестра сердито крикнула:

– Дура Машка! Нашла о чем говорить на ночь глядя!

– Как нас посмеют убить? – спросила рассудительная Ольга.

– Где это видано, чтобы таких, как мы, убивали? – усмехнулась Татьяна, но было слышно, как дрожит ее голос.

Видано было, например, во Франции лет сто двадцать назад, во время этой их кошмарной революции, которую какие-то безумцы называли Великой. Видано было и 1 марта 1881 года, когда бросили бомбу в экипаж деда девочек.

Обманывая друг друга наигранным спокойствием, скрывая страх, они улеглись в постели.

Под потолком слабо мерцал ночничок, и младшая сестра при его свете долго разглядывала свою левую ладонь с длинной-предлинной линией жизни.

Луканов сказал, она будет жить лет до восьмидесяти пяти. А то и до ста!

Так много не надо: наверное, это будет скучно… Вообще что делают такие старые люди? Будущего у них нет, настоящее им вряд ли интересно. Вспоминают прошлое и пишут мемуары, вот что они делают! Но неужели они и правда помнят все, о чем пишут? Наверное, половину выдумывают! И даже самое плохое видится им в розовой дымке, которую невозможно развеять.

Размышляя об этом, она постепенно успокоилась и уснула.

После того, как долго ехали на поезде, пересели на пароход. Когда проплывали мимо Покровского, родины Григория, все вставали и крестились, молились за упокой его души.

На самом деле жалели о нем только мама и отец, а дети просто не хотели их огорчать, вот и крестились тоже. Ведь он теперь мертв, а о мертвых или ничего, или хорошо, как известно!

И вот Тобольск!

Семью поселили в доме губернатора во втором этаже. Дом был небольшой и очень скромный. У старших и младших девочек было по комнате, как дома. Только это был не дом с его простором и удобством! Родители, старшие сестры и брат спали на кроватях, а младшим достались топчаны. Все было бедненькое, простенькое, но чистое. Не хватало самого необходимого. Обходиться приходилось тем, что привезли с собой, а что забыли – ну, значит, этого у вас нет и взять негде.

Люди, которые сопровождали семью, разместились в каморках в первом этаже.

Постепенно в семье привыкали, что жизнь переменилась, что они никогда не вернутся к тому положению, которое занимали раньше.

Кушанья были самые простые: борщ, каша, плохонький кисель…

В Тобольске, конечно, тоже жили под охраной. Начальник отряда полковник Евгений Степанович Кобылинский, как мог, заботился о семье: приносил какие-то мелочи, чтобы жизнь стала хоть немного поудобнее, где-то раздобыл небольшие грифельные доски и мелки для занятий, помогал делать качели, горку построить, чтобы было где зимой кататься. Он вообще старался всех ободрить, хоть как-то развлечь. Это был по-настоящему внимательный, душевный человек.

Для детей взяли учительницу – Клавдию Михайловну Битнер. Семья знала ее давно: Клавдия Михайловна некогда служила классной дамой в Царскосельской гимназии, а во время войны была медсестрой в том лазарете, который находился под патронажем семьи. Там, кстати, лежал в 1915 году и Евгений Степанович Кобылинский. Они с Клавдией Михайловной познакомились, друг друга полюбили, поженились – и теперь она приехала к нему в Тобольск. Сначала подала прошение в Тобольскую гимназию, где была вакансия учительницы французского языка, а когда об этом узнали в семье, ее пригласили преподавать детям самые разные предметы: Алеше – русский язык, математику, географию, младшим девочкам – историю и русскую литературу, старшим – французский. Ее все любили, и она любила всех.

Перед родителями она преклонялась, из сестер больше других ей нравилась Ольга, сильнее всех уважала она Татьяну, а самой красивой называла Машу. Алешу просто обожала. Ну а младшую сестру считала неотесанной и грубоватой, да еще и ленивой, бранила за ошибки в русском языке и неумение складно выражать свои мысли. Хотя на самом деле бранить следовало прежнего учителя сестер – Петрова. Он был глуховат и не слышал, что они ему отвечают. Шалуньи-девчонки болтали ему всякий вздор и тешились этим, а он думал, что ему уроки отвечают.

Вскоре Кобылинский добился разрешения семье гулять и за пределами ограды.

Тобольск был маленький город, жители оказались приветливыми, узнавали и родителей, и детей, здоровались, кланялись, и семья здоровалась с ними.

Попали они и в кремль. Здесь располагался музей живописи и этнографии с иконами и картинами из жизни святых, предметами быта: парными, сшитыми из грубой холстины, носимыми через плечо, мешками, ковриками из тряпочек и толстых ниток, подстилочками и рогожками, на которых спали святые люди, и хорошо сделанными чучелами зверей. Среди других зданий кремля было одно, которое называлось Шведская палата. Кто-то рассказал, что лет двести назад сюда отправили шведов, которых победил Петр Великий. О них в городе сохранилась благодарная память.

Сестры были очень красивы, на них горожане смотрели с восхищением, особенно на Машу. Как-то раз один юноша подал ей полевые цветы – уже сентябрьские, последние! – и спросил:

– Что вы сегодня кушали?

– Вареную картофель, – сказала сестра.

– Неужели? – изумился юноша. – А я думал, что вы питаетесь лепестками роз, вы такая нежная.

Через три дня этот молодой человек принес к губернаторскому дому корзинку с терном – это была такая ягода, похожая на сливу, терпкая, не слишком вкусная, дикая, но в Тобольске другой было не найти. Отец не разрешил Маше выйти и взять корзинку. Тогда юноша передал с солдатом ей записочку, приглашал на прогулку – втайне от родителей и охраны. Маша не решилась.

Потом ей стал приносить цветы, букеты из осенних листьев и домашние пироги другой солдат – Григорий Литвинов. Ухаживал по всем правилам, словно замуж собирался звать!

Младшая сестра, пересмешница, называла Литвинова Машкиным женишком.

Родители, услышав это, рассердились. Для них ничего не изменилось: как раньше и помыслить было нельзя, чтобы хоть одна из дочерей вышла за неровню, так и теперь никаких, даже самых малых вольностей не позволяли: «Конечно, нравы испортились, но нельзя забывать о том, кто вы – и кто они!»

Впрочем, выражать свое восхищение солдатам никто не мог помешать. Они по Маше просто с ума сходили!

А за Татьяной ухаживал унтер-офицер Ибрагимов, красавец-татарин двадцати восьми лет. Он даже просил ее руки и уговаривал бежать из Тобольска, уверял, что сумеет это устроить.

Однако вскоре все изменилось.

Солдат, которые прибыли вместе с семьей из Царского Села, отправили в Петроград, на их место заступил новый караул – новым стало и начальство, и положение семьи.

Теперь на прогулку ходили только с разрешения комиссара охраны Василия Семеновича Панкратова, присланного Керенским. Панкратов был самым главным начальником, который имел власть даже над Кобылинским и мог оспорить всякий его приказ. Однако же он ничего дурного семье не делал и как-то сказал отцу: «Лежачего не бьют!»

Панкратов очень хорошо знал, что такое жизнь в заключении. Еще восемнадцатилетним он убил в Киеве жандарма, был судим, посажен в Шлиссельбург, пробыл там в одиночке четырнадцать лет, а затем еще десять – в ссылке в Якутии, куда попадал дважды.

Да, Панкратов мог пожалеть заключенных, однако был он из числа тех, кого называют идеалистами. И вот однажды вздумалось ему развивать солдат охраны, обучать их, чтобы семье стало среди умных и развитых солдат лучше и интересней. Однако благими намерениями вымощена дорога в ад! Солдаты стали не развиваться, а развращаться. Сочли, что они теперь узникам ровня, и стали вести себя гораздо свободней.

Панкратов начал их побаиваться. Тогда в помощники себе он пригласил старинного знакомого по якутской ссылке – эсера Александра Васильевича Никольского.

Сестры знали, конечно, слово «быдло», но считали его грубым и нехорошим. Его было неприлично произносить вслух. Но мысленно они называли Никольского именно так.

Быдло, которое наслаждается своей властью над бывшим господином, – вот что такое был Никольский. Чудилось, он поставил себе цель отравлять жизнь семье каждый день, в любой мелочи. Кобылинский его презирал, отзывался о нем так: «Бывший семинарист, грубый, лишенный воспитания человек, упрямый как бык: направь его по одному направлению, он и будет ломить, невзирая ни на что». Вот Никольский и «ломил»!

Комиссар Макаров, доставивший семью в Тобольск, прислал ей из Царского Села вино «Сен-Рафаэль». Вина было немного – им пользовались как лекарством. Когда Никольский ящики с вином увидел, он собственноручно вскрыл их и перебил топором все бутылки. Даже солдаты ругали его за это идиотом, но не потому, что заключенных лишили вина, а потому что лучше было бы его самим выпить, чем на землю выливать.

Он лично следил за узниками. Как-то раз Алеша выглянул за забор – Никольский, следивший за ним из окна своей комнаты, грубо накричал на него. Кобылинский вступился, Никольский нагло заявил, что часовых распустили: «Как это у вас прислуга свободно уходит, приходит? Так нельзя. Так могут и чужого человека впустить. Надо их всех сфотографировать». Кобылинский только засмеялся: часовые всех прекрасно знают. Никольский заявил: «А нас, бывало, заставляли сниматься и в профиль и в лицо! Так надо же и их снять!»

Поведение Никольского очень влияло на солдат. А когда дошла весть о том, что власть в стране принадлежит теперь большевикам – это называлось, «народу», – Кобылинскому стало еще трудней держать охрану в узде и ладить с ее командирами. Споры разгорались чуть ли не каждый день по самому незначительному поводу. Солдаты перестали отвечать на приветствие отца, который был со всеми вежлив. Решив, что под его черкеской спрятан кинжал, попытались его обыскать. Уничтожили ледяную горку, с которой катались дети. Постановили убить священника, который провозглашал многолетие семье на Рождество по старой формуле – как раньше, в былые времена, провозглашал! – а когда священника временно удалили в монастырь, чтобы спасти ему жизнь, запретили семье вообще посещать церковь.

Изменилось и отношение к девушкам. Маше буквально не давали проходу, она даже боялась появляться во дворе одна. А что ж такого, если Никольский запросто приводил к себе в служебную комнату любовницу и пил с нею, оставлял ее ночевать? Теперь всем все можно, даже к этой красавице приставать с грязными намеками!

Именно поэтому, когда в апреле 1918 года в Тобольске появился комиссар Яковлев и передал приказ о переезде семьи в Екатеринбург, куда первыми предстояло отправиться родителям, те потребовали, чтобы с ними отпустили Машу. Сердце у матери разрывалось, что приходится оставить больного Алешу, но с собой можно было взять только кого-то одного из детей, а отец с матерью очень боялись, что Панкратов даст солдатам волю, и с Машей случится беда.

Согласие, хоть и нехотя, дали, и семья была разлучена.

Оставшиеся гадали, почему, почему им придется переезжать в Екатеринбург? Появились слухи, что на Урале решено собрать всех их родственников, находящихся в заключении у большевиков. А еще поговаривали, что новые власти опасаются заговоров с целью освободить заключенных, вот их и хотят запрятать в глубь страны.

Наверное, не зря взрослые с грустью говорили, что здесь сыграло роль внезапное появление веселой, дерзкой, безумно отважной Риты Хитрово…

* * *

«20-го июля 1918 г. или около этого числа, в официальных большевистских газетах появилось известие: об убийстве Государя в ночь с 16 на 17 июля в Екатеринбурге, по постановлению местного Совета солдатских и рабочих депутатов. Приводилось и имя председателя этого подлого трибунала – Белобородова.

Говорилось тогда об убийстве одного Государя и упоминалось, что остальные члены Его семьи в безопасности.

На всех, кого мне приходилось видать в Петрограде, это известие произвело ошеломляющее впечатление: одни просто не поверили, другие молча плакали, большинство просто тупо молчало. Но на толпу, на то, что принято называть «народом» – эта весть произвела впечатление, которого я не ожидал.

В день напечатания известия я был два раза на улице, ездил в трамвае и нигде не видел ни малейшего проблеска жалости или сострадания. Известие читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями…

Какое-то бессмысленное очерствение, какая-то похвальба кровожадностью. Самые отвратительные выражения: «Давно бы так!», «Ну-ка – поцарствуй еще!», «Крышка Николашке», «Эх, брат Романов, доплясался» – слышались кругом, от самой юной молодежи, а старшие либо отворачивались, либо безучастно молчали. Видно было, что каждый боится не то кулачной расправы, не то застенка»[48].

* * *

– Я так и знал, что ты попытаешься найти убийцу Веры, – воскликнул Павлик Подгорский, возбужденно хлопнув в ладоши. – И ты вышел на след! Даже имена узнал! И все же зря, по-моему, не обращаешь внимания на карты. – Он повертел колоду «Русский стиль», которую Дунаев, уходя утром, забыл на столе. – Что-то есть в том, как они сложены. Не знаю, что именно, но чувствую: это не зря! Это что-то означает!

– Хорошо, – согласился Дунаев, убирая коробочку в карман. Увлечение Павлика этими картами казалось ему ерундовым, однако спорить не было желания. – Я возьму колоду с собой и еще подумаю над этим.

– С собой? – насторожился Павлик. – Уж не собрался ли и ты в Москву?

– Неужели ты в этом сомневаешься? – хмуро глянул на него Дунаев. – Вот похороним Веру… Надо завтра же этим заняться.

– Я сегодня ходил туда, в наш отдел уголовного розыска, – сообщил Павлик. – Поговорил с одним агентом. Они никому не намерены отдавать… тело, – выговорил он с запинкой. – Намерены начать расследование. Оказывается, в городском совете милицию очень упрекают за бездеятельность, вот они и хотят показать прыть. Тебе и в самом деле было бы лучше уехать. Как бы тебя тут не зацепили…

– А вдруг я уеду, а разрешение на похороны дадут? – угрюмо спросил Дунаев. – Ты… вы с матушкой сможете этим заняться? Деньги я оставлю.

– Можете не сомневаться, господин Дунаев, – пафосно изрекла Людмила Феликсовна.

При этих словах она бросила многозначительный взгляд в темный угол, где сидел Файка Сафронов, истово похрустывая свежеподжаренным сухарем.

Дунаев догадался, что Людмила Феликсовна называет его так официально потому, что боится перепутать имя-отчество в присутствии Файки.

А Файка так и не отстал от Дунаева: даже к Подгорским потащился с ним, и, что характерно, не был изгнан, а встречен не без любезности. Дунаев, впрочем, не сомневался, что любезность эта объяснялась краюхой хлеба, которую Файка, словно фокусник, вытащил из-за пазухи и вручил Людмиле Феликсовне. То ли для того, чтобы сырой хлеб стал вкуснее и сытнее, то ли просто из соображений санитарии и гигиены – все-таки пазуха Файки Сафронова, в которой целый день лежала краюха, вряд ли отличалась чистотой! – Людмила Феликсовна затеяла поджаривать хлеб на раскаленном боку буржуйки. По столовой теперь плыл запах гари, напоминавший Дунаеву сизый чад в доме на Разъезжей и отбивавший у него всякий аппетит, хотя за весь день он почти ничего не ел.

Впрочем, остальные его отнюдь не уговаривали: хлеба было немного.

– Конечно, мы все сделаем, – подтвердил и Павлик. – В самом деле, можешь не сомневаться. Вопрос только в том, как тебе в Москву попасть?

– Поездом, как еще? – пожал плечами Дунаев.

– Не так-то это просто! – воскликнул Павлик. – Билетов на поезда не существует, только для привилегированных. Уехать можно только по особому удостоверению, выданному в чеке. Конечно, так или иначе все, кому надо, эти удостоверения добывают, только суеты много и время уходит. А уж в пути… Поезда стоят на полустанках, пропуская фронтовые эшелоны, и до Москвы, бывает, добираются только на третьи сутки, а то и позже. И пассажиров в этих поездах мордуют проверками документов. Чуть что не так – высаживают. Даже тебе может плохо прийтись, хоть ты теперь и эстонский коммунист.

Павлик задумчиво взял подгорелый сухарь, хрустнул им и схватился за челюсть:

– Маман, не держите хлеб на печке так долго, я чуть зубы не переломал.

– А ты размачивай, как я, – посоветовала Людмила Феликсовна, окунавшая свой сухарь в стакан с выцветшим чаем.

– Зачем тогда вообще было жарить? – буркнул Павлик и продолжал: – Неразбериха, конечно, на железной дороге невообразимая. Но нет правил без исключений, даже в Совдепии. Каждый день в одиннадцать из Питера в Москву уходит поезд особого назначения. Возможно, Верховцевы именно им и уехали.

– Это что же за особое назначение такое? – удивился Дунаев.

– Правительственные чины с его помощью общаются между собой, – объяснил Павлик. – Отправляют срочные документы, сами мотаются на совещания… Большевики отчего-то страшно любят совещаться! Вот помяни мое слово: их затянет бюрократическое болото, если, конечно, эта власть укрепится.

– Не дай бог! – простонала Людмила Феликсовна.

Дунаев только вздохнул безнадежно.

– Это скорый поезд, – продолжал Павлик, – он идет без задержек, в девять утра уже прибывает в Москву. Но разрешение на поездку в нем достать практически невозможно.

– А я на что?! – вдруг выскочил из своего угла Файка, словно чертик из табакерки.

– А что ты, Сафронов? – удивился Павлик. – Ты тут при чем?

– А при том, что я в железнодорожной бригаде еще месяц назад служил, – похвастался Файка. – У меня там землячок пашет – аккурат на этом самом поезде. Он не откажет до Москвы нас с Леонтием Петровичем довезти! Только надо сгонять в депо, узнать, когда он поезд поведет. К тому ж у него кондуктор свояк – небось хоть не в вагоне, то в теплушке какой сыщет нам место, чтобы не пришлось на паровозе дым глотать.

– Нам? – удивился Дунаев. – Ты что, со мной в Москву собрался? Нет, это лишнее.

– Лишнее, так лишнее, – покладисто согласился Файка. – Но тады и с проездом тебе помогать – тоже лишнее.

– Это шантаж, – растерялся Дунаев.

– Да хоть горшком назови! – отмахнулся Файка. – Ты без меня как этого Верховцева узнаешь? Ну как? Никак. А у меня по-прежнему ретивое болит из-за Веры Николаевны убитой! И разве ж тебе от меня пользы не было?

Он многозначительно умолк, но Дунаеву было ясно, что имеется в виду. По сути дела, Файка сегодня спас Дунаева от совершения убийства. Тот и в самом деле был готов уничтожить эту бабу, которая хвасталась тем, что руки ее «мужика» по локоть в крови. Дунаеву до сих пор было стыдно до отвращения к себе. Убить женщину, какой бы отвратительной она ни была?! Да ведь он уподобился бы убийцам Щербатовых, уподобился бы этому самому «мужику»! И чем же он тогда отличался бы от убийцы Веры? Какое моральное право имел бы разыскивать эту дрянь, мстить ей?

Дунаев был благодарен Файке и чувствовал, что его доверие к этому случайному «Лепорелло» окрепло.

– Еще скажи, что у тебя и в Москве знакомые есть, у которых удастся остановиться, – буркнул Дунаев, отводя глаза.

– У меня знакомцев нету, а вот у этого кондуктора, который свояк земляка, – есть, – гордо заявил Файка. – Я ж говорю: со мной не пропадешь!

– Если все же получится пристроиться на этот поезд, – задумчиво проговорил Павлик, – я тебе дам в Москве один адрес, где можно будет пожить какое-то время. Это верный и надежный человек, он не раз уже помогал нам. Это наш с покойным Кирой Инзаевым приятель. Может быть, и ты помнишь Степана Бородаева? Он был в Веру влюблен – конечно, безответно, но в доме появлялся частенько.

Дунаев пожал плечами:

– Фамилия незнакомая, но в лицо гляну – не исключено, вспомню. А он-то захочет мне помогать?

– Захочет, – уверенно произнес Павлик. – Не сомневайся! Вот что, пойдем в кабинет, я прямо сейчас записку Степану напишу.

Они вышли из столовой и в коридоре услышали, как Людмила Феликсовна обратилась к Файки светским тоном:

– На улице нынче прохладно, n’est-ce-pas?[49]

– Да какое, к шутам, прохладно, сдохнуть можно, какой холодина! – ответил явно изумленный Файка.

Павлик чуть слышно хохотнул, открывая дверь кабинета:

– Моя застрявшая в комильфо маман частенько бывает невыносимой, но иногда ее бонтон очень выручает. Сообразила, что нам надо переговорить о том, что для сафроновских ушей не предназначено, и прикрыла наш отход. Умница! Кстати, скажи, Володя, ты доверяешь этому шалопаю?

– Пожалуй, да, – кивнул Дунаев. – Сегодня он меня очень выручил! И в Москве может пригодиться, ибо в любую щель проскользнет, в которой я могу застрять. Мне только иногда кажется, что Сафронов знает больше, чем говорит… Например, я спросил его, не видел ли он поблизости от Веры девушку в сером пальто. А он почему-то сразу сделал вывод, что я веду речь о ее убийце, хотя Ната выбежала из дому в черном малахае. Впрочем, с другой стороны, Файка мог сам догадаться, что сейчас я могу только эту убийцу разыскивать, вот и связал серое пальто и черный малахай. Кстати, имя Ната, Наталья тебе что-нибудь говорит?

– Говорило бы, так я бы сразу тебе об этом сообщил, – ответил Павлик. – Не знаю, к сожалению, ни Наты, ни Верховцева, ни Елизаветы Ивановны или как ее там… Зато другое имя мне о многом говорит.

– Какое? – насторожился Дунаев.

– Рита, – бросил Павлик. – Рита, у которой собрались остановиться Верховцев и Ната.

– Мало ли Рит на свете, – пожал плечами Дунаев.

– Много, – согласился Павлик. – Но среди них есть Рита Хитрово – помнишь такую? Бывшая фрейлина покойной государыни-императрицы, предпринявшая какую-то безумную поездку в Екатеринбург, якобы ради спасения узников. Она была дружна с Верой, я это знаю.

– Я тоже знаю, – кивнул Дунаев. – Да, ты, возможно, прав, тут есть своя логика… Рита дружила с Верой, и если Ната тоже была из числа ее подруг, она может быть знакома с Ритой.

– И, что характерно, Рита сейчас в Москве, – подхватил Павлик. – Как ты выражаешься, есть своя логика! Рита, правда, не поддерживает с нашими никакой связи, но Степан сможет ее отыскать.

– С какими с вашими не поддерживает связи Рита? – полюбопытствовал Дунаев. – Ты что, состоишь в какой-то организации?

– Как ты догадался? – нахмурился Павлик.

– Большого ума не надо, – пожал плечами Дунаев. – Надеюсь, не coup d’Etat[50] какой-нибудь затеваете? – И он подозрительно взглянул на Павлика.

– А что ты имеешь против? – Тот задиристо вскинул голову.

– Не верю я в успех coup d’Etat, осуществленного нашими неумелыми белыми ручками, уж извини за грубость, – вздохнул Дунаев. – Не выстоять нам против пролетарского сапога. Если армии подойдут – наши армии или союзники! – тогда ситуация наладится, тогда можно будет выступать. А пока мы слабы. Слабосильны…

– Coup d’Etat мы не замышляем, успокойся, – буркнул Павлик, явно обиженный. – Просто делаем что можем. Небольшие диверсии, кража документов, убийства красных комиссаров… Кроме того, я уже говорил, что мы поддерживаем связь с Дитерихсом. Он сейчас у Колчака[51], и ходят слухи, что адмирал намерен официально назначить его начальником расследования убийства императорской семьи. Пока о нашем существовании даже не подозревают: все это сходит за действия одиночек. Но первая наша задача – покарать тех, кто принимал участие в уничтожении императорской семьи.

– И как вы на них выходите? – изумился Дунаев.

– Об этом тебе лучше Степан расскажет… если сочтет нужным, – уклончиво пробормотал Павлик. – Извини, Виктор, конспирация необходима. Благодаря этому письму Степан тебя примет, ты ему расскажешь все, что здесь происходило, и он решит, как быть дальше. Если ты сможешь быть нам полезным, вернее, если захочешь быть нам полезным, он посвятит тебя в некоторые тонкости. Если нет – окажет посильную помощь в твоих розысках. Живет он неподалеку от Тверского бульвара, в Спиридоньевском переулке, комнату там то ли снимает, то ли у родственницы квартирует, точно не знаю. Выпить бы за твой успех, да водки теперь не найдешь, а одеколон, как воры пьют, ты вряд ли будешь.

Дунаев только головой покачал, не став уточнять, что в его жизни бывало всякое, в том числе и это. Но сейчас ему был нужен трезвый ум.

– Посиди здесь, – предложил Павлик, указав ему на диван, а сам сел за стол и начал писать.

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

Рита Хитрово была задушевная подруга старшей сестры – Ольги. Впрочем, с ней дружили не только девушки, но даже Алеша. И родители, и дети называли ее запросто – Ритка. Она выросла в многодетной семье – у нее было шестеро братьев и три сестры! – и благодаря этому обладала необычайно дружелюбным и уживчивым нравом. Даже в Смольном институте, известном злобными интригами среди пансионерок, у нее не было врагинь или даже неприятельниц. Ее любили все: и воспитанницы, и учителя. Ритка сама была изрядная интриганка, заговорщица по природе своей, однако все, что она затевала, было так безобидно и весело, что на нее никто не мог долго сердиться. Даже за то, что она была необычайно болтлива, и чужие тайны, которые клялась самыми страшными клятвами не открывать, немедленно выбалтывала направо и налево. Ей всегда все прощалось, все сходило с рук. Кажется, одна только женщина на свете, графиня Софья Буксгевден, близкая подруга матери, Ритку недолюбливала, не доверяла ей и называла эгоисткой, болтуньей и дешевой актеркой.

Окончив Смольный, Рита получила шифр фрейлины Высочайшего Двора, однако, лишь началась война, стала, как и все прочие, как и Ольга, Мария, Татьяна и Анастасия, сестрой милосердия Царскосельского Собственного Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны лазарета в Царском Селе. Когда девочки в дни Февральской революции слегли с корью, Рита помогала их матери ухаживать за ними, но затем, когда семью заключили в Царском Селе, была оттуда изгнана.

Тогда многие прекратили общаться с семьей, многие даже громогласно отрекались от прежней дружбы – только не Ритка! Она писала девушкам чуть ли не каждый день, сообщала новости, которые не доходили до арестованных, сплетни, которые развлекали их, заверяла в своей неизменной дружбе, и эти слова были им дороги, потому что ободряли и вселяли надежду. Что характерно, письма свои Ритка подписывала полным именем. Так же поступали Ольга Козакова и Вера Инзаева. Некоторые прежние подруги иногда писали сестрам, однако подписывались забавно: Лили, Тити, Вери… Как-то раз Евгений Степанович Кобылинский, комендант Царского Села, сказал Маргарите: «Вот вы прямо и открыто подписываетесь своим именем. Так же подписывается и Ольга Колзакова. А другие скрывают свои имена. Это неудобно. Представьте себе, каким-либо образом переписка попадет в руки власти, и меня спросят: от кого эти письма? Ведь мое положение станет глупым. Передайте, пожалуйста, авторам этих писем, чтобы они пришли ко мне. Должен же я знать, кто они такие». После этого письма от Лили и Тити вообще перестали приходить, однако Вери начала подписываться полным именем: Вера Инзаева.

Когда семью отправили в Тобольск, Ритка решила во что бы то ни стало присоединиться к своим друзьям – хотя бы ненадолго!

«Я еду завтра, у меня билет уже есть, а чтобы не возбуждать подозрения, я еду как будто бы на поклонение мощам Иоанна Тобольского. Туда много ездят, отчего же я не могу поехать на богомолье? А вы мне дайте письмо, если хотите», – обращалась она к своим многочисленным знакомым.

Уезжая, она сначала спрятала пакеты с корреспонденцией под одежду, однако с пути отправляла родственникам открытки следующего содержания: «Я теперь похудела, так как переложила все в подушку» или: «Население относится отлично, все подготовляется с успехом» – et cetera, et cetera…

Ритка попала в свою стихию: интриги, тайны, о существовании которых вроде бы никто не должен был знать, но знали почему-то все, загадочные намеки, легко разгадываемые всеми желающими…

Впрочем, она искренне хотела увидеть семью, своих друзей и подруг, мечтала быть им хоть чем-то полезной. И искренне удивлялась потом, что ее усилия были восприняты как признаки грядущего заговора по спасению семьи.

За самовольный приезд в Тобольск 22 августа 1917 года Маргарита Хитрово была по распоряжению Керенского обыскана в гостинице, где остановилась, арестована, а затем под конвоем отправлена в Москву (в Судебную палату!). Впрочем, позднее за отсутствием улик Ритку освободили, и она продолжала переписку с семьей.

Сестры были в восторге от ее проделки, которая так встряхнула их унылую, однообразную жизнь. Им не удалось встретиться с подругой, однако на них словно свежим ветром повеяло! Родители тоже удивлялись ненужной бдительности властей.

Однако из-за общения с Ритой пострадала графиня Гендрикова[52], близкая приятельница матери, разделявшая ссылку семьи и жившая в гостинице: ее также обыскали, а потом запретили в течение нескольких дней выходить на улицу.

Да и вообще приезд Маргариты очень настроил тобольское начальство против заключенных. К ним стали относиться гораздо строже, выходить разрешили только под строгой охраной, и, вполне возможно, переезд в Екатеринбург и в самом деле был вызван именно этой «Риткиной эскападой», как происшедшее называли в семье.

Так или иначе, делать узникам было нечего – только подчиняться. Да, лишь это им и оставалось…

* * *

«20 марта вечером Дитерихс вместе с Жильяром[53] и одним из офицеров прибыли, неся с собой три тяжелых чемодана. 21 марта Дитерихс принес мне ящик с человеческими останками и еще более важными вещами. Человеческие останки насчитывали около тридцати обожженных частей костей, немного человеческого жира, вытекшего на землю, волосы, отрезанный палец, который экспертиза определила как безымянный палец Императрицы. Кроме того там были обожженные фрагменты драгоценностей, иконки, остатки одежды и ботинок, металлические части одежды, такие как пуговицы, застежки, пряжка Цесаревича, окровавленные кусочки обоев, револьверные пули, документы, фотографии и так далее. Зубов не было. Предположительно головы были отчленены от тел и отправлены неизвестно куда человеком, назвавшимся Апфельбаумом[54], в специальных ящиках, наполненных опилками»[55].

* * *

Зря Файка расхвастался! Из-за этого его хвастовства целый день потеряли. Оказалось, что Зырянов – земляк его, тот самый, который водил поезда на Москву, – еще месяц тому назад был мобилизован на фронт. Свояк Зырянова, правда, по-прежнему трудился на железной дороге кондуктором, однако он едва сознания не лишился, когда Файка начал требовать посадить его «с товарищем» в поезд особого назначения.

– Ты, надо быть, сдурел, парнишка? – спросил он, дрожа губами то ли от страха, то ли от злости. – И мыслить о таком не моги! Нет такой моей власти! Откуда я знаю, кого провезти хочешь? А может, ты теперь на чеку работаешь? Может, проверяешь меня? Я соглашусь тебе помочь, а потом и меня, и семью мою к стенке поставят, как ты сам в Екатеринбурге ставил? – В его голосе зучало тихое бешенство. – Иди вон и товарища своего забирай!

Файка от таких слов подобрался весь, напрягся, словно зверь перед прыжком, и подался к кондуктору всем телом:

– Ты чего это выглуздал, Федосеич? Сбрендил, что ли? Кого это я к стенке ставил? Чего несешь?

– Да сам знаешь, – просвистел кондуктор сквозь стиснутые зубы. – Государя-императора, государыню-императрицу и деток его, мучеников безвинных!

Дунаев замер, не веря ушам. Файка?! Файка Сафронов, этот забавный, услужливый, сметливый, верный «Лепорелло», – и расстрел императорской семьи?! Нет, это какая-то путаница, быть того не может!

Хотя Файка сам говорил: он, дескать, «с-под Екатеринбурга». А их убили именно в Екатеринбурге…

Что все это значит?!

Он перехватил косой взгляд Файки – настороженный, опасливый, – и дрожь прошла по позвоночнику от страшного подозрения: а ведь это может быть правдой! В это мгновение Файка подался к нему, выдохнул чуть слышно: «Погоди! Не рвись! Все обскажу!» – и снова повернулся к Федосеичу.

– А коли так, то что? – просвистел сквозь злобно стиснутые зубы. – Коли ты знаешь, каков я, правильно делаешь, что боишься меня! Вот помяни мое слово: стоять тебе у стенки со всем твоим выводком, как те стояли, коли не поможешь нынче же уехать в Москву мне и ему вон, – Файка кивнул в сторону Дунаева. – Но смотри, Федосеич: донесешь на меня – твоим не жить. Найдутся люди – поквитаются за меня!

Лица Файки в это мгновенье Дунаев не видел, но, наверное, стало оно таким жутким, что ужас вдруг скомкал, смял, размазал черты Федосеича. Он побледнел – это было видно даже в рваном, чадном свете керосинового фонаря у входа в какой-то железнодорожный склад, где они разговаривали, – и, перекрестившись, пробормотал:

– Ждите здесь. Поговорю с нужным человеком и вернусь за вами.

Страшно заскрипела дверь склада, Федосеич скрылся, и в тот же миг Файка повернулся к Дунаеву и горячо воскликнул – по возможности глуша голос, чтобы не разносился в темноте:

– Вранье все это! Слышь, Леонтий Петрович? Вранье и брехня, а больше ничего. Вот каким хошь крестом тебе клянусь, что не замарал я руки в крови ни единова разу!

– Не замарал, значит? – с трудом смог произнести Дунаев. – Но с чего же этот твой Федосеич взял…

– Да с того, что я с Сысертского завода![56] – с неприкрытым отчаянием выпалил Файка. – У нас там ячейка большевистская такую власть взяла – не пикнешь! И когда приказали охранником в дом Ипатьева идти, я не насмелился спорить. Все знакомцы мои пошли: и Мишка Летелин, и Федька Емельянов, и Семка Беломоин, и Пашка Медведев, и Ромка Теткин… да все, я ж грю! Народу много надо было: там, знаешь, охрана в каждой комнате стояла. И во дворе тройное оцепление. Я во дворе и стоял, в комнаты даже не входил ни разу, и этих-то… величеств с высочествами… видел только издаля, не чтобы как-то там их стеснять-притеснять. Девушки иной раз по двору гуляли – ну, их видел, да и папашу ихнего… государя, стал-быть, императора, и мамашу, Александру Федоровну. Иногда и мальчишку видал, Алешку. Но тока издаля, вот сто разов побожусь!

Тут Файка принялся чертить перед лицом множество крестов. У Дунаева зарябило в глазах, он раздраженно махнул рукой. Файка перестал креститься и снова жарко забормотал:

– Но из наших никто их не убивал, один только Пашка Медведев – ну, он начальником охраны был, ему положено! – а главные расстрельщики там были только латыши, один венгерец из бывших пленных, да этот нехристь Яшка Юровский[57]. А я вообще чуть не неделю в лежку лежал, с перепою маялся. Уже когда очухался, узнал – по городу на всех углах шептались! – что их всех прикончили. Ну что я мог? Мне, может, жалко было, особенно мальчишку этого… Он и правда был славный. Ладно императора хоть боялись, а детей можно было в живых оставить. Единова я слышал, как учитель говорит Алеше: «Вот когда вы будете царствовать…» А он головой покачал: «Нет. С этим кончено навсегда!» Он понимал, что ему на трон не сесть, он бы и не пытался, тем боле, весь хворый был… Хороший такой мальчишка. Жалко его… Неужто ты мне не веришь, что мне всех их жалко?! А что в охране служил, так это неволя была, неволя! Зря меня Федосеич костерил!

Голос его прервался, голова поникла, и до Дунаева долетели сдавленные всхлипывания.

Он не знал, верит Файке или нет. Пожалуй, верит…

Но сказать об этом не спешил.

– А как ты в Питер попал из своей Сысерти? – спросил он хмуро.

– Сначала на фронт нас всех отправили, перед тем, как ваши Екатеринбург взяли, – забормотал Файка, шмыгая носом. – Потом ранило меня, потом я сбежал из лазарета, а в полк не воротился, бродяжничал… помаялся, конечно, но повезло на какой-то станции земляка встретить, который в поездной бригаде трудился. Ну, я тебе про него говорил, про Замятина. Он пожалел меня, взял к себе помощником кочегара (у них свой в тифу свалился, его как раз на той станции сгрузили, где мне подфартило) – и вот он, Питер, стольный град! Беда, из железнодорожников меня вскоре поперли. Да ладно, больно надо было сутки напролет лопатой махать рядом с жаркой топкой! Ничего, я другое заделье отыскал: приторговывал для добрых людей, да и с жильем подвезло… Ловкач везде приживется! Только не по нраву мне Питер энтот, не для меня камни да болота, мне бы на вольный воздух. В Москве, грят, хоть солнце светит, не то что здесь, мрак да морось. Я и сам намеревался туда податься, а тут ты подвернулся со своей нужей.

Дунаев с усмешкой вгляделся в Файку.

Так вот почему этот «Лепорелло» так прочно к нему привязался! Желание отомстить за «добрую барышню» Веру Николаевну тут не слишком-то и при чем, оказывается. Почувствовал удобный случай убраться из Питера, где, не исключено, уже наломал каких-то дров и где его могут прижать к ногтю если не «товарищи», то такие же ловкачи, как он сам, которые его в один прекрасный день переловкачат.

Ну что ж, за это честное признание его можно уважать. И сейчас Дунаев в самом деле ему поверил, потому что страстная корсиканская вендетта в духе Проспера Мериме[58] как-то не очень вязалась с простенькой Файкиной физиономией и суетливой пронырливостью.

В эту минуту послышались торопливые шаги, а потом из темноты появился насупленный Федосеич, который опасливо озирался по сторонам.

Заговорил он не раньше, чем подошел вплотную, и то чуть слышным запыхавшимся шепотом:

– На скорый посадить не смогу, но с пятого пути уходит простой, с товарными вагонами. Там народищу прорва, с бою берут, однако в почтовой теплушке можно устроиться. Туда пассажиров не пускают, однако я сговорился с сопровождающим, он вас возьмет. Вот только ему заплатить придется. Он две тысячи просит. «Думками», не «керенками». Деньги такие у вас есть?

Файка обморочно застонал.

Дунаев кивнул.

– Хотите – провожу, – продолжал Федосеич. – С проверками вас не тронут. Не хотите – хоть стреляйте, а сделать больше ничего не могу.

Он опасливо косился на Файку, шепот срывался от непритворного отчаяния, и Дунаев понял, что Федосеич не врет.

– Я согласен, – быстро сказал он. – Проводите меня.

– Куды без меня? – чуть ли не подпрыгнул Файка. – Нет уж, я с тобой!

– Пошли, коли так! – Федосеич снова повернул в темноту, и они не меньше четверти часа тащились куда-то, то прямо по шпалам, то сворачивая и перебираясь через извивы железнодорожных путей.

Федосеич шел впереди, за ним Дунаев, Файка – замыкающим. Вскоре, впрочем, он догнал Дунаева и чуть слышно прошелестел:

– Деньги загодя приготовь, а то увидят, где они у тебя захованы, – не доедем, гля, до Москвы: зарежут да на полном ходу из вагона выбросят.

Дунаев кивнул, сунул руку во внутренний карман бекеши, где лежали деньги, приготовленные для самых первых расчетов (все прочие его богатства были тщательно запрятаны в особый пояс, с изнанки вшитый на талии в галифе), на ощупь отсчитал две тысячные «думки» и две «пятисотки», переложил в боковой карман.

Мысленно прикинул, сколько у него еще осталось. На первое время в Москве хватит, потом придется продавать что-то из оставшихся драгоценностей.

Наконец впереди показался поезд, сплошь состоящий из товарных вагонов. Посадка шла с другой его стороны, и шла, похоже, бурно. Дунаев услышал громкие крики, матерную ругань, женский визг, детский плач: в вагоны там лезли с таким напором, что те чуть ли не ходуном ходили, осаживаясь на осях.

Федосеич подвел их к теплушке, прицепленной в конце состава, подобрал с земли дрын и трижды стукнул в дощатую стенку.

Часть ее поехала в сторону, и наружу высунулся невысокий худой человек, чье морщинистое лицо тонуло в обширной седой бороде. Патлы – соль с перцем – небрежно торчали из-под форменной железнодорожной фуражки. Старая бекеша, вроде той, которую носил Дунаев, была небрежно накинута на плечи. Грязная заношенная гимнастерка навыпуск, в расстегнутом вороте виднелась тельняшка.

«Анархист, что ли?» – брезгливо подумал Дунаев.

– Григорий Маркович, – тихо сказал Федосеич, – вот люди, про которых я вам говорил.

– Деньги есть? – хмуро спросил седой. – Федосеич предупредил, что даром не пущу?

– Деньги есть, – кивнул Дунаев, стараясь держаться спокойно. Достал деньги: – Здесь три тысячи. Вам две с половиной и Федосеичу пятьсот за содействие. Только вы уж постарайтесь, чтобы нас проверками не мучили.

– А что, документы не в порядке? – ухмыльнулся Григорий Маркович.

– В порядке документы, но ведь если охота придраться, придерутся обязательно! – пожал плечами Дунаев.

Григорий Маркович снова ухмыльнулся:

– Не волнуйтесь. Здесь проверок не будет. Только вы, я и охранники груза. Они позднее подойдут.

– Хорошо, – кивнул Дунаев.

Григорий Маркович отсчитал две «думки», протянул их Федосеичу, обменялся с ним рукопожатием и посторонился со словами:

– Лезьте, господа-товарищи.

* * *

«По мнению комиссии, головы Членов Царской Семьи и убитых вместе с Ними приближенных были заспиртованы в трех доставленных в лес железных бочках, упакованы в деревянные ящики и отвезены Исааком Голощекиным в Москву Янкелю Свердлову в качестве безусловного подтверждения, что указания изуверов центра в точности выполнены изуверами на месте»[59].

* * *

В Москву Верховцевы приехали в середине дня. На вокзале Петр Константинович кликнул извозчика – старенького, на ветхой повозке, с дряхлой лошаденкой, – и потрусили, потрусили мимо пустых магазинов, окна и стены которых были забрызганы грязью, изрешечены или вовсе разбиты пулями. Нату поразила пустынность этого всегда шумного, хоть и не по-петроградски неторопливого города.

Ветер крутил пыль по улицам и переулкам. Мрачные редкие прохожие еле брели, словно плыли сквозь пыль. Трамвай, увешанный гроздьями людей, грохотал по рельсам сломанной подножкой.

Многочисленные прохожие тащились по улицам нога за ногу, с любопытством разглядывая двух молодых женщин в медленно едущей повозке.

– Чего бы только не отдала сейчас за вуаль, – пробормотала Елизавета Ивановна, глубже натягивая на лоб полы шляпки.

Ната вся упряталась в платок. Глаза этих солдат так многое напомнили!.. Ее била дрожь; кусала губы, чтобы истерически не закричать.

К счастью, кто-то из солдат махнул рукой в сторону – и все они с изумлением уставились на двух маляров, которые старательно красили в красный цвет две полуобломанные липы.

– Господи! – захлебнулась вздохом Елизавета Ивановна. – Сумасшедших из «желтого дома» выпустили, что ли?!

– Скорее, из красного, – мрачно пошутил Верховцев. – Послезавтра у большевиков первая годовщина Октябрьского переворота. Видимо, готовятся.

– Антихристы, – глухо проворчал извозчик. – Христопродавцы!

Трое его седоков вздохнули и промолчали, а молчание, как известно, знак согласия.

Оглядываясь на деревья, Ната вдруг подумала, что попала на какой-то жуткий спектакль. И все же в Москве она чувствовала себя бодрее, чем в Петрограде. Здесь за ней не влачилась окровавленная тень Верочки…

На Сретенской площади извозчика отпустили и пешком, неся на себе вещи, пошли на Большую Бронную – к дому, где снимала квартиру Рита Хитрово.

– Почему мы не доехали прямо до места? – робко спросила Ната, которую клонило в сторону весом саквояжа. Ноги подворачивались на стоптанном булыжнике.

– В самом деле, – проворчала Елизавета Ивановна. – Зачем на себе все эти тяжести тащить?

– Затем, что нам надо быть осторожными, – ответил Верховцев, останавливаясь, поджидая отставших спутниц и сурово глядя на них. – Вы, кажется, позабыли, что произошло в Петербурге? А там произошло нечто непонятное. И неизвестно, не потянется ли вслед за нами в Москву рука того, кто убил Веру.

Елизавета Ивановна ахнула; Ната уронила саквояж, резко сдвинула со лба съехавший платок:

– Но разве не я убила Веру?!

– Разумеется, нет! – раздраженно проговорил Верховцев, поднимая саквояж и снова вручая ей. – Что за идиотство – такое подумать?! Выкинь это из головы! У меня есть для этого совершенно конкретное объяснение, но давайте не будем разыгрывать на улице финальную сцену шекспировской трагедии, когда благородные герои обличают злодеев и справедливость торжествует. Она все равно не восторжествует, а поэтому идемте быстрее: я дам все пояснения, но попозже, когда устроимся у Риты.

Дальнейшей дороги Ната не замечала: слезы так и лились, а сквозь них ласково смотрело милое, мертвое, но даже в смерти такое нежное лицо Верочки.

– Прости, прости меня, я не виновата, – бормотала Ната, одной рукой размазывая слезы по лицу, а другой вцепляясь в рукоять саквояжа.

«Конечно, ты не виновата, – ласково бормотали, не размыкаясь, мертвые Верочкина губы. – Я бы все равно скоро умерла…»

– Почему?! – с ужасом воскликнула Ната, но тут же к ней приблизилось суровое, озабоченное лицо Петра Константиновича:

– Ната, очнись! Мы пришли.

Двухэтажный облупленный особнячок стоял в глубине сиреневого садика, и единственная дверь была гостеприимно распахнута.

Вошли, начали подниматься по лестнице во второй этаж. Какая-то женщина вбежала в подъезд следом, обогнала их и теперь проворно поднималась впереди, изредка оглядываясь через плечо. Начала отмыкать дверь, но все косилась с любопытством.

Верховцев скрипнул зубами. Очень не вовремя появилась Ритина соседка, да еще такая любопытная!

Но деваться было некуда: пришлось стукнуть в планку, прибитую наискосок к обитой потертой кожей двери, потом еще и еще.

– Кто там? – послышалось из-за двери, а затем в глазке стало темно: явно в него смотрели изнутри.

Верховцев встал напротив, чтобы его лучше было видно.

– Маргарита Сергеевна, это я, узнаете? – спросил он, надеясь, что не придется называть своего имени.

– Господи! – раздался крик из-за двери, и та распахнулась. Рита замерла на пороге, сжимая у горла концы теплой шали. – Боже мой, Настенька!

– Ее зовут Ната, вы забыли, дорогая, – с натужной ласковостью проговорил Верховцев, не без усилия сдвигая с пути Риту и вталкивая своих женщин в квартиру.

Соседка по-прежнему топталась на своем пороге. Верховцев криво улыбнулся ей и захлопнув дверь.

В полутемной прихожей приложил палец к губам, склонился к глазку.

Ну да, соседка явно навострила уши и не спешила войти к себе. Впрочем, он и так понял, что все равно придется заметать следы.

Рита, сообразив, что надо молчать, сделала знак проходить в комнаты. Но когда закрыли двери в прихожую, бросилась к Нате, обняла, припала к ней и зарыдала чуть ли не в голос.

Ната стояла столбом, по-прежнему держа в руке саквояж, только тряслась и всхлипывала. Наконец Верховцев взял у нее саквояж, поставил, налил воды из большого графина, подал сначала ей, потом Рите, затем жене, которая тоже плакала. Наконец женщины немного успокоились.

– Настенька… Наточка… – простонала Рита, падая на диван. – Как ты смогла?! А остальные?!

Ната слегка покачала головой, и Рита снова громко всхлипнула.

– Возьмите себя в руки, – скомандовал Верховцев таким тоном, что Рита, скорчившаяся на диване, мигом подобралась. – Слишком долгая история. Не до нее сейчас. Лучше объясните, что все это значит? – Он указал на чемодан и портплед в углу, на брошенную в кресло котиковую шубку: – Вы что, уезжаете?

Рита всплеснула руками:

– Ах боже, я и забыла про все, вас увидев. Да, да, у меня сегодня поезд… – Она побледнела: – Господа, как же быть? Я не смогу отложить отъезд, вы понимаете? Если я не уеду сегодня, пропадут билеты, за которые плачены огромные деньги, я продала чуть ли не все, что у меня было! Какой ужас! И предложить вам остановиться здесь я не могу: вот-вот должны появиться новые жильцы, хозяйка уже сдала эту квартиру. Не понимаю такой спешки: в Москве полно пустующих домов, можно найти себе хоть целый особняк! С другой стороны, здесь есть свет, квартира телефонирована и работает канализация, а по нынешним временам это очень много значит!

– Далеко ли вы едете? – светским тоном прервал Верховцев ее заполошное щебетанье.

– В Крым, – пролепетала Рита. – В Ялту. Или в Одессу! Как получится. На дорогах, говорят, полная неразбериха: направляешься в одну сторону, а приезжаешь в другую.

Ната встрепенулась, поглядела широко распахнутыми глазами:

– Я тоже хочу в Ялту! В Ливадию! Я слышала, там бабушка…

– Мы обязательно туда отправимся, – ласково сказал Верховцев. – И, надеюсь, ты встретишься с ней. Очень удачно, что Маргарита Сергеевна уезжает раньше: она постарается повидаться с твоими близкими и предупредит их о том, что ты жива и вот-вот появишься. Они дождутся твоего приезда.

– Конечно! – захлопала в ладоши Рита. – Я это сделаю!

– Как вы можете… – вдруг низким, сдавленным голосом проговорила Елизавета Ивановна, с ненавистью глядя на Риту. – Как вы можете говорить об отъезде?! Вы строили из себя ближайшую подругу и помощницу несчастной семьи, но, как и всегда, для вас в центре мирозданья была только собственная персона. Ваше самолюбование губительно! Всем известно, как повредила узникам ваша дурацкая поездка! И вот теперь вы думаете только о деньгах, которые пропадут, о своих билетах, но и в мыслях нет позаботиться о бедной девочке, даже предложить ей крышу над головой вам в голову не приходит!

Рита заломила руки, ее серые глаза налились слезами, лицо пошло красными пятнами от обиды.

Ната нахмурилась:

– Не надо, Елизавета Ивановна. Не надо так. Рита не виновата, у нее своя жизнь, мы ведь без предупреждения нагрянули. А что до ее приезда к нам…

– А что до ее приезда к вам, – перебил Петр Константинович, – то до меня доходили слухи, будто даже Керенский позднее добродушно признавал: «Собирались молодые люди, столь же воодушевленные, сколь и неопытные. До правительства дошли сильно преувеличенные слухи, так что пришлось заняться расследованием. Серьезной опасности не обнаружилось, дело было закрыто». Путешествие Маргариты Сергеевны он снисходительно назвал «хорошим примером истинной преданности и отсутствия всякого здравого смысла».

– Почему же отсутствия всякого смысла? – улыбнулась Ната. – Знаете, как нас всех приободрило, как развеселило ее появление?

Рита взглянула на нее умиленными глазами:

– Настенька, милая… я этого и хотела…

– И вообще, – прервала ее Ната, с укором поглядев на Елизавету Ивановну, – мне не нужно никаких жертв! И так столько народу погибло! Вот и Верочка…

– Верочка? – истерически взвизгнула Рита. – Что? Верочка Инзаева?! Погибла? Ох, нет…

Она зарыдала, что-то невнятно бормоча.

– Возьмите себя в руки, – спокойно приказал Верховцев. – Вы же прекрасно знали, что Вера была обречена.

Рита прерывисто вздохнула, мелко, часто кивая.

– О чем вы, Петр Константинович?! – вскричала Ната.

«Ты не виновата. Я бы все равно скоро умерла…»

– Рита, расскажите, – велел Верховцев.

– Нет, я лучше вот что… вот что найду… – Рита вдруг бросилась к небольшому бюро, принялась копаться в ящиках, бормоча: – Да где же оно было?! – На пол падали какие-то конверты, открытки, бумаги, но она не обращала внимания, лихорадочно что-то разыскивая. Вдруг выхватила листок, исписанный чернильным[60] карандашом, подала Нате: – Читай! Вслух читай!

Та ахнула, взглянув на подпись:

– Да это Верочка писала! В начале октября еще!

– Прочти, Ната, – попросил Верховцев.

– «Ритка, дорогая, – неуверенно начала она, – совершенно не уверена, что выйдет еще оказия в Москву, поэтому хочу проститься с тобой сейчас. Сегодня узнала, что врачи оставляют мне три, много четыре месяца. Самые худшие подозрения подтвердились. Канцер пожирает мои легкие с ужасной скоростью, и боли, которые пока не столь сильны, скоро станут непереносимы. Терпеть я это не намерена, жизнь свою пресеку хладнокровно, а если это грех, то, знаешь, мне на грех теперь наплевать, потому что бога новая власть отменила. Прости, милая, кощунствую… иногда бывает очень тяжело. Оглянешься назад – до чего пусто за спиной, пусто прожита жизнь. Было одно счастье – любовь к Вите Дунаеву… да и та вся вышла. Виктор исчез – возможно, погиб. От него всего одна фотография осталась, где мы в лодке сидим… Хорошо бы ее со мной в гроб положили, словно нас в одной могиле похоронили. Не верю, что он жив. Знаю: будь так, он пришел бы за мной, а раз не возвращается, значит, его больше нет. Вот и меня скоро не будет, может быть, на том свете повидаемся с Витей, с Олечкой, с Татьяной и всеми дорогими девочками и их родителями. Хотя самоубийцам ведь не место рядом с мучениками! А Витя, конечно, мученической смертью погиб за Отечество. И вся семья – тоже… Значит, они пойдут в рай, а я – в ад? Нет, я не могу упустить возможности снова оказаться с ними рядом. Значит, мне придется испить чашу боли моей до дна. Буду терпеть… но если не смогу больше доставать морфий или кокаин, не поручусь за себя.

В Петрограде сейчас неспокойно, страшно, люди по вечерам уходят – и пропадают, иногда Нева выносит их трупы с перерезанным горлом, иногда несчастные бесследно исчезают… Раньше я боялась по темноте выходить, а теперь – нет, не боюсь. Даже молю бога, чтобы послал мне на пути какого-нибудь душегуба. Главное, чтобы одним ударом…

Ритка, прости за такое ужасное письмо, но поговорить больше не с кем. Подгорские, соседи мои, лезут в душу без устали, но они стали мне противны, как и все бывшие знакомые, которых, к слову, в Петрограде осталось раз-два и обчелся. Подгорские, кроме всего прочего, хают самым отвратительным образом несчастных убитых в Екатеринбурге, злорадствуют на их счет, что мне глубоко отвратительно и непереносимо. Из-за такого же отношения к семье я выгнала вон и Степана Бородаева – помнишь, был у меня такой поклонник? Он теперь в Москве, да и живет поблизости от тебя, в Спир. п-ке, кажется, дом 12/9. Ты должна его помнить. Держись от него подальше. Оказывается, и среди наших могут быть люди весьма опасные и скользкие, что так ужасно показал февраль 17-го года. Кроме того, до меня дошли некоторые слухи о генерале Д., сподвижнике адмирала К., – собственно от Подгорского. Этот Д. для Павлика, для Степана царь и бог, а по-моему, просто сумасшедший. Он выставляет себя ярым сторонником семьи, однако у него навязчивая идея разрушения всего, что свято для русского народа. Он готов на все, лишь бы возбудить в этом народе еще большую ненависть к большевикам. Павлик и Степан тоже это исповедуют. Как же это страшно, как жестоко по отношению к несчастной России… Они погубят ее так же верно, как губят современные мараты[61].

Я вообще отчетливей стала людей видеть с некоторых пор. Возможно, близость смерти обострила какое-то внутреннее зрение.

Прощай, Ритка, береги себя, живи счастливо! Твоя подруга Вера Инзаева».

Ната так и упала на стул, сжимая письмо в кулаке:

– А мне ни словом не обмолвилась! Бедная Верочка! Всегда такая веселая была… и все от меня скрывала!

– Значит, она своего душегуба все же вымолила, кем бы он ни был! – вздохнула Елизавета Ивановна.

– Рита, можно я Верочкино письмо заберу? – попросила Ната.

Рита кивнула.

– Послушайте, вы оставляете, уезжая, такие письма? – встревоженно спросил Верховцев, просматривая те бумаги, которые выпали из ящика, пока Рита искала письмо Веры. – Это же опасно… Да не для вас, – отмахнулся он в ответ на ее испуганный вскрик. – Вы можете подвести тех, кто вам писал, если письма попадут в руки чекистов. Это все надо как минимум сжечь!

– Я как раз собиралась напоследок это сделать, – принялась оправдываться Рита, бегая глазами, причем все трое ее гостей мгновенно почувствовали, что она врет и просто-напросто забыла о письмах. – Но, Ната, ты не думай: письма Оли и Тани я с собой взяла, я с ними никогда не расстанусь! Это мои сокровища до скончания века!

– Лиза, займись этими бумагами на кухне, – велел Верховцев жене, передавая ей охапку бумаг. – Сожги их в каком-нибудь ведре или в миске. Впрочем, ты сама знаешь, как это лучше делается.

Елизавета Ивановна послушно вышла, и вскоре из кухни потянуло дымком.

– Теперь займемся более насущными делами, – сказал Верховцев. – Вы, Рита, когда должны выходить из дому?

– Да вот буквально через пять минут, – испуганно взглянула она на часы.

– Отлично, – кивнул Верховцев. – Вы своим необдуманным восклицанием на лестничной площадке поставили Нату в очень опасное положение. У меня есть основания думать, что по нашему следу идут те люди, которые убили Веру вместо Наты.

– Что?! – вскрикнули девушки в один голос.

– Да ты подумай головой! – с досадой взглянул Верховцев на Нату. – Сама же рассказывала, как было! Ту черную хламиду, в которой ты прибежала домой, тебе Вера дала, верно? И надела твое серенькое пальтишко. Кто дверь открыл? Ты? Она?

– Она…

– Вот! И сразу падать начала, так или нет?

– Да… она упала, а в груди нож. И бормотала: «Больно! Больно!» Я решила, что ей больно от этого ножа, и решила его вытащить. Тащила, он застрял… Не помню, куда я его дела, бросила где-то, наверное. И кинулась бежать!

– Убийца ждал под дверью, – продолжал Верховцев. – На площадке полутемно. Если не ошибаюсь, окна там были фанерой забиты. Увидел девушку в сером пальто – и ударил. Я почти уверен, что потом он понял, что совершил ошибку. И попытается ее исправить.

Ната отшатнулась, Верховцев подхватил ее и помог сесть на диван.

– Это большевики! – стиснула ее руку Рита. – Они узнали, что бедной девочке как-то удалось спастись, поэтому решили расправиться с ней.

– Возможно, – кивнул Верховцев. – Но сейчас мы не будем это обсуждать.

– Ой, да… – Рита вскочила. – У меня же нет времени, совсем нет! Я не знаю, как быть, дорогие, дорогие мои, но я непременно должна бежать!

Она метнулась было к своим вещам, однако Верховцев поймал ее за руку:

– Минуточку. Вы побежите, куда вам угодно, только сначала вы сходите к своей соседке и скажете ей вот что…

Он начал говорить, настойчиво глядя в глаза Рите. Потом заставил ее повторить. Когда она забывала, подсказывал.

Рита встала, со странным выражением оглядываясь на вещи, стоявшие в углу. Как во сне, накинула шубку, взяла ридикюль, нетвердо побрела в прихожую.

Ната удивленно таращилась на нее.

– Пальто и ридикюль оставьте, – приказал Верховцев. – Вы поговорите с соседкой и вернетесь.

– На лестничной площадке холодно… – пробормотала Рита, пряча глаза.

– Ничего, – Верховцев бесцеремонно выхватил у нее ридикюль, сдернул с плеч шубку, снова швырнул ее в кресло.

– Рита, идите и возвращайтесь поскорей, – сказал он миролюбиво. – И прекратите фокусничать. Я выйду с вами и буду стоять между этажами. Когда войдете в квартиру соседки, дверь не закрывайте. Я хочу послушать, что вы скажете. И имейте в виду, верная, преданная подружка-путешественница-паломница, – в голосе его зазвучало ледяное презрение, – если что, я ни вас, ни соседку не пожалею.

Верховцев выхватил из внутреннего кармана пальто револьвер.

Рита взвизгнула.

– Спокойно, – усмехнулся Верховцев. – Вам ничего не грозит, если сделаете все так, как я сказал. Проведете разговор правильно – не позднее чем через четверть часа отправитесь в путь. Нам тоже неинтересно здесь торчать! По вашей милости придется искать новое пристанище.

Обернулся к Нате, застывшей на диване, и Елизавете Петровне, вышедшей из кухни:

– Не волнуйтесь, дамы. Мы сейчас вернемся.

* * *

«…В результате моей работы по этому делу у меня сложилось убеждение, что Августейшая семья жива. Мне казалось, что большевики расстреляли в комнате кого-нибудь, чтобы симулировать убийство Августейшей семьи, вывезли ее ночью по дороге на Коптяки, также с целью симуляции убийства, здесь переодели ее в крестьянское платье и затем увезли отсюда куда-либо, а одежду ее сожгли. Так я думал в результате моих наблюдений и в результате моих рассуждений. Мне казалось, что Германский Императорский Дом никак не мог бы допустить такого злодеяния. Он не должен бы был допускать его. Я так думал. Мне и казалось, что все факты, которые я наблюдал при расследовании, – это симуляция убийства»[62].

* * *

Помогая друг другу, Дунаев с Файкой забрались в теплушку. Здесь и в самом деле было тепло: посередине стояла буржуйка, рядом – немалая горушка дров, да еще, можно сказать, целая поленница сложена в углу. Под потолком висела «летучая мышь». Собственно, это был не настоящий почтовый вагон с бронированными дверями и отсеками для писем, посылок и сопровождающих почту охранников, а самый обычный товарный, с раздвижными деревянными щелястыми дверьми. Половина его была завалена и заставлена ящиками и мешками – возможно, с почтой, хотя Дунаев не поручился бы за это. В сторонке лежал туго набитый сенник, тут же был брошен английский дорожный мешок со множеством карманов и ремней – добротный, хоть и потертый изрядно. В сторонке стояло заботливо прикрытое фанеркой ведро, рядом с ним – чайник.

– Там вода, – уточнил Григорий Маркович, показывая на ведро, – оправка в дверь на ходу. Устраивайтесь как хотите и где хотите, а я дождусь охраны и спать лягу. Только для начала главный вопрос решим: оружие у вас есть?

Пассажиры растерянно на него уставились, потом Файка истово замотал головой, а Дунаев хмуро спросил:

– А вам какое дело?

– А такое, – Григорий Маркович выхватил револьвер и направил его на пассажиров, – что у меня ценный груз в вагоне, а я вас впервые вижу и знать не знаю. Усну, а вы меня и охрану прикончите, пошарите тут, разживетесь в свою пользу, на полустанке спрыгнете – и поминай вас, как звали. И не трудитесь верещать о своем благородстве! – махнул он револьвером в сторону Дунаева, который возмущенно подался было к нему. – Руки вверх, оба! Повернитесь лицом к стене! Стреляю при первом намеке на движение.

Глаза его так опасно блестели, что Дунаев не решился сопротивляться. Встал к вагонной стенке, Файка – рядом, явственно дрожа. Можно было не сомневаться, что он не решится наброситься на вооруженного человека. Да и Дунаев не хотел бы словить случайную пулю. Однако он не намерен был покорно позволять себя обчистить, а потому напрягся, когда рука Григория Марковича проворно и умело скользнула по его карманам, по толстому поясу с ценностями… Впрочем, к изумлению Дунаева, Григорий Маркович на пояс внимания не обратил, а продолжал ощупывать карманы. Вытащил карточную колоду, оглядел ее, хмыкнул:

– Ишь ты, какие картинки! Не по нашим временам! – и снова сунул в тот же карман, откуда достал. Наконец обнаружил револьвер Дунаева, сунул себе за ремень со словами: «Не волнуйтесь, приедем в Москву – верну, просто хочу обеспечить себе спокойный сон», – а потом выхватил самодельный конверт, переданный Павликом Подгорским.

– Повернитесь, – велел Григорий Маркович. – Посмотрите. Это ваше?

Дунаев повернулся и послушно взглянул на склеенный из пожелтевшей линованной бумаги (похоже, вырванной из старой гимназической тетради Павлика) конверт, подписанный простым карандашом:

«Г-ну Степану Бородаеву, Москва, Спиридоньевскiй переулокъ, домъ 12/9, второй этажъ, квартира к-хи Окуневой».

– И кто же такой этот Бородаев? – спросил Григорий Маркович. – А вот это – «Г-ну» – значит что? Господину или гражданину? А «квартира к-хи Окуневой» что такое? Окунева сия – купчиха или кухарка? Как прикажете понимать?

– Как вам хочется, так и понимайте, – буркнул Дунаев, диву даваясь глупости Павлика, а заодно и своей.

Как говорят хохлы, «бачилы очи, що куповалы», вот так же и его «очи бачилы», «що» он должен был доставить в Москву. Знать, несмотря на все перипетии судьбы и твердое понимание того, что прежней России больше нет, не выгорели еще в сознании правила прежнего политеса – ну и прежней орфографии. Павлик не только про «г-на» и «к-ху» (вот уж воистину!), но даже про «еры» и десятеричное «и»[63] не позабыл, а Дунаев ни того, ни другого не заметил.

– Что в письме? – спросил Григорий Маркович.

– Не знаю, – дернул плечом Дунаев, стараясь держаться спокойно и вспоминая, как Павлик заверял, что его шифр никому не будет понятен. Оставалось уповать на то, что он не соврал, потому что нетрудно было догадаться, что Григорий Маркович сейчас конверт вскроет. С другой стороны, если там окажется какая-нибудь классическая криптограмма[64] из непонятных значков, это будет для Дунаева еще хуже. Вряд ли Григорий Маркович сочтет ее невинной забавой: ведь всякий шифр что-нибудь да скрывает, и вряд ли Григорий Маркович оставит это без внимания! – Знакомые попросили довезти до Москвы.

– В самом деле не знаете? – удивился Григорий Маркович. – А если там содержится что-то опасное для революции?

– Нет там ничего опасного для революции, – устало пробормотал Дунаев.

Вдруг в стенку теплушки снаружи трижды стукнули чем-то тяжелым – очень возможно, что винтовочным прикладом.

Файка тихонечко взвыл.

– Сядьте оба, – приказал Григорий Маркович. – И тихо! Сейчас сюда придут люди, которые стреляют без предупреждения. И они очень любят шарить по карманам… Причем им безразлично, чьи это карманы: живых людей или трупов.

Дунаев и Файка послушно сползли по стенке, сели.

Григорий Маркович откатил дверь. В вагон влезли два матроса с винтовками. Угрюмо поздоровались за руку с Григорием Марковичем, уставились на Дунаева с Файкой:

– А это кто такие?

– Товарищи, – спокойно ответил Григорий Маркович. – Свои. Не обращайте на них внимания.

Дунаев сначала удивился этой аттестации, потом смекнул, что Григорий Маркович вовсе не жаждет делиться с вновь прибывшими теми деньгами, которые он получил от Дунаева.

Матросы поставили к стене винтовки и занялись грузом. Каждый ящик или мешок они тщательно осматривали, вскрывали, перерывали содержимое, что-то откладывали в сторону, оставшееся снова укладывали в ящики или мешки.

Дунаеву показалось, что там какие-то коробки с сахаром, печеньем, консервы… Ему приходилось видеть продукты, присылаемые организациями Красного Креста – возможно, матросы сейчас потрошили именно эти посылки. Зачем? Решили их ополовинить в свою пользу? Или искали там что-то «опасное для революции»?

Впрочем, намерения матросов сейчас волновали его меньше всего. Имелись куда более серьезные поводы для волнения.

Вагон дернулся, «летучая мышь» качнулась под потолком – поезд тронулся.

Григорий Маркович сел рядом с Дунаевым, достал перочинный нож и аккуратно вскрыл клапан конверта.

– Что ж клей такой плохой у ваших знакомых? – пробормотал он, вынимая и разворачивая листок – обычный линованный листок из тетрадки, возможно, завалявшейся у Павлика с гимназических времен. Пробежал письмо глазами и начал читать вслух:

«Степан, здравствуй. С горечью сообщаю тебе об огромном несчастье: убита Верочка Инзаева. Якобы в смерти ее повинна какая-то девушка по имени Ната. Не знаю, найдут ли ее. Верочку мы похороним. Передаст тебе это письмо Леонтий Петрович Дунаев, он же расскажет подробности. Возможно, ты вспомнишь, что вы встречались раньше. Не могу описать глубины своего горя, понимаю, как себя почувствуешь при этом известии ты. Мне кажется, это какая-то ошибка небес, но я все видел своими глазами. Больно писать. Помоги Дунаеву в Москве, надеюсь, он окажется полезным и тебе. Подавал ли о себе известия Ганя Гадлевский? Мне он ничего не писал с самого сентября. Матушка тебе кланяется и благословляет. Остаюсь твоим другом – Павел Подгорский. 5 ноября 1918 года, Петроград».

Хохотнув, Григорий Маркович протянул Дунаеву листок и конверт, а сам вернулся к сеннику, спрятал под него отнятые револьверы, улегся, свой револьвер подложил под щеку, как подушку, пробормотал сонно:

– Не дурите, очень прошу. С нашими сопровождающими не надо шутить. Лучше поспите. Время быстрее пройдет.

Вслед за тем он закрыл глаза и мгновенно заснул, даже похрапывать начал.

Дунаев покосился на Файку. Однако и он уже спал, свернувшись клубком прямо на полу и подложив под голову тощий «сидор»[65], с которым отправился в поездку.

Глаза слипались и у Дунаева: сказывались и усталость, и бессонные ночи, и вмиг отпустившее напряжение.

Письмо Павлика оказалось вполне безобидным. Впрочем, такого письма вполне можно было и не писать: там нет ничего, чего Дунаев не передал бы Бородаеву устно. А вот с глупой надписью на конверте легко было бы огрести неприятности от какого-нибудь подозрительного чекиста.

Зевая, Дунаев осторожно вкладывал письмо в конверт.

Интересно, почему само письмо Павлик написал чернилами, а конверт подписал карандашом? Боялся, что чернила размажутся? А что карандаш сотрется, не боялся? Или надеялся, что Дунаев запомнит адрес?

Он послюнил полоску клея и несколько минут прижимал клапан пальцами, чтобы клей схватился.

«Бородаев, конечно, решит, что это я читал письмо», – подумал он раздраженно.

Клапан не желал приклеиваться: бумага была слишком плотная, неровная, шершавая.

Вообще странная какая-то бумага. Конечно, сейчас не до выбора: все писчебумажные магазины и лавки закрыты, люди пользуются тем, что у кого осталось от прежних времен, берегут каждый клочок. Вот и Павлик склеил конверт из чего попало. Такое впечатление, что этот лист промок, потом его высушили и пустили в ход.

Промок… высушили…

Какая-то мысль постучалась в усталое сознание, однако колеса стучали успокаивающе, мельканье лампы навевало сон, и Дунаев даже не заметил, как сдался – сполз по стенке на пол вагона и уснул.

* * *

После ареста и ссылки императорской семьи Бойцов успел позаботиться о том, чтобы раздобыть надежные документы и для себя, и для жены (он еще в 1916 году женился на своей агентке Елизавете Буториной) на новую фамилию: теперь они стали Верховцевы. Тогда же они поменяли место жительства, переехав на Кирочную, и, по мере сил, изменили внешность. Обеспечил он новыми бумагами также и Филатовых. Те были вынуждены покинуть свой дом в Териоках[66], чтобы затеряться в Петрограде. Теперь Филатовы тщательно скрывали свое сходство с императорской семьей, однако Верховцев не сомневался, что скоро им все-таки придется исполнить свой долг.

Связь он держал со своим доверенным лицом, предоставленным ему секретной организацией генерала Шульгина.

Даже Петр Константинович не знал настоящего имени этого человека. Он называл себя то Ивановым, то Сидоровым, то Билиходзе, то Штабсом. Он умел виртуозно менять внешность, и если сегодня можно было принять его за вспыльчивого, яростно сверкающего черными глазами уроженца Кавказа, то завтра никто не усомнился бы, что перед вами расчетливый купец – из тех, кто предпочитает называть себя на западный лад «буржуа», а послезавтра – замкнутый и высокомерный германец. Верховцев не знал, где Иванов затаился в Екатеринбурге, однако иногда получал от него короткие отчеты с нарочными.

Вскоре по стране распространилось известие о расстреле императорской семьи в доме Ипатьева, а там появилось и официальное сообщение об этом. Все, мечтавшие об освобождении государя, государыни и их детей, опустили руки… все, кроме Верховцева, который получил из Екатеринбурга от Иванова неопровержимые доказательства того, что расстреляны только сам Николай, его сын, доктор Боткин и несколько слуг, а остальные члены царской семьи вывезены тайно в Пермь.

Преодолев первый приступ горя и негодования оттого, что мертв не только государь, но у кого-то поднялась рука и на четырнадцатилетнего больного мальчика, Верховцев принялся разрабатывать план спасения императрицы и ее дочерей. Для этого он приехал в Пермь, куда, как удалось выяснить Иванову, тайно вывезли государыню и великих княжон. Скоро план был готов.

Сначала предстояло пустить, так сказать, пробный шар: устроить побег одной из девушек, а потом дать возможность солдатам охраны ее поймать. Однако хитрость состояла в том, что поймать предстояло не подлинную великую княжну, а одну из Филатовых. Предполагалось, что ее отправят обратно в дом Акцизного управления, где держали императрицу и ее дочерей, и девушка ознакомит их с подробным планом побега, который поможет им осуществить подкупленный Верховцевым и Ивановым солдат охраны по фамилии Гайковский. С его помощью намеревались провести замену всех оставшихся в живых Романовых на их двойников Филатовых.

Заговорщики рассчитывали, что после побега одной из княжон всех остальных переведут под более строгий надзор: в подвал бывшего доходного дом Березина на улице Обнинской. Сюда пленниц хотели поместить сразу после переезда в Пермь, но уж больно плохи были там условия содержания. Их пожалели, но после побега, конечно, жалеть не станут, переведут в этот подвал, и это окажется большой удачей, потому что туда вел старинный подземный ход, о котором большевикам не было известно. Именно через этот ход и предстояло поочередно вывести императрицу и великих княжон и привести на их место Филатовых: Надежду Юрьевну, которой предстояло исполнить роль императрицы, Ларису – Ольгу, Евдокию – Татьяну, Ирину – Марию и Анну – Анастасию. Бесследно исчезнуть четырем женщинам не удалось бы, а вот если бы охрана продолжала считать, что пленницы на месте, беглянки успели бы скрыться. Верховцев дал себе клятву, что приложит все усилия для того, чтобы затем спасти Филатовых, с которыми за долгие годы подготовки сблизился и почти сроднился.

Предстояло решить, кто из девушек, подготовленных для замены великих княжон, способен лучше провести «предварительную партию». Выбор пал на Анну Филатову, которая, по распределению ролей, выдавала себя за Анастасию. Она была хоть и младшей из «сестер», но считалась самой умной из них. У нее были удивительные способности к языкам, особенно к немецкому. А главное, она была ловкой, хитрой, сообразительной, обладала прекрасной памятью и истинным артистизмом. Старший Филатов говорил, что иногда сам верит, что перед ним Анастасия, а не Анна. Она удивительно походила на великую княжну; вдобавок, когда Верховцев и Иванов полностью все спланировали, Анне была тайно сделана операция на правой ноге, так что теперь даже большой палец у нее был точно так же искривлен, как у Анастасии Николаевны, и она так же самую чуточку косолапила! Конечно, все Филатовы готовились рисковать жизнью, однако Анна оказалась поистине бесстрашной девушкой, на редкость отважной. Кроме того, она не была лишена тщеславия и несказанно гордилась тем, что она осуществит подмену первой, что именно благодаря ей императорская семья получит точные инструкции побега, что фактически от нее зависит успех заговора, успех всего этого невероятно сложного предприятия.

И вот настал тот сентябрьский день, когда Гайковскому удалось передать императрице письмо и устроить побег великой княжны Анастасии. Девушка не хотела оставлять семью, но ей пришлось подчиниться строгому приказу матери. Кроме того, она была уверена, что расстаются они ненадолго и скоро удастся спастись остальным. Анастасия добралась до Нижней Курьи, где ее встретил Иванов, а Анна Филатова позволила солдатам задержать себя…

Петр Константинович знал по рассказам Иванова, что он и беглянка, для которой были приготовлены документы на имя Натальи Верховцевой, должны были дойти до небольшого имения Полуденка, где их ждали Филатовы. Принадлежала Полуденка верным людям, участникам заговора. Их фамилия была Козыревы. Здесь предстояло переночевать, а наутро кружным путем идти в Пермь, где их ждал Верховцев, чтобы увезти Нату в Петроград. Иванову следовало оставаться в Перми – Верховцев намеревался вскоре туда вернуться, чтобы довести дело спасения императорской семьи до конца.

Но все сложилось иначе. И первоначальные планы рухнули в одночасье.

* * *

«… Говорили, что в Екатеринбург приезжал к государю от немцев какой-то генерал граф Эйдман и предлагал подписать мир с немцами. Государь ответил ему отказом, и тот заявил ему, что в противном случае он будет убит. Государь ответил ему, что он готов отдать жизнь за благо Родины»[67].

* * *

– Эй, просыпайся, слышь-ка?

Кто-то сердито тряс за плечо.

Дунаев открыл глаза. На него сердито смотрел Файка:

– Ну и горазд же ты дрыхнуть! Руки-ноги оторвут, голову отрежут – а не проснешься!

Дунаев с трудом повернул замлевшую шею, осмотрелся, не без труда вспомнив, где находится.

Да уж, давненько так крепко не спал! Даже не заметил, как поезд остановился, а Григорий Маркович и нелюдимые матросы исчезли. Ящики и мешки наполовину раскурочены, груза изрядно поубавилось. Дверь была отодвинута…

И револьвер Дунаеву, конечно, Григорий Маркович и не подумал возвращать. Надо было быть идиотом, чтобы ему поверить.

– А где все эти? – спросил Дунаев хриплым со сна голосом, машинально ощупывая пояс: может быть, и он исчез?

Нет, пояс остался на месте. Выходило, Григорий Маркович его и впрямь не заметил.

Удастся ли раздобыть в Москве оружие? Без него никак нельзя.

– Да леший ли их ведат, куда они подевались, – буркнул Файка. – Подымайся, Ульяныч, то есть этот, как тебя, Петрович, да деру, деру, покуда не воротились энти-то, век бы их не видать!

Дунаев вскочил, глотнул воды прямо из наполовину опустевшего ведра, потом наполнил оттуда же опустевшую флягу, плеснул в лицо и вслед за Файкой выпрыгнул из вагона, который, как выяснилось, стоял на самых что ни на есть отдаленных запасных путях, отцепленный от поезда.

Куда и когда пропали попутчики, Дунаев не представлял. Впрочем, его это мало интересовало. Множество людей за эти годы прокатилось мимо, будто камни во время обвала, и счастье, если ни один из этих камней не задел, не поцарапал или вообще не рухнул на голову.

– Ладно хоть во сне не шпокнули, – пробормотал Файка. – Мы в Москве али где? Может, завезли в какую ни есть сторону?

– Похоже, в Москве, – подтвердил Дунаев, оглядываясь.

Было удивительно тепло, безветренно – не то что в Питере! Судя по влажным пятнам на траве и кучах металлического лома, с утра подмораживало, но теперь иней растаял. Солнце грело вовсю. Никак не скажешь, что ноябрь на дворе. Впрочем, это по новому календарю уже ноябрь, а по старому – еще только 25 октября. Сегодня природа явно стремилась к юлианскому, а не к григорианскому летосчислению.

Откуда-то доносилась бравурная, хоть и нестройная оркестровая музыка.

– Празднуют что-то? – удивился Дунаев.

– Видать, празднуют, – согласился Файка. – А и то! Нынче же година, как большевики власть взяли!

Дунаев кивнул. Да, он и забыл! Година, вот именно. Год, как умерла прежняя Россия. Надо бы помянуть былое… Может быть, и удастся, но сначала надо выбраться отсюда.

Они долго плутали в сплетении путей, обходили заброшенные составы, пролезали под какими-то проржавелыми вагонами, одолевали баррикады лома. Пустота и запустение вокруг царили вопиющие. Только музыка по-прежнему звучала – на нее Дунаев и взял наконец направление.

– Ты глянь, ровно кладбище, – удивился Файка, по-старинному делая ударение на «и». – Единого человека не встретишь! А вдали горлопанят!

Да, к музыке присоединилось нестройное хоровое пение.

– Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем… – кричали сильные голоса. Продолжение унесло порывом ветра.

– А затем? – вопросил Дунаев неведомо кого, но, разумеется, не получил ответа.

Может быть, ответа и вовсе не было.

Наконец железнодорожное «кладбище» закончилось. Дунаев и Файка оказались в Протопоповском переулке, откуда вышли в довольно широкую 1-ю Мещанскую улицу, а потом и на Сухаревскую.

Отсюда Дунаев решил идти в Спиридоньевский переулок по Садовому кольцу, опасался заблудиться в бестолковом сплетении московских улочек и проулочков.

Вся Садовая была украшена громадными матерчатыми ярко разрисованными плакатами и самыми разнообразными лозунгами по большевистскому шаблону, зовущему в светлое будущее. Их Дунаев нагляделся и в Петрограде, ничего нового московские власти не придумали, кроме разве что вот этого: «Дисциплина и труд – буржуя перетрут».

– Лучше бы вы сами себя перетерли! – проворчал Дунаев.

Некоторые плакаты или щиты были исполнены, видимо, очень талантливыми художниками, но преобладали произведения футуристов или кубистов. Мазня была не веселящая, а устрашающая. Бросилось в глаза дерево, уже лишенное листвы, окрашенное красной краской. Оно казалось окровавленным. Другие, разноцветные, смотрелись повеселей.

Там и сям вздымались памятники, сделанные, очевидно, наскоро к этим дням, явно глиняные, сляпанными настолько небрежно, что никакого сходства с увековеченными до первого дождя персонажами распознать было невозможно; бесчисленные шатры, трибуны и киоски, флаги и прочая мишура.

– Ой, деньжищ-то казенных сколько вбухано! – хозяйственно сокрушался Файка.

Да уж, большевики праздновали с размахом! По Садовой, направляясь к Тверской (очевидно, чтобы свернуть на Красную площадь, которая, как слышал Дунаев, превращалась то в огромную толкучку, где продавалось и покупалось все, во что был горазд обнищавший московский житель, то в толковище всевозможных митингов), тянулись процессии со щитами, флагами и разными значками. Штатские чередовались с воинскими частями, с оркестрами. Когда музыка играла, шествие манифестантов проходило стройно и оживленно, но в паузах им было откровенно скучно, и они казались вялыми, усталыми и недовольными. Очень заметно было, что многие пошли на этот парад не по своей охоте, а по требованию партийной дисциплины и из боязни подозрений в «контрреволюционности». Народа или публики, которая в уличных празднествах столь же необходима, как колокольный звон во время крестных ходов, было немного. Впрочем, массовость создавали длинные очереди к продуктовым лавкам.

Любопытный Файка шмыгнул к одной и вскоре вернулся с вытаращенными от изумления глазами, сообщив, что со вчерашнего дня в Москве началась выдача «всем, всем, всем» праздничного подарка, который состоял из полуфунта[68] масла, двух фунтов хлеба, полуфунта конфет и двух фунтов рыбы. А завтра будут предложены даровые обеды всем учащимся, всем солдатам, всем рабочим и служащим советских учреждений.

– Ишь, как москвичи шикуют, – завистливо вздохнул Файка. – Что-то в Питере такого не обещали!

– Не переживай, Файка, нас там уже нет, – успокоил Дунаев. – Впрочем, и в Москве нам ничего не дадут, поскольку ни ты, ни я не учащийся, не солдат, не рабочий и не служащий советских учреждений.

– Да я не переживаю, – погрустнел Файка. – Брюхо мое переживает.

Да, есть хотелось страшно: все дунаевские припасы были прикончены у Подгорских, как, впрочем, и поджаренная на «буржуйке» Файкина краюшка, и со вчерашнего утра у обоих маковой росины во рту не было. Продукты в здешних лавочках выдавали по московским карточкам, а по пути не видно было ни одного рынка, где можно было бы купить еды. Попавшаяся на глаза «свободная столовая», то есть в которой обеды отпускали за деньги, оказалась закрыта по случаю праздника.

– Во праздничек – ни пивши, ни евши… – ныл Файка, искательно заглядывая Дунаеву в глаза.

– Попить я тебе дам, – ответил наконец Дунаев, подавая ему фляжку, – а еды у меня нет. Не ной – сам виноват, что со мной в Москву потащился. Но погоди, найдем этого Степана Бородаева, может быть, он нам подскажет, где тут можно поесть, или вообще накормит.

– Ага, жди, – простонал Файка, – накормит, напоит, даст коленом под зад! Это кто ж в наше время незваных гостей за стол сажает? Да и вообще, отыщем ли мы его? Небось тоже потащился флагами махать, как все эти! – Он неприязненно кивнул на колонну людей, осененную красными флагами.

– Ну рано или поздно он ведь вернется домой, – успокоил Дунаев, – будем ждать сколько надо.

– Пока не помрем, – скорбно закончил Файка.

Однако им повезло.

Около дома номер 12/9 по Спиридоньевскому переулку, грязно-желтому и обшарпанному совершенно так же, как были обшарпаны дома в Питере, стоял высокий молодой человек с непокрытой головой. Ветерок ерошил его волнистые каштановые волосы. Человеку было явно жарко в полушубке, и он скинул его и держал под мышкой, оставшись в толстом сером свитере домашней вязки. Почти в таком же ходил и Дунаев, купивший свитер в Ревеле.

Разворот широких плеч молодого человека, каштановые волосы, очерк красивого лица, которому впалые щеки и нос с горбинкой придавали несколько хищный вид, показались Дунаеву знакомыми. Неожиданно для себя он спросил:

– Прошу меня извинить, вы не Степан Бородаев?

Молодой человек глянул неприветливо, но вот карие глаза его расширились изумленно:

– Дунаев? Виктор Дунаев?

– Леонтий Петрович, с вашего позволения, – настороженно усмехнулся Дунаев.

– Неужели я спутал имя? – удивился Степан, но тут же хлопнул себя по лбу: – Ах, да, понятно! Великодушно извините, Леонтий Петрович! Давно не виделись! Однако я безмерно изумлен, что вы соизволили меня вспомнить. В былые времена вы меня совсем не замечали. Впрочем, мы все тогда только Веру Инзаеву замечали… а она замечала только вас! – Он вздохнул, но тут же махнул рукой: – А впрочем, все это давно в прошлом! А вы давно были в Питере?

– Я сейчас оттуда, – ответил Дунаев.

– Правда? – оживился Бородаев. – Веру видели? Как она там?

– Вера погибла, – с трудом произнес Дунаев.

– Что?! – Степан покачнулся, побледнел, и Дунаев вспомнил слова Павлика о том, что этот человек был влюблен в Веру. – Не может быть! Как это возможно?! Вы видели ее… мертвой?

– Я видел, – подсунулся вперед Файка.

– А это еще кто? – мрачно покосился на него Степан.

– Спутник мой, – сдержанно отрекомендовал Дунаев. – Файка Сафронов. Можете ему доверять. Подгорский тоже видел Веру убитой, а я успел заметить только, как ее увозили… в анатомический театр[69].

– А кто же ее хоронить будет? Как вы могли уехать?! – так и вскинулся Степан Бородаев, и Дунаев с тяжелым вздохом признался:

– Это сделают Подгорские. Я уехал, потому что должен найти убийцу Веры. И Павлик сказал, что вы можете мне помочь.

– Я ничего не понимаю, – нахмурился Степан. – Расскажите!

Дунаев торопливо объяснил, что произошло.

Степан слушал молча, не поднимая глаз. Он был бледен, желваки так и ходили по скулам.

– Какой кошмар… – пробормотал он наконец. – Почему так нелепо, ужасно вышло?! Кстати, Павлик мне ничего не передавал?

Дунаев вытащил конверт и подал ему, с трудом подавив дурацкое желание уточнить, что все-таки значит «к-ха» – купчиха, по-старому, или кухарка – по-новому? Тут же вспомнилось, что этот антихрист Ленин желал, чтобы каждый чернорабочий и каждая кухарка учились управлять государством, – и Дунаев с трудом подавил нервический смешок.

– Открыт? – насторожился Бородаев, поднимая клапан конверта.

– Надеюсь, вы не думаете, что это сделал я? – старательно насупился Дунаев, который не имел ни малейшего желания описывать сцену в вагоне. – Павлик клея пожалел. Смотрите, какая толстая бумага конверта, он и раскрылся. Я не читал письма, можете быть спокойны.

Рядом переступил с ноги на ногу Файка, и напряженный взгляд Бородаева метнулся к нему. Дунаев тоже покосился на Файку. Тот ведь еще не спал, когда Григорий Маркович вскрыл конверт!

Однако Дунаев в очередной раз убедился, что Файке и в самом деле можно доверять: тот с унылым видом грыз веточку и тоскливо косился по сторонам, как бы разыскивая, где можно отыскать чего-нибудь посущественней, и вроде бы нимало не прислушивался к разговору. Однако Дунаев не сомневался, что ушки у него на макушке.

Степан пробежал письмо глазами, сложил, сунул в конверт, спрятал под свитер, заправив его в брюки, чтобы ничего невзначай не выпало, и сказал:

– Павлик просил вам помочь, и я это сделаю. На все пойду, чтобы найти убийцу Веры! Ночевать вы будете у меня, но сейчас идти туда неудобно. Не хочу, чтобы вас хозяйка видела. Однако вечером она собиралась отъехать к сестре в Сокольники на неделю-другую, вот тогда мы и обоснуемся. А пока надо Веру помянуть, да и сразу видно, что вы проголодались.

– Дело гришь, мил-человек! – обрадовался Файка, громко сглотнув слюну и с готовностью отбросив обглоданную веточку.

– Тут есть одна хитрющая забегаловка, где и поесть можно неплохо, и выпить, были бы деньги, – продолжал Степан.

– Деньги есть, – лаконично сообщил Дунаев. – И это правда: мы очень проголодались. Однако Павлик говорил, что вы знаете, где живет Рита Хитрово. Так вот для начала я хотел бы наведаться туда. Все прочее может подождать.

– Дык как же?.. – возмущенно возопил было Файка, однако наткнулся на бешеный взгляд Дунаева и прикусил язык.

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

Долгое время из Екатеринбурга не было никаких вестей, и дети изнывали от беспокойства за родителей. Наконец пришло письмо от мамы. Она извещала, что их поселили в двух комнатах дома инженера Ипатьева, там тесно, гулять дозволено лишь в маленьком садике. Охрана осматривает все вещи и даже лекарства. Поэтому надо побольше лекарств взять с собой, когда начнут собираться в Екатеринбург.

Девушки насторожились. Еще раньше мама называла лекарствами драгоценности, которые оставались у семьи и хранились в разных тайниках среди одежды. Но как их вывезти, если в Екатеринбурге такая суровая охрана, что всюду нос сует?..

Однако чуть позже на имя горничной Шуры Теглевой, которая осталась при сестрах, пришло письмо от комнатной девушки Анны Демидовой, уехавшей с родителями. Она подробно написала, что надо сделать с «лекарствами», как их провезти.

И стали готовиться в дорогу. Отпороли у всей одежды пуговицы, а вместо них пришили обложенные ватой и обтянутые шелком жемчуга и драгоценные камни. Ну а то, что осталось, пришили под подкладку одежды.

Как ни тяжело казалось в Тобольске, а все же расставаться с ним было страшновато. Да и за здоровье Алеши боялись – как-то он дорогу перенесет? Но понимали, что ничего хорошего в Тобольске уже не ждет: полковника Кобылинского и его солдат заменила смешанная охрана из латышей и моряков. Те обращались с заключенными куда суровее своих предшественников. Номинально главой охраны значился кочегар Хохряков, но на деле всем заправлял большевик Родионов. Этот человек не знал жалости – напротив, он словно получал удовольствие, мучая тех, кто был в его власти. Ему взбрело в голову организовать в губернаторском доме ежедневную перекличку.

Девушки должны были собираться в гостиной и отвечать на вопросы Родионова: «Вы Ольга Николаевна? Татьяна Николаевна?» и так далее. При этом он пренебрежительно замечал, что их здесь так много, что он не может запомнить ни имен, ни лиц.

Старшие сестры становились при этом вокруг младшей и незаметно, но крепко держали ее за руки. Знали, что с ее характером она может и гадость какую-нибудь ляпнуть, чем навлечет на всех беду еще большую, чем теперь. Впрочем, со временем она научилась сдерживаться и просто стояла, опустив глаза, а когда звучало ее имя, только кивала, не в силах заставить себя отвечать на этот идиотский вопрос: в самом ли деле она – это она?

Внутри дома были размещены часовые. Все двери следовало держать открытыми.

Родионов очень хотел исполнить приказ, пришедший из Петрограда, как можно скорее, однако его сдерживало состояние здоровья Алеши, который с 12 апреля не поднимался с постели. За жизнь заключенных он ответил бы перед революционным судом.

Однако 20 мая в Тобольск как раз прибыл пароход с немецкими военнопленными. Это была та самая «Русь», на которой они плыли до Тобольска. Ее-то и решено было использовать для путешествия в Тюмень. Вместе с детьми на борт корабля поднялись около двадцати человек сопровождающих – те, кто с самого начала делили с ними ссылку.

Родионов, Хохряков и подчиненные им солдаты конвоировали заключенных. При отъезде они полностью разграбили губернаторский дом. Забрали все, что принадлежало семье и было оставлено, – даже лошадь с экипажем, специально присланные архиепископом, чтобы отвезти детей на пристань.

Пароход отошел. Это было мучительное путешествие. Сестрам не разрешили запирать двери их кают. Везде были расставлены часовые, причем из гардеробных комнат их удавалось выставить лишь с большим трудом. Когда пассажиры находились на палубе, неподалеку обязательно пристраивался кто-нибудь из солдат, и следовало громко разговаривать по-русски, чтобы охране было понятно, о чем идет речь.

Дни стояли солнечные, и Алешу часто вывозили на палубу в специальном кресле. Однако на ночь Родионов запирал его в каюте – к большому неудовольствию матроса Нагорного, который сменил верного Деревьянько.

Но вот пароход прибыл в Тюмень, и местные власти почему-то решили арестовать всех прибывших из Тобольска. После долгих переговоров их удалось успокоить, и девушкам с братом и слугами разрешили покинуть судно.

Тем временем по городу распространились слухи об их прибытии, и вскоре на пристани собралась целая толпа. Некоторые женщины бросали детям цветы, но солдаты грубо отогнали их прочь.

И вот всех посадили в поезд. Вагон, в котором они ехали, был необычайно, неописуемо грязен, но солдаты, видя общее отвращение, намеренно делали все, чтобы испортить пассажирам настроение. Двери купе велено было держать открытыми, а внутри вагонов разместили вооруженных часовых. В таких условиях удавалось обмениваться лишь краткими, ничего не значащими замечаниями.

Алеша чувствовал себя все хуже, остро ощущая унизительность своего нового положения, и развлечь его удавалось только карточными фокусами, которые умела показывать Ольга. Когда это надоедало, принимались разглядывать карты. Это была знаменитая колода «Русский стиль», выпущенная Александровской мануфактурой в 1913 году, к трехсотлетию императорского дома. Сколько воспоминаний было связано чуть ли не с каждой картинкой! Дети смотрели на них и словно получали привет от близких людей.

Ночью 23 мая поезд пришел в Екатеринбург, но людей выпустили из вагона только утром: местное начальство что-то долго решало. На станцию прибыло несколько мрачных комиссаров с солдатами, здесь же в ряд выстроились извозчики. Сестрам пришлось самим нести свои тяжелые саквояжи и сумки, а когда Нагорный попытался им помочь, его грубо оттолкнули. Тут же на перроне несколько сопровождающих были арестованы и отправлены в тюрьму. Больше их никто не видел.

В Екатеринбурге люди тоже приветствовали сестер и брата: кланялись, передавали пирожки с морковью и горохом (оказывается, здесь такие особые пирожки) и цветы. Сразу было видно, что для встречи срезали комнатные цветы, в основном герани: белые и розовые.

Родителей не предупредили о приезде детей, и каково же было их изумление, когда этим майским утром они вдруг вошли в дом! Радость от этой встречи заставила всех на мгновение забыть все пережитые страдания. Правда, она была немного омрачена наглой проверкой вещей. Солдаты бесцеремонно открывали саквояжи сестер, рассматривали вещи и позволяли себе реплики: «Это смешно, это слишком роскошно…» Один, с наглыми рыжеватыми глазами и носом, похожим на нелепый башмачок, хохотал без остановки и нагло разглядывал девушек с ног до головы, словно мерку снимал. Потом сказал младшей:

– В сказках меньшая сестра самая красивая, а вы что-то не вышли ни рылом, ни ростом!

Она так и вспыхнула и очень хотела сказать, что у нее – лицо, а рыло он увидит, если посмотрит в зеркало, однако Татьяна изо всех сил наступила ей на ногу, а Маша вонзила ногти в ее руку.

Боль оказалась сильнее гнева, она опустила глаза и промолчала.

Подробный осмотр их вещей – особенно белья! – продолжался. Реплики становились все наглей. Теперь уже старшие сестры с трудом сдерживали слезы. А младшая, внезапно успокоившись, холодно смотрела на охранников и думала, что ненавидит их всех, особенно этого… с рыжими глазами и носом башмачком. Узнать бы его имя, чтобы в церкви поставить на него свечку концом вверх! Конечно, это грех, но подставлять другую щеку ей уже осточертело!

* * *

«У меня есть двоюродный брат Афанасий Иванович Руденков. Его большевики мобилизовали, и он служил в Екатеринбурге шофером на бронированном автомобиле, числился же в отряде матросов, хотя одет был не в матросскую форму, а в синий костюм и коричневую фуражку. Я спросила его: «Неужели императора расстреляют?» А он ответил, что его увезут в Верхотурье и заключат в монастырь. Я спросила, что с ним сделают, если город заберут чехи. Брат ответил: «Тогда его, наверное, отправят в Германию, так как большевики за него взяли у немецкого короля много денег, и король взял его к себе на поруки»[70].

* * *

– …К Рите, так к Рите, – покладисто кивнул Степан. – Тем более что живет она совсем рядом – на Большой Бронной. А оттуда не столь уж далеко и место, где можно будет поесть.

– Ну уж не ведаю, доволокусь ли, – проворчал Файка, но больше не вымолвил ни слова, пока они шли – сперва свернули на Малую Бронную и дошли по ней до Большой, а дальше, миновав храм Иоанна Богослова, ворота которого были закрыты на тяжелый висячий замок, дошли до небольшого двухэтажного дома, стоявшего в глубине оголенных зарослей сирени.

– Странно, как это Риту не тронули большевики, – пробормотал Дунаев. – В Питере бывшим фрейлинам императрицы не живется…

– Покойной императрицы, – сухо поправил Степан, перекрестившись на увенчанный крестом купол храма. – Мы недавно случайно встретились с Ритой на улице, и она сама удивлялась, что еще жива. Очень хотела уехать из Москвы, но пока не получалось. Не так-то это и просто, в самом-то деле, особенно если не хочешь предъявлять документы на такую опасную фамилию, как Хитрово!

– Будем надеяться, что она все еще не уехала, – сказал Дунаев.

– Будем, – кивнул Степан. – Скажите, эти люди, которых мы преследуем, вас видели?

– Меня могли, – признался Файка. – Столкнулись раз на Литейном, может, и заприметили.

– Тогда ждите тут, – велел Степан. – Я сам поднимусь и разузнаю, как дела обстоят. А то, если они здесь, как бы их не спугнуть.

– Ждать я не стану, – отмахнулся Дунаев, направляясь к дверям. – Я для того сюда и приехал, чтобы их спугнуть. Вернее, напугать до смерти.

– Они могут быть вооружены, – заикнулся было Степан, но Дунаев только бросил через плечо:

– Я тоже! – и вошел в парадное.

– Может быть, вы хотя бы позволите показать, в которую квартиру вам предстоит вламываться? – не без ехидства поинтересовался Степан, обгоняя его и взбегая во второй этаж.

На площадку выходили две двери, обе с «глазками». Степан знаком велел Дунаеву и Файке остаться на лестнице и постучал в правую дверь.

Никто не открывал.

Степан приложил ухо к двери и долго слушал.

Потом выпрямился, пожал плечами:

– Полное впечатление, что там никого нет. А вы абсолютно уверены, что речь шла именно о Рите Хитрово?

– Эту мысль подал Павлик, – сказал Дунаев. – Ведь Рита была подругой Веры, ну, скорей всего, ее знала и Ната… Другие Риты ни Павлику, ни мне неизвестны.

Степан стукнул в соседнюю дверь, однако не открывали и там, – так же, впрочем, как не открыли и ни в одной квартире в первом этаже. Похоже было, что в доме вообще пусто.

– Небось флагами махать подались, – проворчал Файка, прижимая руку к животу, в котором вдруг до неприличия громко забурчало.

– Еще бы не махать! – криво ухмыльнулся Бородаев. – Сегодня смотр войскам на Красной площади Троцкий принимает. Верхом, по-царски, на коне! Надо же на него полюбоваться сходить, как удержаться!

– Чего не сходить на сытое брюхо? – тоскливо пробурчал Файка.

– Ладно, – вздохнул Дунаев. – Зайдем, Степан, пока в эту вашу забегаловку, а потом вернемся. А то и впрямь ноги от голода подкашиваются.

– Разумно, – согласился Бородаев, выходя во двор.

Файка со всех ног устремился за ним, с надеждой вопрошая:

– А всамделе невдаль идти?

– Два шага, – успокоил Степан.

Два не два, но это и правда оказалось не очень далеко: не более чем через сотню шагов в глубине дворика и впрямь показалось некое покосившееся строение.

– Бывшая кухмистерская[71], – пояснил Степан. – Теперь это чуть ли не единственное место в Москве, где можно получить чистый спирт.

– Что значит – получить? – удивился Дунаев.

– А вот сами увидите.

И впрямь – спирт здесь не приносил официант или, по рангу этого незамысловатого трактира, половой, а получали его по талончикам. Для этого надо было пройти целую процедуру! Сначала заплатить вперед какому-то черноусому кавказцу пятьдесят рублей, чтобы получить от него сам талончик. Дунаев выложил сто пятьдесят рублей – за троих. С этими талонами вошли в сумрачный зальчик с низким сводчатым потолком и сели за стол, покрытый на удивление чистой клеенкой. Не официант, не половой, а услужающая девушка в беленьком кокошнике объявила, что в меню сегодня буженина и телятина.

– Возьмем буженину, – выбрал Степан. – Здесь она всегда хорошая, свежая.

– А это чевой-то – буженина? – скосоротился Файка. – Мясо когошнее?

– Свиньи мясо, – усмехнулся Степан. – Копченая свинина. Или тебе религия твоя не дозволяет?

– Какая нонче религия? – удивился Файка. – Я русский, православный был, да весь вышел, а свинину люблю. На кабанов диких хаживал, сами коптили. Знал бы ты, какая ж это была вкуснотища!

– Погоди, потом расскажешь, – прервал Степан. – Пошли теперь за спиртом. Вещи только не оставляйте, а то им ноги приделают в два счета.

Они гуськом прошли в какую-то каморку, из нее в другую, дальше проследовали темным коридорчиком и попали в еще более темную, низенькую, холодную комнату, где уже нетерпеливо топтались десятка два мужчин. Спустя некоторое время открылось маленькое потайное окошечко, откуда высунулась чернобровая и черноусая физиономия виночерпия, отмерившего каждому лафитный стаканчик[72] спирта в обмен на талончик. Бережно неся драгоценную жидкость, побрели обратно, чтобы закусить уже принесенной бужениной, которая и впрямь оказалась весьма недурна, как, впрочем, и черный хлеб, который здесь давали в придачу.

Заказать еще буженины и сходить за спиртом пришлось четырежды, только тогда оголодавшие за последние дни Дунаев и Файка почувствовали, что и наелись, и напились.

– Чтой-то не видал я в Питере т-такого вольготного м-местечка! – завистливо проронил Файка, озирая бывшую кухмистерскую. – Хорошо живут м-москвичии…

Язык у него изрядно заплетался.

– Столица, ничего не поделаешь! – усмехнулся Степан. – Раньше москвичи питерцам завидовали, теперь питерцы – москвичам. В самом деле, не от вас первых слышу, что, как у нас ни голодно, а живется вольней, чем в Питере, – разумеется, тому, у кого деньги есть. Торговля идет на черном рынке замечательно: я думаю, что в этой трущобе за день пропиваются десятки тысяч рублей. Вот вам наше времечко! Давно ли роскошный, пышный, лукулловский «Яр» выручал за целые сутки гомерических виноизлияний шесть-семь тысяч, а теперь в грязной кухмистерской одним спиртом и бужениной огребают, может быть, в десять раз больше яровского.

Дунаев искоса наблюдал за Бородаевым. Ни в лице, ни в голосе его не было ни малейшего признака опьянения. Впрочем, Дунаев тоже ничего такого не чувствовал, хотя на голодный желудок принято было изрядно. Впрочем, он знал за собой эту особенность – не размариваться, а наоборот – собираться, сколько ни выпьет. Потом, конечно, наступит реакция, но до этого «потом» еще изрядный запас времени. Похоже, и Степан был столь же крепок, а вот Файка осоловел, того и гляди уснет. Ну и пусть спит – от него можно не ждать подвоха, а вот к Степану Дунаев пока не мог определить своего отношения.

Степан вынул из кармана часы, открыл, взглянул, качнул головой и снова щелкнул крышкой:

– Нет, хозяйка еще, пожалуй, не ушла. Придется тут пока посидеть. Пока поговорим. – И повернулся к Файке: – Я так понял, что если эти двое, которых мы считаем виновниками гибели Веры, тебя видели, значит, и ты их разглядел?

– А то как же! – оживился Файка. – Видел вот так же, как тебя вижу!

– Тогда опиши обоих. Особенно девушку – подробно, – попросил Степан.

Файка вопросительно взглянул на Дунаева. Тот кивнул, и Файка начал:

– Ну, буржуй – он на вогула похож…

Файка почти слово в слово повторял то, что уже говорил Дунаеву, и тот не слушал, только диву себе давался: как так вышло, что он до сих пор не озаботился попросить Файку составить то, что у профессионалов называется словесным портретом? Да, накрепко растерял бывший судебный следователь Владимир Юлианович Дунаев свои профессиональные навыки!

– А девчонка, она… – услышал он слова Файки и насторожился, прислушался.

– Росточка она была махонького, в точности такая, как Вера Николаевна, – рассказывал Файка. – Разве что Вера Николаевна тоненькая, словно веточка, а Ната малость покрепче, посправней телом. Волосы у нее были пушистые, самую малость рыжеватые, не шибко длинные, из-под шапчонки торчали, кудряшками вились. – Файка покрутил пальцами вокруг лица, изображая эти кудряшки.

– Погоди! – прервал его Дунаев. – Я отлично помню, как ты говорил, что там, на Литейном, рядом с Верой топталась девка в серой пальтушке и черном платке. Откуда же шапчонка взялась?

Файка растерянно хлопнул глазами:

– Ну я ее потом в доме еще раз встречал, только без Веры Николаевны. Неужто я не сказывал тебе, Леонтий Петрович? Эх, запамятовал, башка бестолковая! – И он вознамерился сокрушенно стукнуть себя по лбу, да промазал и удивленно оглядел свой кулак, словно видел его впервые.

Замахнулся вторично, но Дунаев перехватил его руку и велел:

– Угомонись. Глаза у нее какого цвета были?

– А голубые, – сообщил Файка. – У них у всех… – Он запнулся было, но тотчас поправился: – У них у двох с Верой Николаевной были глаза светлые.

– «У двох»! – передразнил Дунаев, а Степан нетерпеливо спросил:

– Еще что-нибудь особенное не приметил?

– Хороша она была собой, вот что особенное, – сообщил Файка, с явным усилием ворочая языком. Он вдруг начал покачиваться на стуле и для надежности уложил руки на стол. – Вера Николаевна – та красавица, на таких лучше вовсе глаз не поднимать, все равно без толку, а эта… Ната, значит, – хороша, как… огонечек яркий, манящий. Так и сияла, так и сверкала, словно золотинка под солнцем. Вот, бывало, идешь по каменной осыпи в ясный день, а солнце пробьется меж деревьев да вдруг как вдарит тебя блеском по глазам! В камнях уральских иной раз этакие вкрапины золотистые попадаются…

С этими словами он рухнул головой на стол, очень удачно попав лбом в сгиб руки, и захрапел.

– Свидетель готов, – прокомментировал Степан, поднимая опрокинутый Файкой стаканчик, – на счастье, пустой. – Надо же, а казался покрепче! А что это он про уральские камни упомянул? Он с Урала родом, что ли?

– Да вроде бы, – уклончиво ответил Дунаев.

Он не имел ни малейшего желания посвящать Степана Бородаева в позорные подробности биографии своего спутника. Если Бородаев такой же воинствующий монархист, как и Павлик Подгорский, он может отказаться работать в компании с Файкой, несмотря на то, что это единственный человек, который видел убийцу Веры. Каким бы подробным ни был данный Файкой словесный портрет, он не заменит живого глаза свидетеля.

Надо было отвлечь Степана от темы Урала, и Дунаев очень кстати вспомнил, как это сделать:

– Я ведь тоже видел Нату, правда, как уже говорил, мельком. Однако обратил внимание на ее браслет. Он туго обхватывал запястье, и в него был вставлен какой-то камень. Правда, руки у нее были в крови, – Дунаев приложил огромные усилия, чтобы не сорваться при этих словах в нервную дрожь, – и цвета камня я не разглядел, однако он точно был, теперь я вспоминаю. Конечно, не исключено, что Ната украла его у Веры…

– Браслет! – перебил Степан, вцепившись в край стола так, что тот качнулся. – Браслет с камнем! Туго обхватывал запястье! У Веры не было такого браслета!

– А вам откуда это известно, позвольте спросить? – донельзя изумился Дунаев – и этому бурному волнению, но прежде всего тому, что Степан говорил так уверенно.

– Известно! – с хрипом выдохнул Степан. – Мне известно о Вере гораздо больше, чем вам кажется! Потому что вы последний год шлялись невесть где, а я был рядом… Рядом был, изображал бескорыстного друга, этакого chevalier servant[73], которому она доверяла свою душу. Потом я не выдержал – уехал в Москву. Я любил Веру! А она любила вас! Какого черта вы появились так поздно?!

Голос его сорвался коротким, судорожно подавленным рыданием.

Дунаев молчал, опустив голову.

– Я знаю, что мне нет прощения, – пробормотал он наконец. – И я сам никогда себя не прощу. Но сейчас я, да и вы, если любили ее, – мы можем сделать только одно: отомстить. Поэтому предлагаю перестать рвать на себе волосы и снова пойти к Рите Хитрово. Возможно, она уже вернулась. На это наша последняя надежда.

Степан несколько мгновений мерил его бешеным взглядом. Свет тусклых ламп отражался в его глазах, и Дунаев понимал, что эти глаза полны слез. И он завидовал Степану, потому что плакать не мог, потому что Степану было не за что себя упрекать, а ему-то – было за что, и очень за многое! Сейчас глупее всего и преступнее всего казались бессмысленные блуждания по Петрограду, эти дурацкие сомнения…

– Ладно, – вдруг проговорил Степан, резко поднимаясь. – Пойдемте.

Они не без труда растолкали Файку и вышли из душной, теплой кухмистерской в значительно похолодавшее к вечеру 25 октября, которое теперь и в самом деле больше соответствовало 7 ноября. На сей раз новый стиль восторжествовал.

– Кстати, вы заметили, что Ната произвела на него немалое впечатление? – вдруг шепнул Степан, застегивая полушубок и кивком указывая на Файку, сонно тащившегося на некотором расстоянии.

– Похоже на то, – согласился Дунаев с брезгливым выражением. – Но это не мешает делу. Уверяю вас, что помогает он мне не за страх, а за совесть. Он был очень предан Вере. Да и жестокость этого убийства его поразила!

– Вам виднее, доверять ему или нет, – пожал плечами Степан и прикрикнул: – Эй, Сафронов! Не отставай, холодно!

Файка, словно окончательно проснувшись от его окрика, резвее зашевелил ногами.

* * *

Иванов рассказал Верховцеву, что они с Натой долго плутали по лесу, чтобы отвязаться от возможной погони, но наконец оказались недалеко от Полуденки. И тут Иванов почувствовал запах дыма. Дымом тянуло со стороны имения.

Иванов встревожился. Инстинкт подсказывал: что-то пошло не так, появляться в Полуденке опасно! И как ни страшно было ему оставлять Настю одну в лесу, все-таки еще страшней было вести ее навстречу неизвестности. Иванов помог девушке влезть на дерево, привязаться к стволу, чтобы не свалилась, если вдруг уснет, дал ей револьвер на всякий случай и ушел в Полуденки.

Разумеется, он не приблизился к имению до тех пор, пока не убедился в том, что там нет никого из людей. Издалека наблюдал, как угасает пожар, пожиравший дом. Потом все же подобрался поближе – и в свете догорающего огня увидел свеженасыпанный земляной холм. Поскольку никого из Филатовых или Козыревых он не нашел, то сразу догадался, что это за холм. Однако следовало убедиться своими глазами. Штыком он начал рыть землю – и, при всей своей жизненной закалке, при том, что прошел войну, не раз видел смерть и убитых людей, как солдат, так и мирных жителей, – при всем при том он был потрясен, увидев четыре женских трупа и два мужских.

Это были Филатовы! Надежда Юрьевна, которой предстояло исполнить роль императрицы, Лариса – Ольга, Евдокия – Татьяна и Ирина – Мария. Здесь же лежали Федор Степанович Филатов и Сергей, которых готовили на роли Николая и Алеши.

На трупах осталось только нижнее белье. Одежда и все драгоценности, бывшие на них, исчезли.

На всех телах были следы пыток, но Иванов не сомневался, что никто из них ничего не выдал. Иначе побег великой княжны не состоялся бы. Иначе их обоих встретили бы здесь те, кто убил Филатовых!

В стороне Иванов обнаружил еще один холм, под которым были зарыты трупы мужа и жены Козыревых. Их тоже мучили перед смертью.

Иванов не мог понять, кто пытал, кто убил всех этих людей, каким образом безупречно разработанный план, о котором знало ничтожное количество посвященных, провалился. Сам он никого лишнего в детали подмены не посвящал; Верховцев, посвятивший жизнь подготовке двойников, тоже, конечно же, молчал. Гайковский, помогавший осуществить подмену, вообще представления не имел о том, где находятся Филатовы. Предстояло допустить, что в дело вмешалась некая злая случайность: на имение случайно наткнулся солдатский патруль, или отряд дезертиров, или бандиты… Но зачем им понадобилось убивать всех людей, особенно женщин, и сжигать дом?!

Можно было предположить только предательство, имеющее целью сорвать освобождение императрицы и великих княжон. Но кто предал?

Найти ответ на этот вопрос сейчас было негде, да и некогда: в лесу ждала изнемогающая от страха, голода и холода девушка, и Иванов отправился за ней, снова засыпав могилы землей. Как ни жутко было возвращаться к сожженному дому, он все же привел свою спутницу в разоренную Полуденку, накормил, подстрелив в лесу зазевавшегося зайца (Иванов был великолепным стрелком и опытным охотником), и уложил спать, устроив ей постель из срубленных еловых веток на еще теплом пепелище. Ужасное место отдыха, но ничего лучшего в пронизанном ветрами лесу найти было невозможно.

Сам Иванов провел бессонную ночь, охраняя сон Наты и обдумывая случившееся. К утру он уже сделал кое-какие выводы, однако проверить их можно было только в Перми, встретившись с другими проводниками, такими же, как он сам, которым было поручено поочередно спасти других членов императорской семьи.

Утром Иванов повел свою спутницу в город. В условленное время в условленном месте они встретились с Верховцевым. Иванов поручил девушку его заботам, едва успев втайне от нее рассказать Верховцеву о случившемся и о своих подозрениях, и простился с ними обоими. Он обещал появиться в Петрограде, как только сможет проверить свои подозрения, однако так и не появился.

Верховцев ждал его, тянул время, хотя и понимал, что в Петрограде оставаться небезопасно. Впрочем, кто бы мог ему указать место, остававшееся безопасным в том дьявольском торжище, в которое превратилась Россия?..

Уехать поездом в Финляндию, как это кое-кому удавалось в первой половине 18-го года, было невозможно без особого разрешения. Верховцев снова обратился было к Горькому, однако тот был занят спасением князя императорской крови (он первым получил в свое время этот титул, бывший несколько ниже титула великого князя) Гавриила Романовича, больного туберкулезом, и даже обратился ради этого лично к Ленину. Ленин помог, однако эта история сделала их отношения с Горьким напряженными, и обласканный властями писатель решил немного повременить с новыми просьбами.

Злая ирония судьбы! Верховцев не мог объяснить Горькому, что спасает дочь покойного императора, а не свою дочь! Это было смертельно опасно.

Оставался только нелегальный путь. Тайное бегство.

Верховцев не решался отправиться с женой и Натой в Финляндию, пока не встал лед в Финском заливе: слишком велик был риск, слишком многих беглецов перехватили матросы, патрулировавшие берег и открывавшие огонь по всякой лодке, по всякому путнику! Чтобы перебраться по льду, предстояло дождаться зимы, но Верховцев боялся ждать зимы в Петрограде. Он надеялся увезти жену и Нату сначала в Москву, затем в Крым, куда, как он знал, уехала вдовствующая императрица Мария Федоровна и некоторые другие Романовы. Конечно, все они должны были эмигрировать, но если еще не сделали этого, если успеть встретиться с ними до их отъезда, то Ната, Настя, Анастасия Романова была бы спасена!

Но, как назло, Иванов куда-то пропал. А без него, без этого загадочного человека, Верховцев знал, ему придется очень трудно!

* * *

«…Мне сказали, на твою долю выпало счастье расстрелять и схоронить…

Поручение я принял и сказал, что будет выполнено точно, подготовил место, куда везти и как скрыть, учитывая все обстоятельства важности политического момента. Когда я доложил Белобородову, что могу выполнить, то он сказал сделать так, чтобы были все расстреляны, мы это решили, дальше я в рассуждения не вступал, стал выполнять так, как это нужно было…

…Когда было все порядке, тогда я коменданту дома в кабинете дал постановление областного исполнительного Комитета Юровскому, то он усомнился, почему всех, но я ему сказал надо всех и разговаривать нам с вами долго нечего, время мало, пора приступать….

…я себе взял самого Николая, Александру, дочь, Алексея, потому что у меня был маузер, им можно верно работать, остальные были наганы. После спуска, в нижний этаж мы немного обождали, потом комендант предложил всем встать, все встали, но Алексей сидел на стуле, тогда стал читать приговор постановления, где говорилось по постановлению исполнительного Комитета расстрелять.

Тогда у Николая вырвалась фраза: как нас никуда не повезут, ждать дальше было нельзя, я дал выстрел в него упор, он упал сразу, но и остальные также, в это время поднялся между ними плач, один другому бросались на шею, затем дали несколько выстрелов, и все упали»[74].

* * *

Дом, в котором жила Рита, по-прежнему стоял темным.

– Очевидно, еще не вернулись, – сказал Степан. – Или затаились, сидят в темноте.

– Буду стучать, пока не откроют! – рванулся вперед Дунаев, но Степан успел схватить его за рукав:

– Не откроют, пока будете стучать! Если они и в самом деле дома, надо действовать хитрее. Вот что, пойдемте ко мне. Я протелефонирую Рите. Если она дома, на звонок подойдет обязательно.

– У тя аппарат имеется?!

– В Москве действует телефонная связь?! – хором спросили Файка и Дунаев.

Степан вздохнул:

– Аппарат имеется, да что с того?.. Вообще-то в Москве довольно много квартир было телефонировано, в том числе и приватные. А что в этом удивительного, ведь в 16-м году Эриксон построил станцию на 60 тысяч номеров! Другое дело, что не у всех были деньги на это удовольствие: 79 рублей в год. Впрочем, первые номера от Белла[75] стоили куда дороже: 250 в год[76], да за каждую версту более трех – плюс еще по пятьдесят рублей. У супруга – ныне покойного – моей квартирной хозяйки деньги были, поэтому он еще при Белле телефонировался! Но теперь толку с этого удобства немного. В минувшем октябре юнкера и большевичье бились за телефонную станцию в Милютинском переулке не на жизнь, а на смерть. Понятно, что многие линии были выведены из строя. На некоторое время их вообще отключали, теперь потихоньку начинают восстанавливать. Но выборочно! Повезло вам оказаться в том узле связи, к которому относится квартира какого-нибудь нужного власти человека, – будет у вас действовать аппарат, ваш номер подключат к коммутатору. Нет – останетесь с молчаливым ящиком на стене до второго пришествия. Нашему узлу посчастливилось: связь восстановили и в Спиридоньевском переулке, и на Большой Бронной. Так что Рите мы вполне можем телефонировать. Кстати, денег за связь большевики почему-то не берут, и это, кажется, единственное, за что их можно поблагодарить.

– Ничего, очухаются – и начнут брать! – зловеще посулил Файка.

«К-хе Окуневой» принадлежала пятикомнатная квартира, однако, по словам Степана, хозяйке вскоре предстояло уплотнение: ей оставляли только одну комнату, а в другие должны были по новому закону вселиться посторонние люди. Степан признался, что очень надеялся оказаться одним из этих людей – на правах давнего квартиранта.

Он щелкнул выключателем – вспыхнул свет в большой кованой люстре, показавшийся неожиданно ярким.

– Что делается! – проворчал Степан. – Видимо, в честь праздника расщедрилось большевичье на электричество! Обычно или вовсе света нету, или лампы вполнакала горят.

Помпезный, громоздкий, украшенный слоновой костью и позолотой телефонный аппарат висел на стенке в прихожей, рядом с огромным мрачным зеркалом, и это до такой степени вдруг напомнило Дунаеву прихожую квартиры Инзаевых, что у него ком подкатил к горлу. С болью осознал, что, пока шел по Петрограду от вокзала до Фонтанки в тот роковой день, он даже не подумал, что с Верой можно соединиться по телефону, хотя несколько раз в поле его зрения мелькали деревянные будки общественных телефонов![77] Правда, ни в одной из них не наблюдалось аппарата: их еще до революции воровали настолько часто, что появились специальные сторожа – следить за оснасткой будок, ну а кому теперь-то было стеречь, когда все сторожа вкупе с кухарками подались «управлять государством»?

Степан крутанул ручку, снял трубку с рычага, назвал фамилию Хитрово, потом, чертыхнувшись, уточнил, что ему нужна квартира Валентины Петровны Рассохиной (Дунаев догадался, что у этой дамы Рита снимала жилье), и принялся ждать. Спустя некоторое время покачал головой, сказал: «Спасибо, барышня, вызову попозже!» – и, снова крутнув рычаг, чтобы прервать связь, повесил трубку.

– Не отвечает, – сообщил он о том, что и так было понятно. – Будь Рита дома, к телефону всенепременно подошла бы. Снова ждем. Пока давайте-ка чаю выпьем. Я пойду примус разожгу, а вы посидите вот здесь.

Он провел гостей в довольно большую комнату, где стоял огромный, хотя и изрядно продавленный и обшарпанный диван, пара табуретов, сложенная походная кровать в углу, а все остальное пространство было завалено связками книг, и ушел.

– Во, еще один малахольный, – проворчал Файка, неодобрительно глядя на книги. – Ну да ничего, будет чем топить зимой! Пойду-ка я гляну, где тут у них задец.

– Что? – вытаращил глаза Дунаев.

– Отхожее место, ежли по-благородному грить, – перевел Файка и вышел, однако почти сразу вернулся. Его рыжеватые глаза были изумленно вытаращены.

– Хозяин-то наш и впрямь малахольный! – таинственно прошипел он. – Знашь, чего делат? Воды в шайку набуровил, конверт от того письма, которое ты ему привез, туда сунул, а потом вытащил и глядит на него, будто там чего толкового написано! Я до того ошарашился, что до нужного места забыл дойти! А надобно – спасу нет!

Файка снова выбежал.

Дунаев почувствовал, что у него подогнулись ноги. Плюхнулся на диван. Его словно прострелило воспоминанием: Вторая Санкт-Петербургская гимназия, что на углу Большой Мещанской улицы и Демидова переулка, короткая рекреация[78], во время которой он, Витька Дунаев, гимназист четвертого класса, и его приятели Игорь Котов и Тимка Желтяков обмениваются вроде бы совершенно чистыми листками бумаги. На самом деле это таинственные послания, написанные «невидимыми чернилами». Роль чернил играли луковый сок, брюквенный, яблочный или разбавленное молоко. Чтобы узнать «тайну», бумагу следовало нагреть. Вообще-то писали они всякую чушь: важно было не содержание, а возможность прочесть то, что другие прочесть не могли. Вдруг Дунаев уронил листок, и его поднесло сквозняком прямо под ноги молодому учителю химии Скворцову.

– Ого! – сказал Скворцов, поднимая листок и глядя смеющимися глазами на обомлевшего Витьку. Потом его тонкие пальцы проворно ощупали бумагу: – Симпатическими чернилами интересуетесь? – Он понюхал листок и уверенно сказал: – Луковый сок. Запах сразу вызывает подозрения! Брюквенный и яблочный соки оставляют чуть заметный желтоватый оттенок. Молоко – вещь очень хорошая, но бумага в том месте, где что-нибудь написано, заметно грубеет, вспучивается. Опытный человек сразу поймет: здесь что-то написано. Самый верный способ знаете, какой? – Он огляделся, нет ли поблизости кого-то из немолодых и суровых преподавателей, которые отнюдь не приветствовали свободную болтовню учителей и воспитанников, и скороговоркой сообщил: – Надо смочить водой листок нелинованной бумаги и положить его на что-то стеклянное, скажем, на зеркало. Сверху положите другой листок, уже сухой, а затем твердым карандашом или острой палочкой напишите все необходимое. Пока первый лист влажный, текст будет виден, а как только высохнет, написанное исчезнет. После этого на этой бумаге пишите что угодно – для маскировки. Но не чернилами! Чтобы прочитать тайный текст, надо опустить лист в воду и тут же вытащить его обратно. Понимаешь, почему нельзя писать чернилами? – хитро улыбаясь, спросил Скворцов.

– Они расплывутся в воде и ничего не разберешь! – выпалил Витька, задыхаясь от волнения.

– Правильно! Вот если бы на уроках так бойко отвечал! – усмехнулся Скворцов и отдал листок Витьке: – Держи, тайнописец!

С тех пор Дунаев и его друзья буквально молились на Скворцова, однако в гимназии тот не задержался: его вскоре уволили, а потом стало известно, что он угодил в «Кресты» за связь с «крамольниками», как частенько называли революционеров. Больше Дунаев ничего о нем не слышал и со временем совершенно забыл, а вот сейчас вдруг вспомнил тот давний-предавний разговор.

Неужели Павлик воспользовался именно этим способом – уж наверное его знал не только Скворцов! – и что-то написал на самом конверте, предварительно его намочив? Вот почему бумага была такой толстой, словно покоробленной! Значит, смысл письма был не в короткой записочке, вложенной в конверт, а в нем самом. Именно поэтому адрес был написан карандашом!

В дверь заглянул Степан, посмотрел насмешливо на окаменевшего Дунаева:

– Устали? Но чаевничать на кухне будем: видите, у меня здесь даже стола нет. Сахару, кстати, тоже нет, даже на кухне. Да и заварка не первой свежести. Так, чтобы кишки погреть, не более того.

Да, чай пили пустой, как выразился вернувшийся из «задца» Файка. Дунаев постепенно приходил в себя, досадуя на свою впечатлительность: говорил же Павлик, что у них со Степаном имеются какие-то конспиративные дела. О них, видимо, и было сообщено тайнописью. Павлик, похоже, уразумел, что Дунаев к этой организации не присоединится.

И правильно! Дунаев отомстит за Веру и немедленно уедет из России!

Примерно через полчаса Степан снова вызвал по телефону квартиру Хитрово, и снова на звонок никто не ответил.

– Ну вот что, – решительно заявил Дунаев. – Я туда сейчас схожу. Возможно, Рита скоро вернется, возможно, вернутся соседи. Где они шляются все в такую пору, интересно знать?! – воскликнул он раздраженно. – Красные праздничные шествия давно закончились!

– Да господи ж! – воскликнул вдруг Степан, совершенно как Файка стукнув себя по лбу. – Запамятовал! Сегодня ж этот проклятый праздник! И вечером обещан был фейерверк! Вот они все где!

– Ферверх – это, что ль, огни летучие? – оживился Файка.

– Они самые, – кивнул Степан.

– Последний раз я видел фейерверк в августе тысяча девятьсот пятнадцатого года – в честь взятия нашими войсками Перемышля, – печально вспомнил Дунаев.

– А я так ни разочку не видел, – пожаловался Файка. – Пошли поглядим, а?

– Пойдемте, пойдемте, – поддержал Дунаев. – А там, возможно, или Риту встретим, или хоть что-нибудь разузнаем о ней.

Вышли, прихватив с собой вещи, хоть Степан и предлагал оставить их дома. Файка, видимо, опасался «малахольного», ну а Дунаев как почувствовал смутное недоверие к Бородаеву, так и не мог от него избавиться.

Только вышли на улицу – и полыхнуло в небесах! Пускали фейерверки, как предположил Степан, где-то около Кремля или в самом Кремле, а также на Страстном бульваре. Огни сияли, озаряя все вокруг. Светло было, воистину как днем. В небе кружились золотые, серебристые, красные и синие цветы, с треском лопались огненные шары. Десятки залпов, выстреливая одновременно, рассыпались веером искр, исполняющих в небе сумасшедший танец… Вдобавок небо прорезали лучи прожекторов, наведенных на Москву с разных концов. Что говорить – зрелище выдалось впечатляющее!

То и дело пялясь в небеса и замедляя шаги, они все же оказались наконец около зарослей сирени, которые сейчас отчетливо просвечивали на фоне освещенных окон.

Да, жильцы некоторых квартир вернулись домой. Правда, не все: Ритины окна по-прежнему оставались темны.

И все же Дунаев, Степан и Файка опять поднялись по темной лестнице, опять постучались, опять затаились, ожидая ответа, – и опять его не дождались.

– Ну что ж, идем к соседям? – шепнул Степан. – Только вы держитесь поодаль: меня они знают, мне откроют и будут, надеюсь, откровенны.

Дунаев нехотя согласился, однако Степан оказался прав.

Спустя несколько минут до Дунаева и Файки, затаившихся несколькими ступеньками ниже, донесся его стук в дверь, а потом и разговор с какой-то женщиной. Слушая, Дунаев еле удерживался, чтобы не броситься наверх и не вмешаться, однако Степан, надо отдать ему должное, мастерски замаскировал суть дела чисто бытовым интересом. Он рассказал, что к Рите должны приехать их общие знакомые и она попросила его, Бородаева, снять для них более удобное жилье, чем ее небольшая квартира, которую ей все равно придется освободить, когда она уедет. Квартиру он якобы снял, пришел сообщить Рите об этом, однако застать ее дома никак не может. Так вот не знает ли многоуважаемая Ирина Васильевна (видимо, так звали соседку), где Рита может находиться, и не случилось ли с ней чего-то дурного?

После сей преамбулы раздался срежет многочисленных замков: видимо, соседка окончательно прониклась доверием к визитеру и сочла, что дальше с ним через дверь разговаривать неудобно. Она даже пригласила Степана войти, однако тот отказался: наверное, опасался, что Дунаев не выдержит неизвестности и ворвется в квартиру, все испортив. А может быть, он просто хотел, чтобы Дунаев услышал каждое слово.

И Дунаев услышал, как соседка ахала и сетовала, что Степан немного опоздал. Да, в самом деле позавчера около полудня к Рите приехали трое: мужчина, женщина и молоденькая девушка. Однако Рита почему-то очень удивилась их приезду. Ирина Васильевна как раз проходило мимо, возвращаясь из лавки, и услышала, как Рита изумленно, словно глазам своим не верила, воскликнула: «Боже мой, Настенька!» Очевидно, она оговорилась, потому что отец девушки поправил: «Ее зовут Ната». Приезжие вошли в квартиру, дверь закрылась, и Ирина Васильевна больше ничего не слышала. Однако спустя примерно час Рита постучала к ней и попросила разрешения воспользоваться телефонным аппаратом, потому что ее собственный вдруг почему-то перестал работать. Ирина Васильевна, конечно, разрешила. Рита протелефонировала какому-то доктору, которого, впрочем, дома не оказалось, и Рита очень встревожилась.

– Ах, придется самим везти ее в больницу! – воскликнула она. – Как это некстати, боже мой! Ведь у меня буквально через час поезд.

Ирина Васильевна спросила, в чем дело. Рита сообщила, что из Петрограда приехали по важным делам родственники, которых она ждала гораздо раньше: ее троюродный дядя, его молодая жена и его дочь от первого брака. Рита уже уверилась, что они не появятся, и сама собралась покинуть Москву. Поезд совсем скоро. Но гости нагрянули, и стряслась беда: у приезжей дамы внезапно открылось кровотечение! Она беременна, и, похоже, ей грозит выкидыш. Срочно нужен врач, а Ритин знакомый доктор куда-то отлучился, как сообщили его домашние, и приехать не может. Ждать некогда. Придется искать извозчика и везти даму к врачу самостоятельно. Конечно, муж и падчерица собираются ехать вместе с ней. Что-то еще бормоча, охая и ахая, Рита торопливо простилась с соседкой, пообещала написать из Крыма – если, конечно, доберется туда живой, поскольку на железных дорогах и вообще в России нынче невесть что творится! – и убежала.

Спустя малое время соседка увидела в окно, что Рита с саквояжем и портпледом, а также ее гости со своими вещами, поддерживая с трудом передвигающуюся даму, вышли на улицу и направились к Страстной площади, где можно было найти извозчика.

Выслушав это, Степан, видимо, оторопел от изумления, потому что какое-то время царило молчание. Потом он спросил:

– А вы не помните, как фамилия того доктора, которому звонила Рита?

– Помню, хотя фамилия мне совершенно незнакомая, – отозвалась Ирина Васильевна. – Обычно нас всех тут пользовал доктор Лурье с Большой Бронной, а Рита вызывала какого-то господина Сухарева.

– Господина Сухарева… – повторил Степан, потом поблагодарил, простился с женщиной и сбежал вниз по ступенькам, сделав знак Дунаеву и Файке следовать за ним.

* * *

Свое настоящее имя Василий Георгиевич Билиходзе называл так редко, что и сам порою начал его забывать. Гораздо чаще ему приходилось именоваться Иваном Ивановичем Ивановым или Иваном Сидоровым, ну и порою – Иоганном Штабсом.

Билиходзе не принадлежали к знатной грузинской фамилии, однако благодаря первому браку Георгия Билиходзе могли гордиться хотя бы свойство́м с Шхеидзе и Чичуа, а мать Василия, урожденная Бригитта фон Штабс, состояла в отдаленном родстве с герцогами Лейхтенбергскими. Герцогиня Евгения Максимилиановна Лейхтенбергская была ее двоюродной теткой, а сын герцогини, принц Петр Ольденбургский, стал крестным отцом Василия. Потом принц женился на старшей сестре русского императора Николая II, Ольге Александровне, и его крестник таким образом отчасти подпал под покровительство царствующего дома.

Впрочем, этим покровительством он пользоваться не желал, германской родни сторонился. Впрочем, он блестяще знал немецкий язык, очень любил Шиллера, романс Шуберта «Serenada» – но больше в память о покойной матери, которая некогда пела ему этот романс. И все же предпочитал жизнь в Тифлисе жизни в Петербурге.

Среди друзей Георгия Васильевича Билиходзе, отца Васо, был ротмистр Отдельного корпуса жандармов, начальник Тифлисского охранного отделения Владимир Николаевич Лавров, ставший также первым руководителем разведочного отделения в Тифлисе. Шутки ради Лавров однажды задал Васо пару вопросов, которыми на самом начальном этапе проверялись желающие быть зачисленными на курсы жандармских офицеров: сколько в спичечном коробке спичек, какая карта нарисована на коробочке для игры в винт и прочее. Васо немедленно ответил, что спичек – пятьдесят, на коробочке карт – туз бубен, и удивился наивным вопросам. Лавров не стал ему открывать, что едва ли не половина соискателей срезается именно на таких вопросах, рассчитанных на наблюдательность. Они не обращали внимания, есть ли родинка на лице дежурного офицера, провожавшего их в кабинет, по какой из лестниц их вели, в какой цвет выкрашены двери училищных тамбуров… Наблюдательность Васо, проверенная после этого не раз, Лаврова поразила. Он предложил юноше поступить на курсы в разведочное отделение, но тот никак не решался: его двоюродный брат, ровесник и ближайший друг Логин Чичуа, уговаривал Васо посвятить себя военной службе.

Склониться к этому выбору помог август 1914 года. Чичуа встретил войну подпоручиком и сразу начал продвигаться по службе, показывая истинные чудеса храбрости. Васо пошел вольноопределяющимся, тоже отличался в боях, однако очень скоро лоб в лоб столкнулся с солдатским агитатором, разлагающим армию воплями о том, что войну империалистическую нужно превратить в гражданскую, государственный строй в России прогнил и всякий, кто защищает его, должен быть убит. Он не был настолько красноречив, чтобы победить опасного противника в споре, но недавно один из его приятелей-офицеров был растерзан своими же солдатами по наущению такого же агитатора, поэтому Васо выследил горлопана и тайно убил, пока тот не внедрил свои опасные идеи в солдатские головы.

Об этой истории стало известно Чичуа, который и на своем горьком опыте уже узнал, насколько умело разлагают армию такие агитаторы. Чичуа свел друга с представителями жандармского корпуса, и Васо стал по их поручению тайным охотником на агитаторов. Именно этим он и занимался до 1917 года. Васо формально входил в состав особого подразделения по борьбе с разложением в армии, однако фактически и он, и его сослуживцы действовали каждый на свой страх и риск. При нечастых встречах Логин Чичуа без всяких шуток уверял, что русская армия обязана многими своими успехами таким людям, как Васо Билиходзе. К сожалению, не все они обладали наблюдательностью Васо, его способностями появляться и исчезать незаметно, его меткостью в стрельбе (охота была некогда его страстным увлечением), его способностью к тому, что ученые называют мимикрией, поэтому очень много тайных службистов было убито солдатами или самими агитаторами. Васо прошел войну без единой царапины, а после переворота, покинув армию, вошел в состав тайной офицерской организации, возглавляемой генералом Марковым, планировавшей освобождение царской семьи.

Собственно, это была лишь одна из групп, планирующих освобождение венценосных узников, однако все они были разрознены, никак не могли сговориться между собой, согласовать действия; кроме того, свои усилия прилагали то Германия, то Великобритания, то Испания, причем эти усилия странным образом только ссорили заговорщиков: каждый желал сыграть решающую роль в деле спасения венценосцев, недооценивая те трудности, с которыми это дело может быть связано. Губительную роль сыграл тут провокатор Борис Соловьев, зять Распутина, вкравшийся в доверие к монархистам. Именно из-за него было упущено время, бывшее наиболее благоприятным для похищения семьи: когда она относительно благополучно, под еще не строгой охраной жила в Тобольске. Наконец охрану резко усилили, семью на время разлучили, потом перевезли в Екатеринбург, и именно тогда Петр Константинович Верховцев связал все свои надежды с подпольной офицерской организацией генерала Маркова, координаты которого и рекомендательное письмо к которому Васо получил от Лаврова.

Так Василий Георгиевич Билиходзе стал доверенным лицом Верховцева на Урале.

Генерал Марков отправил Билиходзе и капитана Малиновского в Екатеринбург, предложив выяснить, как можно освободить из большевистского узилища государя и его семью. Постепенно заговорщики собрали достаточно информации, чтобы начать строить планы освобождения. Малиновский предложил два варианта: либо захватить дом при подходе белых войск и удерживать его до их вступления в город, либо дерзким нападением выкрасть государя и его близких и увезти их из города. Но когда к городу приблизились белые, в ЧК что-то пронюхали об этом плане, начались аресты, и Малиновскому пришлось скрыться.

Василий Билиходзе, отныне звавшийся Иваном Ивановичем Ивановым, остался в Екатеринбурге, а потом, когда император с сыном и несколькими приближенными был расстрелян в подвале дома Ипатьева, перебрался в Пермь вслед за увезенными туда женщинами. Здесь должно было состояться их освобождение несколькими заговорщиками. Иванов должен был обеспечить спасение великой княжны Анастасии Николаевны, что он и сделал, передав ее после этого в Перми Верховцеву.

Прощаясь, они назначили встречу в Петрограде в октябре, однако Иванов слишком задержался в Перми, пытаясь отыскать тех, из-за кого погибли Филатовы и провалился план спасения остальных женщин: императрицы и трех великих княжон. Однако найти предателей не удалось. И понадобилось некоторое время, прежде чем Иванов смог сделать некоторые выводы из того, что творилось в Екатеринбурге вокруг расследования обстоятельств гибели царской семьи.

А творилось там вот что.

После взятия Екатеринбурга белой армией его первый комендант, полковник Шереховский, поручил вернувшемуся капитану Малиновскому возглавить разбор того, что было найдено в районе Ганиной Ямы – месте предполагаемого захоронения останков несчастных Романовых. Малиновский сразу начал натыкаться на следы некоей инсценировки. У него создалось убеждение, что Романовы живы, что большевики расстреляли в комнате кого-нибудь другого, чтобы симулировать убийство августейшей семьи. Возможно, был убит только государь и его сын, а также некоторые слуги. Остальных, также с целью симуляции убийства, вывезли ночью по дороге на Коптяки, переодели в крестьянскую одежду и затем куда-либо увезли, например в Пермь, а прежнюю одежду сожгли.

Дмитрий Аполлонович Малиновский почти немедленно после того, как предоставил эти сведения Колчаку, был отстранен от работы, и дело передали Алексею Павловичу Наметкину, следователю по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда. Он занимался расследованием с 30 июля по 11 августа 1918 года. Опытнейший специалист, Наметкин вскоре заявил, что в Ипатьевском доме произошла имитация казни и что ни один из членов царской семьи там расстрелян не был. Свои данные он официально повторил в Омске, где на эту тему дал интервью иностранным корреспондентам. Затем Малиновский был отправлен на фронт. О судьбе его Иванов ничего не знал[79].

Немедленно после того, как Наметкин высказал свое мнение, совпадающее с мнением Малиновского, он получил приказ передать все материалы Ивану Александровичу Сергееву, члену Екатеринбургского Окружного суда. И как только это совершилось, дом, который снимал Наметкин, был подожжен неизвестными людьми. Весь собственный архив Наметкина был уничтожен. Самого же Алексея Павловича убили, попытавшись впоследствии свалить вину за это на большевиков.

Следователь Сергеев начал кропотливую работу, постоянно ведя переписку с Дитерихсом, который по поручению Колчака курировал расследование. Дитерихс очень хвалил его. А между тем Сергеев не скрывал своего мнения: «Смешно даже думать, что в подвале дома Ипатьева была убита семья государя!»

Вскоре Сергеев погиб от рук неизвестных людей.

Иванов был хорошо знаком с Александром Федоровичем Кирстой, надворным советником. Он тщательно осмотрел Ганину Яму и был уверен, что здесь сожгли только одежду узников дома Ипатьева. Он не скрывал своего мнения. И вскоре получил приказ Колчака передать следствие Николаю Соколову. Незадолго до этого до Кирсты дошли вполне достоверные слухи, что четыре узницы пермского подвала расстреляны в каком-то монастыре, их трупы утоплены в болоте, а судьба той великой княжны, которая бежала и была потом поймана, неизвестна. То ли ее повесили, то ли пристрелили солдаты, то ли она бежала.

Иванов подумал, что речь идет об Анне Филатовой, но отыскивать ее следы на Урале, горевшем в огне Гражданской войны, было смерти подобно. К тому же он должен был помочь Верховцеву спасти подлинную великую княжну.

По совету Кирсты Иванов покинул Урал. При последней встрече Александр Федорович успел сообщить, что ему стало случайно известно о том, что по приказу Дитерихса в Петрограде и Москве создается некая тайная организация, которая должна уничтожить последний след. У Кирсты возникли подозрения, что именно Дитерихс стоит за провалом операции по спасению царской семьи.

Эта мысль казалась Иванову кощунственной, чудовищной, однако Кирста с горьким вызовом спросил:

– А кто вынудил государя к отречению? Кто отправил его в ссылку? Разве большевики? Нет. Это были русские демократы!

Последнее слово он выговорил с непередаваемым отвращением и продолжил:

– Это ненавистники монархии. Им не нужен ни государь, ни его наследники. Как ни странно, большевики гораздо лучше понимают, что для народа внезапно возникший царь стал бы знаменем, под которым русские люди могли бы стереть с лица земли не только красных, но и тех белых, которые выступают против монархии. Даже Троцкий недавно выразился примерно так: «Если бы русские выставили любого царя, пусть крестьянского, – мы не продержались бы и трех недель!» Однако Колчак, который покровительствует Дитерихсу, с самого начала был убежден: воскресший государь или кто-то из его наследников, чудом оставшихся в живых, оказались бы серьезным осложнением в случае победы над большевиками, ибо монархия стала бы той силой, перед которой на сей раз не устояла бы демократия. Зачем «верховному» какой-то император? Ни Колчаку, ни Дитерихсу не нужен живой государь – им нужно обострить ненависть народа к его убийцам. Они думают, что эта ненависть будет куда более сильной движущей силой. Они ошибаются, это мне совершенно ясно! Однако кого боги хотят погубить, того они лишают разума. Все, что мне удалось узнать, это то, что за провал ответственны три человека, которым стал известен ваш план спасения, а произошло это потому, что они имеют какое-то отношение к Отдельному жандармскому корпусу. Уезжайте, Иван Иванович. Их надо искать не здесь, а в столице.

* * *

Первым делом посадили на извозчика Риту. Ох, какое облегчение засияло на ее хорошеньком личике, какие счастливые слезы полились из глаз!.. У нее был вид человека, с шеи которого сняли петлю. Нате было невыносимо знать, что этой петлей была она.

«А Петр Константинович, а Елизавета Ивановна? – мучила ее мысль. – Наверное, и они ощущают меня такой же петлей? Наверное, и им не терпится избавиться от этого груза?»

Мысль эта была так ужасна, что Ната едва удержалась от слез. Странно, что это ей не приходило в голову раньше…

Вдруг захотелось отшвырнуть саквояж и броситься бежать куда глаза глядят, только бы не чувствовать себя докукой, помехой, камнем на шее, давящей петлей. Вот только она не знала, куда побежит. Отвыкла думать, действовать самостоятельно, отвыкла принимать решения. Ох, какой своевольной она была раньше!.. Но это было давно, в той жизни, которая кончилась. А в этой, новой жизни она единственный раз поступила по-своему – и чем это кончилось? Погибла Верочка. Может быть, она, бедняжка, и вправду сама этого и хотела, но до чего страшна такая смерть! Этот нож, эта кровь… Кто, кто, кто убил ее?

Петр Константинович уверен, что Веру убили по ошибке, что эти люди могут преследовать их и в Москве, чтобы добраться до Наты. И вот однажды доберутся. Нож вонзится в ее грудь, или в бок, или пуля прилетит невесть откуда, словно птица-Юстрица, о которой рассказывал страшные сказки какой-то солдат в Тобольске. Прилетит, клюнет в голову смертельным клювом, и все кончится. Ее положат в гроб, гроб заколотят, опустят в холодную яму, завалят землей, холмик припорошит снежком, а потом наметет над ним сугробы – и никто не узнает, кто на самом деле лежит под крестом с надписью «Наталья Петровна Верховцева»…

Как страшно, как страшно! Ах, если бы вернулся господин Иванов! Но он пропал, и даже Петр Константинович отмалчивается на робкие вопросы Наты. Не знает, ничего не знает… Страшно подумать, а вдруг он погиб?

Нет! Вот это Ната знает точно: господин Иванов жив. Душа это чувствует. И среди тьмы, которую видит вещее сердце там, где осталась ее семья, мерцает один только огонечек: уверенность, что господин Иванов жив. Он вернется, да, вернется… но когда, о господи, когда?!

– Ната, садись в пролетку! – Голос Верховцева заставил ее очнуться.

Ох, она так задумалась, что даже не заметила, как они подошли к ряду извозчиков, уныло, безнадежно ждущих седоков. Конопатый, словно рыжей краской обрызганный мужичок радостно суетился, помогая Елизавете Ивановне подняться в повозку, стоящую первой в очереди, укладывая вещи.

– Куда мы едем? – спросила Ната.

– В Троицкую улицу, – сказал Петр Константинович, вскакивая в повозку. – Погоняй, голубчик!

Лошадка имела такой заморенный вид, что погонять ее ни у кого рука бы не поднялась. Потащились по Тверской до Садовой-Триумфальной, потом по Садовому кольцу до Самотечной площади.

На въезде в Троицкую улицу Петр Константинович велел остановиться у обшарпанного, как и все в Москве, доходного дома, расплатился, отказался от предложения извозчика помочь с вещами и повел женщин к парадному.

Однако на полпути остановился, оглянулся, убедился, что извозчик, которому повезло найти нового седока, гонит куда-то вдаль по Самотечной улице, и с виноватой улыбкой взглянул на жену и Нату:

– Милые дамы, приготовьтесь еще немного пройтись пешком. Не столь далеко, уверяю вас! Всего лишь в Сухарев переулок.

– Куда?! – в один измученный голос воскликнули Елизавета Ивановна и Ната.

– Не столь далеко, – уже без улыбки, с нажимом, повторил Верховцев. – В Сухарев переулок. Там мы будем жить. И ждать, когда появится господин Иванов.

– Но как же он узнает, где нас искать? – всплеснула руками Елизавета Ивановна. – Он ведь знает только о Рите.

– Я оставил кое-какой намек, понять который он сможет, – загадочно сказал Верховцев. – Надеюсь, его кроме господина Иванова не поймет никто, и наши преследователи, если они есть, пойдут по ложному следу. Так что прошу вас – вперед! Нас интересует дом номер восемнадцать.

– Ах, восемнадцать! – протянула Елизавета Ивановна. – Я и забыла о нем!

– Неужто забыла? – усмехнулся Верховцев, глядя на жену с любовью.

Некогда в доме номер 18, принадлежавшем Николаю Матвеевичу Эйгелю, располагалась одна из конспиративных квартир московского подразделения Отдельного жандармского корпуса. Именно здесь когда-то Верховцев познакомился с молоденькой агенткой Елизаветой Буториной.

Они приостановились, переглянувшись, вспоминая прошлое, а Ната, у которой при упоминании о господине Иванове прибавилось сил, решила, что ее приемные родители устали, и даже попыталась забрать вещи у Елизаветы Ивановны.

Та засмеялась лукаво:

– Что это ты так развеселилась, девочка моя?

– Просто погода хорошая, – застенчиво сказала Ната. – Москва мне нравится. Улица красивая.

Да уж, красота вокруг стояла просто изумительная!

Дома, некоторые побольше, поновее, каменные, некоторые деревянные, двух– и одноэтажные выглядели одинаково пыльными, обшарпанными. Грязные, кое-где выбитые стекла, покосившиеся заборы, кое-где выщербленные пулями (кажется, нет в Москве улиц и даже переулков, в которых не шли бы в прошлом году бои!), мостовая с пляшущим булыжником, корявые деревья, на которых кое-где дрожат последние, чудом задержавшиеся листочки, редкие прохожие спешат, втягивая головы в плечи и опасливо косясь по сторонам. Кое-где из подвальных окошек выглядывают какие-то подозрительные рожи, которые жадными взглядами провожают людей – хорошо одетых, нагруженных вещами. Две особы женского пола с опухшими лицами, в безрукавых рубахах, несмотря на стужу, высунулись было в окно, поводя плечами и тряся полуобнаженными грудями, заигрывая взглядами с Верховцевым, однако увидели Елизавету Ивановну и Нату и с разочарованным смехом захлопнули окно.

В одной калитке показался какой-то оборванец, замер вроде бы с безразличным видом, однако глаза его так и шарили по чемоданам и саквояжам.

Безногий на каталке выехал из подворотни, смерил мрачным взглядом Верховцева и женщин…

Про такие взгляды говорят: «Словно мерку для гроба снимает!»

Верховцев передал один чемодан жене, вытащил из кармана пальто револьвер.

Каталка безногого канула обратно в подворотню. Рожи попрятались в подвальных окошках. Оборванец шмыгнул в калитку и заботливо прикрыл ее за собой.

– Ну, в Грачевке всегда было нечисто, ты помнишь, – пожала плечами Елизавета Ивановна. – Поодиночке лучше не ходить! Надеюсь, мы здесь долго не задержимся.

– Да уж, это последнее место, которое я бы выбрал, если бы не было здесь надежного адреса, – согласился Верховцев. – Под крылышком у добрейшего Николая Матвеевича пересидим.

Он осекся, остановился, пробормотав проклятие. Елизавета Ивановна тоже замерла, с ужасом глядя вперед. Ната вскрикнула, только сейчас заметив, что посреди домишек зияет, словно рана, обагренная черной запекшейся кровью, провал. Обугленные развалины!

Все трое подошли к нему вплотную, словно завороженные этой страшной картиной.

– Это наш дом, – пробормотала Елизавета Ивановна. – Дом Николая Матвеевича! Какой ужас! Что могло случиться?!

– Пожар был, – хрипло проговорил Верховцев. – Пойдемте отсюда. Поскорей.

– Петя, подожди, – чуть не плача, взмолилась Елизавета Ивановна. – Я смертельно устала, Ната тоже еле идет. Куда мы теперь?!

– И как нас теперь отыщет господин Иванов? – прошептала Ната, у которой разом кончились все силы, иссякла радость, словно живая вода ушла в песок.

Она вдруг покачнулась, с необычайной остротой вспомнив такой же сгоревший дом под Пермью, куда привел ее господин Иванов.

Страшные и в то же время счастливые воспоминания, которые она берегла и лелеяла! А здесь? Здешние развалины, словно черный крест на всех ее мечтах, всех надеждах!

Верховцев тяжело вздохнул. Этот день был полон неудач. Сначала бегство Риты, на помощь которой он так рассчитывал, так надеялся затаиться у нее хотя бы на несколько дней, дождаться Иванова. Теперь этот пожар! Да, Верховцев оставил след, оставил намек, который обязательно был бы разгадан Ивановым, но повел бы по ложному пути возможных преследователей. А теперь? Теперь что делать? Здесь оставаться нельзя – Сухарев переулок всегда был опасным местом, даже когда его жильцы находились под охраной полиции, а уж теперь-то, в пору безвластия, можно рассчитывать только на револьвер, в котором семь патронов. А когда они закончатся?.. Нет, надо уходить, искать другое пристанище. Конечно, жилье найдется: в Москве и в самом деле немало брошенных домов, но как, во имя Господа Бога, как Иванов сможет их найти в путанице бесчисленных московских улиц и переулков, во всех этих Садовых, Андриановских, Гороховских, Арбатских, Дмитриевских, Дегтярных, Съезжинских, Сусальных, Мясных, Судаковских, Грязных, Тверских, Павловских, Даниловских…

– Петя, я знаю, что делать, куда идти! – вдруг воскликнула Елизавета Ивановна. – Мой дом! Мой старый дом! Ты помнишь, где он находится? Помнишь, как называется тот переулок?

Петр Константинович только головой покачал. Как же он мог забыть?! Ах, Лизонька, ах, умница!

– Давайте вернемся на Самотечную площадь и, клянусь, там возьмем извозчика! – воскликнул он. – Ната, улыбнись. Все будет хорошо. Он найдет нас! Он нас обязательно найдет!

Ната доверчиво повернулась к нему:

– Найдет?

– Я уверен, – пообещал Верховцев. – Пойдем.

На самом деле он совершенно не был в этом уверен. Ах, если бы можно было на этой обугленной стене оставить какой-то знак для Иванова! Но Петр Константинович боялся преследования. Это было необъяснимо, однако он всем существом своим чуял, что их будет искать не только Иванов, что за ними по-прежнему влачится та же черная тень, которая стала причиной убийства Веры Инзаевой.

Ната поскользнулась на обочине, где пыль смешалась с пеплом, но удержалась на ногах и пошла рядом с Елизаветой Ивановной.

Верховцев, не убирая револьвера, шел сзади, то и дело оглядываясь, однако улица была пуста. И все же он чувствовал спиной чей-то тяжелый взгляд.

Вдруг за спиной раздалось тяжелое громыханье.

Все резко обернулись. Их нагонял тот безногий на каталке, которого они видели недавно.

Культи его были заправлены в подвернутые ватные штаны, черная от грязи телогрейка туго натянулась на сильных плечах: он отталкивался от мостовой деревянными кругляшами, порядком уже сточенными. Лицо, еще молодое, обросло густой черной бородой, но из-под треуха торчали полуседые, неровно остриженные патлы.

А глаза его, устремленные к Нате, сияли – да ведь они полны слез, вдруг понял Верховцев, да ведь этот человек плачет!

– Ваше высочество! – прохрипел безногий. – Анастасия Николаевна! Ваше высочество!

– Ой! – прошептала Ната, опускаясь перед ним на корточки и заглядывая в лицо. – Луканов, голубчик! Это ты?!

* * *

«…После моего расследования я не думаю, что здесь были казнены все – и царь, и его семья. По моему убеждению, в доме Ипатьева не были казнены императрица, царевич и великие княжны. Но я полагаю, что царь, семейный врач доктор Боткин, два лакея и горничная действительно здесь убиты…»[80]

* * *

– Афронт, – буркнул Бородаев, когда все вышли на улицу, где слабо светились несколько керосиновых фонарей. Наверное, в честь праздника фонарщикам приказали залить в них керосину: электрические-то фонари стояли только на главных улицах.

– Почему же афронт? – возразил Дунаев. – Надо раздобыть справочную книгу «Вся Москва за тысяча девятьсот семнадцатый год»… лучше бы за восемнадцатый, конечно, однако опасаюсь, что большевики никаких таких справочников не печатали, поэтому можно воспользоваться в крайнем случае за семнадцатый, – и отыскать там этого Сухарева. Возможно, мы отыщем нескольких человек с такой фамилией – значит, нам придется встретиться с каждым из них. Так мы обязательно выйдем на след.

– Вы так думаете? – резко повернулся Степан.

– Конечно, – ответил Дунаев, несколько удивленный его неприязненной интонацией.

– А вам не кажется странным, что позавчера телефон Риты не действовал, а сегодня нас соединили с ее номером беспрепятственно? – вкрадчиво спросил Степан.

– А что ж тут странного? – озадачился Дунаев. – Ей направили монтера, только и всего.

– Монтера?! – буквально возопил Степан. – Да вы что, сударь мой? С луны свалились? Или забыли, где находитесь? Сейчас вам не шестнадцатый год, а восемнадцатый! Я же вам рассказывал, как выборочно идут восстановительные работы. Я это знаю совершенно точно, поскольку у меня знакомый раньше на станции служил и ушел именно потому, что монтерам там работы больше нет: барышни сидят на старых, частью отключенных коммутаторах. А чтобы высылали монтера по частному адресу – да это фантастика, уэллсовщина! Что-то вроде пришествия марсиан или слухов о воскресении великой княжны!

– А кто воскреснул?! – вдруг хрипло спросил Файка.

– В самом деле, – подхватил Дунаев, – вы что имели в виду? И Подгорский упоминал о каких-то разговорах, которые в народе ходят: мол, кто-то из императорской семьи мог спастись.

– А вы верите в такую возможность? – Глаза Степана блеснули в тусклом свете фонаря, под которым они в эту минуту проходили, и Дунаев буквально кожей ощутил его цепкий, царапающий взгляд. – В возможность столь чудесного спасения?

– Я бы очень хотел, чтобы это было правдой, – горячо воскликнул он. – Не верю в такую возможность, но от всего сердца хочу верить!

– Понятно, – задумчиво пробормотал Степан. – А скажите, если бы вам предложили поучаствовать в некоем… ну, в некоем деле по оказанию помощи этой загадочной великой княжне, которой якобы удалось спастись, вы бы согласились?

– Разумеется, – развел руками Дунаев. – Как можно в этом сомневаться? Это священный долг всякого русского офицера, вообще всякого русского человека! А почему вы спрашиваете? Неужели это не слухи, а правда?

– Пока, кроме слухов, ничего конкретного нет, – отвернулся Степан.

– Так я и думал, – уныло вздохнул Дунаев.

За разговорами не заметили, как дошли до Спиридоньевского переулка. Открыв дверь парадного, Степан торопливо взбежал по ступенькам, а Дунаев ухватил Файку за рукав и придержал.

– Похоже на правду то, о чем Бородаев говорит? – шепнул он с жаркой надеждой. – Мог в Екатеринбурге кто-то из узников спастись? Ходили среди ваших какие-то разговоры об этом?

– Разное болтали, – угрюмо пробормотал Файка. – Да только я одного из тех, кто там был, в подвале, расспрашивал, и он грил, что всех постреляли – всех до единого. А потом тела в тайгу вывезли и там пожгли. И ее тоже…

– Кого? – удивился Дунаев.

– Да ту великую княжну, которая будто бы сбежала, – буркнул Файка.

– Ты тоже об этом слышал? – оживился Дунаев. – Но о ком именно говорят? Как думаешь, может это правдой быть?

– Да то об одной, то о другой болтали, – сквозь зубы выдавил Файка. – Только вранье это: убиты они все как одна!

– Жаль, – с тоской выдохнул Дунаев и ускорил шаги.

Дома Степан сразу направился в соседнюю комнату, принадлежавшую хозяйке, и вскоре вернулся, держа толстенный том в тускло-красном коленкоре с золотым двуглавым орлом и надписью золотыми же буквами «Торгово-техническая контора М. В. Козаровицкого» и перечислением товаров, которые эта контора предоставляла. Козаровицкий и его товары занимали чуть ли не весь переплет, и только на титульном листе значилось: «Вся Москва на 1917 год. Адресная и справочная книга г. Москвы». Дунаев вспомнил, что «Весь Петроград за 1917 год» был снабжен точно такой же рекламой на переплете – правда, на зеленом.

– Просмотрите сами, – сказал Степан, – а я хочу протелефонировать одному знакомому доктору – спрошу, не знает ли он специалиста по фамилии Сухарев.

И вышел в прихожую, плотно прикрыв за собой дверь.

Дунаев принялся листать книгу. Конечно, он понимал, что ответить на вопрос, есть ли в Москве доктор по фамилии Сухарев, можно довольно быстро, если открыть список всех практикующих врачей на букву «С», – однако не мог отказать себе в мучительном наслаждении перелистывать страницу за страницей, восхищаясь четко организованным государством, одна лишь ячейка которого – город Москва – поместилась меж двух картонок, обтянутых красным коленкором, – и от которого теперь остались только одним осколки.

В конце концов он убедился: доктора Сухарева нет ни среди врачей государственных бесплатных лечебниц, ни среди врачей лечебниц или родильных домов частных, ни среди штатных врачей учебных заведений, университета, гимназий и частных школ, фабричных, церковно-приходских училищ, училищ ваяния и живописи, фельдшерских и прочих, не состоял он и среди врачей полицейских отделений… впрочем, этих отделений теперь уже не было, как не было ничего перечисленного в этом справочнике, чтение которого надрывало Дунаеву сердце, как не надрывало чтение самого что ни на есть душещипательного романа… хотя, честно говоря, он таких романов вовсе не читывал. А в списке практикующих в Москве врачей на «Сух-» сыскались только специалист по нервным болезням доктор медицины Сухов Андрей Андреевич, проживающий по Сивцев Вражку, угол Филипповского переулка, 6/2, в собственном доме (номер телефона – 76-71) и Сухов Сергей Петрович, живущий в улице Погодинской, 8, номер телефона 49-90. Странное совпадение, однако этот Сухов тоже оказался специалистом по нервным и душевным болезням!

Дунаев на всякий случай заложил страницу карандашом, а потом все же перелистал списки врачей по профессиям. Среди докторов-специалистов по женским болезням не нашлось фамилии, даже отдаленно похожей на «Сухарев». Среди акушеров обнаружилась только акушерка – Сушкина Варвара Павловна. Адрес: улица Валова, 37, телефон 71-36.

Файка с интересом таращился через плечо, повторял некоторые забавные или казавшиеся ему таковыми фамилии вслух, хихикал или ворчал что-то неразборчивое – Дунаев, впрочем, не вслушивался.

– К сожалению, мой знакомый знать не знает ни о каком докторе Сухареве, – со вздохом сказал Степан, входя.

Дунаев сообщил ему о результатах своих изысканий и предположил:

– Вы не думаете, что соседка могла просто не расслышать фамилию, а вызвала Рита именно Сухова? Одного из этих двоих?

– Мне, по счастью, не доводилось попадать в ситуации с выкидышами, – хмыкнул Степан, – но, ей-богу, кабинет специалиста по душевным болезням – последнее место, куда я бы повез даму в такой опасной ситуации. Возможно, она потом спятит от страха или горя, но все же тут сначала предпочтительней гинеколог или акушер!

– Тогда, может быть, Рита говорила о Сушкиной? – предположил Дунаев.

– Соседка рассказала, что Рита вызвала именно доктора, – напомнил Степан. – Но, если вы хотите, можем протелефонировать этой Варваре Павловне. Если, конечно, она не отключена от коммутатора.

Он вызвал станцию, назвал номер.

– Соединяю! – сообщила телефонная барышня.

– Я слушаю, – ответил молодой женский голос.

Степан спросил акушерку Сушкину Варвару Павловну.

– Матушка погибла ровно год назад, двадцать пятого октября минувшего года, – с горькой печалью сообщил женщина. – Пошла на роды по вызову, ее и подстрелил какой-то… – Она помолчала, потом с трудом выговорила: – Какой-то представитель восставшего народа. – Горько засмеялась: – Надо же, как она вам всем сегодня понадобилась! Помянуть решили, что ли, в годовщину?

После этих слов в трубке воцарилась тишина.

– Абонент отключился, – сообщила телефонистка.

Степан задумчиво крутанул рукоятку аппарата и повесил трубку.

– Опять афронт…

– Никакой не афронт! – сам себя подбадривая, воскликнул Дунаев. – Предлагаю проверить всех людей по фамилии Сухарев или Сухарева, независимо от того, являются ли они врачами или нет.

Он распахнул соответствующую страницу справочника и несколько оторопел, обнаружив, что таковых насчитывается полтора десятка. А уж если проверять всех, чья фамилия начинается на Сух-, от Сухановой Агафьи Петровны до Сухоцкого Станислава Донатовича, то их пара сотен окажется, не меньше!

– Также возможно, – проговорил Дунаев несколько упавшим голосом, – что доктор Сухарев появился в Москве уже после выхода справочника, поэтому мы не нашли его номера, или просто работает в какой-то лечебнице. Надо их обойти – и мы рано или поздно найдем.

– Это все можно сделать, – нетерпеливо бросил Степан. – Но вы забываете: по словам соседки, Рита назвала телефонистке именно фамилию Сухарев. А новые номера, в который раз вам говорю, в Москве больше не ставят!

– Да, верно, значит, он должен значиться как абонент… – догадался Дунаев. – Погодите! Я не просмотрел фамилии домовладельцев! Некий доктор может снимать жилье у господина по фамилии Сухарев!

Степан устало покачал головой.

– На здоровье, – кивнул он. – Смотрите сколько хотите. А я отправляюсь спать. Мне вся эта история почему-то кажется подозрительной. Утро вечера мудренее. Возможно, к утру пойму, почему. Советую и вам лечь отдохнуть! Устраивайтесь, кому как больше нравится. Доброй ночи!

Он вышел.

Файка развернул походную кровать. На счастье, она была обтянута прочным, тугим брезентом, на который он и улегся, умостив под голову свой мешок и прикрывшись ватником. Вздохнул – и тотчас же ровно засопел, изредка присвистывая носом.

Уснул.

А у Дунаева сна не было ни в одном глазу. И у него вполне хватило сил посмотреть список московских домовладельцев, смириться с тем, что никакого Сухарева среди них нет, а затем, отложив адресную книгу и погасив потускневшую к ночи лампочку, улечься на диване, вспоминая покоробленный от воды конверт, который он привез Бородаеву, и пытаясь предположить, что на этом конверте могло быть написано.

Внезапно в коридоре раздались шаги, дверь распахнулась, щелкнул выключатель, загорелась лампочка.

Файка испуганно вскинулся с зажмуренными глазами, но тут же уронил голову на свою «подушку» и снова уснул, заслонившись от света рукавом.

Дунаев, морщась, протер глаза.

На пороге стоял Степан – босой, только в брюках и нательной рубашке, взлохмаченный: явно уже ложился спать, да вскочил.

– Простите, если разбудил, – сказал он возбужденно. – Сначала не придал значения, а начал засыпать – и как стукнуло в голову! Помните, та женщина, которая по номеру акушерки Сушкиной отвечала, сказала, что всем она сегодня вдруг понадобилась?

– Ну? – приподнялся на локте Дунаев.

– Так ведь и соседка Хитрово тоже упоминала, что едва Рита уехала, как всем понадобилась! Неужели вы не слышали?

– Нет, – качнул головой Дунаев.

– Наверное, она это сказала, пока еще дверь не отворила, вот вы и не расслышали, – предположил Степан.

– И что? – насторожился Дунаев. – Позавчера к ней прибыла эта троица из Петрограда, сегодня – мы. Или был еще кто-то?

– В том-то и дело! Сегодня около полудня приходил какой-то человек, еле успевший Ирину Васильевну застать, пока она не ушла за праздничной подачкой большевиков! – Степан презрительно дернул углом рта и возбужденно продолжал: – Он тоже спрашивал Риту. После этих слов соседка открыла мне дверь, и дальнейший разговор вы слышали. Я вот о чем подумал: а что, если еще кто-то идет по тому же следу, что и мы? И если ему Ирина Васильевна тоже назвала имя доктора Сухарева?..

– А он не нашел доктора с такой фамилией и предположил, что это может быть акушерка Сушкина? – подхватил Дунаев. – И на квартиру к покойной Варваре Павловне телефонировал именно этот человек? Смелая догадка! Тогда надо предположить, что этот неизвестный интересовался не столько Ритой, сколько ее гостями, иначе с чего зашел бы разговор о докторе?

– Верно! – согласился Степан. – А я об этом сразу не подумал, не спросил ее, о чем шла речь. Вот что: завтра первым делом надо туда снова сходить, выяснить, каков был тот человек собой. Может быть, описание его нам что-то даст. Может быть, каким-то образом на след наведет!

– Каким же? – недоверчиво вскинул брови Дунаев.

– А вдруг я его знаю? Знаю, где он живет… Общие-то знакомые у нас с Риткой были.

– Согласен, – кивнул Дунаев. – Сходим к ней. И еще вот что в голову пришло: надо вам по этим общим знакомым походить, порасспрашивать о докторе Сухареве.

– Чем больше об этом думаю, тем больше уверяюсь, что это была просто уловка, обманка! – с неожиданной злостью перебил Степан.

– Что? – нахмурился Дунаев. – Вы хотите сказать, что Рита предполагала: за ее гостями кто-то следит, может начать их искать? И нарочно дала соседке ложный след, чтобы сбить с толку возможную погоню? Притворилась, будто вызывает телефонную станцию, а сама говорила с молчащим аппаратом?

– Да! – горячо воскликнул Степан. – Я в этом почти уверен. Причем не сама мамзель Хитрово этот ход придумала: она все же умом простовата. Ей подсказал так поступить кто-то из ее гостей – предполагаю, именно господин Верховцев, якобы папаша этой Наты.

– А вы не допускаете, что он и в самом деле ее отец?

– Не допускаю, – ухмыльнулся Степан. – И я даже начинаю понимать, почему понадобилось наводить соседку на этот ложный след.

– Ну? – выдохнул Дунаев нетерпеливо.

– Потому что Ритка назвала Нату Настенькой, вот почему! – торжествующе заявил Степан.

– И что? – с досадой проговорил Дунаев. – Может, хватит намеков? Может быть, скажете прямо, что имеется в виду?!

Степан смотрел на него со странным выражением – не то превосходства, не то жалости.

– Да, Павлик аттестовал вас совершенно правильно! – сказал он. – Впрочем, спокойной ночи. Завтра много дел!

Он протянул руку к выключателю.

– Погодите, – остановил его Дунаев, изо всех сил стараясь не спросить, каким образом аттестовал его Павлик, а главное, где. В письме-то было сказано только: «Помоги Дунаеву в Москве, надеюсь, он окажется полезным и тебе». Разве это аттестация? Очевидно, что-то было добавлено на конверте. Но Степану неловко сказать, что Дунаеву известно содержание письма, а уж про разгаданную тайну конверта и намекнуть нельзя. Этот человек может быть опасным, Дунаев чувствовал это всем своим существом. И он продолжил: – Завтра вам надо будет навестить своего знакомого – ну, того, который на телефонной станции монтером был. Не сомневаюсь, что он сохранил связи со служащими коммутатора. Пусть досконально выяснит, был ли сделан вызов с телефона этой Ирины Васильевны в такое-то время и в самом ли деле телефонный аппарат в соседней квартире неисправен. И если окажется, что все это обман, игра, тогда я, вполне возможно, дам себе труд поломать голову над вашими сомнениями.

– О Фома неверующий! – с мукой в голосе простонал Степан, щелкнув выключателем.

– Кстати, – проговорил Дунаев, укладываясь, – завтра нам придется начать обходить все лечебницы, в которые могли доставить женщину с кровотечением.

– На здоровье! – хмыкнул Степан. – Охота ноги попусту бить – бейте! Ищите! Но готов держать пари, что это была такая же обманка, как и звонок Риты. Звенья одной цепи! – Он прикрыл дверь, и уже из коридора донеслось: – Однако у нас сильный враг. Сильный и умный. С таким приятно иметь дело, не то что с некоторыми недогадливыми господами!

Намек был слишком прозрачен, чтобы его не понять. Дунаев скрипнул зубами. Захотелось вскочить, догнать Степана, потребовать объясниться. Но он остался лежать, с трудом усмиряя злость, обиду, бессилие и все же пытаясь понять ход мыслей Степана. Чего он прицепился к оговорке Риты?!

Она назвала какую-то девушку по имени Ната, то есть Наталья, Настенькой, то есть Анастасией. Почему Верховцев счел нужным ее поправить? Почему Степан уверен, что эта оговорка имела такое огромное значение? Ведь существует множество вариантов уменьшительных имен для Анастасии: Настя, Ася, Стася, даже Ната входит в их число!

В чем опасность оговорки?!

Вот если бы эта Ната и ее родители, предположим, скрывали ее настоящее имя и боялись, что оно станет известно другим, беспокойство Верховцева было бы понятно. Но откуда это имя может быть известно Рите Хитрово?!

И какая такая в нем смертельная опасность, что ради этого нужно наводить на ложный след предполагаемую погоню?

«То есть как – с чего? – сам себя возмущенно спросил Дунаев. – Да ведь она – убийца! Она убила Веру! Верховцев хочет во что бы то ни стало запутать след. Значит, он предполагает или точно знает, что за ними идет погоня. Логично. И что?!»

Если бы все это происходило в прежние времена, до переворота, до войны, многое было бы понятно. Тогда в распоряжении полиции и следственных органов находилась обширная картотека с перечнем примет, имен и даже кличек всех преступников, когда-либо задержанных на просторах Российской империи. Тогда эта Ната-Настенька, окажись она беглой рецидивисткой, сменившей имя, могла бы опасаться, что ее будут преследовать. Но Дунаев сам видел, как горела эта картотека, видел, как остатки ее разлетались по Литейному, словно жалкие беленькие птички. Преступники в нынешние времена могут чувствовать себя совершенно спокойно! Да и с какой рецидивисткой могла оказаться знакома Рита Хитрово, в иные времена знавшаяся с самым высшим петроградским светом, бывшая фрейлина императрицы, дружившая с ее дочерьми?!

Вера тоже с ними дружила – особенно с Ольгой и Татьяной, хотя и Мария с Анастасией бывали у Инзаевых, Дунаев это точно знал.

И вдруг у него пресеклось дыхание от догадки…

Ната, Настя, Анастасия, подруга и Веры, и Риты – да ведь это же…

Дунаев вздохнул, постучал себя по лбу. Видимо, он сходит с ума. Какими бы возбуждающими ни казались слухи о том, что кому-то из императорской семьи удалось спастись, это всего лишь слухи. Файка же сказал: всех убили! А Файка знает. Кроме того, даже если бы великая княжна Анастасия каким-то невероятным образом спаслась, у Дунаева не хватило бы воображения представить ее в роли убийцы Веры. Возможно, конечно, бедная девочка сошла с ума от тех ужасных испытаний, которые выпали на ее долю, и убийство произошло случайно?

Неужели Степан верит в такую возможность? Неужели его намеки таят в себе скрытый вопрос: «А вы, господин Дунаев, стали бы так же ретиво гнаться за убийцей любимой женщины, если бы знали, что эта убийца – младшая дочь русского государя? Или ваши верноподданнические чувства заставили бы вас смахнуть слезы и прекратить ее преследование, а может быть, даже начать помогать ей скрыться?»

Дунаев лег, вытянулся, закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

Бред, бред! Расходилась воспаленная фантазия! Еще додумайся до того, что великая княжна, расстрелянная в доме Ипатьева, восстала из могилы, чтобы прикончить Верочку. Вот уж, правда, что уэллсовщина!

Ему снова захотелось спросить Файку, правда ли, что все узники дома Ипатьева погибли, но он одернул себя. Во-первых, Файка спит, жалко будить. А во-вторых, как бы он не бросился от «эстонского большевика Леонтия Петровича Дунаева» наутек, как от буйного сумасшедшего, особенно если тот поделится с простодушным Файкой своими предположениями.

Все правильно! Надо призвать на помощь трезвомыслие и не лезть ни в какую потустороннюю дурь. Если Степану охота тешить себя безумными догадками, это его дело. А Дунаев будет искать и преследовать конкретных людей: Наталью Верховцеву и ее отца, Петра Константиновича Верховцева.

Никаких призраков! Никаких фантазий!

Он зажмурился как можно крепче, уверенный, что растревоженное сознание долго еще не утихомирится, что теперь его ждет бессонница, однако, против ожидания, заснул в то же мгновение. Сначала ничего не снилось, но где-то посреди ночи вдруг высунулась занавешенная седыми прядями, торчащими из-под фуражки, морщинистая физиономия Григория Марковича, глумливо спросила: «А «Д-в» – это Дунаев или Дураков?» – и немедленно канула в беспорядочную сумятицу других снов, вернее, их незапоминающихся обрывков, пробираясь среди которых, Дунаев надеялся, что вдруг да приснится ему Вера, и тогда он спросит, кто ее убил.

Но Вера не приснилась, да и вопросы и ответы такого рода тоже были из разряда уэллсовщины.

* * *

…Файка-то ее сразу узнал, только поначалу глазам своим не поверил. Даже перекрестился с перепугу, быстро зыркнув при этом по сторонам: не видит ли кто? Бога-то отменили нынче, а тут стоит человек – не буржуй какой-то, не из бывших, не поп, а сразу видно, пролетарий чистой воды, такой же оборванный и холодный да голодный, как все нынче, – однако же крестом обмахивается.

Подозрительно!

Не станешь ведь каждому-всякому объяснять: закрестишься, коли был уверен, что человека этого давным-давно нет в живых, а он – вот он, перед тобой стоит!

Потом Файка задумался: а может, обознатки вышли? Может, это и не та, что из головы у него нипочем не шла? Тем более что она, раньше такая крепенькая, кругленькая, теперь очень сильно спала и с тела, и с лица, и даже как бы ростом уменьшилась, хотя и прежде была малехонькая. Файка помнил, что родные за полноту ее кубышкой звали и еще каким-то смешным словом, не русским… то ли свист, то ли хлюст… нет, вроде как на «ш» начиналось… ах ты, вот беда, забылось это словцо! Файка-то про себя называл ее Огневушкой-поскакушкой. Это такая веселенькая девчоночка из тех баек, которые малым ребятам сказывают. Где ни поскачет Огневушка-поскакушка, где ни попляшет, там золото ищи – и сыщешь.

До чего же она была по нраву Файке этим своим малым росточком, и округлостью, и ямочками на румяных щечках, и пышными русыми волосами, и веселым блеском голубых глаз, а пуще всего – повадкою! Сло́ва в простоте не скажет, шагу не шагнет: все со смешком, все вприскочку, а то и вприпляс. И тогда Файке чудилось, будто она в молчаливой, унылой семье своей – подкидыш, обменыш, вроде тех, кого лешаки тайком в колыбели кладут, родных детей у людей забирая. Только из обменышей лешачьих кикиморы да уродцы выходят со временем, а она, Огневушка эта, выросла девицею, ни на кого из родни не похожей. Они там все долговязые, плоские какие-то, с водянистыми глазами, с губами поджатыми: в мать пошли, в дылду сухоребрую, надменную, а эта – эта другая была! Надень на нее юбку сборчатую или сарафан, перехваченный под грудью, поликовую[81] рубаху с вышивкой, полосатые чулки вязаные, под коленками перехваченные, обуй ее в козловые башмаки с ушками, дай в руку платочек беленький с мережками, выведи в круг плясовой – и совсем простая, своя, заводская девчонка. И возмечтаешь, что коли она своя, то и подойти к ней можно запросто…

Он и сунулся со свиным рылом в калашный ряд. И получил по рылу по этому.

Ребята над Файкой смеялись. Он кто такой? Пьяница да охальник, оторви да брось. А она… она – Огневушка-поскакушка золотая-самоцветная!

Да и что с того? Раньше – ну, раньше он и глаз бы на нее не поднял! А нынче все колесом пошло, мир перевернулся, и любой, у кого руки подлинней да поухватистей, может Огневушку за косу поймать и для себя плясать заставить.

Не поймал и не заставил. Хотя сначала обхаживал ее как положено, а помня, что она не из простых, даже стишок списал для нее. Сестра дружка одного была гимназистка, у нее тетрадочка такая имелась – со стишками разными. Один Файке ну очень сильно понравился: «Я вас люблю, чего же боле, что я могу еще сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…» Файка даже хотел его за свой выдать, но потом увидал подпись – стишок этот сочинил Пушкин, оказывается… ну, Файка и одумался. Если даже он про Пушкина слыхал, то, наверное, и Огневушка-поскакушка тоже. Сразу подделку опознает! Тогда Файка из тетрадочки другой стих списал, тоже очень задушевный (сочинителя указано не было, Файка и приободрился), и нацарапал его на дверном косяке, чтоб навсегда остался, чтоб она постоянно эти красивые слова видела:

Русый локон, длинный локон,

Очи ясные, порой

Я встречаю вас у окон

С восхищенною душой.

О, когда б не рок противный,

Я своих пристрастных глаз,

Очи ясны, локон длинный,

Не сводил бы вечно с вас![82]

Файка думал, Огневушка слезами умиленными зальется, прочитав…

Как же! Залилась! Глянула – и ну хохотать! Сестры ее носы свои длинные задрали и мимо прошли, будто и не заметили ничего, а она обсмеялась! И пропела этак глумливо, словно в пляс готова была пойти:

– Русый локон, длинный локон,

Пам-пара-ра-пара-рам!

Ах, стишки по нраву эти

Только всяким дуракам!

Потом эту приговорку про всяких дураков ребята подхватили и над Файкой хохотали при всяком удобном случае, да еще и парарамкали при том.

Конечно, Файка обозлился. И с тех пор писал на косяках и дверях одну только жуткую, злобную похабщину и вообще держался с ней, как положено держаться с девкой, которая тебя на смех подняла. Не только похабщину писал, но и в лицо пакости говорил. Совсем уж непотребные пакости!

А она проходила мимо него, как глухая и слепая. Будто он и не Файка вовсе, не человек, а пустое место!

Тогда он однажды и сделал одну вещь. В сердцах сделал. В сердцах ведь никто собой не властвует! Ну и Файка не совладал – выстрелил в Огневушку из винтаря своего.

Промазал, но перепугался до смерти: теперь выгонят! Однако же не выгнали, нет. Начальник за него даже заступился: сказал, она, мол, сама виновата. Эх, в какой запой Файка тогда вдарился! Вот знать бы: на радостях или со злости на себя? Так и не понял. Неделю в себя прийти не мог, ну а когда очухался, узнал, что ее больше нет в живых.

Нет, Файка не горевал. Чего горевать-то? Кого оплакивать? Наоборот! Ему так легко стало, так свободно!

Он даже засмеялся от счастья! С него будто кандалы сняли!

Ладно, не словил он Огневушку-поскакушку, но ведь и никому другому она не достанется! Со временем Файка ее и вовсе позабудет.

Он и позабыл. Много чего случилось в его жизни с тех пор! Кто бы поверил, что ветры буйные забросят его аж в Петроград?! А так оно и вышло. А что, не самый плохой город… Ловкому человеку и тут прижиться можно. Файка – он такой, он прижился, не то чтобы кум королю и сват министру, но с голоду не подыхал. Про Огневушку-поскакушку даже и не вспоминал. А к чему сердце рвать воспоминаниями о покойниках? Еще начнет являться во сне, трогать за лицо пальцами ледяными, в глаза заглядывать мертвыми своими глазами, а то и кровь сосать, как у них, у упырей, водится. Нет уж, спасибочки наше вам разлюбезное!

И вот – нате вам, что за ферт с горы да с-под горки катится?! – Она стоит перед Файкой – живая и здоровая! На упыря никак не похожая, хоть с лица, значит, спавшая да исхудавшая малость, ну и повадку свою живую порастерявшая. Одетая она была, конечно, иначе, чем прежде: в пальтушку серенькую да в платочек темненький. Раньше, Файка помнил, и она, и сестры ее шапчонки какие-то куцые на́шивали, на лоб нахлобучив, а пальтушки их назывались чудны́м словом «манто». Оно Файке матерным казалось. Бывало, скажешь кому-нибудь: «Да в манто ж твою мать!» – у человека и зенки на лоб. Хорошее слово!

Файка аж затрясся весь, как ее признал. Что делать, думает? Вцепиться в нее и кричать, мол, держи-лови? Или… Или не поднимать шуму? У него руки дрожали от нетерпения: схватить ее, стиснуть покрепче, в глаза заглянуть – в ее живые глаза! И прошептать: «Ага, попалась, Огневушка-поскакушка! Теперь ты в моей власти, что хочу, то с тобой и сделаю, захочу – сгублю, а захочу – и помилую!»

Файка уже и шаг к ней сделал, да, на счастье свое, приметил, что при ней неотступно находится какой-то буржуй лет сорока. И это не был ее папаша – на физиономию того папаши Файка нагляделся в свое время до тошноты, с закрытыми глазами узнал бы рожу его постную! Хотя его вроде бы кокнули, папашу-то! Но, коли Огневушка-поскакушка живая осталась, может, и папаша уберегся от пули?

Правую руку буржуй держал в кармане потертой, но еще не потерявшей вида суконной пальтухи, и Файка сразу смекнул, что там у него револьвер.

Ну, заорет Файка, а этот буржуй пулю в его разинутый рот ка-ак влепит! Конечно, люди не дадут ему уйти, схватят и живенько Файку в штаб Духонина[83] отправят, да больно надо Файке с ним на том свете встречаться! Кабы с одной Огневушкой-поскакушкой – еще куда ни шло, но только это вряд ли сбудется, потому что на самом-то деле, как известно, того света нет. Вранье все это, байки поповские! Только один свет есть – этот, на котором все мы находимся. И рай весь туточки, да и ад тоже.

В общем, прикусил Файка язык и не решился орать. Нет, надо выследить, где она живет!

Буржуй держал ее под ручку и вел по Литейному.

Файка, таясь, – за ними. Однажды буржуй оглянулся, а за ним и Огневушка. Файка охолодал весь, но ничего – не кинулся в подворотню, не затоптался на месте, а прошел мимо как ни в чем не бывало, ну разве что глаза опустил с перепугу. Внутри у него все тряслось: а что, ежели Огневушка его узнает?!

Но нет, она лишь скользнула по нему глазами равнодушно – и пошла дальше.

И тут Файку словно бы кипятком обдало, такая ярость его взяла. Это что значит – он для нее как был пустым местом, так и остался?! Она Файку даже не признала, хотя он для нее и стишата на стенках писал, и грязные слова говорил, и даже… и даже… даже чуть не застрелил!

А она его не признала, падла такая! Не признала!

Небось и помыслить не могла, что такой муравей, как сысертский работяга Файка Сафронов, из своей глухомани до Питера доберется? И жилье себе в барском доме сыщет – пусть и в дворницкой, а все ж таки не ночлежка какая-нибудь прогнившая! Для нее, поди, встретиться с Файкой в Питере было такой же небывальщиной, как памятник Петру увидать скачущим по улицам! Хоть и рассказывали, что случалось такое в стародавние времена, а все одно – небывальщина!

Вот и не признала…

У Файки глаза кровавой мутью застлало. Чуток не помер по злобе! Насилу угомонил ретивое. И сказал себе: ничего! Все же нашел он Огневушку-поскакушку! Теперь она никуда не денется. Нагонит ее, сбеги она хоть за тридевять земель, и заставит плясать так, как Файка пожелает. Для него плясать будет и под его дудку!

А не захочет… А коли не захочет – Файка враз отправит ее туда, откуда она по его душу пришла!

* * *

Слова Кирсты о том, что в провале миссии по спасению царской семьи виновен кто-то из бывших сотрудников Отдельного жандармского корпуса, заставили Иванова немедленно покинуть Урал. Он знал только одного человека, который имел самое прямое и непосредственное отношение к корпусу. Это был Петр Константинович Верховцев. Но Иванов не верил, что этот человек мог оказаться предателем! И, тем не менее, ведь именно Верховцеву он доверил спасенную великую княжну. А что, если…

Эта мысль не давала ему покоя. И тревога достигла своего апогея, когда, добравшись до Петербурга, он не нашел Верховцева в доме на Кирочной. На счастье, Иванов был по старым временам хорошо знаком с семьей Мещерских: конечно, как Василий Георгиевич Билиходзе. У Нины Мещерской он узнал, что Верховцев с семьей спешно перебрался в дом на Разъезжую, попросив открыть новое место жительства только Билиходзе.

Это немного успокоило Иванова. Значит, Петр Константинович не скрывался от него.

– Странно, что Петр Константинович не познакомил нас со своей дочерью, – с легкой обидой сказала Нина. – Я ее видела раз или два, она такая замкнутая, как монашка, вечно платок на лицо надвинут, голова опущена, норовит мимо пробежать и не поздороваться. И в то же время меня не покидало ощущение, что она на кого-то очень похожа, только я не могу вспомнить, на кого!

Иванов смешался под ее испытующим взглядом. Могла Нина раньше встречаться с великой княжной? Вполне могла. Как неосторожно было со стороны Верховцева поселиться именно в этом доме! Конечно, всего предусмотреть невозможно, разумеется, дом огромный, а все же…

– А впрочем, она ведь где-то в Перми выросла, – с отчетливо уловимым пренебрежением столичной жительницы к провинциальной простушке сказала Нина, и Иванов не без облегчения простился, поцеловав ей руку на прощанье.

Он ринулся на Разъезжую, однако опять опоздал: Верховцев с семьей срочно уехал в Москву. Узнал Иванов об этом, случайно услышав разговор их соседки с двумя какими-то мужчинами. Они сообщили, что явились по каким-то делам, связанным с карточками, однако Иванов при виде их насторожился. Они меньше всего были похожи на представителей домкома или любых других советских служащих. Один напоминал бывшего военного, другой выглядел как самый настоящий воришка. Однако эти двое невольно помогли Иванову, начав выспрашивать, куда подевался жилец такой-то квартиры. Оказывается, вся семья срочно уехала в Москву. Соседка упомянула какую-то Риту, и Иванов сразу догадался, кто это может быть. Только Маргарита Хитрово, подруга великих княжон!

Он готов был немедленно отправиться в Москву, однако уехать удалось только на следующий день: сначала надо было узнать московский адрес Маргариты. В Москве он никого не знал, а в Петрограде еще сохранились связи.

Пустив их в ход, Иванов раздобыл проездные бумаги и отправился в Москву. Поезд шел чуть ли не сутки: уехав в полдень, Иванов оказался в Москве ранним утром 25 октября, 7 ноября по новому стилю. По празднично украшенным улицам, которые являли такой разлад с воцарившейся в Москве нищетой, он прямо с вокзала бросился на Большую Бронную к Маргарите – и вновь оказался перед запертой дверью!

Это было проклятье какое-то!

К счастью, Иванову удалось расположить к себе соседку, которая поведала какую-то странную историю о приезде к Рите гостей, о внезапной болезни молодой женщины, об угрозе выкидыша, о звонке Риты какому-то доктору Сухареву…

Иванов редко чувствовал себя таким растерянным, как сейчас!

Какой еще доктор Сухарев?! Их в Москве может оказаться десяток. У кого из них искать Верховцева?!

Тяжкие подозрения, что Верховцев заметает следы и старается уйти от него, опять вернулись к Иванову.

Его шатало от усталости, бессонной ночи (в вагоне уснуть практически не удалось) и голода (раздобыть в Петрограде продуктов не смог, а старые запасы кончились), однако останавливаться было нельзя. Он высмотрел среди прохожих какого-то старика «профессорской внешности», как это определил для себя Иванов: в пенсне, шляпе, с внушительной седой бородой, – и спросил, есть ли в Москве лотки букинистов.

Тот, окинув взглядом «чекистскую» кожанку Иванова, едва не уронил пенсне от изумления, но все же не только поймал его, но и сообщил, что букинисты собираются по старинке на Тверском бульваре около памятника Тимирязеву.

– К сожалению, – осторожно сказал «профессор», – сегодня в честь годовщины э-э… Октября на Тверской праздничные гулянья и букинистов разогнали. Конечно, они вернутся завтра.

– Завтра! – с болью повторил Иванов, и «профессор» посмотрел на него сочувственно:

– Похоже, вам очень нужна какая-то книга?

– Чрезвычайно, – уныло кивнул Иванов.

– Быть может, вы скажете мне, что это за книга? – осторожно спросил «профессор». – Видите ли, у меня довольно обширная библиотека… Если она каким-то чудом окажется у меня, я мог бы продать ее вам или ссудить… – Он осекся, покраснел и с явным трудом выговорил: – За небольшую плату, если это возможно.

Иванов всмотрелся в его изможденное лицо, окинул взглядом исхудавшую фигуру, на которой буквально болталось пальто, и достал несколько «керенок», решив отдать их старику в любом случае, окажется у него нужная книги или нет:

– Мне нужен справочник «Вся Москва» самого последнего выпуска.

«Профессор» радостно всплеснул руками:

– Такая книга у меня есть, есть! «Вся Москва за тысяча девятьсот семнадцатый год». Идемте, идемте скорей! Если понадобится, сможете воспользоваться телефоном – на счастье, в нашем узле восстановлена связь.

Жил профессор – он в самом деле оказался профессором филологии! – которого звали Иннокентием Петровичем Пермяковым, в Трехпрудном переулке, так что не более чем через четверть часа Иванов уже оказался в квартире, в которой не осталось почти никакой мебели, зато все было завалено книгами. Оказалось, минувшей зимой профессор стопил всю мебель, но не трогал книг, к которым относился как в живым существам и не в силах был их убивать, как он выразился.

Иванов понял, что ему наконец повезло. Он щедро заплатил профессору и за книгу, и за пользование телефоном, и раскрыл справочник.

– Мне страшно неловко, – вдруг пробормотал Пермяков. – В былые времена я бы и помыслить не мог просить деньги за работу с книгами, тем более – с каким-то несчастным справочником. Но сейчас совершенно не на что жить, вы понимаете, молодой человек? Соседи у меня спекулируют продуктами, живя рядом с ними вполне можно обходиться без карточек, но я не могу себе этого позволить… Однако сейчас, благодаря вам, я наконец куплю и хлеба, и картошки, и колбасы, и керосину, а то ведь не только нечего варить, но и не на чем!

– Возьмите еды и на мою долю, – сказал Иванов, доставая еще несколько купюр. – И, быть можете, вы позволите у вас переночевать? – Он увеличил сумму.

Профессор так обрадовался, что даже говорить не мог – только кивнул, протер запотевшее пенсне (бедняга даже прослезился от радости!) и бросился в прихожую.

Иванов быстро перелистал справочник. Ни одного гинеколога или акушера по фамилии Сухарев он не нашел, а среди акушерок оказалась только некая Сушкова, да и та, как выяснилось благодаря телефонным переговорам, уже скончалась. От голода Иванов плохо соображал, и когда вернулся Пермяков и сказал, что картошка сварилась, поспешил вслед за хозяином на кухню, ибо столовая была теперь свободна и от стола, и от стульев. Пермяков извиняющимся тоном сообщил, что теперь большинство москвичей ест на кухнях: и теплей, и электричества меньше тратится на освещение, да и мебель ведь не только у него сгорела в печи этой зимой…

После сытной еды глаза у обоих начали слипаться, и как ни грызла Иванова тревога и полная невозможность что-либо понять в этой истории с доктором Сухаревым, он все же почувствовал, что надо дать себе отдохнуть. Слишком тяжело дались ему дорога в Петроград, изматывающее беспокойство за великую княжну, мучительная загадка предательства… Нужна была хотя бы небольшая передышка. Профессор снова извинился за отсутствие мебели, даже дивана, и предложил Иванову улечься на двух коврах, сложенных один на другой в гостиной. Другой постели не было. Помогая гостю устроиться, он объяснил, что продавать ковры жалко: их любила покойная жена, – да и не дотащить ему такую тяжесть до Сухаревки, где их можно было бы продать задешево или на продукты променять.

Иванов слышал это уже сквозь сон. Какое-то время он блуждал по смутным тропам зыбких сновидений, как всегда, видя прежде всего испуганные голубые глаза великой княжны Анастасии Николаевны, в которых пропадал страх и начинала робко искриться улыбка, когда они с Ивановым встречались взглядами, и которая смеялась, когда Иванов называл ее Настасьей. Потом приснился ему несчастный Федор Филатов – он шел почему-то в рубашке нараспашку, мелькнул, оглянулся через плечо, помахал рукой в расстегнутом, спадающем до локтя рукаве и исчез, а вместо него явился профессор Пермяков, тащивший на плече свернутый в трубку ковер на рынок… на Сухаревку…

Иванов проснулся, резко сел, расширенными глазами уставившись в окно, за которым уже копились сумерки.

– Сухаревка, – пробормотал он. – А что, если?..

А что, если Сухарев – это не фамилия какого-то там доктора, а указание на адрес?

Развернул карту, приложенную к адресной книге. Сухаревская площадь, улица Садовая-Сухаревская, два Сухаревских переулка – Большой и Малый, которые на карте, очевидно, для краткости называются Сухаревыми.

Какой из них? И какой номер дома? Где именно искать Верховцева? Или это опять ложный след?

Снова зашевелились подозрения, страх за великую княжну так и стиснул сердце.

Почему Верховцев назвал доктора Сухаревым, а не Сухаревским? Для чего затруднил Иванову поиск? А может быть, он боялся кого-то? Боялся, что его будет искать не только Иванов?

Вспомнился тот, высокий, широкоплечий, в бекеше, бородатый, с бритой головой (он стащил шапку и вытер лоб, как раз когда Иванов проходил мимо) и его спутник с пронырливой физиономией.

Они? Да вряд ли. К тому же они не смогли бы так быстро добраться до Москвы.

А почему? Если смог он, Иванов, почему не смогут те двое?

Конечно, это маловероятно, и все же надо быть готовым ко всему.

Ему всегда легче думалось на ходу, да и сил не было сидеть и ждать невесть чего. Если надо, он всю эту Сухаревку прошерстит от подвалов до чердаков! У него два револьвера и вполне достаточно патронов к ним.

Иванов не очень хорошо знал Москву, поэтому спросил профессора, как дойти до Сухаревских переулков, причем поскорей.

– Покажите на карте, – предложил Иванов.

– Вам надо перейти Тверскую по Большому Палашевскому, – провел профессор по карте сточенным карандашом. – Буквально напротив будет Настасьинский переулок. Пройдете сквозь него…

– Какой переулок? – спросил Иванов тупо.

– Настасьинский, – повторил профессор. – Потом пойдете…

Иванов уже не слышал – вспоминал.

…Она выскочила из кустов, вся осыпанная мелким березовым золотом. Иванов шагнул навстречу и в первую минуту подумал, что это не та девушка, которую он ждет: глаза у нее были не голубые, а сплошь черные. Да ведь это зрачки так расширились от ужаса, она почти обезумела, до того ей страшно! Надо было что-то сделать немедленно, чтобы привести ее в себя, что-то сказать – и он заговорил, улыбаясь как ни в чем не бывало:

– Здравствуйте, Настасья Николаевна. Давайте по лесу немножко прогуляемся, хорошо, Настасья Николаевна?

Она заморгала, и Иванов увидел: безумные эти зрачки сужаются, открывая ясную голубизну, – словно тучи ушли с неба! И вдруг она засмеялась, положила руку на его рукав:

– Давайте прогуляемся. А вас как зовут?

– Господин Иванов, – ляпнул он, почему-то растерявшись и не подумав назвать свое имя.

– А меня – Настасья…

Теперь ее голубые глаза смеялись – такими он их и запомнил, такими они и снились ему чуть ли не каждую ночь.

– Достаточно, – прервал Иванов профессора. – Карту я возьму, как-нибудь разберусь по пути.

И быстро пошел к двери.

– На ночлег-то вернетесь? – окликнул растерянный Пермяков.

– Не знаю. На всякий случай прощайте.

– Прощайте…

Иванов уже ничего не слышал.

Конечно, это была сентиментальная глупость – это желание как можно скорей оказаться в Настасьинском переулке. Он по-прежнему не представлял, какой дом нужен ему на Сухаревке, как он сможет кого-то там найти в опускающихся на Москву сумерках – фонари кое-где горели только на Тверской, а в переулках уже скопилась темнота, – и все же он почти бежал вперед. В Настасьинский.

Пересек Тверскую.

Какая-то фигура плелась впереди.

– Это что за улица? – крикнул Иванов.

– Настасьинский переулок, – слабо откликнулся голос.

Иванов остановился, коснувшись стены ближайшего дома, словно погладил, словно храбрости набрался, потом снова зашагал, поглядывая по сторонам. Высокие каменные доходные дома иногда словно проваливались, чередуясь с низенькими, оставшимися еще с прежних времен, или с заборчиками, окружавшими палисады.

«Конечно, я сошел с ума, – угрюмо признался Иванов сам себе. – Надо думать о ее жизни, а я думаю о своей. Надо думать о ее спасении, а я думаю о своей любви. Откуда это все взялось? Когда началось? Там, в лесу? Или в сгоревшем имении, в этом страшном имении, где вокруг собрались тени несчастных убитых Филатовых и Козыревых, и я запел, чтобы отогнать их, чтобы развеять ее страхи:

– Leise flehen Lieder

Durch die Nacht zu dir;

In den stillen Hain hernieder,

Liebchen, komm zu mir!..»

«Liebchen…»[84] Да, это правда!

Внезапно откуда-то налетел, будто легкий ветерок, перебор фортепианных клавиш. Кто-то неподалеку наигрывал эту же самую мелодию, пытаясь подобрать на слух, сбиваясь и начиная вновь: ля-си-ля, ре второй октавы, ля, соль-ля, соль, ре, соль, ля, соль, соль-фа, ми, фа…

«Leise flehen Lieder Durch die Nacht zu dir…» Или как в том русском переводе, пусть и неточном, но таком чудесном: «Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной…»

Это ему мерещится, конечно. Галлюцинация, вызванная воспоминанием!

А впрочем, нет. Музыка слышна наяву. Вон оттуда, из домика с мезонином, скрывшегося меж высокими доходными домами. Улицы пустынны, ни извозчиков не слышно, ни трамваев, ни грузовик с солдатами не пронесется, ни даже шагов редких прохожих – только поэтому и смог Иванов расслышать этот легкий перебор клавиш, а потом и девичий голос:

Leise flehen Lieder

Durch die Nacht zu dir;

In den stillen Hain hernieder,

Liebster, komm zu mir!..

Странно… Девушка пела не «Liebchen», «любимая», а «Liebster» – «мой любимый».

Иванов привстал на цыпочки перед занавешенным окошком, из которого лилась музыка, подтянулся, пытаясь заглянуть в щель между шторами, но в эту минуту что-то больно уткнулось ему между лопаток и знакомый голос произнес:

– Руки вверх!

* * *

ВОСПОМИНАНИЯ

В доме Ипатьева, где теперь жила семья, всем заправлял вечно пьяный рабочий по фамилии Авдеев, грубый и раздражительный. Теперь узников охраняли бывшие рабочие с заводов Сысерти и Злоказова.

Порядки здесь были строже, чем в Тобольске: в город выпускали редко, только на рынок. И надо было еще уговорить начальника, чтобы позволил солдату сопровождать сестер! На рынке покупали продукты и продавали что-нибудь из украшений. Обед готовили Татьяна или повар – готовили на примусе, и каждый раз это было мучение.

Купеческий дом, в котором теперь жили, был небольшой и тесноватый. Электричества и водопровода не имелось, колодцы находились в саду и во дворике. Солдаты болтали, что при прежних хозяевах в садовый колодец бросилась их дочь, которую хотели выдать за нелюбимого. Теперь его обходили стороной, носили воду из огорода. Охранники потешались… может быть, они наврали, нарочно так сказали, но все равно сестрам страшно было заглянуть в этот глубокий колодец.

Теперь семья занимала пять комнат. Одна – для родителей и больного брата, вторая – для сестер, третья – столовая, ну и еще две каморки: одна для слуг-женщин, другая для слуг-мужчин.

Вскоре вокруг дома возвели второй забор. Потом закрасили окна, так что даже небо теперь можно было увидеть лишь сквозь самые верхние, оставшиеся не закрашенными участки стекол. Ни газет, ни писем заключенные не получали. Даже доктора к Алеше пускали неохотно! Казалось, Авдееву доставляло удовольствие отказывать императорской семье в самых скромных просьбах.

Впрочем, таковы же были и его предшественники.

Семье разрешалось пользоваться кухней и ванной, но для этого нужно было собирать дрова на растопку, а солдаты очень редко снисходили до того, чтобы наносить достаточно воды.

Ипатьевский дом оказался очень сырым. Поначалу вновь прибывшим даже не дали кроватей, и сестрам пришлось спать на пледах прямо на полу: Маша свою кровать в комнате родителей уступила Алеше. Спустя несколько дней им привезли складные кровати, которые были в числе их багажа в поезде. Другие вещи отправили в Совет, и большая их часть исчезла навсегда. А то, что доставили в Ипатьевский дом, сложили на чердаке, откуда заключенным не разрешалось их брать. Все это имущество постепенно было разграблено солдатами.

Как-то раз младшая сестра попросила разрешения взять на чердаке вторую пару туфель, однако Авдеев не разрешил – возможно, просто из вредности. А случившийся тут противный рыжеглазый солдат захохотал и крикнул: «Да тебе до конца жизни и этих-то не износить!»

Девушке стоило огромных усилий не показать ему свой ужас и ненависть к нему. Но она уже ко многому привыкла – и бровью не повела, мимо прошла.

И не он один пророчил семье самую печальную участь…

Приходили в дом Ипатьева двое отвратительных субъектов: Голощекин и Белобородов. Они ни с кем не здоровались, вели себя грубо. Белобородов все твердил о казни во Франции короля Людовика и королевы Марии-Антуанетты. Настаивал, что семья простой народ морочила, держала в темноте, что в России потому мало грамотных людей, одни мошенники и жулики. Приходила досужая публика, кричала через забор: «Вы поцарствовали, помучили бедных людей! Вы были всем, а стали ничем, вас скоро казнят!»

Об этом старались не думать, но это плохо удавалось.

К тяжелой жизни и угрозам постепенно привыкли. Куда трудней было привыкнуть к тому мучению, которым теперь стало хождение в уборную. Без сопровождения солдат в доме было шагу не ступить – они и в уборную девушек сопровождали, непременно отпуская гнусные, а то и вовсе грязные реплики. Надо было научиться их не слушать, не слышать этих реплик, не обращать на них ни малейшего внимания!

Этому удалось наконец научиться, но младшая сестра ничего не могла с собой поделать, когда следом тащился тот, с носом башмачком, который так и норовил дернуть дверь (запирать ее было строго воспрещено!) и заглянуть в уборную. Отчего-то его реплики в ее адрес были самыми мерзкими и оскорбительными. Казалось, он ненавидит младшую сестру больше всех остальных.

Да и прочие не сказать, чтобы семью очень уж любили! Солдаты вели себя скверно, часто напивались, безобразничали, играли в карты на деньги и дрались. Авдеев был способен воспринимать разумные доводы, лишь когда не был пьян. На этом и погорел.

В начале июля его заменили Яковом Юровским.

Для начала новый комендант приказал заключенным сдать все их драгоценности. Теперь у них оставалось только то, что было спрятано в одежде, и продать на базаре даже украдкой уже ничего было нельзя.

Юровский, как и его предшественники, тоже любил запрещать все подряд. Жара в Екатеринбурге стоит летом невыносимая, но лишь с большим трудом заключенным удалось добиться разрешения открывать на ночь окна. Было очевидно, что представителей Совета пугала сама мысль о возможном побеге заключенных. Но ведь это было совершенно нереально – да и кто бы смог помочь им в этом?

А между тем солдаты становились все более и более безалаберными и наглыми. Был случай, когда в течение двух дней семье не приносили никакой еды, и они вынуждены были обходиться своими скромными запасами (в основном макаронами), которые повар привез еще в мае из Тобольска. На следующий день, к счастью, монахини из ближнего монастыря принесли яиц и молока, чего раньше не позволяли, а также муку, из которой испекли свежий хлеб.

Сестры помогали Анне Демидовой в работе по дому: стирали и гладили белье, штопали одежду, мыли посуду и по очереди читали брату. Иногда из караульной поступало распоряжение, чтобы сестры все бросили и сыграли на фортепьяно для развлечения охраны.

Солдаты наглели, наглели страшно! Стены и притолоки дверей были испещрены похабными стишками, где то и дело встречались имена этого дьявольского отродья, Григория, и их матери, снабженные гнусными эпитетами и рифмами, издевки над отцом, а то и признания сестрам в тех чувствах, которые они возбуждали в этой солдатне.

Эти чувства не льстили – они оскорбляли!

Особенно давал себе волю тот – с рыжими глазами и носом башмачком. Младшая сестра его боялась, презирала и ненавидела. Страх не показывала, а презрение и ненависть не скрывала.

А потом случилось вот что. Однажды высунулась она из окна в верхнем этаже – и вдруг рядом просвистела пуля. Оказывается, в нее стрелял тот солдат!

Пожаловались коменданту, а тот лишь плечами пожал:

– Не надо было высовываться! В следующий раз он ее убьет – и правильно сделает!

Теперь к числу кошмаров, которые донимали младшую сестру, прибавился еще один. Ей снилось дуло винтовки, из которого вылетала не пуля, а – залпом! – все те гнусные, грязные, пошлые стишочки, которыми изводил ее тот солдат. Они ударяли ее в лицо, оплетали горло растопыренными щупальцами-словами, душили, а голос коменданта отдавался в ушах погребальным звоном:

«В следующий раз он ее убьет – и правильно сделает!»

* * *

«Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление вынесено было в Москве. (…) Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Кончено, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все, – ответил Свердлов, – а что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях»[85].

* * *

Иванов резко отпрянул, развернулся, локтем выбив оружие, подхватил его на лету и направил на нападавшего:

– Руки вверх!

– Господин Иванов? – пробормотал дрожащим голосом Верховцев. – Это вы?! Господи… почему…

– Что произошло? – резко спросил Иванов. – Почему вы исчезли из Петрограда и скрываетесь от меня в Москве?

– Мы бежали из Петрограда, потому что Ната чуть не погибла, – сухо ответил Верховцев.

– Что?!..

– Что слышите. Вместо нее погибла Вера Инзаева. Вам что-нибудь говорит это имя?

– Абсолютно ничего.

– Это была близкая подруга… сестер Наты. Наша девочка была у нее в гостях. Мы туда несколько раз приходили вместе – ее сопровождали то я, то моя жена, ведь сидеть взаперти ей было уже нестерпимо. Иногда она гуляла с Верой. Подробности я расскажу потом, главное, что Вера погибла, а Нате удалось убежать. Я счел за лучшее увезти ее из Петрограда так быстро, как только смог. Мы надеялись на помощь Риты Хитрово, но она собиралась уезжать. Я оставил вам след…

– Да, я понял, – кивнул Иванов. – Но след должен был привести меня в Сухаревский переулок. Почему же вы затаились здесь?

– Если вы побывали в Сухаревском, то видели, наверное, сгоревший дом, – проговорил Верховцев, постепенно овладевая собой. – Вас Луканов сюда направил? Мы дали ему этот адрес и просили подстеречь ваше появление.

– Я не видел никакого Луканова и никакого адреса ни от кого не получал, – качнул головой Иванов.

– Как же вы сюда попали? – изумился Верховцев.

– Это не имеет отношения к делу, – буркнул Иванов, чувствуя себя дурак дураком. Но тут же он вспомнил все те вопросы, которые мучили его по пути из Перми, и понял, что не сможет разговаривать с Верховцевым спокойно, не получив ответы на них. – Помните, я говорил вам об убийстве и мерзком ограблении Филатовых?

– Помню ли я?! – возмущенно воскликнул Верховцев.

– У меня есть достоверные сведения, что провалом операции мы обязаны каким-то людям, которые были прежде связаны с Особым корпусом жандармов.

Верховцев покачнулся:

– Что вы имеете в виду?

– Пока ничего, – сказал Иванов. – Кроме того, что из этого корпуса в деле участвовали двое: вы и я. Про себя я знаю совершенно точно, что я не предатель.

– Видите ли, я про себя тоже совершенно точно знаю, что я не предатель, – спокойно парировал Верховцев. – Более того: убежден, что и вы не предатель. Иначе та, чье спасение было вам поручено, тоже погибла бы.

– С ней… все хорошо? – с трудом выговорил Иванов.

Верховцев пожал плечами:

– Очень тоскует, очень беспокоится, поет… слышали ведь? Одно и то же поет. Но вернемся к предательству. Вы были знакомы в Петербурге с Подгорскими?

Иванов пожал плечами:

– Не припомню таких.

– А фамилия Богданов вам что-нибудь говорит?

– Ничего.

– Среди моих сотрудников до тысяча девятьсот четырнадцатого года значился Алексей Степанович Богданов, – начал рассказывать Верховцев. – Он начинал работу с Филатовыми, но потом провалил одно дело, другое и был уволен в отставку. Богданов приятельствовал с Маврикием Семеновичем Подгорским, который тоже работал с Филатовыми, был на хорошем счету, однако умер в семнадцатом году. Перед смертью он просил меня помогать его семье, сыну. Может быть, взять его на службу. Но Павел Подгорский оказался ни на что не годным бездельником, и я не смог и не захотел исполнить просьбу его отца. К тому же, в отличие от старшего Подгорского, младший был сторонником Керенского. Мы расстались если не врагами, то и не по-дружески. Впрочем, я и думать о них забыл. И вот позавчера мне случайно попало в руки одно письмо. Его написала Вера Инзаева своей подруге Маргарите Хитрово. Написала еще до появления Наты в Петрограде. Вера была неизлечимо больна и этим письмо прощалась с Ритой. Но там есть строки, которые меня насторожили. У вас есть ручной фонарь?

– Конечно, – кивнул Иванов, доставая из кармана походный фонарик, который работал, только если постоянно нажимаешь на пружину-рукоятку. Зато не было проблем с батареей, которая вечно разряжалась или текла в самый неподходящий момент.

Лампочка горела тускло, однако достаточно для того, чтобы Иванов смог пробежать взглядом по аккуратно написанным строкам, выхватывая только основное:

«Ритка, дорогая, совершенно не уверена, что выйдет еще оказия в Москву, поэтому хочу проститься с тобой сейчас. Сегодня узнала, что врачи оставляют мне три, много четыре месяца. Самые худшие подозрения подтвердились… иногда бывает очень тяжело… Было одно счастье – любовь к Вите Дунаеву… да и та вся вышла. Виктор исчез – возможно, погиб. Вот и меня скоро не будет, может быть, на том свете повидаемся с Витей, с Олечкой, с Татьяной и всей семьей…

Молю бога, чтобы послал мне на пути какого-нибудь душегуба. Главное, чтобы одним ударом…

…Поговорить больше не с кем… Подгорские, кроме всего прочего, хают самым отвратительным образом несчастных убитых в Екатеринбурге, злорадствуют на их счет, что мне глубоко отвратительно и непереносимо. Из-за такого же отношения к семье я выгнала вон и Степана Бородаева – помнишь, был у меня такой поклонник? Он теперь в Москве, да и живет поблизости от тебя, в Спир. п-ке, кажется, дом 12/9. Ты должна его помнить. Держись от него подальше. Оказывается, и среди наших могут быть люди весьма опасные и скользкие, что так ужасно показал февраль 17-го года. Кроме того, до меня дошли некоторые слухи о генерале Д., сподвижнике адмирала К., – собственно от Подгорского. Этот Д. для Павлика, для Степана царь и бог, а по-моему, просто сумасшедший. Он выставляет себя ярым сторонником семьи, однако у него навязчивая идея разрушения всего, что свято для русского народа. Он готов на все, лишь бы возбудить в этом народе еще большую ненависть к большевикам. Павлик и Степан тоже это исповедуют. Как же это страшно, как жестоко по отношению к несчастной России… Они погубят ее так же верно, как губят современные мараты…»

Иванов прикрыл глаза, постоял молча, подумал. Вспомнились слова Александра Федоровича Кирсты о том, что, по приказу Дитерихса, в Петрограде и Москве создается некая тайная организация, которая должна уничтожить последний след, о том, что Кирста подозревает: именно Дитерихс стоит за провалом операции по спасению царской семьи, потому что кто-то из императорской семьи, чудом оставшись в живых, оказался бы серьезным осложнением в случае победы над большевиками, ибо монархия стала бы той силой, перед которой на сей раз не устояла бы демократия.

«Ни Колчаку, ни Дитерихсу не нужен живой государь – им нужно обострить ненависть народа к его убийцам. Они думают, что эта ненависть будет куда большей движущей силой. Они ошибаются, это мне совершенно ясно!» – сказал тогда Кирста.

О том же писала и эта умница – Вера Инзаева. А еще она назвала имена…

– Извините, Петр Константинович, – сказал Иванов. – Извините. Значит, предателями оказались дети ваших сотрудников. Они вошли в одну из организаций, которым покровительствовал Дитерихс, и… Осталось только встретиться с этими людьми.

– Что, прямо сейчас пойдете? – спросил Верховцев, и Иванов почувствовал, что Петр Константинович улыбается.

– Есть искушение, – проговорил Иванов, уязвленный этой улыбкой, размышляя, не выдал ли он себя, и стыдясь того горя, которое вдруг охватило его, когда он понял, что надо уйти, так и не повидавшись с той, которая тихо пела там, за окошком. – Есть искушение застать Богданова врасплох прямо сейчас. Я так понимаю, он живет в Спиридоньевском переулке? Я случайно оказался неподалеку сегодня, в Трехпрудном, надеюсь, и Спиридоньевский найду.

– Идем вместе, – решительно заявил Верховцев, – но сначала все же ответьте: как вы нас нашли?

– Да очень просто, – засмеялся Иванов, – иду по Москве, вижу табличку: «Настасьинский переулок». Дай, думаю, посмотрю, что за переулок такой…

У него сорвался голос – все-таки было совсем не до шуток. Он словно зажал себя в кулак, чтобы Верховцев не понял, какие чувства им сейчас владеют. Чувства, на которые он не имеет права!

– Надеюсь, великая княжна здорова? – поинтересовался он самым светским тоном, на который только был способен.

Верховцев хмыкнул и с силой хлопнул его по плечу.

А из окошка снова полился тоскующий девичий голос:

In den stillen Hain hernieder,

Liebster, komm zu mir!..

– Да пришел он, пришел, твой Liebster! – вдруг вскричал Верховцев и от всей души захохотал.

Дверь распахнулась. В освещенном проеме вырисовался тонкий девичий силуэт. И господин Иванов понял, что сегодня он уже никуда не пойдет.

* * *

Дунаев проснулся ни свет ни заря. Файка еще похрапывал, из-за двери той комнаты, где спал Степан, тоже не доносилось ни звука. Дунаев ушел на кухню, прихватив адресную книгу «Вся Москва» и какую-то пожелтевшую от времени тетрадку, которая отыскалась среди книг, раскрыл приложенный к адресной книги план города, карандашом аккуратно разлиновал ее на квадраты, поставив в каждом номера, переписал все фамилии на Сух-, пометил, кто в каком квадрате живет, – и понял, что теперь можно начинать этот титанический труд. Он мог быть закончен быстро, если все жильцы окажутся дома, или затянуться надолго, если придется по одному и тому же адресу заходить несколько раз.

Занимаясь всей этой кропотливой работой, Дунаев вдруг почувствовал себя почти счастливым. Легко было догадаться, почему. Это была привычная работа, такая, которую ему не раз приходилось исполнять раньше, когда он был настоящим сыскным псом, облеченным властью и сознающим государственную важность того, что он делает. Он был винтиком отлаженного механизма, на поддержку которого всегда мог рассчитывать в случае чего. Сейчас он стал мстительным одиночкой, но то, что в поисках убийцы Веры появилась некая система, некая строгая логика, ободряло его и внушало надежду. Он почти не сомневался, что среди этих многочисленных Сух- рано или поздно отыщется след, который приведет его к Верховцеву и Нате – убийцам Веры.

Вдруг чуть не впервые явился почти болезненный, пугающий своей безответностью вопрос: зачем они это сделали? Почему?!

Он зло мотнул головой и снова взглянул на свое рукомесло: исчерченный план Москвы и списки.

При самом лучшем раскладе хождений тут на неделю. Если бы подключился Степан, дело пошло бы скорей… но надежды на это маловато, а Файку одного на такое дело не отправишь: он, конечно, хитер и приметлив, а все-таки вид его доверия не вызывает – вряд ли с ним будут откровенны.

Вопрос, вызывает ли его собственный вид у кого-нибудь доверие и будут ли люди откровенничать с ним, Дунаев предпочел себе не задавать, только вздохнул ностальгически по старым временам, когда он мог явиться к кому угодно в сопровождении жандарма или городового, назвать свою должность – и всякий, хотел он того или нет, обязан был развязать язык и сообщить господину судебному следователю все, что того интересовало.

В кухню вошел мрачный Степан, разжег керосинку, бухнул на нее чайник и сообщил, что на завтрак только кипяток и по паре сухарей, отнюдь не сдобных: еды никакой нет, заварка вчера тоже кончилась, карточки на продукты он отдал хозяйке, а та, уехав, прихватила их с собой, денег же – идти на базар – у него почти не осталось, есть рублей двадцать, их только на пирожки хватит, и то на несколько штук.

На сей раз намек был разгадан Дунаевым мгновенно.

– А где тут у вас продукты без карточек раздобыть можно?

– Да где больше, как на Сухаревке? Вчера торговли не было – по случаю праздника, – а нынче опять откроется.

– Надо же, какое совпадение, – усмехнулся Дунаев. – Рынок на Сухаревке, доктор Сухарев…

– Да нет никакого доктора Сухарева, я вам еще вчера говорил, – пробурчал Степан. – Нет никакого…

– Я тут подумал над вашими вчерашними недоговорками, – резко прервал его Дунаев. – Вы намекали, что эта Ната-Настя – воскресшая чудным образом великая княжна Анастасия? Позвольте вам сказать, что я это считаю полной чушью.

Степан посмотрел исподлобья:

– Позвольте вас спросить, почему?

– Да потому, что Анастасия Николаевна не стала бы Веру убивать, только и всего. Не могу я в это поверить, ни за что не поверю! Скорее признаю более правдоподобным сам факт ее воскресения, чем то, что эта девочка стала убийцей!

С этими словами он уткнулся в свои записки, чувствуя затылком взгляд Степана.

– Что это у вас? – спросил через некоторое время Бородаев.

– Перечень адресов, по которым я намерен пройти, – сказал Дунаев, вызывающе вскидывая голову. – На сегодня хотелось бы вот эти обежать, они поближе. Сейчас пойду на Абрат, где живет господин Сухаревский, потом…

– Что вы сказали?! – вцепился в край стола Степан. – Сухаревский?

– Ну да, – не без удивления кивнул Дунаев. – Что с вами?

– Кажется, я идиот… – пробормотал Степан. – Кажется, мы оба идиоты! Ну ладно, вам-то еще простительно, вы Москву можете не знать, но мне-то, который тут вырос, не обратить внимания… Сухарев! Сухаревский! Да ведь это не человек!

– То есть как… – начал было Дунаев, и тут у него даже лоб заломило от внезапной догадки: – Сухарев… Сухаревский… Сухаревка! Вы хотите сказать, это была не фамилия, а название улицы?!

– Вернее, переулка, – воскликнул Степан. – Вернее, одного из двух переулков: Большого и Малого Сухаревских. Их еще называют Сухаревыми переулками.

– Получается… что же это получается? – возбужденно забормотал Дунаев. – Получается, Верховцев не следы заметал, как вы решили, а оставлял кому-то сообщение о том, где их искать?

– Вот именно! – энергично кивнул Степан. – И я даже знаю, кому. Своему сообщнику, помощнику! Тому самому человеку, который приходил вчера в полдень и искал Риту, а потом звонил акушерке Сушковой. Думаю, он тоже не сразу понял, что это не фамилия доктора. Хорошо, если он все еще этого не понял, если только потом его не осенило – точно так же, как нас! Тогда у нас есть шанс добраться до Верховцевых раньше, чем этот неизвестный помощник-сообщник, который может нам помешать.

– Вас, – пробормотал Дунаев. – Вас осенило, а я уж так, позже сообразил. Ну что же, догадка на славу! Она мне, сказать по правде, нравится куда больше, чем эти бредни насчет воскресшей великой княжны-убийцы!

– Ехидствуете, господин матерьялист? – хмыкнул Степан, наливая в стаканы едва подсвеченный заваркой кипяток. – Ладно, оставим потусторонние силы в покое. Поговорим о живых.

– А кто живой-то? – послышался сонный голос, и в кухню вошел, протирая глаза, всклокоченный Файка.

– Да мы все пока что, – сообщил Степан. – Давайте быстро пейте чай…

– Чай? – сморщился Файка, заглядывая в свой стакан.

– Чем богаты, – разве руками Степан.

– Сегодня же я побываю на Сухаревке и раздобуду продуктов, – пообещал Дунаев.

– Предлагаю поступить так, – сказал Степан. – За продуктами отправится гражданин Сафронов. Дайте ему денег, он будет у нас по снабженческой части. Мы с вами заходим к Ирине Васильевне, узнаем приметы человека, который вчера интересовался Ритой, потом идем по Сухаревским переулкам и внимательно глядим по сторонам. Его, – он мотнул головой в сторону Файки, – Верховцев и Ната могли видеть, ему там лучше не мелькать – как бы не спугнул их.

– Логика прослеживается, – пробормотал Дунаев. – Так и поступим.

Против ожидания Файка не спорил, не повторял, что он видел и «буржуя», и «убивцу», а потому именно он должен идти их искать. Дунаев подозревал, что бедняга сильно проголодался, и жажда мести померкла перед голодом. Голодное брюхо, так сказать, к мести глухо! Тот, кто продукты купит, поест, конечно, раньше остальных.

Однако, добравшись до своих финансов, Дунаев разочаровался: в наличии оказалось только триста рублей.

– Только! – усмехнулся Степан его разочарованию. – По московским ценам совсем немало. Впрочем, цены растут как на дрожжах. Это все ваши припасы?

– Во, швырялся ведь деньгами направо и налево! – хозяйственно проворчал Файка. – Калоше этому скока кинул?!

Дунаев скрипнул зубами. Да, в Петрограде, когда след был еще горяч, он несся по нему, ни о чем не думая, в самом деле швыряясь деньгами направо и налево, а сейчас ясно, что погоня затягивается невесть насколько и надо беречь и силы, и деньги.

Он подумал о ценностях, зашитых в пояс. Ну что же, видимо, придется что-нибудь из них продать, деваться некуда. Однако это сделает, конечно, он сам. Файке можно верить только до определенного предела, это совершенно понятно.

– Денег больше нет, но я знаю, где их взять, – сказал Дунаев уклончиво. – Но на сегодня, я так понимаю, хватит?

Файка пожал плечами с унылым видом, который громче слов говорил о его сомнениях.

Уйдя умываться в холодную и грязноватую ванную комнату, Дунаев вспорол карманным ножиком край подшивки пояса и выдавил оттуда то, что лежало с краю. Это оказалась золотая запонка с гравировкой на камне: Ф&Н. Удалось также срезать со связки одну жемчужину, а потом заколоть прореху двумя булавками. Жемчужину и запонку Дунаев сунул в карман гимнастерки, застегнул клапан. Вспомнил, как продешевил в Ревеле, и решил теперь торговаться подольше, чтобы выручить побольше. Возможно, впрочем, если им повезет в Сухаревских переулках, все эти московские приключения окончатся довольно скоро.

Выйдя из дому, двинулись сначала вместе. Однако на Большой Бронной, около дома, где еще недавно жила Рита Хитрово, Степан сказал, что на Сухаревку лучше приходить пораньше: потом продукты расхватают. Он объяснил Файке, как туда добраться по Садовой, чтобы не заплутаться в переулках, и они простились.

– Слушайте, – вдруг приостановился Дунаев, – как же мы не подумали… но ведь Сухаревские переулки, думаю, не из одного дома состоят?

– Разумеется, нет, – взглянул на него насмешливо Степан. – Там и каменные дома стоят, и лачуги… О черт!

Лицо его омрачилось: значит, и он понял.

– Вот именно! – кивнул Дунаев. – В каком именно из этих домов и лачуг мы будем искать Верховцева и Нату?

– Обойдем все, если понадобится! – решительно заявил Степан, свернув к дому.

Ирину Васильевну они встретили уже на дорожке среди облетевших сиреней: женщина, помахивая небольшим бидоном, спешила, по ее словам, занять очередь в молочную, и сейчас ее волновало только это. Она даже не спросила, зачем Степану и его молчаливому бородатому спутнику знать, кто спрашивал о Хитрово и ее гостях. Торопливо описала смуглого, чернобрового, черноглазого, заросшего густой щетиной человека в кожаной куртке и фуражке.

– Поди, чекист, – бросила она неприязненно. – И физиономия такая черная, заросшая, глаза чернющие… не то еврей, не то грузин. У них ведь что Троцкий, что Свердлов, что этот… как его, забыла фамилию… все они на одну рожу!

– И вы ему рассказали про звонок Риты? – возмутился Степан. – Рассказали про тех, кто к ней приезжал?

– Это вы, милостивый государь, можете себе позволить вопросами таких людей манкировать, – покраснела от злости Ирина Васильевна. – У вас, небось, под полой револьвер спрятан. А я женщина, я одна живу, заступиться за меня некому, я ни с кем ссориться не хочу, мне безразлично, кто и о чем спрашивает, вы или чекисты, один или другой!

Голос ее зазвенел слезами.

– Скажите, Ирина Васильевна, – мягко проговорил Дунаев, которого вдруг осенило догадкой, – а Рита никаких цифр не называла? И не спрашивал ли об этом этот самый человек в черном?

Ирина Васильевна взглянула исподлобья:

– Про цифры он не спрашивал, а Рита и правда сказала одно число.

– Какое? – Дунаев резко подался к ней.

Ирина Васильевна побледнела; испуганно отпрянула, загремев бидончиком, забегала глазами по лицам Дунаева и Степана. Похоже, ничего доброго она там не прочитала, потому что испуганно пролепетала:

– Да вот когда она говорила телефонистке, что нужен ей доктор Сухаев, обмолвилась, номер-де его начинается на восемнадцать, а дальше она не помнит.

– Ага! – воскликнул Степан радостно.

– Вы это тому человеку сообщили? – вкрадчиво проговорил Дунаев.

– Да я ж сказала, что он ни про какие цифры не спрашивал, – пролепетала Ирина Васильевна. – Зачем я буду болтать, коли меня не спрашивают, сами посудите? Ох, господа, отпустили бы вы меня! Все молоко разберут!

– Идите, – махнул рукой Дунаев. – Спасибо вам!

Ирина Васильевна с облегчением перекрестилась и побежала в свою молочную, гремя бидончиком, на сей раз весело.

– Восемнадцать, – повторил Степан, поглядывая на стиснувшего зубы Дунаева. – Вот вам и номер дома. А что это с вами?

– Не то еврей, не то грузин, глаза чернющие… – повторил Дунаев. – Мне это что-то напоминает! Но что, вернее, кого?..

– Ладно, потом вспомните, – отмахнулся Степан. – Идемте скорей!

Они вышли на Страстную площадь, и Степан вдруг сказал:

– Ходят слухи, что ее вот-вот переименуют в площадь Декабрьского восстания.

– В смысле, в честь декабристов?

– Да бросьте, – ухмыльнулся Степан. – Это для большевиков плюсквамперфект. К тому же декабристы страшно далеки от народа, как Ленин-Ульянов выразился в одной из своих работ.

– Вы что, Ленина читали? – ужаснулся Дунаев.

– Приходилось, – спокойно кивнул Степан. – Умнейшая сволочь. Опаснейший враг. А врага надо изучать, чтобы с ним бороться. Проникать в его психологию. Вот вы, конечно, изучали воров, убийц и прочих тварей, которых ловили?

– Разумеется, – кивнул Дунаев – и вдруг споткнулся, увидев огромный плакат на стене какого-то высокого дома: «Дисциплина и труд буржуя перетрут!»

– Кошмар какой-то, – с отвращением сплюнул он.

– Чтоб они сами себя перетерли! – проворчал Степан.

Больше они не обменялись ни словом. Шли быстро, сворачивая в какие-то неизвестные Дунаеву улицы и переулки, проходные дворы, дважды перемахнули через заборы – и как-то внезапно оказались в неширокой улице с грязными, неприглядными строениями по обе стороны.

Она оказалась пуста, словно вымерла, только вдали клубилось облако пыли и звуков, из которого словно бы поднималась остроугольная башня с большими часами.

– Это Сухаревка, – махнул рукой Степан. – Думаю, все здешнее население там. Кто с возов продукты тырит, кто пирожки с собачиной продает.

– С собачиной! – скривился Дунаев.

– Спасибо, что хоть не с человечиной, – сухо проговорил Степан. – Кто махорку, с травой смешанную, выдает за чистейший табак, кто самогонку разбавленную – за чистый спирт. Кто по карманам шарит, кто сумки срезает. Всякому заделье найдется. Очень мне странно, что чистая петроградская публика решила приютиться в такой московской грязище, как Грачевка.

– Почему Грачевка? – удивился Дунаев.

– Раньше эти места так назывались, – пояснил Степан.

И вдруг замер, уставился вперед:

– Смотрите-ка! А ведь это и есть восемнадцатый номер…

Дунаев недоверчиво посмотрел на обгорелые развалины какого-то дома:

– С чего вы взяли? Таблички не видать. Хотя, если слева шестнадцатый, а справа двадцатый, похоже, вы правы.

– Легко догадаться, – мрачно кивнул Степан. – Интересно, куда же подевались интересующие нас персоны? Ушли? Или нашли здесь другой приют?.. – Он разочарованно огляделся: – Однако тут и поспрашивать не у кого про интересующих нас персон… – Но вот встрепенулся, махнул рукой: – Эй, мил-человек! Скажи-ка нам…

Дунаев увидел, как из какой-то подворотни, грохоча колесами по булыжнику, выкатилась коляска с безногим инвалидом в грязной телогрейке. Угрюмое, заросшее бородой лицо, седые космы торчат из-под треуха:

– Чего надо?

– Слышь, – Степан присел перед ним на корточки, заглянул в темные недобрые глаза: – Не видел тут троих людей?..

– Да побольше видел, – хмыкнул безногий.

– Весельчак! – одобрительно хлопнул его по плечу Степан. – Но я говорю о мужчине лет сорока, а с ним были две женщины. Одна совсем молоденькая. Небольшого роста, глаза голубые, хорошенькая такая.

– Хорошенькие все вон там собрались, – безногий ощерил почерневшие зубы, мотнув головой в сторону одного из домов.

– Да нет, мне гулящие без надобности, – брезгливо поморщился Степан.

– А такой, какая тебе надобна, я не видал, – равнодушно ответил безногий, сильным толчком направляя свою каталку в ту же подворотню, откуда появился.

Степан и Дунаев стукнулись еще в несколько дверей, поговорили еще с несколькими неприветливыми обитателями Сухаревского переулка, которые все как один не видали здесь чужих, – и наконец вернулись к обгоревшим развалинам.

– Ну, здесь-то их точно нет, – уныло сказал Степан, глядя на обгорелые стены.

– Да, – кивнул Дунаев. – Здесь их точно нет. Но сквозь землю они все же не провалились. Где-то они существуют. Где-то нашли приют. И я буду их искать.

– Каким образом?

Дунаев отвел глаза:

– Возможно, ваша догадка оказалась ошибочной. Возможно, Сухарев это и в самом деле доктор…

Он осекся, глядя на черную грязь, вылезшую из-под обгоревшей стены чуть ли не на середину дороги.

– Нет, вы не ошиблись, – проговорил он хрипло. – Ната была здесь!

– Что вы там увидели? – с любопытством спросил Степан, наклоняясь.

Дунаев присел на корточки и показал на отчетливо видный под самой стеной сгоревшего дома отпечаток маленького правого женского башмака с узким носом и круглым каблучком, слегка вдавленный влево, как если бы его обладательница чуть косолапила.

– Точно такой же след я видел в одном петроградском дворике, когда гнался за Натой после гибели Веры, – пояснил Дунаев, поднимаясь. – Была-то она здесь, была, но вот куда делась потом?

– Одно радует, – не без ехидства пробормотал Степан, – что я все же не ошибся, и по адресам всех Сухаревых-Суховых города Москвы ходить вам не придется. Кстати, я не уверен, что тех, кого мы ищем, здесь нет. Просто затаились. Рано или поздно они выползут, не сомневаюсь. Нам надо их стеречь. У меня есть кое-какие мысли на сей счет. А сейчас пойдемте. Мы не должны тут примелькаться и спугнуть их.

Они быстро пошли по направлению к рынку.

Из подворотни выехал на каталке безногий, проводил их мрачным, ненавидящим взглядом – и снова скрылся.

* * *

«18-го июля состоялось первое заседание Президиума Ц. И. К. 5-го созыва. Председательствовал тов. Свердлов. Присутствовали члены Президиума: Аванесов, Сосновский, Теодорович, Владимирский, Максимов, Смидович, Розенгольц, Митрофанов и Розинь.

Председатель тов. Свердлов оглашает только что полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова.

В последние дни столице Красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехо-словацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевший целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду этого Президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16-го июля.

Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре высланы в Москву со специальным курьером.

Сделав это сообщение, тов. Свердлов напоминает историю перевода Николая Романова из Тобольска в Екатеринбург после раскрытия такой же организации белогвардейцев, подготавливавшей побег Николая Романова. В последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, и только события последнего времени помешали осуществлению этого.

Президиум Ц. И. К., обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Николая Романова, постановил: Всероссийский Ц. И. К., в лице своего Президиума, признает решение Уральского Областного Совета правильным»[86].

* * *

Сухаревский рынок предстал перед Дунаевым живым существом – чудовищным! – пожравшим площадь и расползшимся в окружающие переулки. По словам Степана, Сухаревка за последнее время разрослась страшно: теперь она простиралась от самых Красных ворот до Самотечной площади, да с боков по разным Спасским, Уланским, Дьяковкам, Стрелецким, Сретенке и Мещанским распустила она щупальца.

– Зачем мы сюда идем? – пробормотал Дунаев, с отвращением глядя на кишевшую перед ним толпу. Да, Сухаревка, несмотря на ранний час, уже кипела многолюдьем, напоминая не столько торжище, сколько поле боя между двумя огромными армиями: продавцами и покупателями.

– Надо хоть что-нибудь съесть, – буркнул Степан. – У меня живот с голодухи подвело. А потом в театр пойдем.

– Куда?! – изумился Дунаев.

– В театр, – повторил Степан, со всех ног кидаясь к толстенной тетке, нависающей над лотком, укрытым ватными одеялами, и пронзительно кричавшей:

– Пироги жарены-печены, ох, что за пироги!

В обмен на двадцать рублей Степан получил два больших плоских жареных пирога и два печеных – поменьше и попышней.

Два разных он отдал Дунаеву, два других сложил вместе и сильно откусил своими очень белыми и очень крепкими зубами.

– С чем? – опасливо спросил Дунаев. – Не с человечиной?

Степан чуть не подавился.

– С картошкой и капустой, – выговорил невнятно. – Не волнуйтесь, я тетку Катерину давно знаю, у нее товар хороший. Ох, и наживается она, – продолжал он, чуть понизив голос, хотя торговка продолжала кричать, заглушая своим криком все звуки вокруг. – На Сухаревке нажить теперь тысячу рублей в день – дело простое. Тетя Катя продает по пятьсот пирожков и имеет выгоды по два рубля от пирожка. И она не сама их печет, а покупает. Филипповых, Бландовых, Морозовых, Губкиных, Абрикосовых, Сапожниковых, Елисеевых разорили, придушили, разгромили, а кто же на Сухаревке формируется в миллионеров? И чью кровушку пьют эти новые капиталисты?

– Зато читал Адама Смита и был глубокий эконом, – пробормотал Дунаев, но поскольку он в это время жевал и в самом деле чрезвычайно вкусные пирожки, Степан вряд ли мог что-то расслышать.

Впрочем, возможно, это было и к лучшему.

– Может быть, вернемся, походим еще по Сухаревскому переулку, – предложил Дунаев, немного приободрившись после еды.

– Сначала в театр, – покачал головой Степан. – У меня в костюмерной Малого театра работает приятель. Я у него возьму пару-тройку пальто да фуражек, парики и бороды. Если мы хотим кого-то найти, нам нужно будет менять внешность, иначе в два счета примелькаемся и никого не выследим. Тамошние обитатели приметливы, как всякое ворье и жулье, а других там нет. Но деньги нужны, деньги, понимаете, Дунаев? Костюмеру заплатить, пригласить кого-нибудь из сухаревских в распивочную… Сведения продаются и покупаются – уж вы, как бывший сыскной, должны об этом знать.

– Хорошо, – сказал Дунаев. – Вы идите к своему костюмеру, а я попытаюсь раздобыть денег.

– Украдете, что ли? – насмешливо посмотрел на него Степан.

– Вряд ли смогу, – пожал плечами Дунаев. – Просто попытаюсь кое-что продать.

– Удачи, – кивнул Степан и ушел, и Дунаев принялся то блуждать между рядами, то углубляться в толпу, мимоходом прислушиваясь к ценам. Чего тут только не продавалось! Резиновый мяч продавался за 200 рублей, ситец – 75 рублей аршин[87], полушерстяная материя – от 120 до 250 рублей за аршин, сыр вроде голландского – 140 рублей за фунт[88], махорка – 70 рублей за фунт, мясо говяжье – 65, старое, сильно поношенное пальтишко стоило тысячу рублей, подержанный велосипед (мужской и вполне исправный) – семь тысяч…

Дунаев походил, поспрашивал, продается ли где-то оружие, но ничего не нашел. Мало кто хотел вообще говорить на эту тему. Наконец какой-то конопатый тощий юнец посмотрел на него многозначительно, отошел в сторону, украдкой вытащил из кармана наган.

– Патроны есть? – оживился Дунаев, подходя.

– Надо – сыщем! – кивнул юнец. – Вот только хватит ли у тебя денег?

– А сколько ты хочешь?

– За наган пять тысяч и за патроны столько же.

– А не чересчур? – не удержался от смеха Дунаев.

– А что, у тебя столько нету? – расстроился парень.

– У меня пока нисколько нету, – признался Дунаев. – Продам золотишко – будет.

– Золотишко? – оживился парень. – А ну, покажи. Да не здесь, давай вон отойдем в скупочную, – он махнул в сторону, где торчала кособокая будка без всякой, впрочем, вывески, – там твое золотишко поглядят, пробу посмотрят, взвесят, оценят, то-се.

Дунаев поглядел на его мигом вспотевший нос и слегка усмехнулся:

– Сначала покажи мне наган. Оружие покупать – это не пирожки с капустой. Кто его знает, вдруг у твоего нагана прицел сбит или боек сточен.

– Может, тебе еще и пострелять дать? – съехидничал парень. – А ты в меня пальнешь и деру дашь.

«Ага, значит, пистолет исправен, если он боится», – подумал Дунаев.

– А если ты меня в будку заведешь, а там меня кто-нибудь по башке стукнет, ограбит, а ночью мертвого бросит под забором? – предположил он, косясь по сторонам.

– Ну, ты сказал… – пробормотал парень, конфузливо бегая глазами.

– Ну, ты услышал, – пожал плечами Дунаев.

– Давай махнем, не глядя? – предложил парень.

«Вообще я дурак, – подумал Дунаев. – Надо было заранее оценить вещи. Тогда бы я знал, что сколько стоит».

– Ты завтра тут будешь? – спросил он.

– А то!

– Давай завтра встретимся здесь же ровно в полдень. И прихвати еще один ствол, если есть. Только в хорошем состоянии. А я тоже постараюсь прийти не с пустым карманом. Тогда решим, махнем, не глядя, или поторгуемся.

– А чо не сейчас? – разочарованно спросил продавец.

– Да я, оказывается, дома забыл свои капиталы, – вздохнул Дунаев. – Ты уж прости. Завтра в полдень явлюсь во всеоружии. И ты таким же явись.

– Веселый ты мужик, – хмыкнул парень. – Ладно, завтра – так завтра, в полдень – так в полдень!

Дунаев снова прошел по Сухаревскому переулку, присматриваясь к мутным, грязным окнам, заглядывая в подворотни. Опять увидел того же самого безногого на каталке.

Махнул ему рукой, как знакомому, усмехнулся.

Безногий стрельнул в ответ холодным, оценивающим взглядом.

Дунаев неплохо запомнил дорогу, которой вел его Степан, а потому вышел на Трубную, потом пересек Петровку, на Малую Дмитровку, забрел в какой-то переулок со смешным названием Настасьинский, выбрался на Тверскую – отсюда в Спиридоньевский открылась почти прямая дорога.

По пути Дунаев внимательно смотрел по сторонам, отыскивая вывески скупок или ювелиров, однако, как ни странно, ни одной не попалось на глаза.

«Ничего, спрошу у Степана», – подумал Дунаев.

Он потянулся к двери парадного, но не успел открыть – она с силой распахнулась, и выскочивший Файка едва не сбил Дунаева с ног.

– Файка, ты что?! – воскликнул он сердито.

Файка уставился белыми от ужаса глазами, схватился за Дунаева, затрясся, тряся и его:

– Степана убили… я думал, ты убил…

Дунаев отшвырнул его в сторону, бросился вверх по лестнице.

Файка частил по ступенькам следом.

Дунаев влетел в квартиру, споткнулся о брошенный мешок, из которого выкатился кочан капусты.

Краем сознания отметил: значит, Файка только что пришел. Увидел Степана – и выронил все, что принес с базара.

Да, было с чего выронить…

Из коридора было видно, что посреди гостиной лежит Степан, раздетый догола. Во лбу аккуратная дырочка от револьверной пули, под затылком кровавое месиво. Тело испещрено множеством неглубоких порезов. Его пытали, прежде чем застрелили! На запястьях и щиколотках кровавые ссадины от веревок, на мертвом лице застыла мучительная гримаса, глаза вытаращены, рот широко открыт. Пол рядом с телом покрыт кровавыми разводами.

– Слышь, Леонтий Петрович, – прохрипел рядом Файка, – уходить надо. Уходить! Он криком своим, поди, полквартала поднял!

– У него во рту был кляп, чтобы не кричал, – пробормотал Дунаев. – Потом, уже у мертвого, кляп вытащили. Да вот и он.

В углу валялась тряпка, пропитанная кровавой слюной, изжеванная. Тут же разрезанные веревки, которые сняли с рук и ног Степана, конечно, уже после убийства.

– За что ж его, ох, за что? – бормотал Файка.

– Не знаю. – Дунаев заглянул в комнаты.

Все перевернуто вверх дном, вещи разбросаны, а в комнате Степана поверх книг разлетелись, как осенние листья, керенки, керенки, многочисленные керенки…

«А говорил Степан, денег у него нет!» – удивился Дунаев.

Файка метнулся вперед, принялся собирать купюры, совать за пазуху.

Дунаев хотел его одернуть, но не стал. Вспомнил, как сам взял саквояж из мертвой руки неизвестного человека.

Тем временем Файка полез на книжную гору, книги разъехались, он смешно растянулся на полу, вскочил, расшвыривая книги, бумаги, заскользившие по полу.

Дунаев задумчиво смотрел на них, но думал о другом.

За что убили Степана, да еще так зверски? Что он натворил? И что же здесь искали, если не взяли деньги? Возможно, это показалось грабителям мелочью по сравнению с тем, что они искали. Похоже, у Степана были какие-то драгоценности. Он ни за что не хотел их отдать грабителям, поэтому принял такие мучения.

Вот глупость – из-за камушков каких-то!..

Дунаев покачал головой. Ему было жаль Степана, но так же пожалел бы он и любого другого убитого. Они со Степаном не успели сдружиться; к тому же Дунаев не слишком доверял ему, словно бы постоянно ожидал какого-то подвоха или даже подлости. Конверт с тайным посланием, о котором Степан ни словом не обмолвился, мешал Дунаеву проникнуться доверием к новому знакомому.

Однако Файка прав. Отсюда надо уходить, и поскорей. Не дай бог, сунется кто-то из соседей. Или вернется хозяйка квартиры… Опыт жизни учил Дунаева, что никто не застрахован от самых пугающих неожиданностей. Вот и Степана настигла одна из таких неожиданностей.

Надо уходить, но куда? Где им с Файкой найти приют?

Ответ явился быстро: надо идти в Сухаревский переулок. Снять там жилье – и высматривать, высматривать Верховцева и Нату. Если они там, то рано или поздно появятся. Но только сначала нужно раздобыть оружие.

Вот и узел с какой-то одеждой: Степан, значит, успел зайти в театр. Все это пригодится.

– Файка, собери продукты в мешок, – сказал он.

– Да я уже, – ответил тот. – Барахлишко тоже берем?

– Берем, – кивнул Дунаев. – Надо ему глаза закрыть.

– Надо, – кивнул Файка, крестясь и делая шаг к покойнику. Склонился над ним – и вдруг отпрянул с криком.

– Что такое? – Дунаев бросился вперед – и увидел, что в мучительно скрюченную ладонь мертвеца что-то вложено.

Поднял уже окоченевшую кисть, встряхнул. На пол выпала запонка.

Блеснуло золото, замерцал желтый камень с вырезанными на нем инициалами: Ф&Н…

Да ведь это та самая запонка, которую Дунаев сегодня приготовил для продажи, но так и не продал!

Неужели оборонил ее здесь?

Нет, и запонка, и кругляшок жемчужины по-прежнему лежат в кармане гимнастерки, клапан надежно застегнут. Это другая запонка. Парная той, которая лежит в его кармане. Парная той, которую Дунаев «получил в наследство» от человека, сгнившего в лесу под Нарвой!

Значит, тот человек был знаком со Степаном? Значит, у Степана и в самом деле были драгоценности – возможно, и розовые жемчужины с того же самого ожерелья, и серьги, и перстни, украденные у тех же людей… Нет, снятые с их мертвых тел, и в этих смертях повинен был тот человек, фамилия которого оканчивалась на -евский, а также, без сомнения, и Степан Бородаев. Именно поэтому он принял столь жестокую смерть. Именно поэтому, а вовсе не ради наживы, его пытали. И в квартире было все перерыто не просто ради того, чтобы найти драгоценности, а чтобы найти доказательства преступления. И запонку убийцы Степана, конечно, не обронил случайно – нарочно оставил.

Зачем? Чтобы нашли и поняли этот знак – кто? Милиция. Чекисты? Да вряд ли, откуда им знать про вторую запонку! Возможные сообщники Степана, которые живут в этой же квартире, найдут его труп и поймут намек? Вероятно. И это скорее всего!

Дунаеву стало омерзительно так, словно он стоял по колени в крови, и кровь заливала все вокруг него, а он не знал, как выбраться оттуда.

Тогда тем более надо уходить отсюда, уходить немедленно, потому что, если этот человек или эти люди, убившие Степана, вернутся, они, пожалуй, не станут разбираться, кто прав, кто виноват: они сразу будут стрелять, а потом, обыскав труп Дунаева, найдут вторую запонку и решат, что он повинен в смерти тех же Ф&Н и остальных хозяев драгоценностей.

Избавиться от них! Избавиться как можно скорей!

Выбросить?

Нет, это глупо. Что же, потом с протянутой рукой идти? На самом-то деле Дунаев ни в чем не виноват. А ведь ему нечем даже защитить себя…

Надо сейчас же пойти на Сухаревку. Продать запонку и жемчужину, пусть хоть и за бесценок. Главное, чтобы хватило обзавестись оружием.

И продолжить поиск убийцы!

Руки у Дунаева были в крови, и он поискал что-нибудь, чтобы вытереть их. Поднял с полу какой-то листок – и замер.

Это был тот самый конверт, который Дунаев привез из Петрограда. Конверт, в котором было два письма: одно обычное, другое скрытое. Да, бумага покороблена, однако на ней ничего не видно.

Степан прочел то, что там было написано. А вдруг текст удастся прочитать, если бумагу намочить вновь?

– Пошли, пошли! – нетерпеливо топтался у двери Файка.

– Пять минут, – бросил Дунаев.

– Какие пять минут, драпать надо! – взвизгнул Файка.

– Драпай, черт с тобой! – бешено отмахнулся Дунаев, уходя на кухню.

Дверь хлопнула. Файка сбежал.

Ну и черт с ним! Дунаев как-нибудь и без него обойдется.

Налил в миску воды, опустил листок, немного подождал, унимая нетерпеливый грохот сердца, – да так и ахнул, увидев, как на мокрой бумаге проступают бледные, но отчетливо читаемые строки:

«Степан, наверное, Д. уже рассказал тебе о том, что произошло…»

«Д. – это, видимо, я», – подумал Дунаев и продолжал читать:

«Поверь, что гибель Веры для нас с матерью такое же горе, как и для тебя. Нас погубила роковая случайность, и мы с трудом пришли в себя. Мы очень любили Веру, несмотря на то, что она помогала этой девчонке. Кто мог предвидеть, что они поменяются одеждой? Я готов был покончить с собой, когда понял, что удар поразил не ту, кого мы мечтали снова отправить в могилу. Нам с трудом удалось выпутаться.

Дунаев перечел эти строки. И еще раз перечел. Смысл был понятен, просто он никак не мог в это поверить.

И все же между строк против воли возникала страшная картина.

Вот Вера, которая зачем-то поменялась пальто со своей подругой, слышит стук в дверь. За дверью затаился Павлик. Он ждет ту, которую хочет убить! Почему? За что? Неизвестно…

Однако та девушка почему-то замешкалась. Вера открывает, Павлик видит серое манто – и наносит ей удар в грудь, уверенный, что перед ним та, другая.

Судя по всему, ошибку свою он понял почти сразу. Но было поздно… Он пишет, что это стало для него горем. Он что же, рыдал над трупом? Может быть… пытался вернуть ее к жизни? Может быть!

Но поздно, поздно… И тут что-то его спугнуло. Что? Появилась та девушка? Нет, вряд ли он испугался ее, ведь он хотел ее убить. Или не нашел в себе силы выдернуть нож из груди мертвой Веры и нанести новый удар, довести дело до конца?

Так или иначе, он бросается назад, в свою квартиру, и там-то они с матерью в ужасе смотрят друг на друга, понимая, что сгубили невинного человека, а цели своей так и не добились…

Подруга Веры видит, что та лежит неподвижно, что в ее груди торчит нож. Наверное, она пыталась вытащить его, поэтому руки ее и были окровавлены. Потом поняла, что Вера мертва, потеряла голову от ужаса и бросилась бежать.

Тогда, вероятно, к Вериной двери подошел Файка.

Что это он там говорил?.. «Я раз продал кучу ее тряпья, деньги ей принес, другой раз продал, вот и нынче должен был забрать узелок с бельишком».

Девушка с окровавленными руками выбегает на площадку и бросается вниз по лестнице. Файка видит мертвую Веру, видит нож – и кидается вслед за той, в ком видит убийцу «доброй барышни».

А в это время Павлик Подгорский набирается храбрости, выскальзывает из своей двери и забирает нож. Черт его знает, что там был за нож, наверное, каким-то образом он мог выдать Павлика, а может, Подгорскому просто добра своего жалко стало, вот он и вернулся, вот и забрал нож, вот и скрылся поскорей.

Или задержался? Или хотя бы закрыл Вере глаза? А может, даже слезу на труп сронил, как пишут в чувствительных стишках, снова, снова упрекал себя за трагическую ошибку?

Но почему, почему Павлик хотел убить эту девушку?!

Неизвестно. Может быть, об этом сказано дальше в письме?

Но Дунаев не мог заставить себя читать дальше. Он снова и снова рассматривал картину, возникшую в его воображении, снова и снова вглядывался в лицо Веры – в мертвое любимое лицо, и ему больше всего на свете хотелось задушить своими руками убийцу, который только что признался в своем преступлении.

Так. Нужно вернуться в Петроград. Теперь понятно, кого должен настигнуть сыскной пес и чье горло перегрызть.

«Я убью Подгорского. Я это сделаю, Вера! Клянусь!» – слабо прошептал Дунаев, и звук собственного голоса помог ему очнуться и снова вчитаться в строки письма, которые уже слегка потуснели.

Надеюсь, Д. окажется тебе полезен. Он практически мгновенно выяснил, что девка уехала в Москву, и будет искать помощи Р. Хитрово. Главное – не дать ему сойти со следа. Он ни о чем не подозревает. Я для проверки делал ему более чем толстые намеки. Он не догадался. Поддерживай в нем жажду мести за Веру. Но потом его лучше убрать! С ним, возможно, приедет некто Файка Сафронов. Очень хитер, мне кажется, у него какие-то свои замыслы, будь с ним осторожен, используй, но потом убери и его. Не сомневаюсь, что ты доведешь дело до конца так же блестяще, как это удалось с Филатовыми. Кстати. Слышал ли ты что-нибудь о своем помощнике в этом деле, о Гадлевском? Добрался ли он до Финляндии? Как только получу от тебя весть об успешном завершении операции, мы с матерью тоже тронемся в Землю обетованную. Генерал Д. обещал нам награды, но я стою за идею, ты же знаешь! Надеюсь, и ты последуешь нашему примеру, так что рано или поздно повидаемся с тобой и Гадлевским где-нибудь на Шамс д’Элизе. Еще раз прости за Веру. Это судьба… Желаю удачи. Твой друг П. Подгорский».

Бумага высыхала быстро, текст письма исчезал на глазах, но главное Дунаев понял… Мысли метались, метались…

Значит, эти трое были сообщниками – Подгорский, Степан Бородаев, этот Гадлевский, сгнивший в лесу… Как же Дунаев был доверчив! И как он был туп. Эти «более чем толстые намеки» – очевидно, карты, выпущенные к трехсотлетию дома Романовых и сложенные подобающим образом. И Степан ведь чуть ли не в открытую говорил, что одной великой княжне удалось бежать!

Вот тебе и уэллсовщина!

Неужели это правда?!

Файка не мог этого не знать. Выходит, врал… зачем?

«Файка Сафронов очень хитер, мне кажется, у него какие-то свои замыслы», – всплыли в памяти слова из письма Подгорского.

Возможно, Файка и в самом деле случайно прижился в доме на набережной реки Фонтанки, возможно, он случайно познакомился с Верой, случайно увидел ее новую подругу, однако вряд ли он мог случайно оказаться около квартиры Инзаевых именно в тот момент, когда там оказалась та девушка. И все это ерунда – насчет какого-то «узелка с бельишком», который он собирался забрать у Веры для продажи.

Он подстерегал девушку. Зачем?

Слушая, как Файка описывает «убивцу», Степан заметил, что она произвела на него большое впечатление.

Да, произвела… Он мог узнать узницу дома Ипатьева, однако наивно думать, что его вдохновляла рыцарская любовь к великой княжне и желание ей помочь. Возможно, Файка тоже был в подвале, где убивали несчастных Романовых. А узнав, что одна из царевен чудом спаслась, пожелал довести дело до конца, погубить ее, иначе не помогал бы Дунаеву идти по ее следу.

Недаром же Файка видел нож, который торчал из груди Веры! Он точно знал, что убил ее Павлик, который потом и забрал нож. Знал – и промолчал…

Ему не нужно было поймать подлинного виновника гибели Веры. Ему нужно было найти и уничтожить ту девушку.

Не имеет значения, сам ли Файка был таким идейным убийцей, или его вела та же низменная злоба, которая заставляла крестьян жечь барские дома вместе с их обитателями, действовал ли он по указке своих начальников, каких-нибудь там Филиппа Голощекина, Якова Юровского или других русских и нерусских негодяев, переименованных или сохранивших свои подлинные имена, одержимых ненавистью к монархической России, а ведь для нее возможна только единоличная власть, любая парламентщина приведет ее к хаосу!.. Файка, Степан, Павлик – они вертели Дунаевым как хотели, они сделали его своим оружием, пользуясь его жаждой мести, пользуясь его любовью к Вере!

Вера, Вера… с каким ужасом и отвращением она, наверное, наблюдала с небес за тем, как ее любимый пытается погубить ту, которую сама Вера пыталась спасти, может быть, с радостью закрыла собой!

И Дунаев дал возможность Файке сбежать! Значит, эта девушка по-прежнему в опасности.

Надо догнать Файку, и как можно скорей.

Дунаев выскочил вон из квартиры, где пахло кровью и смертью, и ринулся к Тверской. Он не сомневался, что Файка не оставит своего замысла. Значит, он направится в Сухаревский переулок. Короткой дороги он не знает – побежит по Садовой. Дунаев потерял много времени, но, пройдя через переулки, он опередит Файку и встретит его в Сухаревском.

Только нельзя показать виду, что гнусная роль Файки стала Дунаеву известна. Но только до поры до времени. Вот раздобудет оружие – и немедленно прикончит негодяя.

А у Файки оружие, видимо, есть. Какой-нибудь нож – гнусное орудие тайного, разбойного, подлого убийства.

Дунаев выскочил из дома, пролетел переулки, ведущие к Тверской, – и ахнул, увидев Файку, который сидел на тротуарной тумбе в обнимку с тем самым мешком, в котором он принес продукты. Приветливо замахал Дунаеву:

– Что ж ты там застрял, Леонтий Петрович, а? Я тебя заждался.

Дунаеву понадобилось призвать на помощь все силы, чтоб сдержаться и не наброситься на него, не придушить на месте.

Ничего, ждать осталось недолго.

– Да я там прибрал немного, – соврал он. – Чтобы ничего о нас не напоминало.

…Файка всмотрелся в его лицо. Ишь, как перевернуло эстонского большевика Дунаева Леонтия Петровича, Виктора Ульяновича тож! Слабоват он, ох, слабоват! Видать, мало кровушки пролил. Файка-то рядом с ним душегуб порядочный! А что? Нынче время такое. Или ты, или тебя.

Иногда он вспоминал, как с перепугу запил тогда, в Екатеринбурге, а потом узнал, что царя с царицей, девок их и мальчишку постреляли в подвале. Вот если бы не запил, может, его тоже в тот подвал позвали бы? И он в Огневушку стрелял бы?

Хватило бы духу?

Хватило бы, а чего ж? Только он не просто так пулял бы, а крикнул бы: «Получи! Рожу от меня воротила, а теперь получи на вечную память!»

И вот повстречал Огневушку-поскакушку в Петрограде. И решил: теперь она от него не ускользнет! Рано или поздно, а прикончит ее. Только спешить не хотел. Следил за ней. Вызнал, что она к Вере Николаевне украдкой захаживает. И решил довести до конца то, что в подвале не довели. Но лучше не стрелять – шуму много. Лучше ножом вдарить – и в глаза ей поглядеть…

И вот пошла она к Вере Николаевне. Файка затаился этажом повыше, ждал. Вдруг видит через прутья перил – сосед к Вере Николаевне в дверь стучится. Эх, как бы не помешал, подумал Файка. А потом… Потом каша какая-то заварилась, да такая крутая, что он даже ошалел поначалу. Сосед, Подгорский, обратно в свою квартиру – шмыг. Дверь настежь осталась. И кто-то в серой пальтушке на пороге лежит.

Огневушка, никак? Что это Подгорский с ней сделал?

Файка начал было спускаться, как вдруг выметнулась из той двери фигурка в черном малахае – и бежать. Файка скокнул вниз, глянул на лежащую – да ведь это не Огневушка! Это Вера Николаевна! Мертвая, убитая, с ножом в груди…

Кто ж ее? Огневушка, что ли?! Но за что?!

Или Подгорский?..

Да ну, навряд ли. Кишка у него, хромоногого да вечно перхающего кашлем, тонка. Огневушка покрепче будет!

Файка кинулся в погоню. И тут пути их с Леонтием Петровичем, большевиком эстонским, и пересеклись, и перехлестнулись, и Файка понял, какая удача ему выпала.

Теперь они вместе за Огневушкой мчались. Только Дунаев, конечно, думал, что это Файка ему услужает, а выходило-то наоборот: он Файке помогал. Баре – они ведь хоть умные, но тугодумные. До них до сих пор не доперло, что мир переменился, с ног на голову встал, хитрость почище ума стала цениться. У Дунаева был ум, да где ему было выдюжить после Файкиной хитрости?

Степан Бородаев – он покрече был и похитрей, да вот кто-то его перехитрил, да как сурово-то!

Сначала Файка струхнул, а вот посидел тут, на тумбе, поуспокоился немного и решил по-прежнему держаться за эстонского большевика, покуда тот его до Огневушки не доведет. Но только прикончить ее Файка не даст. Он эту радость великую для себя оставит.

Это только в сказках иванушки-дурачки на царских дочках женятся и радуются: вот, мол, мы какие, мы теперь всех выше и сильнее!

Ан нет… Горло царской дочке перерезать или пулю ей в лоб пустить – вот когда ты станешь выше и сильнее, вот когда ты был ничем, а станешь всем!

– Это правильно, что прибрал, – одобрил Файка, слезая с тумбы и направляясь было вверх по Тверской, однако Дунаев задержал его и направил в Настасьинский переулок:

– Здесь короче.

Переулок был тих и пустынен, словно не шумела почти рядом людная Тверская. Дома стояли обшарпанные, неприглядные, только здание Ссудной казны сияло почти средневековой красотой. Редкие одноэтажные домишки казались особенно маленькими и убогими, стиснутые высокими доходными домами, – впрочем, они тоже смотрелись убого.

Вдруг Файка уронил мешок. Кочан капусты, морковка, картошка, шмат мяса – все вывалилось на дорогу.

– Ты что это… – начал было Дунаев, но заметил, что Файка замер, уставившись куда-то. Лицо его побледнело, рука скользнула за пазуху.

Около старого, покосившегося домика стояла невысокая девушка в коротком черном пальтишке и платке, сдвинутом на затылок. У нее были русые, с легкой рыжинкой волосы, которые искрились под солнцем.

Она чуть наклонялась, чтобы удобней было разговаривать с безногим калекой, сидевшим на своей каталке и поднявшим к девушке счастливое лицо.

Это был калека, которого Дунаев видел в Сухаревском переулке, и он догадался, кто та девушка, на которую этот бедняга глядит с таким обожанием.

Сердце его заколотилось, он смотрел и смотрел на воскресшую великую княжну Анастасию Николаевну, испытывая неописуемое чувство восторга и благоговения, забыв обо всем на свете.

Возможно, почувствовав этот взгляд, она повернулась в его сторону, но в то же мгновение лицо ее исказилось страхом и ненавистью, и, вскрикнув:

– Файка Сафронов! – она рванулась было к дому, однако подвернула ногу и привалилась к завалинке, чтобы не упасть.

Дунаев повернулся к Файке и вскрикнул: тот держал в руке не нож, а револьвер.

Это был револьвер Дунаева, тот самый, который отнял у него Григорий Маркович, обещая вернуть. Вернул, да только Файке, а Дунаев в это время спал! И Файка присвоил револьвер.

Раздался выстрел.

Пуля врезалась в стену над головой девушки. Дунаев рванулся к Файке, вцепился в его плечо, но тот повернулся и выпалил ему в лицо.

Дунаев тяжело грянулся навзничь и уже не видел, как Файка снова прицелился, но тут безногий сильнейшим толчком разогнал свою каталку и сбил его наземь.

Файка тотчас вскочил, выстрелил в инвалида, который поник на каталке, но не успел снова прицелиться, как получил пулю в лоб от черноглазого человека в черной куртке, который выскочил на улицу через окно невысокого дома.

Вслед за ним выскочили мужчина и женщина, которые подхватили девушку под руки и увели в дом.

Мужчина в черной куртке с непостижимым проворством затолкал тела Файки и Дунаева в щель между двумя домами, подхватил мертвого Луканова и внес его в сени, снова выскочил, сунул его коляску под крыльцо, и через минуту на улице не было видно никаких следов побоища, не считая пятен крови на мостовой и тротуаре. Тогда человек в черной куртке отыскал под крыльцом лопату, выбежал снова на улицу, нагреб опавшей листвы и земли и присыпал ими кровавые пятна.

Потом нырнул в щель, куда затолкал мертвые тела, и начал обыскивать их.

Вдруг защемило сердце…

Он был холоден и спокоен, когда пытал Бородаева, чтобы узнать историю самого гнусного предательства, которое только можно было вообразить. Он не испытывал жалости, когда старался причинить ему как можно более жестокие мучения, потому что самоотверженные Филатовы, подло убитые Филатовы словно бы стояли рядом и смотрели мертвыми глазами, благодаря того, кто мстил за них.

Но сейчас… сейчас, когда он смотрел на убитого человека, у которого были документы на имя Дунаева, его не оставляло ощущение, что произошла какая-то ошибка, страшная ошибка!

Впрочем, это ощущение длилось только одно мгновение. До тех пор, пока он не расстегнул карман гимнастерки Дунаева. И лицо его было искажено брезгливостью, когда он появился, держа снятый с Дунаева пояс и что-то сжимая в кулаке.

Поднялся в сени, перекрестился, глядя на мертвого инвалида, прошел в комнату.

Ната рыдала, сидя на полу, Елизавета Ивановна отпаивала ее водой, Верховцев стоял с пистолетом на изготовку.

Бросился к вошедшему:

– Господин Иванов! Кто это был? Ната говорит, что Сафронов – один из охранников дома Ипатьева! А второй?

– У него документы на имя Дунаева, члена эстонской партии большевиков, но, похоже, он из той же шайки, что и Бородаев, и Подгорский, – с отвращением сказал Иванов.

– Дунаев? – подняла заплаканные глаза Ната. – Верочка любила Виктора Дунаева…

– Этого зовут Леонтий Петрович, и вряд ли кто-то мог любить такую сволочь! – Иванов брезгливо бросил за стол пояс Дунаева, положил рядом запонку и жемчужину: – Это тоже вещи несчастных Филатовых. Не иначе Божьим промыслом нам удалось сегодня расправиться с обоими их убийцами.

– Остался еще Подгорский, – напомнил Верховцев.

– До Подгорского я доберусь, – спокойно пообещал Иванов. – А теперь собирайтесь. Отсюда надо уходить, да поскорее. Выстрелы могли слышать, да и моя маскировка луж крови только слепого обманет.

– Но куда мы пойдем? – испуганно спросила Елизавета Ивановна.

– Я знаю один адрес, где можно пересидеть день или два, – сообщил Иванов. – Это недалеко – в Трехпрудном переулке. Хозяина зовут Иннокентием Петровичем Пермяковым. Я ему вполне доверяю. Мебели там, правда, никакой, кроме книг и ковров, но, думаю, как-нибудь потерпим. Устрою вас – потом займусь поисками более надежного жилья. А вообще, чем скорей мы покинем Москву, тем лучше.

– А Луканов? – зарыдала Ната. – Его надо похоронить! Какая страшная, какая внезапная смерть!

Иванов взял ее за руку:

– Пойдите взгляните в его лицо. Он умер счастливым. Только это имеет значение.

– Я вспомнила, когда-то давно ему было предсказано, что он царевну спасет, – прошептала Ната. – И он в самом деле спас меня. Если бы не он, если бы не вы…

– Я немного опоздал, – зло бросил Иванов. – Не могу себе простить, что задержался и оставил вас! Больше такого никогда не случится! Только съезжу в Петроград и расквитаюсь с Подгорским. Но это произойдет не раньше, чем я обеспечу вам надежное укрытие в Москве. А потом вернусь и отвезу вас в Крым. Вы встретитесь с родными, уедете с ними за границу.

– Но вы только что сказали, что никогда не оставите меня одну! – сквозь слезы выговорила Ната, прижимая к себе его руку. – И я никуда не хочу от вас уезжать!

Иванов с болью отвел глаза.

Поездка в Петроград – это малость. Он понимал, что когда-нибудь они с Натой расстанутся навсегда, и горе от этой мысли лишало его сил.

Послесловие

И все-таки им не суждено было расстаться! Когда Иванов вернулся из Петербурга, оказалось, что Верховцев тяжело заболел. Он слег на два месяца. Уехать без него Ната не захотела – осталась помогать Елизавете Ивановне ухаживать за мужем. Потом настала зима – такая холодная, что о поездке по разоренной Гражданской войной России было страшно подумать. Перезимовать пришлось в Москве, а когда наконец Верховцевым, Иванову и Нате удалось добраться до Крыма, выяснилось, что они опоздали, и вдовствующая императрица Мария Федоровна, и ее дочери, великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна, и семья дочери Ксении Александровны, Ирины, бывшей замужем за Феликсом Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстон, – все они в апреле 1919 года покинули Россию на борту американского линкора «Мальборо». Маргарита Хитрово попала не в Крым, а в Одессу и никого не смогла предупредить о том, что одна из дочерей императора осталась жива. А может быть, не захотела.

Там же, в Крыму, Анастасия стала женой «господина Иванова» и уехала с ним в Тифлис, где прожила жизнь под именем Натальи Билиходзе. Перед свадьбой она дала мужу клятву, что никому и никогда не расскажет подлинную историю своего удивительного спасения.

Василий Георгиевич Билиходзе в 1937 году был арестован и расстрелян; Наталью Петровну не тронули только чудом. Не зря же Луканов некогда предсказал ей долгую-долгую жизнь! Она умерла в возрасте 99 лет, в 2000 году, написав в последние годы воспоминания, в которых правда переплетается с вымыслом так же причудливо, как переплетались события ее непростой, удивительной жизни.

Сноски

1

Помни о смерти! (лат.) Здесь и далее примеч. авт.

2

Из воспоминаний А.Ф. Керенского, министра-председателя Временного правительства России в 1917 г.

3

Один из юридических обычаев Древнего Рима, источник римского права.

4

Так назывался Таллинн до 1919 года.

5

Имеются в виду ремесленницы времен Французской революции, которые с вязанием в руках (они вязали на продажу чулки или шали) присутствовали в качестве зрительниц на заседаниях Конвента, Революционного трибунала и на казнях, ввязывая в свое рукоделье волосы жертв или пропитывая изделия их кровью. Отличались непримиримой жесткостью и часто оказывали влияние на судей, угрожая им расправой.

6

Так в описываемое время назывался церебральный паралич.

7

Никогда (англ.). Дунаеву вспоминается стихотворение Эдгара По «Ворон», в котором повторяется фраза: «Quoth the Raven «Nevermore»!» – «Каркнул Ворон: «Никогда!»»

8

Уральская область – объединение Советов рабочих и солдатских депутатов и Советов крестьянских депутатов, существовавшее в Российской республике и в Советской России с мая 1917-го по январь 1919 г.

9

Из воспоминаний М. А. Медведева (Кудрина).

10

Здесь и далее стихотворение Л. Рельштаба «Serenade» дается в переводе Н. П. Огарева.

11

«Тихо молит моя песня тебя ночью; в тихую рощу ко мне приди, любимая!» (нем.). На стихи поэта Людвига Рельштаба написан романс Франца Шуберта «Ständchen» (или «Serenada»), но в России он более известен с поэтическим переводом Николая Огарева «Ночная серенада»: «Песнь моя летит с мольбою Тихо в час ночной. В рощу легкою стопою Ты приди, друг мой!»

12

Газета «Новое слово», № 49 от 20 июня 1918 г.

13

Названа эта улица была так потому, что на ней начиная с 1740 года строились казармы и дома для жительства гвардейцев Измайловского полка. Теперь называется 1-я Красноармейская улица.

14

Обмотки, онучи – в старинной русской обуви полосы холщовой ткани, которыми обматывали ногу от лаптя или, в военное время, ботинка до колена, создавая некое подобие сапога и защищая икры. Обмотки были в составе армейского обмундирования еще в начале Великой Отечественной войны.

15

В описываемое время слово «фильм» произносилось чаще всего так и имело форму женского рода – очевидно, по аналогии со словом «синема» (ударение на «а»), хотя слово cinéma во французском языке как раз мужского рода. Постепенно ударение в слове «фильма» перешло на «и», а потом окончание «а» вовсе исчезло и слово приобрело современную форму.

16

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 35. Л. 8 – 9.

17

Это был кошмар (фр.).

18

В начале ХХ века в России это слово употребляли еще в мужском роде, как во французском языке.

19

Подгорская намекает на события Великой Французской революции конца XVIII века. Началом ее стало взятие Бастилии 14 июля 1789 года, а окончанием считается 9 ноября 1799 года. Беднейшие слои населения, получившие прозвище санкюлотов (в буквальном переводе «бесштанных»), безжалостно уничтожали представителей аристократии, которых презрительно называли аристо – сокращ. от слова «аристократ».

20

Свое происхождение (фр.).

21

Ты грубиян (фр.).

22

Ее лучшая подруга (фр.).

23

Связать концы с концами (фр.).

24

Вовсе нет, матушка! Вовсе нет! (фр.).

25

Прошу прощения (фр.).

26

Из воспоминаний П. М. Быкова, председателя Екатеринбургского уездногородского Совета рабочих, красноармейских и крестьянских депутатов.

27

Зиновьев (Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883–1936) – профессиональный революционер, видный партийный и государственный деятель советской эпохи. В описываемое время был председателем Совнаркома Союза коммун Северной области (май 1918 – февраль 1919) и председателем Комитета революционной обороны Петрограда, обладая всей полнотой власти.

28

Исторический факт, подтвержденный документально. См., напр., «Гибель царской семьи», сборник документов, составитель Н. Росс, Париж, «Посев», 1987.

29

Шкафчик или застекленная полочка для икон.

30

ГАРФ. Оп, 2. Д. 35. Л. 14.

31

Полный титул императора Николая II начинался именно с этих слов.

32

Семья (фр.).

33

Спокойной ночи, дети мои (фр.).

34

Спокойной ночи, матушка (фр.).

35

Слово «картофель» заимствовано из немецкого, где Kartoffeln женского рода, поэтому в русском языке долгое время оно было как бы словом двух родов.

36

Дитерихс Михаил Константинович (1874 – 1937) – русский военачальник, один из руководителей Белого движения в Приамурье и Сибири. Умер в эмиграции в Шанхае. В описываемое время руководил расследованием убийства царской семьи в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

37

– Умоляю вас, извините меня! – О, это ничего, правда… (фр.)

38

ГАРФ. ф. 130. Оп. 23. Д. 17. Л. 62 – 63.

39

Так в описываемое время назывались теплые куртки, позднее известные как ватники или стеганки.

40

Вогулами до установления в Приуралье советской власти называли народ манси.

41

Из статьи Г. Сафарова, члена президиума Екатеринбургского Совета, подписавшего приговор Романовым.

42

Из дневников москвича Н. П. Окунева, 1918 год.

43

Присяжный поверенный – в Российской империи с 1864 по 1917 г. так назывался адвокат при окружном суде или судебной палате.

44

Из воспоминании участника расстрела царской семьи М. А. Медведева (Кудрина).

45

«Генри Мозер и Ко» – знаменитая фирма по производству часов, которая открылась в Санкт-Петербурге в 1826 году.

46

Лепорелло – верный слуга Дон Жуана, непременный персонаж всех произведений о нем.

47

Плотная хлопчатобумажная ткань.

48

Из воспоминаний В. Н. Коковцова, российского министра финансов в начале ХХ века, председателя Совета министров Российской империи в 1911–1914 гг.

49

Не так ли? (фр.)

50

Государственный переворот (фр.).

51

Колчак Александр Васильевич (1874 – 1920) – выдающийся русский военный и политический деятель, участник Русско-японской и Первой мировой войн, Георгиевский кавалер, полярный исследователь, флотоводец (адмирал), более известный как один из самых ярких лидеров Белого движения во время Гражданской войны в России. С ноября 1918 по январь 1920 г. был Верховным правителем России и Верховным Главнокомандующим Русской армией. Выдан большевикам своими союзниками белочехами, расстрелян в Иркутске.

52

Графиня Анастасия Васильевна Гендрикова (1888 – 1918) – фрейлина императрицы Александры Федоровны. После ареста царской семьи добровольно поехала вместе с нею в ссылку в Тобольск, а затем в Екатеринбург. После событий в подвале дома Ипатьева она была арестована и вскоре зверски убита чекистами в Перми вместе с группой других заключенных. В конце октября (по старому стилю) 1981 года Анастасия Гендрикова канонизирована Русской православной церковью за границей.

53

Пьер Жильяр – учитель детей императора Николая II, разделивший с семьей ссылку, брошенный в тюрьму и чудом спасшийся от смерти.

54

Апфельбаум – фамилия матери Г. Е. Зиновьева. Эту фамилию он часто использовал в качестве одного из своих многочисленных псевдонимов.

55

Из воспоминаний генерала Жанена «Моя миссия в Сибири» (Janin general. 1918–1920. Ma mission en Siberie. Paris, Payot). Французский генерал М. Жанен в 1918 г. был командующим войсками Антанты в Сибири.

56

Сысертский завод – так до 1932 года назывался поселок Сысерть, в котором находился крупнейший железоделательный завод Екатеринбургской губернии (ныне «Уралгидромаш»).

57

Юровский Яков Михайлович (Янкель Хаимович) (1878–1938) – чекист, руководитель расстрела императора Николая II и его семьи в Екатеринбурге.

58

Французский писатель XIX в. Проспер Мериме в своих новеллах «Коломба» и «Маттео Фальконе» рассказывает об обычае кровной мести – вендетте, которая зародилась на островах Корсика и Сардиния.

59

Из воспоминаний генерала Жанена «Моя миссия в Сибири» (Janin general. 1918–1920. Ma mission en Siberie. Paris, Payot).

60

Чернильный, или копировальный, карандаш – то, что в советское время называлось химическим карандашом: имеющий особый стержень, который под действием влаги меняет обычный серый цвет на фиолетовый, синий и красный. Химический карандаш не поддается ластику.

61

Жан-Поль Марат – политический деятель времен Великой Французской революции, апологет кровавого террора во Франции, самый яростный сторонник уничтожения аристократов и королевской семьи. После Октябрьской революции в России имя Марата было увековечено в названиях многих улиц и переулков, стало символом беспощадности к классовым врагам.

62

Из показаний бывшего капитана лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады Д. А. Малиновского, данным следователю Н. А. Соколову в Екатеринбурге в августе 1918 г. при расследовании обстоятельств гибели царской семьи.

63

Ер – Ъ – буква русского алфавита, которая, согласно старой орфографии, непременно ставилась на письме после каждого слова, оканчивающегося на согласную, и после частей сложных слов. Первая советская реформа орфографии в 1918 г. упразднила ер, а Ъ стал просто разделительным твердым знаком.

і – буква И старого алфавита. Часто называлась «И десятеричное» (в кириллице она соответствовала числу 10) – для отличия от буквы И (иже), называвшейся «И восьмеричное» (соответствовала цифре 8). В написании после реформы осталась буква И, сменившая прежнее название с «иже» на «и».

64

Криптограмма – шифрованное сообщение: от греч. «криптос» – тайный, скрытый.

65

Сидор – солдатский заплечный вещевой мешок.

66

Дачный поселок близ Санкт-Петербурга, ныне называется Зеленогорск.

67

Из показаний старшего унтер-офицера 1-го Гусарского Уральского полка В. В. Голицына, данных следователю Н. А. Соколову в Екатеринбурге в августе 1918 г. при расследовании обстоятельств гибели царской семьи.

68

Фунт – единица измерения веса (около 400 грамм), которая была отменена в России после декрета «О введении международной метрической системы мер и весов», принятого 16 сентября 1918 г., однако долго еще существовала в быту.

69

То же, что морг.

70

Из показаний Л. Ф. Лоскутовой, данных следователю Н. А. Соколову в Екатеринбурге в августе 1918 г. при расследовании обстоятельств гибели царской семьи.

71

Так раньше называлась небольшая недорогая столовая, трактир.

72

Лафитный стакан, или лафитник – стаканчик емкостью 125–150 мл. Название произошло от «лафитной рюмки» – рюмки цилиндрической формы. Из таких рюмок некогда пили только столовые вина. Поскольку в России в былые времена было очень популярно французское вино «Шато Лафит» или просто «Лафит», его название постепенно перешло и на рюмку, из которой пили это вино.

73

Галантный кавалер, верный рыцарь (фр.).

74

Из воспоминаний П. З. Ермакова, одного из непосредственных участников расстрела Николая II и его семьи и захоронения убитых.

75

«Международное телефонное общество Белла» приступило к телефонизации России в 1881 году, вскоре появились телефонные станции не только в Москве и Петербурге, но и в Баку, Нижнем Новгороде, Ревеле, Либаве, Ростове-на-Дону. В 1900 году контракт с белловской компанией истек, новый был подписан со «Шведско-датско-русским телефонным акционерным обществом», главой которого был Ларс-Магнус Эрикссон, еще в 1897 году основавший в Петербурге первую телефонную фабрику-мастерскую.

76

Около полумиллиона рублей по нынешним ценам.

77

К 1917 году в Петрограде было около сотни уличных телефонов-автоматов, которые начали ставить в 1910 году; в Москве они появились раньше, в первые годы ХХ века.

78

Перемена, перерыв в занятиях (устаревш.).

79

Малиновский был участником Сибирского Ледяного похода. В Иркутске его выдали большевикам, он бежал к атаману Семенову. С 1920 г. был в эмиграции, сначала в Харбине, затем в США, где и умер.

80

Член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев в конце января 1919 года. Из интервью журналисту Герману Бернстайну (газета «Нью-Йорк трибюн»).

81

Традиционные женские рубахи в России были или цельнокроеными, когда спинка и перед выкраивались из одного перегнутого куска ткани, или поликовыми: перед и спинка соединялись вставками из ткани – поликами.

82

Стихи рязанского поэта И. Голдинского, на которые в 1830 году композитор А. Алябьев написал романс в ритме мазурки.

83

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) – русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре – декабре 1917 года. Был настроен резко антибольшевистски, после отстранения от должности выпустил из-под ареста генерала Корнилова и других участников так называемого корниловского мятежа, за что был растерзан толпой солдат и матросов. Выражение «отправить в штаб Духонина» стало циничным революционным синонимом слова «убийство».

84

Милая, любимая (нем.).

85

Запись в дневнике Троцкого от 9 апреля 1935 г.

86

19 июля 1918 г. газета «Известия».

87

Аршин – старинная мера длины, которая довольно долго использовалась в России даже после введения метрической системы: примерно 71 сантиметр.

88

Фунт – мера веса, около 450 грамм.

Content

Елена Арсеньева
Тайна мертвой царевны

От автора

Книга первая. Ночная серенада

Послесловие

Сноски