Андрей Агафонов

ЧЕРНАЯ МОЛЬ

Вечный голод. Интерлюдия

Рим! Рим! Кажется, там я покупал хорошие сигары.

Р. Киплинг

В одном из домов на Виа Дей Кондотти, в одном из тех домов, которые были слишком известны на протяжении столетий, а теперь не привлекают даже мимолетного внимания пресыщенных древностями туристов, у пустого и темного камина сидел, сутулясь в плотнеющих сумерках, мужчина с конвертом в руке. Изредка он коротко взглядывал в сторону окна, откуда периодически доносились автомобильные клаксоны или женский смех. Сидящий у камина заметно нервничал, его тонкие белые пальцы похрустывали, кончики ушей тревожно шевелились.

Наконец двери распахнулись, и темную комнату залило светом из дверного проема. Послышалась музыка — где-то в бесконечной анфиладе комнат играл камерный оркестр.

На пороге стояла женщина в длинном черном платье, с посеребренным лифом, серебряным пояском и открытой спиной. На груди ее поблескивала серебряная брошь в виде вопящей от ужаса летучей мыши.

— Синьора! — вскочил посетитель и хотел было подойти ближе, но был остановлен повелительным жестом руки.

— Письмо, — невыразительно сказала женщина.

Не смея нарушить запрет, мужчина как можно дальше вытянул руку с письмом и даже встал на цыпочки.

Взяв двумя пальцами конверт, женщина вскрыла его длинными острыми ногтями, покрашенными в алый цвет, и вытащила маленький плотный кусочек картона, на котором было написано лишь несколько слов — как видно, не латиницей.

— Ждите здесь, — сказала женщина слегка потеплевшим голосом, — вам все принесут. И спасибо.

Дверь захлопнулась. Стало темно.

За окном пронзительно вскрикнул ребенок. Посланец вздрогнул и обернулся.

В камине заплясали языки огня. И языки света от камина поползли к его ногам.

* * *

Перед тем, как вернуться в залу, она засунула письмо за корсаж.

— Где ты была, милая? — обернулся к ней муж, скользнув взглядом по ее груди. — Мы как раз обсуждаем с Питером, что происходит в России.

— В бывшей России, граф, — слегка соболезнующе ухмыльнулся посол Ее Величества, — в бывшей России.

— Сожалею, но мне неинтересно, — холодно улыбнулась графиня. — Однако вы, мальчики, можете умничать хоть до рассвета, я не обижусь. Спокойной ночи, Марко.

Она провела ногтями по лицу мужа, едва взглянула на Питера и направилась в свою спальню. Мужчины смотрели ей вслед, не в силах оторвать взгляд от обнаженной спины и царственных бедер, прикрытых тонкой черной тканью.

— Вот сучка, — выругался вполголоса посол. Граф оглушительно захохотал и хлопнул рыжего посла по плечу так, что тот покачнулся:

— Не вздумай приставать к моей жене, Питер! Не то чтобы я ревновал, просто не хотелось бы лишаться такого замечательного собеседника.

* * *

Перед ее глазами проплывали сцены из прошлого. Вот он, умирающий, захлебывающийся отчаянием, с черным и страшным лицом, лежит в ванне; вот он бесконечно долго расстегивает молнию на ее платье, и, не расстегнув до конца, разрывает его; вот он застает ее в постели с тем блондином, смотрит на нее насмешливо и презрительно; вот она стучит в дверь его квартиры, открывает, не дождавшись ответа, и он бросается навстречу в ужасе, на нем окровавленная одежда, подбородок и грудь залиты кровью. Он бросается к ней в ноги и рыдает. Вот их последняя встреча в каком-то жалком кафе, он сидит с потухшими глазами и почти не смотрит на нее. И снова, и снова, и снова — разорванное платье, он входит в нее, он целует ее, она целует его руку, она кусает его запястье, она…

— Милая, — в дверь спальни заглянул граф, в полурасстегнутой рубашке, с шерстью на груди. — Я могу войти?

Она вздохнула, опустила руку с письмом под кровать, затем повернулась навстречу мужу и улыбнулась:

— Ну конечно, дорогой. Что за новости, почему ты спрашиваешь.

Он зашел, склонился над кроватью и задул свечу на прикроватной тумбочке.

* * *

Отвратительный мерзкий электрический звук. Открывается камера, с грохотом отъезжает решетка.

Из камеры выходит обросший и обрюзгший экс-советник губернатора Олег Логан.

* * *

Рука мужа на ее груди. Тяжкое, раскатистое сопение за спиной. Ее глаза открыты.

Когда он кончает, она закрывает глаза и видит его. Того. Другого.

* * *

— Переведи ему. Не надо меня пугать. Донт, блядь, эфрэйд! Андерстенд? Скажи ему, что я мог уйти в любой момент. Ты понял? — Логан нетерпеливо смотрит на русского полицейского, который в комнате явно не главный. За столом сидит высокий жирный парень с огромным зобом, на нем цветастая рубашка и белые штаны. — Скажи ему, что офицеры так не одеваются. Он выглядит как попугай. Ю лук лайк э паррот!

— Fuck you! — вскипает американец, — go, asshole! Go away from me!

Полицейские швыряют Логану его вещи, и он, жмурясь, выходит на солнце. Лицо поросло пегой щетиной, возле уха запеклась кровь, но в целом он выглядит почти довольным.

* * *

Все надписи в аэропорту теперь на английском языке. Пассажиров немного, зато много солдат в форме войск НАТО. Логан подходит к дверям с надписью Gates и молча показывает полицейскому паспорт. Тот смотрит в экран компьютера и отрицательно качает головой. Логан забирает паспорт из его пальцев, разворачивается и начинает кружить по залу. Его взгляд падает на заметно нервничающего, хрустящего тонкими белыми пальцами пассажира. Когда пассажир заходит в туалет, Логан следует за ним. В туалете он хлопает мужчину по плечу:

— Виталий, не ожидал вас здесь увидеть. Куда летите?

Виталий бледнеет:

— В Га… в Га…

— В Гаагу?

— В Гамбург…

— Тоже неплохо, — одобрительно говорит Логан и чуть склоняет голову, рассматривая шею Виталия.

— Что вам нужно?

— Мне нужен твой паспорт, — говорит Логан, хватая Виталия за горло, — и твое лицо.

* * *

Через секунду после того, как самолет взмывает в небо, в мужской туалет, раскачиваясь как утка, заходит с ведром и тряпкой усатая уборщица. Она видит кровавый след на полу, ведущий к кабинке. Открывает кабинку и видит труп с окровавленной головой.

Закрывает кабинку, берет швабру и замывает потеки крови.

* * *

Глубокая и жаркая римская ночь. Дом на Виа Дей Кондотти. На фоне языков пламени из камина в одном из окон, выходящих на улицу, замерла одинокая мужская фигура.

23 июля 2017

Пролог. Двое в пустыне

Двое мужчин лет тридцати, с рюкзаками за спиной, неторопливо продвигаются вниз по болотистой местности, полной камней. Они идут уже долго, светлая одежда потемнела от пота, из-под панамы идущего первым блондина выбивается мокрая прядь. Его смуглый спутник машинальным жестом убивает москита у себя на щеке и равнодушно смотрит на полную крови ладонь.

Закатное солнце веером скользит над их головами, лучи летят в растянутое полукруглое отверстие в земле и гибнут там.

— Стой, — говорит смуглый. — Пришли.

Снимает с плеча рюкзак, бросает его на землю и садится на камень.

Блондин оглядывается, на его лице написано некоторое недоверие:

— Это оно?

— Садись, — настойчиво говорит смуглый.

Во всем мире слышно только дыхание этих двоих.

* * *

Золотой каплей гаснет в темноте последний луч, и все становится черным. И тишина начинает разрушаться. В кромешной темноте что-то с нарастающей скоростью шуршит, попискивает и капает. Постепенно темнота сереет, становятся различимы линии, пространства, силуэты. Все это дрожит и колеблется, и по звукам угадывается, насколько огромно пространство вокруг, как далеко простираются эти дрожания и колебания. Это пещера, ее своды покрыты пометом, внизу помет перемешивается с лужами непереваренной отрыгнутой крови. В пещере стоит невыносимый смрад. Но ее обитатели об этом не знают.

* * *

— Чего мы ждем? — спрашивает блондин.

— Сейчас они вылетят, — говорит смуглый, навинчивая камеру на штатив. — Кстати, ты в курсе, что они кричат? И довольно громко.

— Но я их не слышу.

— Твое счастье. Ты бы оглох или с ума сошел. Они тебя тоже не слышат, кстати.

— И не видят?

— И не видят. Это у нас зеленые леса, синие моря и прочая дребедень. А у них лево-право, ближе-дальше. Серая решетка координат и пятно посредине — пища.

— Завидуешь?

— Ты сам подумай. Про мораль говорим, про красоту. Но все это только в наших головах.

— Мы уже об этом столько спорили, — вздыхает блондин, — если ты считаешь, что весь мир у тебя в голове, иди и прыгни со скалы. И я тебе гарантирую, что скала останется!

— Останется. Но в твоей голове. А прыгать я не буду, я не…

Из полукруглого отверстия вырывается черный смерч. Он практически бесшумен, слышно лишь шелест кожистых крыльев. В считанные секунды сумерки сменяются глубокой ночью. Все небо закрывают собой сотни тысяч парящих тел.

— Смотри, смотри! — смуглый лихорадочно щелкает затвором фотоаппарата. — Ты смотришь?

Он оглядывается, но его спутника нигде нет.

Глава 1. О положении вещей

Грубо-фактурный, как будто сделанный из очень толстых ниток или вообще веревок и раскрашенный малярной кистью, флаг США.

Кирпичное лицо Трампа.

Слева и справа — за ним — лица вице-президента и спикера палаты. Они смотрят Трампу в затылок.

Заседание Конгресса, 20 января, Вашингтон.

— Уважаемые дамы и господа! — Трамп уже подустал и часто делает паузы. — Перед тем, как перейти к международной политике, еще раз повторю: американский бизнес вернулся в Америку! Только за последний год в Соединенных Штатах открыли новые заводы компании Apple, General Motors, IBM, Ford, Cisco Systems, General Electric… 120 тысяч новых рабочих мест — это счастливые американские семьи и счастливые американские дети! И это хорошая, крепкая оплеуха азиатам!

Зал устало взрывается аплодисментами. В очередной раз конгрессмены и сенаторы поднимаются на ноги.

Встают не все. Сидящие справа от президента по большей части смотрят изумленно-брезгливо. Трамп косится на них и продолжает:

— Нам предрекали кризис, закат, разрушение, крах. Нам говорили, что мы ослабели, что мы погрязли в коррупции и политкорректности, что мы полностью во власти международных финансовых структур, которые сами же и породили. Но мы разорвали эти путы. Мы сказали окончательное «прощай» Старому свету. Мы приобрели нового надежного и сильного союзника на европейском континенте, с которым нас роднит нечто большее, чем банковские трансферы — нас роднит преданность вере, идее, нас роднит приверженность идеалам, которые выше земного богатства, хотя и не отрицают его. Сегодня в зале присутствует почетный консул Исламского Государства в США господин Абу Ахмет Аль… что-то там! Вот он на трибуне, рядом с моей женой!

Трамп делает приветственный жест в сторону мрачного лысого араба с седой бородкой клинышком. Араб опускает тяжелые веки, пряча насмешку в глазах. Меланья незаметно отодвигается.

Овация. Аплодируют даже судьи Верховного суда и начальники штабов.

* * *

В коридорах Капитолия слышны шаги множества людей. В одной из комнат, примыкающих к Залу заседаний, солдаты Армии США торопливо переодеваются в странную черную одежду.

* * *

— Как вы помните, я обещал гражданам Америки и вам, что мы установим прочные и предсказуемые отношения с Россией.

Шум в зале, выкрики.

— И я сдержал свое обещание! Теперь у нас очень предсказуемые отношения, поскольку России больше не существует!

Хохот, овация, встают даже некоторые из демократов.

— Мы не знаем, в какой норе скрывается Владимир, но я вам обещаю, где бы он ни прятался, если он еще жив, ему осталось недолго!

Трамп поворачивает голову налево, к Полу Райану, его медальный профиль сияет на фоне флага.

Гаснет свет. И в наступившей темноте раздаются два хлопка.

* * *

Замок Виндзоров. Зал аудиенций королевы. В кресле напротив Елизаветы в пастельно-голубом платье — человек в белом бурнусе.

— Сейида… — начинает человек, наклоняясь вперед.

— Мы одни, — говорит королева. — Приступим к делу. — Как скажете, Ваше Величество, — легко парирует Логан. — Итак, наши друзья в Сирии…

* * *

Вспыхивает свет. Трамп двигает челюстью. Слева и справа от его головы — две кровавых кляксы на флаге США. Майк Пенс и Пол Райан, мертвые, покоятся в креслах. Трамп не смотрит назад, он смотрит направо — туда, где сидят конгрессмены и сенаторы от Демократической партии. За спинами демократов выстроились люди в черных одеяниях и черных масках, скрывающих лица. Трамп медлит. Он хочет насладиться моментом.

Абу Ахмет аль Сафер с трибуны напротив одобрительно кивает.

Трамп поднимает правую руку. Люди в черном синхронно проводят правой рукой у горла жертвы. Захлебываясь кровью, демократы кулями валятся вперед.

Крики ужаса в левой от президента части зала. Кому-то становится дурно. Трамп указательным пальцем манит к себе телекамеру на кране. Когда камера подъезжает совсем близко, Трамп меняет палец на средний, оттопыривает его до предела и орет:

— Сдохни, старая сука! Сдохни наконец!

* * *

Елизавета выключает телевизор и поворачивается к Логану:

— Знаете, что мне всегда нравилось в турках? — говорит она. — Они никогда не извиняются.

Глава 2. Never say sorry

Идлиб, Сирия. 25 января.

По улицам разрушенного города бодро катится джип «Тойота» с пулеметом, установленным на кабине. Внутри двое — на пассажирском сиденье Логан в шортах, футболке и шлепанцах, с легкомысленной панамкой на голове, и замотанный в тряпки боевик за рулём.

За пулеметом весело скалится ещё один.

Хрустя обломками кирпича и штукатурки, джип резко тормозит возле полуразрушенного здания. Пулеметчик кричит что-то на арабском. В окне мелькает блик оптического прицела.

С грохотом разъезжаются заржавевшие ворота.

Джип въезжает во двор, полный моджахедов.

Водитель, едва остановив машину, выпрыгивает наружу и подаёт руку пулеметчику, помогая спрыгнуть на землю.

Логан неторопливо выбирается из машины и щурится от солнца.

Толпа с автоматами обступает его полукругом.

Один из моджахедов подходит вплотную и затейливо матерится по арабски. Логан лениво улыбается в ответ. Моджахед протягивает руку к его лицу, намереваясь похлопать по щеке. Логан негромко произносит какую-то фразу. Моджахед отдергивает руку. Его зрачки белеют.

— Мистер Логан! — невысокий толстый человечек стоит у двери в дом.

Логан, ухмыляясь, проходит мимо боевиков.

Ступеньки за дверью ведут вниз, в темноту, за поворотом светлеет, наконец, Логан со своим спутником попадают во внутренний дворик, очень зелёный, тихий и чистый, с небольшим бассейном посередине.

Из шезлонгов поднимаются двое в черных костюмах, при галстуках, по виду турки.

— Господин Логан, — говорит насмешливо тот, который постарше, — вы никогда не опаздываете.

— У нас мало времени, — говорит Логан. — Я знаю, где через три часа будет Джемаль. Если вам все ещё интересно.

— Что взамен? — спрашивает второй.

Логан улыбается.

* * *

Звук открываемой двери. Вспыхивают лампы. Человек в белом кресле открывает глаза. Его руки привязаны к подлокотникам. Лицо человека известно всему миру.

В кресло напротив тяжело садится Абу Ахмет Аль Сафер. В широко расставленных глазах пляшет огонек. Большие мясистые уши прижаты к лысому круглому черепу.

— С этой бородой вы похожи на молодого Карла Маркса, — говорит он, чуть улыбаясь.

Пленник обводит глазами помещение — белые стены, белая мебель, нет окон.

— Что… — от долгого молчания выходит хрипло и жалко, — кто вы? Где я?

— Это неважно, — говорит Абу Ахмед, — какая вам разница, вы столько лет прячетесь. Теперь вот я спрятал вас здесь.

Он говорит низким голосом, медленно, размеренно, как будто вдавливает слова в голову собеседника.

— Очень много произошло за этими стенами в последние дни. Я не знаю и даже сомневаюсь, что вы хотели именно таких перемен. Но суть в следующем. Третья мировая война, которой вы так жаждали, уже идёт. Но победит в ней не тот, на кого вы делали ставку.

— Разве в третьей мировой кто-то может победить?

— Может! Может, — Абу Ахмед приподнимает правую руку, — но видите ли, в чем проблема. Война не для авантюристов и пройдох, война всегда для воинов. Различные силы, которые задействуют вас, которые задействуют меня, уверены, что они контролируют ситуацию. Это не так. Ситуация контролирует их. А мы лишь помогаем проявиться тому, что в противном случае никогда бы не вышло на свет. Но, — прерывает он сам себя, — довольно философствовать, на сегодня меня интересует только одно: место последнего убежища ваших хозяев. Я, к сожалению, не умею читать мысли, но умею причинять людям боль. Такую сильную боль, которой они никогда не переживали и вряд ли переживут. Вы мне верите, мистер Ассанж?

— У вас мои серверы…

— Меня не волнует цифра. Меня волнует то, что у вас здесь… и здесь, — Абу Ахмет прикладывает руку к голове и к сердцу.

Человек в белом кресле закрывает глаза.

* * *

Ночь. Окраина Дамаска. Смуглый смазливый парнишка вглядывается в темноту улицы. В его руках АК. По крыше дома напротив прохаживается моджахед с автоматом.

— Шш. Рашид! — парнишка вскидывает автомат, но, приглядевшись, улыбается и опускает оружие. Машет напарнику на крыше — все хорошо. Из темноты к нему выходит, улыбаясь, один из тех, кто был у бассейна, только теперь на нем не костюм, а желтая футболка и полотняные штаны.

Они целуются. Турок пытается залезть Рашиду в штаны, тот отодвигается в тень с зовущей улыбкой. Турок следует за ним.

Слышен короткий всхлип.

Парнишка тихо падает на землю. В открытых глазах застыло недоумение.

Турок вытирает нож об убитого. В лунном свете сверкают его зубы.

Тихий свист — и часовой на крыше валится с ножом в спине.

Снова тихий свист — и из проулков бесшумно появляется дюжина боевиков, похожих в темноте на крыс. Они окружают дом.

* * *

С грохотом высаживается дверь. В помещение вбегают боевики. Следом заходит Логан. За ним, в отдалении, старший турок.

В белом, похожем на лабораторию, подвале, ярко горят все лампы. В кресле корчится человек, похожий на молодого Карла Маркса.

Логан подходит к нему. Человек открывает рот. Логан видит вырванный кадык. Из разорванной трахеи выдувается и лопается кровавый пузырь.

Логан встает на колено, одним движением разрывает скотч на правой руке Ассанжа и командует, не оборачиваясь:

— Ручку. Бумагу.

Турок, усмехаясь, протягивает ему ручку и блокнот. Логан пытается вложить ручку в пальцы Ассанжа, но тот уже агонизирует.

— Он все это время был здесь, — говорит Логан, — я правильно понял?

Турок прячет ухмылку.

Логан поднимается на ноги и выходит наружу.

* * *

27 января.

Телевизионная заставка Fox News Channel. На экране Лора Ингрэм, шестидесятилетняя холеная блондинка в леопардовом комбинезоне.

— Сегодня президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган нанес сокрушительный удар своим противникам — экстремистам, представляющим Народную партию Курдистана. Лидер экстремистов Мурат Карайылан, также известный как Джемаль, был повешен сегодня утром по приказу военного трибунала.

Хроника: трясущийся, окровавленный, полуголый Джемаль с петлей на шее; встык — кадры с произносящим гневную речь отвратительным Эрдоганом. Толстые губы трясутся, усы топорщатся щеточкой.

Снова полные муки глаза Джемаля. Он открывает рот и смеется. Зубов во рту почти нет.

— Мурат Карайылан стал фактическим лидером Рабочей партии Курдистана после ареста Абдуллы Оджалана в 1999 году, — продолжает Лора. — Наши источники в Турции считают, что его казнь в каком-то смысле подвесила всех курдов…

Ведущая позволяет себе намек на улыбку.

Камера отъезжает от телеэкрана. Чья-то рука в перчатке берет пульт и переключает программу на сериал «Корона».

Глава 3. Дело Божье

Небольшой, очень дорогой римский ресторанчик. Графиня с мужем и несколькими друзьями, в том числе рыжим англичанином, обсуждают недавнюю трагедию.

— Милый, а мы ведь когда-то встречались с Джулианом, помнишь? Его как раз куда-то перевозили, или, как у полицейских говорят, перемещали…

— Мимолётная встреча, — скупо улыбается граф, — я с ним двух слов не успел сказать. Питер, мне кажется, лучше его знал.

— Я? — рыжий заливается краской. — Какое там! Я птица не того полета. А он вам приглянулся, Helene?

Графиня пожимает оголенными плечами. Питер жмурится.

— Как… Это… прекрасно! — она запивает красным вином кусочек мяса с виноградными листьями. — Дорогой, ты должен попробовать. Необыкновенно. Именно к Примитиво де Мандурия. Я его недооценивала.

— Необычно, странно… Но хорошо, да. Питер, что скажете?

— Это лучше картошки с рыбой, — хмыкает Питер, — и на том хвала Господу.

— Ну, знаете!.. — графиня смеётся, ее лицо розовеет, она останавливает прикосновением руки проходящую мимо официантку. — Андреа, позовите, пожалуйста, вашего шефа.

— Си, синьора!

Граф достает сигару.

Сидящая у окна безвкусно одетая мужеподобная американка смотрит на него с ужасом.

* * *

— Синьора? — у края стола в полупоклоне замер шеф-повар. Одна рука прижата к груди, пальцы второй шевелятся, как будто он мысленно играет на фортепиано. Графиня смотрит на его тонкие, сухие пальцы. Смотрит намеренно долго, затем поднимает взгляд:

— Как вас зовут, наш дорогой волшебник?

— Паоло, ваше сиятельство!

— Паоло, мы все хотим выразить вам восхищение! Идеальное гастрономическое сочетание. Нет, не идеальное. Гениальное. Вы гений!

— Ваше сиятельство…

— О! — она машет рукой, — Хелен.

— Хелен, — он бросает взгляд на графа, но тот увлечен раскуриванием сигары. — Это я должен выразить свое восхищение!

— Присядьте, — графиня с улыбкой указывает на стул рядом. — Я же вас не отрываю сейчас?

— Нет, Хелен, — он садится, пальцы правой руки продолжают играть беззвучный ноктюрн.

Рыжий Питер смотрит на Паоло с ненавистью.

Графу наконец-то удается раскурить сигару, он выпускает огромное облако дыма и облегчённо вздыхает.

Американка у окна начинает бешено жестикулировать, подзывая официанта.

— У вас руки музыканта, а не шефа, — мягко говорит графиня, касаясь пальцем тыльной стороны ладони Паоло. — Такие руки сами по себе требуют восхищения… И поклонения.

— О, Хелен, — только и может ответить Паоло.

— Вы приходите к нам. Расскажете о своих секретах. Я расскажу вам о своих.

Она смотрит ему прямо в глаза. Он понимает — вызов брошен. Но не может отступить.

— Елена! — встревает Питер, — я, к сожалению, спешу, так что благодарю вас с графом…

— Хорошо, Питер, до свиданья, — улыбается графиня, не отводя глаз от Паоло.

К столику американки подходит метрдотель и склоняется над ней. Американка возмущённо тычет в сторону графа и тараторит по-английски, все больше повышая голос.

Граф зевает.

— Я не понимаю, — холодно улыбается метрдотель, — синьора, нон каписко, синьора!

Она набирает в рот воздух, но тут метрдотель кивает за спину и с кошачьей грацией даёт американке пощечину. По бокам ошеломленной гостьи вырастают двое внушительных бугаев с матовыми коричневыми лицами. Они хватают ее под локти и практически выносят из ресторана. Возвращаясь обратно, один насмешливо бросает:

— Уна лесбика де мерда, таччи суа…э ди тутти и янки…

— Дорогая, ты закончила? — граф благодушно поворачивается к жене. — Нам пора.

* * *

— О, мой Паоло! — графиня откладывает томик и встаёт навстречу гостю, — вина?

Сегодня он одет иначе, черная шелковая рубашка на груди расстёгнута, длинные волосы заброшены назад в красивом, явно художественном беспорядке. Белые тонкие брюки отлично сидят. Графиня склоняет голову чуть набок. В ее розовом ушке колеблется сережка, похожая на готовую оторваться каплю расплавленного серебра.

Паоло принимает вино, Хелена смотрит, как его пальцы обхватывают бокал. Крепко и уверенно. Он делает глоток и закатывает глаза:

— Хелен, — с мягкой укоризной, — почему не Примитиво?

— Люблю испанцев, — улыбается графиня, садясь. — Инквизиция всегда меня интриговала. Понимали толк в вине и крови.

— Конечно, — легко соглашается Паоло и шутливо складывает ладони: — К вящей славе Божьей.

— Вы религиозны?

— О да. Но не как Лойола.

— Расскажите.

— Вам будет скучно!

— Паоло, милый, — графиня как будто слегка рассержена, — я ведь не официантка. Но как хотите…

— Хелен, — он садится на оттоманку рядом с ней. — Вы когда-нибудь слышали об Opus Dei?

Она фыркает.

— Ну да… учитывая, где вы живете, думаю, слышали. — Учитывая, где я живу? И только? — графиня демонстративно оглядывает бесконечно высокие книжные стеллажи, окружающие их с Паоло.

* * *

Стук спасательной шлюпки о причал. Стоны беженцев. Некоторые стонут чересчур экспрессивно. Глаза встречающих, женщин без возраста в бесформенной одежде, переполнены слезами.

— Бенвенуто! Вэлкам! — протягивает руку очередному беженцу эмиссарша Евросоюза.

Тот злобно отпихивает ее руку, с легкостью, непредставимой для его грузной фигуры, запрыгивает на причал и на глазах у равнодушных полицейских сворачивает в лабиринт контейнеров, ждущих погрузки.

* * *

— Хорошо, а что в этом… во всем этом… такого уж замечательного? Объясните мне, Паоло, если бы вы не верили, вы были бы хуже, чем сейчас? Вы бы готовили хуже, чем сейчас? Вам не кажется, что вы просто навесили на себя что-то лишнее… кстати, вы же вериги не носите?

— Нет, Хелен, — они спорят уже давно, Паоло разгорячился, — и самобичеванием не занимаюсь, раз уж вы об этом.

— А целибат? — она прищуривается.

— Это очень… упрощенное представление! Вы же умная женщина!

— Спасибо, — она насмешливо кивает.

Он вскакивает, собираясь уйти.

— Еще вина? — небрежно интересуется графиня.

Он вздыхает. Смотрит с укоризной. Она отвечает совершенно невинным взглядом.

* * *

Давешний беженец идет по виа Маргутта. Прежние обмотки сменила униформа туриста — черные очки, светлые полотняные штаны, футболка, парусиновый жилет со множеством карманов, бейсболка. На шее болтается дорогая Лейка.

Он поднимается по ярко освещенным ступеням к дверям отеля.

— Синьор? — улыбается красными губами девушка в черном платье.

— Синьор Джакомо ди Колонна, — брюзгливо роняет беженец, — у меня забронирован люкс с окном во двор.

— Вы без багажа? — она протягивает ему конверт с пластиковым ключом от номера, но рука замирает в воздухе.

— Он приедет позже, — гость замечает маневр с ключом и снимает очки. В широко расставленных зеленых глазах пляшут огни вечернего Рима, — что-то не так?

— Бенвенуто, синьор ди Колонна! — Она отдает ему конверт.

* * *

— А я не понимаю, когда люди говорят: «мы — католики!», потому что они молятся, а потом выходят на улицу и тут же забывают об этом. Вы можете молиться, поститься, носить власяницу, но в вас нет веры, если вне всего этого вы не христианин. Если вот здесь вы — верите, а здесь — просто живете. Если вы любите вино, вы любите его всегда. Если вы любите Христа, вы любите его всегда.

Паоло оживленно жестикулирует. Елена любуется его жестами. Любуется им.

— И моя работа, раз уж вы спросили (она закатывает глаза), это и есть молитва, это мое дело, которое я делаю на глазах у Бога, и мне стыдно было бы делать его хуже, чем я могу.

— То есть вы гений, потому что стараетесь больше других?

— Хелен! Представляете, как прекрасна была бы жизнь, если бы каждый старался так, словно Бог наблюдает за ним!

— Вы меня соблазняете!

— Что?

— Ваша вера. Вы хотите соблазнить меня!

— Хелен! — он осекается и вновь садится на оттоманку рядом с ней. — Я не хочу… соблазнить вас. Я хочу вас…

— Да? — оба вдруг начинают говорить почти шепотом.

— Я хочу, чтобы вы были счастливы. Чтобы вам было лучше.

— Почему, Паоло? Мы едва знакомы.

— Потому что вы прекрасны. Обворожительны. Душой и телом, — он дрожит.

Придвигается ближе к ней. Она смотрит на него с изумлением:

— Паоло?

— Да! — его глаза умоляют.

— Люби меня, — вдруг говорит она. — Люби, как перед лицом Иисуса.

Ее рука проскальзывает в ворот его рубашки.

Сердце Паоло почти вырывается из груди.

Он замирает.

Через секунду взрывается, вскакивает, рывком поднимает ее, впивается поцелуем в шею. Графиня ахает. Ее рука касается его члена, явственно проступающего сквозь тонкую белую ткань. Пальцы гладят его член, сжимают его.

Паоло рычит. Разворачивает графиню спиной к себе. Она со стоном опирается руками о книжные полки. Несколько книг раскрываются и падают вниз с глухим стуком.

Он входит в нее сзади. Его тонкие длинные пальцы пробегают по ее телу, по груди, по обнаженным бёдрам, по складкам задранного до пояса платья.

— Люби меня, — тяжело дыша, говорит графиня, — люби меня, Па… Оооо!

Он хватает ее за волосы и кричит вместе с ней.

* * *

Серое римское утро. Невдалеке промзона, безликие пятиэтажки, идёт холодный февральский дождь.

Фигуристая сеньора в леопардовом комбинезоне с глубоким, несмотря на погоду, декольте выгуливает пса.

Возле разбитого древнего фиата на спущенных колесах собака начинает рваться с поводка и скрести когтями землю.

— Что там, Иисусе, мальчик, что ты опять нашел!

Пёс бьёт тяжёлой лапой по незапертой крышке багажника, она поднимается.

На дне багажника лежит скрюченный труп Паоло с оторванными кистями и полуоторванной головой.

Синьору шокирует выражение полной умиротворённости на лице убитого.

На ее веках дрожат густые синие тени.

Глава 4. И нет рассказчиков для жен

Знакомые высокие стеллажи. Граф Марко де Орсини стоит с бокалом вина, опираясь другой рукой на спинку кресла. Напротив — обходительный человек без возраста в темном костюме, с белой полоской у горла. Человек держит в руках томик стихов и читает вслух с сильным акцентом:

— И нет рассказ-зчико-ов дыля жоон

В порочних дьлинних платия

Щьто правадили дни как сон

Ввв пьленитьельних заньятьия

Трудный язык! — захлопывает книжку.

— Но красивый, — говорит граф.

Гость вежливо пожимает плечами.

— И все же? — граф поднимает одну бровь.

— У меня лишь несколько вопросов, ваше сиятельство. Вы позволите? — иезуит садится в кресло, вынуждая графа сесть напротив: — Вы знали Паоло Виллардо, супернумерария?

— Кого?

— Он работал шеф-поваром в ресторане…

— А! — граф поднимает руку. — Этот парень. Он уволился? Жаль.

— Он не уволился, насколько я понимаю, его убили. Насколько я понимаю, граф, — настойчиво повторяет иезуит, — он был в вашем доме.

— Меа кулпа! Меа максима кулпа!

— Граф, — укоризненно говорит иезуит, — все серьезнее, чем кажется. Мы двадцать лет пытаемся договориться с Opus Dei, и тут в вашем доме, в вашем доме, граф, погибает любимец прелата. Накануне подписания буллы!

— Но зачем вам с ними договариваться, Никколо?! Они же фанатики!

— Как и мы.

Граф тонко улыбается, иезуит делает вид, что не замечает этого.

— Как бы то ни было, я в комиссии.

— То есть, вы здесь официально? Я не смогу вас убить, как бедного Паоло, и вынести ночью за порог? Кстати, куда именно его вынесли за порог?

— Его нашли на окраине Рима с отрубленными или оторванными кистями рук.

Граф хмурится.

— Какой в этом смысл? И, кстати! С чего вы взяли тогда, что его убили в моем доме?!

* * *

Абу Ахмет Аль Сафер с наслаждением терзает ножом и вилкой огромный шмат жареного мяса на белой тарелке, отправляя в рот кусочек за кусочком и запивая водой из синей бутылки. Столик, за которым он сидит, погружен в тень арки, на освещенной солнцем мостовой мелькают ноги, одна пара ног, в черных сапожках, останавливается, сапожки поворачиваются в сторону Аль Сафера, и за столик садится графиня Хелена де Арсини.

Абу Ахмет жестом подзывает хозяина уличного кафе, вопросительным знаком замершего в желтом пламени двери, и показывает рукой, что нужно еще тарелку, еще мяса, еще воды. Хозяин, безошибочно разгадавший, что именно от него требуется, скрывается за дверью.

— Бисмилляхи рахмани рахим, — говорит Абу Ахмет, — Во имя аллаха милостивого, милосердного. Приветствую вас.

Хелена сидит с каменным лицом.

Хозяин, возникший за ее спиной, ловко расставляет посуду, раскладывает приборы, наливает воду из синей бутылки в сияющий чистотой бокал.

* * *

— Марко, — мягко говорит иезуит, — я ни в чем не обвиняю вас. Я ни в чем не обвиняю вашу жену. Кто я такой, чтобы винить кого-либо? Мы все лишь люди. Всего лишь люди. Комиссии важно понять, что эта смерть не имеет отношения к переговорам генерала с… другим человеком. А виновные в ней…

— Вы же сказали, что никого не вините?

— Граф. Вы же понимаете, что-то надо сказать прелату, что-то надо сказать карабинерам, что-то надо сказать прессе. Он был на удивление известен. Я читал о том, что у вашей жены были с ним общие интересы. Гастрономические, надо полагать.

— Я сожалею, Никколо, но я никак не могу одобрить ваш разговор с ней. Она слишком неопытна для этого. Не искушена. Я не могу так рисковать.

— Ох, вы не знаете этих русских женщин.

— И все же я знаю женщин лучше вас.

— Вы правы. А кстати, где она сейчас, в городе?

— Совершает покупки, я полагаю. Вас же не нужно предупреждать, что последует, если к ней кто-то приблизится?

— Не нужно, граф, — Никколо с видимым сожалением встает из удобного кресла, — что ж, будем как-то сами выкручиваться…

* * *

— Кстати, — говорит Абу Ахмет, с сожалением глядя на пустую тарелку и вытирая лоснящиеся губы уголком салфетки, — отличная работа с этим… поваром. Ты нам очень помогла.

Елена скупо улыбается.

— Что?

— Видишь ли, дорогой Абу Ахмет. Я этого не делала.

— Что-о?!

— И я очень зла, — белки ее глаз на несколько мгновений заливает кровь. Или это игра теней. Но хозяин, наблюдающий из приоткрытой двери, бледнеет и скрывается с глаз.

Абу Ахмет озадаченно откидывается на спинку стула.

— И чего же нам теперь ожидать? — спрашивает он будто бы сам себя.

* * *

Вилла Боргезе. Римский зоопарк. Человек в зеленом плаще с надвинутым на голову капюшоном заходит на мостик над водоемом. Желто-зеленая вода едва колеблется внизу. Человек достает из-за пазухи объемистый бумажный сверток. Мимо него проезжает мальчик на велосипеде. Человек вздрагивает. Сверток падает в воду.

Вода вскипает, одновременно с жутким гулом хлопают пасти нескольких крокодилов.

По воде плывут бурые пятна.

* * *

Уже стемнело. Граф задумчиво стоит у стеллажа с книгами.

— Милый, — он не оборачивается, — я вернулась. Мы сегодня куда-нибудь идем?

— Нет, не думаю.

— Хорошо. Я лягу пораньше.

Он кивает. Когда Елена подходит к двери, он спрашивает:

— Этот Паоло, которого недавно нашли. Ты с ним встречалась… здесь?

Она останавливается.

— Да.

— И как он тебе показался?

— Милый, но немного скучный. Он какой-то… сектант. Представляешь мое разочарование.

Граф сжимает кулак.

— Представляю.

— Оставлю тебя, дорогой. Хочу лечь пораньше.

— Да, — она выходит, — ты уже говорила.

Он разжимает кулак. На ладони раздавленная сережка.

Глава 5. Свежее мясо

Ночь, кухня ресторана. Паоло, в белом фартуке и поварской шапочке, с тесаком в руке задумчиво стоит над огромным куском дымящегося мяса. Склоняет голову набок. Отходит. Снова примеривается.

На полу кухни, в углу, небольшой помост из потемневших досок. Вверху на стене висит странной формы цепь и плётка с семиконечным хвостом.

Паоло разгорячен недавним сексом.

Он замахивается.

И останавливается — слышит, как в зале ресторана разговаривают люди.

Озадаченный, он выходит в темный зал.

Двое за столиком не обращают на него внимания. Такое впечатление, будто они не знают, что света нет.

— Вы мне не можете ничего советовать, — на повышенных тонах говорит один, чей голос кажется Паоло знакомым, — уж тем более запрещать. Я отчитываюсь не перед вами.

— Я просто хочу понять, что это даст, — насмешливо говорит другой, — а вы дуетесь и пыжитесь. Вопрос очень простой — зачем нам два халифата, если еще вчера не было ни одного?

— Так вот именно поэтому!..

— Синьоры, — говорит Паоло и чувствует, что заговорил зря, — ресторан закрыт, прошу вас уйти.

Свет с кухни обрисовывает его фигуру предельно четко.

— Это вы, — с непонятной Паоло эмоцией говорит первый собеседник, — и почему я надеялся, что вы нас не заметите?

Второй брезгливо и недоверчиво усмехается.

— Прошу вас уйти, синьоры, — повторяет Паоло. За витриной проезжают дорогие машины, они едут медленно, как будто подкарауливая кого-то.

— Разве вы не должны нас любить? — тяжёлым басом спрашивает второй гость, поднимаясь из-за стола, — вы же хороший католик, Паоло, вы не прогоните путников с порога своего дома?

— Я вас не знаю, — говорит Паоло, держа тесак перед собой, — пожалуйста, уходите.

— Но меня-то вы знаете, — говорит первый, выходя на свет.

* * *

Маленький сухонький человек в очках прощается с кем-то в коридоре, протягивая руку для поцелуя, затем заходит в келью, крестится на образ Богоматери, запирает дверь на ключ. Садится в кресло и задирает полу сутаны.

С большой осторожностью, морщась, он расстёгивает крючки и снимает вериги со своего правого бедра. На шипах остаются кровоточащие лоскуты. Бедро имеет странный багрово-синий цвет.

Дрожащими пальцами человек подносит вериги к губам, целует их и бессильно роняет на стол.

Со старых морщинистых губ срывается вздох облегчения.

Он сидит неподвижно, с закрытыми глазами.

* * *

— Ах, это вы, — Паоло теряется, опускает руку с тесаком, улыбается, вытирает рукавом проступившую испарину, — да, конечно, синьор ам…

Непостижимо быстро незнакомый гость оказывается у него за спиной.

И с диким урчанием впивается в его шею.

* * *

Человек в очках открывает глаза, берет со стола какую-то бумагу и читает.

По ходу чтения его лицо становится все мягче. Он улыбается. В глазах за простыми стеклами очков светится нежность.

* * *

Паоло страшно кричит, его колени подгибаются, вдвоем они вваливаются в ярко освещённую кухню. Он вслепую машет тесаком, пытаясь ударить вампира. В руку с тесаком впивается клыками второй. И отрывает ее движением головы. Тесак с оглушительным звоном падает на залитый кровью кафель. Глаза Паоло стекленеют. Лицо становится блаженным. Он падает на колени, затем заваливается на спину. Из оставшейся без кисти руки толчками бьёт темная кровь. Шелковые складки алой артериальной крови, пульсируя, спадают из рваной раны на шее.

* * *

— Именно так, — говорит человек в очках, держа в руке письмо, — именно так, мой возлюбленный сын, из каждых ста душ нам нужны все сто.

Он кладет письмо на стол, снимает очки и, держа их в отнесенной от лица руке, надолго застывает в раздумьях.

На столе стоит коробка, обтянутая крокодиловой кожей. На коробке почтовый ярлычок, в графе «Отправитель» написано твердым почерком с уклоном влево: «От Паоло Виллардо, супернумерария». В графе «Адрес» — «Виа дей Кондотти».

* * *

Логан, стоя над телом бедного Паоло, добродушно смеется:

— Какой сладкий козленочек! И какой прыткий! Ну же, Питер, я знаю, на что ты смотришь, меня можно не стесняться!

Окровавленный рыжий посол Ее Величества Питер Флеминг как будто ощетинился каждым волосом, он дрожит от азарта и ярости, глаза налиты кровью, огромные жёлтые клыки выпирают изо рта. На четвереньках он подползает к телу Паоло, обнюхивает его, фырчит, берет двумя руками его левую руку, облизывает пальцы, сосет их, и, зверея, клацает челюстями. Скрип и хруст ломающихся костей, лохмотья плоти, вторая кисть оказывается на полу.

— Ты полон загадок, Питер, — говорит Логан. — Зачем тебе его руки?

Выпуклые глаза Питера поблескивают безумием.

— Хочу отправить посылку одному своему знакомому, — говорит он. — Своего рода жест.

Глава 6. Мальтийский крест

Мальта, Великая Гавань. Очередной транспорт причаливает к уже знакомой пристани.

Сегодня атмосфера изменилась, по первому взгляду на пристань заметно, что процедура приема беженцев проходит более организованно и четко. В целях безопасности периметр обнесен проволочным заграждением. Сразу после регистрации у одного из пяти столиков зарегистрированный направляется по коридору к одному из пяти автобусов.

Мальчишка в обмотках толкает ногой спящего интеллигента в старомодном пиджаке, тот изумленно открывает глаза, достает из кармана очки, протирает их. Мальчик взглядом указывает на двух мужчин напротив, внимательно изучающих портфель у ног интеллигента. Один что-то говорит другому на арабском, тот презрительно сплевывает за борт. Оба гортанно смеются.

— Какие же они беженцы, — с отвращением говорит мужчина слева от интеллигента, обрюзгший лысый толстяк: — Это убийцы!

— Ничего, — утешает девушка, сидящая рядом с ним, — сейчас нас разделят. Я знаю, брат звонил мне из Италии. Он уже в Италии. Он сказал, здесь быстро разбираются, как хороших отделить от плохих.

Она робко улыбается интеллигенту.

— Овец от козлищ? — хмыкает толстяк.

Интеллигент берет портфель в руки. Двое напротив не спускают с него глаз.

* * *

Крохотная молитвенная комната в одном из офисов Opus Dei.

— Дети мои, — говорит викарий Франсиско, — близок тот час, когда организованные нами временные пункты должны будут принять тех, кого вы отобрали для апостольства в грядущие смутные дни. Сегодня я хочу напомнить вам, что суть нашего служения — это поддержание атмосферы истинной любви. А значит, если вы сомневаетесь в ком-то, если вы считаете, что некто, на кого ранее пал ваш выбор, недостоин этого выбора, проявите мужество и отсеките его. Любовь к ближнему заключается не только в прощении, но и в понимании, кто удален от взора Божьего. Мы сможем сохранить святость нашего служения только в том случае, если каждый из нас будет уверен в каждом другом. Итак, через два дня, в день Святого Иосифа, нумерарии подадут мне окончательные, заверенные списки членов братства. И я полагаю, вы все знаете, что каждый из членов братства должен будет иметь с собой по прибытии во временный пункт, и нет нужды напоминать вам об этом. На этом все, возлюбленные мои. Обнимаю каждого из вас и молюсь о нашем общем деле.

* * *

Интеллигент с портфелем затравленно озирается. Двое со шлюпки, без очереди пробившиеся к соседнему столику, продолжают что-то обсуждать, глядя прямо на него.

— Синьор! — подзывает одного из них женщина-администратор неопределенного возраста. Тот вразвалочку подходит, опирается руками на стол, и с презрением смотрит на женщину.

— Ваше имя?

Он мотает головой.

Она повторяет вопрос на нескольких языках. Он издевательски разводит руками.

— Проходите, — устало бросает она. — Туда.

Тычет пальцем в автобус.

— Шлюха, — говорит он по-арабски, — прикрой свою морщинистую рожу, шлюха.

Полицейский рядом со столиком кладет руку на кобуру.

Араб что-то говорит своему приятелю и вразвалочку следует к автобусу.

Интеллигент облегченно вздыхает. Второй араб тоже вот-вот уйдет из его жизни. Воздух свободы кружит ему голову.

— Эй, ты кто? — спрашивает его снизу мальчишка со шлюпки.

— Кто я?

— Чем занимаешься?

Он улыбается.

— Чем ты занимаешься?!

Вопрос мальчика звучит очень настойчиво.

— А что? Почему ты спрашиваешь?

— Скажи им…

— Синьор! — подходит его очередь.

* * *

Киев. Стриптиз-клуб недалеко от Крещатика.

Двое политтехнологов, вполглаза наблюдая за танцами коренастых стриптизерш, обсуждают финансовые вопросы.

— Дима, бля. Я уже дважды проверил. Деньги не пришли. Если их до утра не будет, разбирайтесь сами с приводом. Я всех собак на тебя повешу. И агитаторам скажу, что ты крайний.

— Юра, я тебя когда-нибудь кидал?

— Новая жизнь — новые условия. Прогарантируй мне бабки, я прогарантирую тебе результат.

— Я сейчас позвоню Грицаку и все решу!

— Ну так звони!

— Мальчики, — Диме на колени приземляется рыхлая блонди, — хотите приват?

— Иди на хуй, дура, мы пидоры! — говорит Дима, сбрасывая блонди с колен.

— Козел! — тускло говорит блонди и испаряется.

— Знаешь анекдот про пидоров? — говорит Дима Юре. — Сидят два пидора на скамейке…

* * *

— Ваше имя?

— Мохаммад Али Юсуф.

— Род занятий?

Интеллигент пытается расстегнуть портфель.

— Синьор?

— Экономические инновации. Экономика в постиндустриальном обществе. Здесь несколько проектов…

— Образование?

— Сорбонна, madame. Я читал лекции…

Администратор поднимает на него глаза:

— У вас есть какие-нибудь хобби, синьор Юсуф?

— Не знаю, — теряется тот, — в Иране у меня был проект исследования…

— Благодарю вас, синьор. Пятый автобус.

Интеллигент кивает и, застегивая на ходу портфель, идет по коридору к указанному автобусу.

* * *

Форт Сант-Анджело, Мальта. В ворота форта въезжает автобус. На площадь один за другим выходят беженцы — крепкие, рослые мужчины, миловидные женщины, дети. Последним выходит мальчик.

— Приветствую вас, — говорит высокий, черный, брыластый, похожий на дога мужчина. — Я Великий Госпитальер Мальтийского ордена, принц де Ларошфуко-Монбель. Вы можете обращаться ко мне просто «ваша светлость». Вы будете размещены на территории форта. Вы получите крышу над головой, продукты, медицинский уход в том случае, если он кому-то понадобится. Ваши новые документы будут вскоре готовы. Есть ли у вас вопросы?

— Что такое Мальтийский орден? — спрашивает кто-то из беженцев.

Принц усмехается.

— Кто-нибудь знает, что такое Мальтийский орден?

Все молчат.

— Ты? — принц прохаживается вдоль шеренги прибывших. — Ты? Ты? Никто не знает? Что ж! Очень хорошо.

Он разворачивается и уходит.

Скрежеща, открываются двери ворот во внутренний двор. Полицейские показывают беженцам, куда им идти.

* * *

Один из членов Opus Dei, которого мы видели на собрании, заходит домой. Он явно спешит и встревожен. Навстречу поднимается едва одетая девушка.

— Джованни, дарлинг, почему так долго?

— Лиза, нам надо уехать.

— Куда?

— Я… не знаю, — он садится на постель и смотрит в пол.

— Джованни, что случилось?!

— Я не знаю, — повторяет он, мотая головой. — Нам надо уехать. Нам надо уехать. Но куда?

— Мы можем поехать на озеро! — радостно объявляет Лиза. — Только заедем позавтракаем, я ужасно голодная. Закажем черничный пирог!

Он потерянно усмехается.

* * *

Интеллигент заходит в автобус и вздрагивает. Двое его знакомцев, развалившись на сиденьях, встречают его глумливыми гримасами. Один тут же забирает портфель. Интеллигент пытается протестовать, но араб берет в горсть его лицо и отталкивает. Вытряхивает содержимое портфеля в проход между сиденьями. Пинает ногой разлетевшиеся бумаги.

— Это все, что у тебя есть?! — он в ярости. — Это ты вез с собой? Из Тегерана? Ты идиот?

— Но я…

— Пошел в жопу, идиот! Пошел отсюда! Пока я тебя не порезал!

Интеллигент протискивается в заднюю часть салона. Народу в автобусе хватает. Пожилая шлюха, каким-то чудом попавшая в число беженцев; молодой человек с каплями пота на лбу, хотя в автобусе скорее прохладно; несколько стариков; обрюзгший толстяк с пристани.

Интеллигент садится рядом с ним.

Ревет мотор, автобус срывается с места.

— Что происходит? — спрашивает интеллигент у толстяка.

— Что происходит, — усмехается тот, — все как говорила та красотка. Овец отделили от козлищ. Или зерна от плевел, как вам больше нравится.

— Но нас? С ними?! — почти беззвучно заканчивает вопрос интеллигент.

Толстяк трясется от смеха.

— А вы думали, вы такой ученый, такой ученый. Вы им не нужны. И я им не нужен. И они.

Интеллигент снова оглядывает людей в автобусе. Шлюха, наркоман в стадии ломки, пожилые, больные, бандиты на передних сиденьях. И он.

Автобус останавливается, с шипением открываются двери. На улице встречают люди в форме с собаками, рвущимися с поводков. Дальше за ними — пристань. У пристани стоит обшарпанный, покрашенный в черное теплоход с оранжевой полосой по всему борту.

— И куда нас теперь? — спрашивает интеллигент.

Толстяк смотрит на него с сожалением, размышляя, отвечать или нет. Наконец, после паузы отвечает:

— Это немецкое судно.

Глава 7. Старый добрый Питер

Букингемский дворец. Сегодня у Королевы большой прием — в зале аудиенций расположилась живописная группа людей, одетых, на первый взгляд, в лохмотья. Если присмотреться, лохмотья представляют собой достаточно элегантную одежду, сшитую из кусочков ткани. На головах у гостей небольшие аккуратные чалмы. Также в группе есть люди в европейских костюмах, в их числе Логан и посол Ее Величества в Ватикане Питер Флеминг.

Гости осматривают картины на стенах зала. Питер явно обрабатывает одного из суфиев. Логан, как старший товарищ, ассистирует по мере сил.

— Вы же помните слова пророка Зу-н-Нуна аль-Мисри? — говорит Питер. — Что бы вы ни воображали, что бы ни представляли, чего бы ни опасались — Аллах противоположен этому всему. Кто мы, чтобы судить о воле Аллаха?

— Легко жонглировать словами пророка, — усмехается суфий, — но и опасно. Можно не заметить, как скатишься в пропасть.

Он уже поворачивается, чтобы отойти от посла.

— Кстати о пророках, — вмешивается Логан, — вы слышали историю о том, как Магомет пришел к Аллаху и попросил Его сделать мусульман избранным народом, как раньше евреев?

Суфий улыбается и изображает повышенное внимание. Раздосадованный Питер отступается и замолкает. Щелкает пальцами проходящему мимо лакею, берет с подноса бокал вина, под неодобрительными взглядами остальных, и отходит с насупленным видом к окну.

— Магомет пришел к Аллаху и сказал — Господи, сделай нас избранным народом, и мы будем молиться тебе 50 раз в день, а еще мы не будем пить вина, курить табак и спать с женщинами! Аллах подумал и согласился. Магомет вернулся к себе и начал думать, а не хватил ли он лишку. Он решил посоветоваться с пророком Мусой, раз уж тот все знает про избранный народ. Муса выслушал Магомета, вздохнул и сказал: Господь не любит менять принятых решений, но ко мне может прислушаться. И пошел договариваться.

— И что дальше? — спрашивает заинтригованный суфий.

— Никто не знает, о чем в точности говорили Аллах и Муса, но в итоге мусульмане молятся пять раз в день, а не пятьдесят. Пьют вино, но только после захода солнца. И занимаются сексом, но только в браке. Муса был отличный переговорщик. Однако евреи и мусульмане с тех пор не ладят.

— Я слышал этот анекдот раньше, — вздыхая, говорит суфий. — Правда, в другой трактовке.

— Об этом я и говорю! — улыбается Логан. — Посредничество! Оно все портит.

В зал входит Королева.

— Сейида! — склоняются гости. Даже Питер, спохватившись, ставит бокал с вином на подоконник и делает полупоклон.

Королева, глядя вниз, изображает улыбку.

* * *

— Необычная активность рукокрылых зарегистрирована сегодня в южных штатах, — говорит Лора Ингрэм, одетая во все черное, — летучие мыши массово перемещаются с кукурузных полей в города и атакуют линии электропередач, что в ряде случаев стало причиной отключения электроэнергии.

Видео: небо, почерневшее от летучих мышей; электрические разряды; гигантская летучая мышь с оскаленной мордой возникает из ниоткуда и бьется о ветровое стекло автомобиля; какой-то мужик, по всей вероятности, владелец видеорегистратора, изумленно говорит:

— What a fuuuuck! Are you fucking Batman?!

— Эксперты говорят, — продолжает Лора с улыбкой, — что возможной причиной такой активности летучих мышей мог стать вирус Нипах, вспышки которого ранее были зарегистрированы в Африке и Юго-Восточной Азии. Возможны человеческие жертвы.

Похожий на летучую мышь эксперт в рыжем пиджаке, титр: Йосси Йовель, университет Тель-Авива: — Имеются определенные различия между вспышками в Сингапуре, южной Индии и Малайзии, и нынешней эпидемией в Северной Америке. Если там летучая мышь служила лишь переносчиком вируса, а именно инфицировала домашних животных, а те уже заражали человека, то в нынешней ситуации летучая мышь не просто источник болезни, а больная бешенством особь. Поведение рукокрылых в такой ситуации непредсказуемо, потому что до сих пор они выступали исключительно в роли переносчиков…

* * *

Елизавета в кресле, обессиленная, вяло интересуется: — Мистер Флеминг, сэр, не могли бы вы мне объяснить, что сегодня произошло?

Раскрасневшийся и, кажется, изрядно пьяный посол раскатисто хохочет:

— Мы создали свой халифат! С саудитами и цирком Дю Солей! Я прошу прощения, Ваше Величество! Сейида! — почти издевательский поклон.

— Так что, теперь у нас два халифата? — еще более вяло спрашивает королева.

— У нас один халифат для истинно верующих и один для Трампа. Ну и куда склонится общественное мнение?

— Общественное мнение! — фыркает Елизавета. — Я семьдесят лет здесь, думаете, благодаря общественному мнению? И кстати, что там с иезуитами?

— С иезуитами пока есть определенные проблемы, — немного трезвеет Флеминг. — Ваше Величество, личный фактор… Человеческий, так сказать…

— Идите, — отпускает его королева, — от вас разит как из бочки. Составьте доклад к утру. Я еще не определилась с этим вашим… халифатом.

Флеминг обиженно хлопает дверью.

— Дело в том, Ваше Величество, — выступает из тени у стены Логан, — что его светлость посол Флеминг работает на Ахмета.

— Так эта идея с халифатом не слишком удачная?

— Мы можем это использовать. Но по-своему. Что совершенно точно, с Opus Dei у нас ничего не получится. Спасибо старому доброму Питеру.

Королева огорченно вздыхает:

— Из-за того мальчика?

— Не только. Час назад убит генерал ордена Артуро Соса. Полицейские говорят, случайная гомосексуальная связь…

— Я никогда не доверяла гомосексуалистам, — ворчит Елизавета. — Они по природе двуличны. А этот подонок, муж моей сестры…

— Есть вероятность, — решительно перебивает ее Логан, — что это имитация. Месть за Паоло. Вендетта!

Королева пожимает плечами. Логан замер в выжидающей позе.

— Что вы собираетесь делать с Флемингом? — спрашивает она после паузы. — Он очень опасный человек. Ну или, не знаю… существо.

— Как говорит старая английская поговорка, если хочешь поймать вампира, будь вампиром!

Логан улыбается и исчезает в тени.

Глава 8. Кормовой столик

Прохладное майское утро, Анталия. Десятки черных тонированных автомобилей на огромной скорости проносятся по улицам Аксу, вот вдалеке блестит море, машины одна за другой проезжают мимо помпезного бело-золотого забора и ныряют в ворота.

Сразу за забором — поросший бурьяном пустырь, бурьян настолько высок, что с дороги почти не представляется возможным увидеть огромный, явно заброшенный отель.

Через анфиладу арок кортеж попадает на площадь у главного здания отеля. Из бронированных лимузинов и джипов, подавая руки телохранителям, кое-как выбираются самые могущественные люди мира.

Распахиваются входные двери четырехметровой высоты. Под сводами роскошного вестибюля мечутся стайки летучих мышей.

* * *

Парень и девушка идут по дороге в полях. Парень худой, чернявый, с голубыми глазами, жадно посматривает на девушку, она угрюмо смотрит прямо перед собой.

— Долго еще идти?

— Я тебя не просила.

— Лейла!

— Что?

— Почему ты такая?

На девушке полотняное платье с завязками спереди, смуглая грудь колеблется, черные глаза презрительно сужены, губы сжаты. Парень отстает, чтобы посмотреть на ее задницу. Лейла тут же оборачивается и вспыхивает:

— Хаким!

Он виновато разводит руками. И ускоряет шаг.

— Долго еще?

— Потерпи.

* * *

В конференц-зале гости отеля Mardan Palace занимают места за большим овальным столом из красного дерева. Рядом с Киссинджером садится Абу Ахмет аль Сафер в фантазийной военной форме от лучших итальянских модельеров. Он по-хозяйски кладет руки на стол и чуть разводит их в стороны, заставляя Киссинджера слегка поморщиться и отодвинуть рукав с белоснежной манжетой и золотой запонкой.

С противоположной стороны стола Абу Ахмету учтиво кивает Логан. Абу Ахмет отвечает еле заметным движением головы. Затем показывает глазами на двери в зал, где в очередной раз происходит что-то неприличное с участием Питера Флеминга. Слегка пьяный рыжий посол пытается проникнуть в зал, но его вежливо оттесняют за пределы. Логан пожимает плечами.

Высоко над столом почти бесшумно завывают кондиционеры и беззвучно вопят летучие мыши.

* * *

Лейла открывает дверь домика, заставленного какими-то ящиками, проходит сквозь не останавливаясь, выходит через заднюю дверь и направляется к сараю. Хаким идет за ней.

На мгновение он слепнет, попадая из солнечного дня в сумрак. Зажмуривается, открывает глаза и видит Лейлу.

Золотые полосы лежат на сене, золотые лучи гладят ее шею.

Он подходит к ней. Она поднимает глаза. Хаким берется за тесемки на платье. Она отступает на шаг. Ближе к сену.

Он снова подходит. Снова берется за тесемки. Распускает их. Лейла стоит неподвижно. Он сдвигает ткань с ее плеч и спускает платье к поясу. Лейла с голой грудью стоит прямо и смотрит на него.

— Ты хочешь? — хрипло спрашивает он.

— А ты? — она чуть улыбается.

Он берет рукой ее правую грудь, мнет ее, затем наклоняется и обхватывает губами сосок.

Она гладит его по голове и увлекает вниз, за собой, на мягкое золотое сено.

* * *

— Мы сегодня обсуждаем одну простую вещь, — медленно, делая значительные паузы, говорит аль Сафер. — Создание фейкового халифата в целях дискредитации всего движения политического ислама. Этот позорный шаг чистой воды авантюра, предпринятая людьми, не имеющими ни малейшего представления о ближайшем будущем. И если мы с этим сегодня не разберемся и не придем к общему соглашению, то я обещаю, что ближайшее будущее настанет в первую очередь для этих людей, и оно не будет светлым, оно будет очень и очень мрачным.

— Мы воздерживаемся на наших заседаниях от подобной риторики, мистер аль Сафер, — вмешивается Киссинджер. — Я тоже не вижу необходимости в заигрывании с нашими врагами таким образом, но мы здесь все люди дела и должны обращаться друг к другу соответственно.

— Однако позвольте заметить, что ваша риторика мало отличается от риторики вашего мусульманского друга, Генри, — ядовито замечает принц де Ларошфуко-Монбель. — Вы уж меня простите, достопочтенный Абу Ахмет ибн Аль…

Аль Сафер лениво усмехается в ответ на очевидную попытку его оскорбить.

— Но ваши угрозы и риторика Генри по сути явления одной природы. С чего вы взяли, что можете судить, кто является врагами, а кто нет? Вы состоите в Консультативном Комитете? Принимаете решения? Вы вообще приглашенная фигура. Вас коробит от того, что кто-то посягнул на вашу узурпацию Учения пророка? Мы деловые люди, и знаем, что пророков не существует. С практической точки зрения я не вижу причин, почему бы не быть двум, пяти или десяти халифатам. Мы же не пеняем католикам за то, что у них есть не только иезуиты.

Смешки за столом.

— Как говорили наши советские друзья, больше учений, хороших и разных. Правда, они сами этому принципу не очень следовали. Ну и что вышло в итоге?

— Так ваше решение? — грозно улыбаясь, спрашивает аль Сафер.

— Я думаю, вопрос следует отложить как незначительный. Благо у нас куда более важные темы сегодня, которые уж точно не терпят отлагательств. В частности, увеличение продолжительности человеческой жизни.

Киссинджер уныло вздыхает.

Аль Сафер поворачивает руки ладонями вниз, опирается на крышку стола и встает:

— Тогда с прискорбием вынужден сообщить, что для меня это заседание закончено.

Породистое собачье лицо принца подергивается от тика наслаждения.

— Мистер аль Сафер, — внушительно говорит фатоватый молодой Ротшильд, — вы приглашены на заседание клуба. Вы не можете встать и уйти только потому, что вам надоело нас слушать. Это совершенно неуместное поведение.

— При всем уважении, — говорит аль Сафер, — я изложил свою позицию и узнал вашу. Как я понял, позиция Комитета заключается в том, что фейковый халифат заслуживает жить. Очевидно, про Израиль можно даже не спрашивать. Бисмилляхи рахмани рахим. Да пребудет с вами мир.

И выходит.

Повисает неловкая пауза.

— А не пообедать ли нам, господа? — предлагает Киссинджер.

* * *

Хаким просыпается на сене, вспоминает, что произошло, улыбается счастливо. Оглядывается. Примятое сено рядом с ним, но Лейлы нет. Он проводит рукой по сену, на кончиках пальцев кровь.

За стеной сарая оглушительно взвывает дизельный мотор.

Щурясь, Хаким выходит наружу.

Из башни танка Леклер высовывается веселый белозубый негр в голубом кепи и камуфляже.

— Коман тале Антали? Ву компрене? Депеш туа!

— Антали? — теряется Хаким.

— Антали, уи, коман тале? Лара! Ла-ра! Аксу!

— А! — понимает Хаким. — Та дорога!

Машет рукой в сторону трассы, идущей на Аксу.

— Мерси, камрад! А бьентО!

Негр что-то говорит в микрофон у рта, стучит по броне, черно-зеленый Леклер срывается с места, разворачивается и через поле рвется к трассе, оставляя уродливые вывороченные следы. Хаким потерянно смотрит, как откуда-то выворачивает колонна бронетехники. Он идет вслед за танком, спотыкается, падает на одно колено и видит среди комьев развороченной земли оторванную тесемку.

Глава 9. Банкуйте!

Уже знакомый конференц-зал с огромным овальным столом, за которым сидят 129 человек. Перед каждым айпад с трансляцией выступления очередного докладчика. Некоторые после сытного обеда задремывают. Старенький Вулфовиц незаметно забрасывает ноги на освобожденное Аль Ахметом кресло. Киссинджер косится на дырявые носки Вулфовица и вздыхает.

— Таким образом, мы пришли к выводу, что так называемый Opus Dei не религиозный орден, а тоталитарная секта, чьи цели весьма размыты и необъяснимы даже для узкого круга посвященных, — говорит докладчик, консервативный философ Уго Беретта. — Это организация, которая контролирует активы порядка полутриллиона долларов, в основном в виде недвижимости в США и странах Латинской Америки, а также в Италии, Испании и некоторых других. При этом все члены Opus Dei отрицают свое членство в организации. После ряда безуспешных попыток установить контакт с движением Комитет пришел к выводу о чрезмерности и бессмысленности направленных на это усилий. Таким образом, мы призываем обсудить исключение Opus Dei из списка организаций, задействованных в проекте «Судный день». Прошу высказываться, господа.

— Насколько достоверна информация об активах в 500 миллиардов долларов? — интересуется молодой Ротшильд. — Сами они утверждают, что контролируют от силы три миллиарда.

— Барон, вы что, собираетесь их ограбить? — насмешливо интересуется де Ларошфуко-Монбель. — Вам немцев мало?

* * *

Кабинет президента Украины. Совещание по поводу предстоящей инаугурации. За столом сидят пиарщики Дима и Юра, чернокожая женщина с пышной прической, коротко стриженный крепкий хлопец в лиловой шелковой рубашке, с золотой цепочкой на шее, несколько министров, и во главе стола сам президент, в сияющей белой сорочке с красным галстуком.

— Что мы забыли? — спрашивает президент и обводит всех взглядом.

— А эта книжка будет? — интересуется пиарщик Дима у министра напротив, тыкая пальцем в фотографию на экране айпада.

— Це Пересопницкое Евангелие, — угрюмо отвечает министр. — На книжках в Мордоре присягали. На сберкнижках.

Дима и Юра закатывают глаза.

— Можно жить с Евангелием и быть несчастным, — неожиданно встревает харизматичный хлопец с цепью, — можно присягать на Евангелии, но не видеть Бога. А не видеть Бога значит быть пораженным. А пораженный человек…

— Владимир, — кривится министр, — иншим разом, будь ласка!

Чернокожая женщина посылает министру воздушный поцелуй пухлыми губами.

— Нужно, короче, евангелие, цепь нужна. Не такая, — загибает пальцы пиарщик Юра, — со значками. Текст известный, текст выучили, Виктор… эээ…

— Алексеевич, — улыбается президент.

— Я запомню!

— Дякую! — иронично говорит Виктор Алексеевич. — Понимаю ваши сложности, в России не забудешь.

— Точно. Короче, цепь, евангелие, текст! Репетиция завтра. Инаугурация послезавтра. Приглашения разосланы. Депутаты подготовлены. СМИ?

— Все наши, — кивает Дима, — кроме Радио Свобода, пошли бы они на хер.

Президент укоризненно стучит пальцем по краю стола.

— Сорри. В общем, не надо их.

— Арсен?

— А я що, я ничого, — отзывается министр, уничтожая шарики в айпаде, — не треба так не треба.

— Почему с вами со всеми так сложно?! — президент встает из-за стола, рослый, красивый. — Собачитесь, как будто не одно дело делаем.

— Слава Украине! — говорит Дима.

Министр внутренних дел с трудом сдерживает себя.

Дверь в кабинет открывается, заходит немного растрепанный министр иностранных дел Павел Климкин.

— Дозвонился? — спрашивает президент.

— Не берут, — пожимает Климкин плечами.

— Блядь, Паша, что значит «не берут», мы третий день им звоним. Ты хоть представляешься, кто ты, откуда?

— Ну вот не берут! Ну что я сделаю!

— Отличная инаугурация! Вашу ж мать! А кто будет-то?

— Поляки будут, ээм… немцы. Хорваты, конечно.

— Героям слава! — кричит пиарщик Юра и зигует.

Министр Арсен кидает в него через стол айпадом.

* * *

В баре Mardan Palace сидит над крохотной чашечкой кофе Абу Ахмет. На него злобно посматривает бармен. На соседнем сиденье материализуется Логан.

— Пора поговорить.

— Хорошо, — говорит Абу Ахмет. — Я слушаю тебя.

— Зачем вам Opus Dei?

— Хорошие ребята. Верят, что надо работать лучше других, и тогда Бог тебя полюбит. Что важно — денег не просят. В отличие от лютеран.

— И?

— Ты еще не понял? Мы все начинаем заново. Новая церковь. Новая власть. Новая мораль. Новый халифат.

— Меня заинтриговало слово «мы» сейчас.

— Оставь. Ты сам выбрал свою сторону. Никто тебя не гнал. Еще кофе, лютифен!

Бармен швыряет полотенце на стойку и отходит к кофемашине.

— Я не один выбрал эту сторону.

— Дружище Логан, вот что я тебе скажу, — аль Сафер полностью поворачивается к собеседнику. — Они думают, что правят миром, как сто, как триста лет назад. Но и тогда миром правили не они.

— Но ведь и не мы.

— Мы не вмешивались. Пока не стало поздно. Сейчас мы вмешиваемся. Эти люди, которым ты помогаешь, вышли за пределы. Ты знаешь, что они действительно собираются жить вечно? В своих вонючих носках? Они всерьез над этим работают. И там есть определенный прогресс. Ты знаешь, что они собираются сделать с остальными? Уже делают?

— Это похоже на старую мораль. Ты читаешь мне мораль, ДРУЖИЩЕ.

— Я всего лишь объясняю… Тешекюр, — аль Сафер ловко останавливает тарелочку с чашечкой, пущенные барменом по стойке как снаряд, не позволяя кофе расплескаться, — алла сени корусун! Я лишь объясняю, что они сами навлекли на себя все то, что воспоследует, но ты наш брат, и я не хочу, чтобы ты пострадал. Вот и все.

— Знаешь, чего Я хочу? — задумчиво говорит Логан. — После того, что стало с Россией…

Аль Сафер пожимает плечами.

— Временами мне хочется просто ехать в потоке. В Лондоне или Бостоне. Не дергаясь никуда, не перестраиваясь, не торопясь. Просто ехать в своем ряду. Не останавливаться. По возможности вечно.

Бармен со звоном роняет поднос с посудой.

Глава 10. Последний твит

Бармен с грохотом роняет поднос с посудой.

Логан и аль Сафер оглядываются на него.

Бармен смотрит куда-то, они следуют за его взглядом, не сговариваясь, обходят стойку и встают за его спиной.

Бармен смотрит на монитор. По дороге к Mardan Palace катится колонна бронетехники.

Идущий впереди бронетранспортер с легкостью сносит с пути два синих полицейских автобуса.

— Договорим в другом месте, — предлагает Логан.

Аль Сафер кивает и щелчком пальца подбрасывает в воздух тяжелую золотую монету, которую бармен ловит автоматически, не глядя.

Вампиры степенно идут к двустворчатой двери на террасу, каждый толкает свою половинку двери, и они выходят наружу.

* * *

— Несмотря на существенное замедление темпов роста населения планеты за последние двадцать лет, проблема обеспечения ресурсами продолжает оставаться наиболее актуальной, — говорит профессор Эрик Р. Пианка, эволюционный эколог из Техаса. — И все существующие меры по ограничению рождаемости я бы охарактеризовал как вопиющую антигуманистическую трусость. Для достижения равновесия недостаточно добиться нулевого прироста населения, а ведь мы даже к этому не пришли за последние двадцать лет. Необходимы крайние меры, иначе ситуация станет непредсказуемой.

— Говоря о достижении равновесия, о каких цифрах мы говорим? — уточняет Киссинджер.

— Не более 500 миллионов, — твердо заявляет профессор. — Этого вполне достаточно для обеспечения экономического роста при резком снижении экологических рисков.

— Что вы предлагаете? — спрашивает Вулфовиц.

— К сожалению, политика ограничения рождаемости это паллиатив. Для радикального решения вопроса существуют только два варианта: мировая война или эпидемия.

— А нам это по карману? — спрашивает молодой Ротшильд. И все тревожно переглядываются.

* * *

Белый дом, США. Люди в черных одеяниях с автоматами в руках контролируют коридоры, двери и окна. Молодая журналистка вскакивает с дивана в приемной, завидя пресс-секретаря Трампа Сару Сандерс, безвкусно одетую женщину впечатляющих размеров с длинными немытыми волосами.

Сара Сандерс нависает над журналисткой и разглядывает ее в упор. Затем протягивает руки к ее шее. Опускает ниже. Расстегивает верхнюю пуговицу белой блузки. Еще одну. И, подумав, еще одну.

— Что вы делаете! — заливается краской журналистка.

— Дональду так больше нравится, — поясняет Сара. — Покажи товар лицом. Начни переговоры. Ты ведь не из этих?..

Она выразительно крутит в воздухе пальцами.

Журналистка что-то ищет в смартфоне.

Сара сжимает ее руку и вынимает смартфон из побелевших пальцев:

— Только твитни. Это останется у меня. А ты иди туда. И ты, — ошеломленному оператору в бандане. — Но если Дональд попросит убраться, не заставляй себя ждать. А то я из вас двоих сэндвич сделаю и сожру.

* * *

Шесть французских танков AMX-56 Leclerc на большой скорости врываются в ворота отеля и, расталкивая и давя джипы и мерседесы гостей, выезжают на дистанцию выстрела прямой наводкой.

Веселый белозубый негр в голубом кепи, высунувшись из башни, командует в рацию:

— Ву пуве… уврир ле фе!

И взмахивает рукой.

Шесть танковых орудий синхронно поворачиваются в сторону дворца и производят первый залп. Белый с золотом фасад Mardan Palace исчезает в облаке пыли.

Воздух в конференц-зале белеет. Смертельно раненый Киссинджер, прижимая к животу вываливающиеся кишки, ползет к выходу и натыкается на чей-то пустой ботинок. Он поднимает глаза и видит привалившегося спиной к стене Вулфовица с абсолютно белым лицом. Вулфовиц хлопает по полу правой рукой, безуспешно разыскивая оторванную осколком левую.

Умирающий Киссинджер начинает истерически хохотать.

В это время второй залп окончательно превращает содержимое конференц-зала в фарш из пыли, крови и воплей.

Верхние этажи отеля начинают гореть. Из окон с беззвучным криком вылетают тысячи летучих мышей.

* * *

Темно-голубой «Фольксваген Пассат» мчится по шоссе. Аль Сафер за рулем, Логан задумчиво смотрит в окно.

— Как это возможно? — спрашивает он. — 130 самых могущественных в мире людей не смогли обеспечить свою безопасность? И мы ничего не знали?

— Допустим, я догадывался, — хмыкает аль Сафер, — но с чего бы мне с тобой делиться?

— Там ведь были и ваши.

— Наши, ваши. Какая разница. Кого из них жалеть? Пятьдесят лет они изображали соль земли. Эти твари с мозгами рептилий. Из-за стола надо вставать чуть-чуть голодным, ты же помнишь. А они уже и стоять не могли.

— Ты догадывался, — медленно говорит Логан. — А кто-то точно знал, как вывести с базы бригаду бронетехники и провести ее через половину страны. Кто-то знал, где посты охраны на дорогах, где конференц-зал, когда сама встреча. Состав участников. Там кое-кого не хватает. Все было спланировано на основе информации, которой владеет… кто?

— Пойдем, — аль Сафер останавливает машину на узкой улочке Анталии. — Я сделаю тебе прощальный подарок. Ты будешь приятно удивлен.

* * *

Заставка Fox News.

Дональд Трамп с красным довольным лицом говорит с экрана:

— Как мне только что сообщили, прекратил свое существование печально известный Комитет Трехсот, он же Бильдербергский клуб. Эти люди сосали из нас кровь много десятилетий. Они считали себя крутыми. Они думали, что элита. Я не вижу потрясений на фондовых рынках. А знаете, почему? Потому что больше нет фондовых рынков. Ну, кто теперь папочка?

Ты, ты и ты! Кам ту дэдди! Трамп хохочет, становясь багровым.

Звучит выстрел. Разбитый пулей экран мгновенно темнеет.

Перед экраном мелькает чей-то темный силуэт.

* * *

— Не знаю, в курсе ли ты, что летучая мышь живет пятнадцать лет, а обычная — от силы год. При этом летучая мышь вовсе не мышь, она просто так называется. Они вообще не похожи. Всем плевать, потому что никто не видит летучих мышей, даже когда они у тебя над головой. Даже когда они живут в твоем доме.

Но есть ученые, Питер. Ученым все интересно. Вот был такой изобретатель Хирам Максим. Твой соотечественник. Хотя родился американцем. Это как те белые лошади, которые рождаются черными.

Так вот, Максим много чего изобрел, кроме пулемета. Например, мышеловку. Но ему этого показалось мало, он начал копать дальше. И обнаружил, что летучие мыши ни черта не видят в темноте. Но как же они тогда узнают, куда лететь, подумал он. И предположил, что они пользуются эхолокацией.

Потом другой ученый, итальянец, которого звали Ладзаро Спалланцани, решил проверить это на практике. Он выковырял нескольким летучим мышам их крохотные злобные глазки и запустил в темную комнату с остальными зверьками. И выяснил, что слепые летучие мыши ориентируются ничуть не хуже зрячих. Чем блестяще подтвердил гипотезу Хирама.

Мне нравятся ученые. Они что-то делают, потому что у них есть на это причины. Они узнают новое, потом применяют это новое на практике. Ты понимаешь. Синильная кислота, пластик, расщепление ядра. Все, что движет нас вперед.

Логан немного отпивает из бокала.

— Но есть еще темные люди. Суеверные, тупые крестьяне. И потому что они тупые, они злобные. И потому что они злобные, они боятся сглаза, верят в приметы и живут в ожидании чуда. Украинские и польские крестьяне, когда ловили летучих мышей, прибивали их к стене над дверью. На удачу. В этом не было никакой логики. Бедных тварей просто брали и прибивали к стене. Живьем.

Хотя по большому счету, какая разница несчастной летучей мыши, умрет ли она ради науки или потакая чужому безумию?

Что скажешь, Питер?

Логан с бокалом отходит от стены, на которой распят Питер Флеминг. Трехдюймовые гвозди вбиты в запястья и пятки посла Ее Величества. Из-под рыжих бровей с неукротимой злобой смотрят налитые кровью глаза.

— Впрочем, ты можешь ничего не говорить. Мне все равно не интересно. Мне просто нравится смотреть, как ты висишь.

Глава 11. Когда в Стамбуле стригут ногти

Заголовки английских таблоидов: «Типично турецкое убийство», «Licence to kill Fleming», «Аллах и Трамп одобрили это», «Турецкие сладости и гадости», «Reject Erdogan!», «Питер Флеминг умирал три дня!», «Oops, they did it again. Американцы убили посла в Турции… опять», «It means WAR».

На фотографиях — прибитый к стене Флеминг с головой, склоненной к правому плечу, шляпки окровавленных гвоздей крупным планом, рыдающая жена с кудрявым сынишкой, злобно оскалившийся Эрдоган с застывшей на нижней мясистой губе капелькой слюны, внезапно танки.

— Все наши знакомые имеют склонность как-то причудливо умирать, — говорит граф Елене, сидящей напротив него за большим столом.

— Марко, — с легким укором говорит Елена. — Это цинично.

На ней красное платье из очень тонкой ткани. Граф делает вид, что не слышит:

— Джулиан, Паоло, Питер… Какое совпадение, все твои любовники.

— О, дорогой. Я думала, Питер твой любовник!

Граф поднимает глаза, видит ее смеющийся рот, очерченную платьем грудь. С грохотом отодвигает стул. Елена смотрит на него с веселым изумлением.

— Ты! — он внезапно чувствует, как горло сжимает спазм. — Ты не должна!..

Его тело сотрясает мучительный внезапный кашель. Елена встает, в ее глазах тревога:

— Что с тобой, Марко?!

Граф машет рукой, показывая — не подходи. Другой рукой он держится за край стола. Его лицо багровеет.

Елена берет со стола колокольчик и звонит.

— Да, синьора, — в двери появляется мажордом.

— Иль конто э малато, Джеронимо. Дотторе, ди пью!

* * *

Элитный кондоминиум в Чикаго, лифт открывается на шестом этаже. Двое в масках Трампа, полностью скрывающих лица, звонят в единственную дверь на площадке, с номером 603.

Дверь открывает блондинка за сорок с усталым злым лицом:

— Если вы еще раз…

Один из грабителей буквально втыкает ей в рот ствол пистолета, заставляя отступить в глубь квартиры. Второй аккуратно закрывает дверь.

* * *

— Неизвестный вирус, послуживший причиной практически поголовного вымирания отдельных регионов бывшей России и некоторых стран СНГ, не побежден до сих пор, — говорит Лора Ингрэм, придерживая рукой готовый слететь от ветра капюшон. Дождь и сильный ветер, и за спиной у Лоры — Лондон. Улицы его пусты. — Симптомы, описанные раньше, наблюдают медики уже нескольких европейских государств. По одной из версий, источником повторного заражения могли стать летучие мыши. Поговаривают, что в связи с возобновлением эпидемии Британия может возобновить свое членство в ЕС.

Вместе с тем, — картинка на экране меняется на милитаристские виды, Лора уходит за кадр, — сегодня же стало известно, что британский авианосец Queen Elisabeth вошел в воды Средиземного моря. Эксперты связывают это с осложнением отношений двух сильнейших военных держав блока НАТО — Великобритании и Турции. Одновременно с этим в сирийской провинции Идлиб активизировались войска Рабочей партии Курдистана. Официальная Анкара пока никак не комментирует происходящее.

Сегодня в Анкаре аномальная жара, — тоскливо добавляет мокрая ведущая, снова появляясь в кадре. — Это были европейские новости Fox News, берегите себя.

* * *

Лагерь беженцев в Баварии, в 17 километрах от Мюнхена. Раннее утро. Храп сотен глоток в огромном помещении, очень похожем на барак. Репродуктор за окном прокашливается. И в сон беженцев тремя мощными аккордами вторгается орган.

— Никогда не думал, что возненавижу Баха, — жалуется соседу-толстяку Мохаммед али Юсуф.

— Восемь с половиной минут, — говорит толстяк. — Нам повезло. Могли и «Богемскую рапсодию» выбрать.

Соседи по бараку сноровисто заправляют койки и бегут к умывальникам во дворе. Голые по пояс, они брызгают друг в друга водой. Заметно отсутствие женщин и стариков.

За воротами лагеря уже выстроилась вереница огромных серых автобусов.

Под финальные аккорды токкаты и фуги ре минор беженцы проходят сквозь строй немецких солдат с овчарками на поводках и набиваются в автобусы.

* * *

Провинция Тунджели, Турция. Молодые люди в футболках с портретом Эрдогана, с битами и прутьями в руках, врываются в дома местных жителей, избивают мужчин, выволакивают на улицу женщин. Слышны крики убиваемых и насилуемых. Кровавая пыль висит над селеньем.

* * *

— А сегодня, мои маленькие друзья, я вам расскажу про культовую игру Plague Inc, она же Корпорация Чума, — говорит популярный украинский видеоблогер Бурый Ушан. — Игру эту придумала одна английская компания, которая называется Ndemic Creations. Никаких других игр эта компания больше не выпускала, и кто там чем рулит, вообще неизвестно. Суть игры в следующем — вы заражаете человечество какой-нибудь неведомой херней, и выигрываете в том случае, если все поголовно вымрут. Если остался хоть один живой человек — это залет и проеб, мочало-мочало, начинай сначала. Стратегия примерно понятна, хотя ее выбор зависит от типа болячки, ну там, вирус, бактерия или мозговой паразит. Понятно, что нельзя просто взять и угандошить одну страну. Вирус (или какая другая херня) должен распространяться постепенно и не иметь ярко выраженных симптомов, только в этом случае человечество не поймет, что с заразой, допустим, необходимо бороться! А когда поймет, будет уже поздно.

Но вот что на самом деле любопытно — это то, что в новых версиях игры появился мультиплэйер, и можно стало сражаться друг с другом через интернет.

Правда, мне лично не особенно уютно от мысли, что где-то стоит сервак, на котором все эти варианты регистрируются, кем-то, возможно, анализируются, и на основе этого анализа — как знать, как знать, друзья мои! — вырабатывается некая стратегия. Кстати, сколько раз я сам играл в Чуму, у меня почти всегда гарантированно первыми вымирали наши восточные соседи. Совпадение?

Лайкайте этот видос, если вам понравилось услышанное, ставьте колокольчик, и помните — если ты не жмешь на колокольчик, он звонит по тебе! Пока!

* * *

Бар Twin Peaks Tavern в Сан-Франциско, как всегда, полон. Много пожилых и среднего возраста мужчин в шортах и футболках. На втором этаже бара из-за столика вскакивают двое, выхватывают из спортивной сумки у ног автоматы Узи и расстреливают посетителей, барменов и официантов. Вычурные люстры рассыпаются, тысячи цветных осколков устилают пол. Пожилой пузатый белый гей в голубой рубашке цепляется за золотой поручень на барной стойке, но рука его скользит, и он мешком валится на пол, и осколки врезаются в его щеку.

Все занимает не больше трех минут.

Двое бросают Узи, спокойно спускаются по лестнице вниз и выходят на Кастро-стрит. Патрульная машина, стоящая напротив входа в бар, трогается с места.

— Отличная работа, парни, — бросает в окно коп и давит на педаль газа.

Глава 12. В провинциях отрезают пальцы

Двое грабителей входят в квартиру 603. Хозяйка пятится в гостиную, они следуют за ней.

В гостиной обнаруживается плешивый и тщедушный мужчина в розовой рубашке и серых брюках на подтяжках, читающий деловые страницы.

— Что за черт, — говорит он, поднимаясь, и получает стволом пистолета по зубам. Мужчина охает и падает обратно в кресло, держась за зубы.

Ударивший его грабитель, качнув стволом, приглашает хозяйку садиться.

Второй тем временем громит полки и шкафчики.

* * *

Лос-Гатос, Калифорния. Офис компании Netflix. Красивый и красиво седеющий чернокожий мужчина в красных носках лежит на тахте из IKEA в комнате отдыха, задумчиво глядя на экологически чистый деревянный потолок.

В дверь заглядывает Рид Хастингс, CEO компании:

— Хуссейн, зайдешь ко мне?

— Лучше Барак, если ты не возражаешь.

— Это же была твоя идея, нет?

— Тогда мне казалось, что это будет смешно.

Барак пружинисто спрыгивает с тахты и идет за Хастингсом. По пути тот успевает уволить несколько сотрудников.

* * *

— Скажите, что вы ищете, — говорит хозяйка. — Денег здесь нет, драгоценностей тоже.

В квартире разгром, ящики выдернуты и выпотрошены, полки сорваны со стен, пол усыпан бумагами, книгами, мелкой ерундой символического значения.

— Пушки, — бубнит из-под маски грабитель, — пушки и кредитки.

— Что?

— Я сказал — пушки, тупая сука! Пушки и кредитки.

— Пушки? — переспрашивает мужчина, отнимая руку от разбитого подбородка, — ты сказал «пушки»?

— Пушки, чувак.

— То есть пистолеты. А у тебя это не пистолет, что ли?

Он поднимается с дивана. Грабитель пятится, выдергивая ствол:

— Чувак!

— Чува-ак? — улыбается плешивый. — Чувак! Пушки! А покажи мне свое лицо… чувак!

Грабитель пятится. Рука в перчатке, сжимающая рукоятку пистолета, трясется. Плешивый склоняет голову набок:

— Подожди, это ты так загорел или это то, что я думаю?

Грабитель упирается спиной в стену.

Плешивый ловко сдирает с него маску Трампа и бросает на пол. Лицо грабителя, молодого парня, посерело от страха.

Второй пытается незаметно выбраться из квартиры.

— Эй, черномазый! — в голосе плешивого появляется сталь. — Иди-ка сядь рядом со своим дружком.

Он покачивается на пятках и присвистывает:

— Да, ребята, здорово вам голову припекло, раз вы решили сунуться в белый квартал…

* * *

— Для начала, Барак, где Мишель?

— Мужик, откуда мне знать.

— Рид, если ты не против.

— Рид, откуда мне знать. Она где-то ходит.

— Я ее не вижу уже… сколько… пару недель.

— Вы разминулись.

— Кончай крутить мне яйца, Барак. Она должна была помочь Пенни с диалогами в «Хорошей борьбе».

— Пенни сраная расистка, мужик, Рид.

— Ну вот именно поэтому Мишель должна была помочь ей с диалогами.

— То есть раз сериал про негритянскую фирму…

— Он БЫЛ про… он был про ОДНУ фирму на CBS, теперь будет про другую. В чем проблема, Барак?

— Я не знаю, мужик! Ты мне скажи.

— Ок. Смотри. Когда Джек тебя привел в этот офис пару лет назад, ты сказал — я буду делать стендап, у меня полно моих братьев-стендаперов, я буду делать про политику, я буду это, я буду то, а Мишель будет мне помогать. Где это все, Барак, мужик?

Разгоряченный Хастингс отъезжает на кресле от стола:

— Ребят, вы что, бездельничаете?!

— Рид! — пугается Барак. — Да ладно тебе! Я прямо сейчас работаю над одним проектом. Это бомба, мужик!

— Рид! — Рид машет рукой.

— Это бомба, БОСС! — ухмыляется Обама. — Отвечаю!

— Ладно, ок, — Рид придвигается ближе к столу и прихлопывает ладонями по лежащему на столе чистому листу бумаги, — какой проект?

— Помнишь ту перестрелку, когда Харви и Квентин завалили друг друга?

— Ты имеешь в виду, — медленно говорит Хастингс, — когда Харви Вайнштейн и Квентин Тарантино погибли в результате теракта?

— Да хрен там! Это была перестрелка, и эти два гондона убили друг друга! У меня есть источник…

— Позволь мне остановить тебя, Барак, — поднимает ладонь вверх Хастингс. — Я считаю, это отличная идея. Я считаю, с этим проектом ты можешь пойти куда угодно. Хоть на CBS, хоть на ABC. Хоть на HBO, блядь! А теперь будь так добр, убирайся из моего кабинета. Ты уволен!

Обама оскорбленно выпрямляется:

— Тогда ты мне должен денег, Рид, кучу сраных денег.

— Я НИЧЕГО тебе не должен! Я хотел оказать услугу Джеку, а ты и есть эта сраная услуга! Убирайся!

— Извини, извини, — Обама поднимает палец и чуть улыбается, демонстрируя, что сейчас будет шутка: — Это потому что я черный?

Хастингс закатывает глаза, пожимает плечами и молча нажимает кнопку вызова охраны.

* * *

— А я тебя знаю, — говорит плешивый второму грабителю, довольно щуплому на вид парню лет шестнадцати. Обе маски Трампа валяются на полу. — Я тебя видел в этой помойке. Как ее. Макдо. Сраный макдо. На двадцать третьей. Ты стоял за кассой.

— Нет, сэр, — отвечает парнишка. — Это был не я.

— Не оправдывайся.

Плешивый расхаживает перед черными, держа в руке фальшивый пистолет.

— Все вы на одно лицо, как по мне. Так что ты или не ты, мне насрать. Лучше скажи, что с вами делать.

— Мы просто хотели уехать, сэр.

— «Мы просто хотели уехать, сэр!» С пушками? Когда это пушки помогали уезжать? И куда вы хотели уехать?

— Калифорния, — отвечает старший. — Слушай, давай мы просто выйдем в эту дверь.

— Я же тебя не держу. Выходи. Только маску, — плешивый наступает на маски, валяющиеся на полу, — оставь. Иди!

— Мужик, ты хочешь, чтобы нас убили?

— Я тебя сюда не звал. Это раз.

Плешивый берет фальшивый пистолет за ствол и с размаху бьет черного рукояткой по лицу:

— Это два.

Женщина сзади вздрагивает и закрывает глаза.

Черный со стоном падает вдоль стены.

* * *

В спальне после ухода медиков едко пахнет лекарствами. Елена открывает окно и садится на постель к мужу, поправляя ему одеяло:

— Не замерзнешь?

У графа черные тени под глазами и пот на лбу. Он разлепляет губы и произносит еле слышное:

— Прости…

— За что, милый? — грустно улыбается Елена, — ты всего лишь человек.

Она отводит глаза в сторону. Улыбка пропадает с ее лица.

* * *

— Вот теперь поговорим, — плешивый, разгоняя себя, ходит взад и вперед перед избитыми в кровь подростками, помахивая пистолетом. — Где прячутся остальные? Сколько их? Куда именно в Калифорнию вы собирались ехать? И не вздумай мне врать!

Он подходит вплотную к младшему, замахивается. Старший тянет руку, чтобы защитить брата, но рука очевидно сломана. Младший закрывается рукой. Лицо плешивого над ним как в тумане.

— ГОВОРИ! — орет плешивый и падает на него.

Женщина стоит сзади с кухонным молотком в руке.

— На, держи, — говорит она, протягивая молоток младшему. Тот машинально хватается за ручку и тут же роняет молоток на пол, отползая назад к стене.

— Теперь бегите.

Младший поднимает старшего, вдвоем они ковыляют к двери.

— Эй! — они оборачиваются. — Вы забыли своих президентов!

* * *

Елена заходит на огромную пустынную кухню.

За длинным деревянным столом с пятнами замытой крови в тусклом свете заката сидит Абу Ахмет, положив руки перед собой на столешницу.

— Вас никто не видел?

— Не беспокойтесь, я умею быть незаметным. Все ушли.

Елена открывает винный шкаф, достает бутылку Бароло, неторопливо открывает, ставит на стол два бокала. Ахмет меланхолично отмахивается. Елена пожимает плечами, наливает себе и пьет.

— Вино вашего мужа?

— Да.

— Как он?

— Очень болен.

— Сочувствую, — он смотрит ей в глаза, она отвечает спокойным немигающим взглядом.

— Вы знаете такую пословицу — когда в Стамбуле стригут ногти, в провинции отрезают пальцы?

Елена отрицательно мотает головой.

— Мы думали, что уничтожили гидру. Но у гидры много голов. Слишком много. И теперь эти головы поднимаются одна за другой.

— А вы их режете.

— Мы их режем. Но вот в чем штука. Не знаешь, где они вырастут снова.

— Я устала. Можно без метафор?

— Знаете, как у нас говорят — если ты любишь метафоры, ты вышел из ислама. Субхана ллахи! Я хотел вас спросить, какие планы у друзей вашего мужа на самое ближайшее будущее.

— Что ж, я могу только сказать, что в последнее время среди его друзей стало гораздо меньше англичан, зато прибавилось французов и немцев. Кажется, я видела генерального директора BASF на той неделе. Он обсуждал проблемы обучения персонала с канцлером Ордена.

— Любопытно.

— Разве Питер не рассказывал вам?

Абу Ахмет улыбается и подергивает пальцами бородку.

— Когда он пришел к вам, Ахмет?

— У меня есть друзья среди суфиев. Они рассказали мне про новый халифат с саудитами. Фейковый халифат. Героиновый халифат. Я сам пришел к нему. Он очень обрадовался. Как все неофиты, Питер был до крайности жаден. Но ведь золото и серебро в могилу не унесешь.

— Вы и серебро? Что-то не верится.

— В любом случае, он помог мне в одном деле, о котором мы с вами говорили тогда.

— Так это была проверка?

— Я хитрый, Елена, — снова улыбается, — простите меня за это.

Она кивает.

— Вы знаете кого-то по имени Никколо? — спрашивает он. — Такой… иезуит.

— Никогда не слышала.

— Пожалуй, налейте мне немного, — говорит Абу Ахмет, глядя в окно на багровые закатные полосы.

Некоторое время они сидят молча.

— Очень скоро начнется большая война, — говорит Ахмет. — Пока что идет резня. Она идет в Сирии, она идет в Штатах, она идет и здесь, за стенами вашего дома. Но это резня. Война это совсем другое, война означает долгие годы лишений для большинства людей. А люди так привыкли к комфорту, им кажется, они родились для счастья… понимаемого как обилие дешевой пищи и доступного секса. Временами я смотрю на все эти… тела… жирные тела, мускулистые тела, молодые и дряблые тела… И понимаю, что никакого духа в них нет, и воевать им не за что. Но воевать они будут. Мы заставим. У вас были дети?

— Нет.

— А вы хотели бы?

— Вы сегодня задаете странные вопросы.

— Сегодня убили моего сына.

— Как?

— Простите. Сегодня, то есть в этот день. Много, много лет назад. Он был воином и умер как воин.

Елена молча наполняет бокалы.

* * *

Уже ночь. Абу Ахмет поднимается, чтобы уйти.

— Да, кстати, — как будто что-то вспомнив, говорит он, — вы знаете, что Питер не убивал Паоло?

— Нет? — Елена безразлична.

— Нет. Он тоже был хитрый. Не такой, как я. Он использовал вашего знакомого по России. Чтобы запачкать. Вы, наверное, помните. Логан.

— Логан… здесь? В Риме?

— По крайней мере, был в Риме.

Он идет к двери. У двери оборачивается и добавляет:

— Он был в этом доме. Я думаю, он был здесь… не раз.

Дверь бесшумно закрывается.

Глава 13. Мертвая зона

Простреленный телевизор. Пыль на оконных стеклах. Кто-то ставит на пыльный черный стол новенький ноутбук, открывает его, загружает YouTube.

— Добрый вечер, дамы и господа, с вами снова Бурый Ушанский, и сегодня мы поговорим… а поговорим мы о том, что происходит у нас под носом и почему мы этого не видим. Один пример. Я вчера захотел полететь в Швецию. Вместе с моей подругой Рыжей Вечерницей. Зашли мы на самый лучший сайт по продаже дешевых авиабилетов, ссылка в описании, а билетов нет. И рейсов нет.

Стало интересно, посмотрели, как там авиасообщение с другими странами. А вы знаете — никак! Рейсов нет.

И пассажиров нет.

Ничего нет.

* * *

Гранд Отель Плаза, Рим. Впечатляющий холл. Старинные лестницы с изваяниями львов. Коридор, полный призраков. Тяжелые люстры, колонны, растения в кадках, красное и золотое. Со скрипом открывающаяся дверь в номер. Елена стучит, делает шаг внутрь.

— Стойте там, — громкий сварливый голос из глубины темного номера. Выступают только античные зверские морды. — Я вас осмотрю.

Луч мощного фонаря освещает Елену. Она не щурится, ее глаза широко раскрыты. Поворачивается кругом.

— Хорошо, — фонарь гаснет, хозяин номера включает настольную лампу, — садитесь, графиня.

Она с осторожностью садится на подозрительно скрипучий диван и с любопытством разглядывает старика в тяжелом громоздком кресле. На столике рядом с его правой рукой лежит помповое ружье.

— Рим — опасный город, не так ли? — с улыбкой замечает она.

— Не играйте со мной, графиня, — брюзгливо отвечает старик, — на меня ваши чары не действуют. Вы мне заплатили, я здесь, перейдем сразу к делу. Я не хочу задерживаться в этой помойке больше, чем необходимо. Здесь даже горячей воды нет. Плаза! Ха-ха-ха!

Его смех переходит в кашель, похожий на крик вороны.

— Мой муж, граф де Орсини, опасно болен. Мне нужен лучший врач. Мне рекомендовали вас.

— Рассказывайте.

* * *

— Странная война в Турции закончилась, не начавшись, — говорит Лора Ингрэм, сияющая под ласковым летним солнцем, — После того, как авианосец Королевского флота «Куин Элизабет» вошел в гавань у порта Измир, президент Турции Реджеп Эрдоган объявил мобилизацию, которая с треском провалилась. Более того, действующие войска оказались неспособными к несению службы.

Кадры с блюющими турецкими военными. Кто-то закрывает камеру пятерней. По стеклу объектива змеятся красно-коричневые потеки.

— После чего Эрдоган объявил о капитуляции, однако эту капитуляцию до сих пор никто не принял. Связаться с кем-либо из командного состава британской эскадры не удается уже в течение трех суток.

На экране пустынный авианосец. На палубе ни одного человека. Чайки беспрепятственно гадят на повесившие нос самолеты F-35. — Тем временем расовые волнения в южных штатах США спровоцировали волну миграции представителей криминального сообщества в Мексику, что привело к вооруженным стычкам по обе стороны Стены…

* * *

— Я изучал мышей, крыс, летучих мышей, свиней, птиц, и все-таки я вам скажу, что самое загадочное создание — это человек.

Елена вежливо улыбается очевидному трюизму. Старичок замечает это и хмыкает.

— Любое животное учится на примере всех предшествующих поколений. Человек, обладая самым развитым мозгом на планете, умудряется опыт предыдущих поколений начисто игнорировать. Вот скажите, что страшнее, война или болезни? Вы молчите. Это хорошо. Вы умная. Вторая мировая война стоила человечеству, по разным подсчетам, от 40 до 70 миллионов жизней. Из двух с лишним миллиардов. Одна только Юстинианова чума прикончила около ста миллионов, то есть две трети всех живущих. Это было давно. Можно сказать, что это все выдумки ученых. Вот не выдумки — в 1918 году кончилась первая мировая война, в которой погибло 15 миллионов, и началась эпидемия испанского гриппа. Не то пятьдесят, не то сто миллионов трупов. Очень странная была эпидемия. Обычно болеют слабые. Дети, старики, просто хилые люди. Испанкой болели преимущественно мужчины 20–40 лет — те, кто способен держать оружие. Болезнь протекала бессимптомно. Большинство жертв успевали заболеть и сказать «ой, я, кажется, заболел». Два дня, сутки — и человека нет. Десятки тысяч трупов каждый час. Если бы я был мистиком, я бы решил, что это включился механизм саморегуляции. Но я думаю, все проще — кто-то немного не рассчитал.

— Ближе к делу, дорогой профессор.

— Эпидемия, которая сейчас гуляет по планете, это не одна и та же эпидемия. Это множество разных эпидемий. Но все они в максимуме фатальны, и все они творение рук человеческих. Что любопытно — очаги заражения возникли с разницей в день-два на пяти разных континентах.

— Но ведь Россия…

— Мы с вами прекрасно знаем, что случилось с Россией. Это здесь абсолютно ни при чем… Вы мне не подадите плед, графиня? Я что-то немного озяб.

Елена встает, берет плед с дивана и накрывает профессору плечи.

— Благодарю вас. Плаза! Кха! Так вот, подходя к интересующему нас вопросу. Точный диагноз я смогу дать при осмотре больного, предварительно же, по описанным вами симптомам, у графа налицо признаки отравления.

— То есть… Он не заразился?

— Если бы заразился он, то заразились бы и вы. А если бы заразились и вы, я бы это увидел. Вы здоровы.

— Если это единственный аргумент…

— Нет, не единственный, — старичок заходится кашлем, — воды, пожалуйста. Спасибо. Не единственный. Дело в том, что вчера умер один мой пациент с точно такими же симптомами. И он был отравлен.

— Кем?

— А кто, вас не интересует?

* * *

— Так вот, дамы и господа, — продолжает паясничать Бурый Ушан, — чтобы вы знали, дело не в слепоте, просто у большинства летучих мышей глаза посажены по бокам их уродливой морды, поэтому они видят в разные стороны, но в упор не видят того, что находится прямо перед ними. Мертвая зона! Поэтому им и нужна эхолокация. А люди для этих же целей, но только в ментальном смысле, используют эмоции. Они как бы посылают сигналы свой-чужой. И в зависимости от результата идут на сближение с целью убить или трахнуть. Ну, или просто пролетают мимо. Особенно если у них есть дешевые авиабилеты от компании…

Человек, смотрящий видео, наливает себе в стакан молока из пакета.

* * *

Елена нетерпеливо переминается у черной кованой двери старого лифта. Свет в коридоре отеля мигает. Наконец створки лифта с грохотом разъезжаются. Елена делает шаг вперед, в это время свет в коридоре гаснет, и из темноты кто-то входит в лифт вслед за ней.

Она чувствует чужое дыхание на своей шее, но не оборачивается. Покорно, почти обреченно склоняет голову и ждет.

* * *

Коридорный на шестом этаже, гарвардского вида блондинистый юноша в темно-сером костюме, белой сорочке и черном галстуке, немного сдвигает висящую на стене картину. Запускает руку в образовавшееся отверстие и извлекает из тайника пакетик с белым порошком. В это время дверь одного из номеров распахивается, и коридорный прижимается к стене, поспешно пряча пакетик в брючный карман.

* * *

— У тебя есть выбор, — говорит Логан, прижав ее к стенке лифта, — нажмешь на кнопку первого этажа, и я исчезну из твоей жизни навсегда. Или ты можешь нажать на шестой.

Его левая рука держит ее за волосы. Правая, с еле заметным шрамом от ее укуса, рядом с кнопочной панелью. Прямо перед ее лицом.

Елена колеблется.

Логан дрожит всем телом от ярости и возбуждения. Он прижимает ее еще сильнее. Она поднимает руку.

И нажимает кнопку шестого этажа.

Лифт взвывает.

* * *

Тяжелые транспортные самолеты поднимаются в воздух. На бетонных взлетных полосах, заметаемых снегом, гаснут направляющие огни. Темнота стремительно сгущается.

— Сегодня с территории бывшей России эвакуируются последние войска коалиции, — сообщает суровая и сдержанная Лора Ингрэм. — После чего будет продолжена химическая и термическая обработка регионов, подвергшихся заражению. По мнениям экспертов, учитывая величину зараженной территории, об окончании дезактивации можно будет говорить не раньше, чем через 10–15 лет. Дай Бог, чтобы у нас хватило на это денег!

* * *

— Ты можешь отпустить мои волосы, — глухо говорит Елена, — я не убегу.

Двери лифта открываются. Она выходит первой. Он завороженно смотрит на нее. Потом выходит тоже.

Елена идет к номеру, оглядывается через плечо:

— Здесь?

— Да, — он толкает дверь рукой.

— Похоже, в этом отеле никто не запирается, — замечает Елена, переступая порог.

В то же мгновение он срывает с нее платье.

Она ахает. Поворачивается, чтобы закрыть дверь.

Долгие полторы секунды она и коридорный смотрят друг на друга в упор.

Затем дверь в номер закрывается, и он оседает вдоль стены на пол.

Глава 14. Фиговый листок

Раннее утро в Гранд-отеле Плаза. Огромная смятая постель. Многократно за ночь покусанный Логан вернулся из душа. Он лежит, прикрывшись полотенцем, и смотрит на стоящую у окна Елену.

— Похоже, сегодня будет жарко.

— Лето, — меланхолично говорит Елена, — хотя в России в это время уже бы батареи продували…

— Квартира тиха как бумага, — бормочет Логан, — пустая без всяких затей. И слышно, как капает влага по трубам внутри батарей…

Она оборачивается с улыбкой.

— Я скучал по нашим разговорам, — улыбается в ответ Логан.

— Я — нет, — мрачнеет Елена.

— Нет?!

— По разговорам — нет.

Она подходит к кровати и становится правым коленом на край. Он поднимается с подушек навстречу. Полотенце соскальзывает.

* * *

Лесная местность недалеко от Мюнхена. Отъезжают автоматические железные ворота на входе. Автобусы с беженцами попадают на территорию. На невысоком здании заводоуправления вывеска, на ней — странный символ, похожий на человечка в инвалидной коляске, помещенного в колбу, и полустершиеся буквы I.G.

Автобусы проезжают вдоль железнодорожной колеи по брусчатой мостовой. Мохаммед задумчиво смотрит на проплывающие за окнами автобуса водонапорные башни — массивные цилиндры в тяжелом бетонном каркасе, покрытые сверху маскировочной сетью.

Дорога идет под уклон. Бетонные своды, квадратные колонны, стены, покрытые чем-то тускло-блестящим.

Двое арабов, в новеньких комбинезонах по фигуре, окриками подгоняют остальных. Один постукивает себя по ноге тонким прутом.

Мохаммед и толстяк в общей массе попадают внутрь, прибиваются к своей группе, идут на инструктаж в одну из комнат.

Арабы у входа закуривают.

* * *

Елена входит в дом на виа дей Кондотти. Слуга склоняет голову в поклоне.

— Как он?

— Звал вас, синьора.

— Кто-то приходил?

— Врач. И духовник Ордена.

— И сейчас?

— Я позову синьору, когда его сиятельство останется один.

— Спасибо, Джеронимо.

Она поднимается по лестнице к себе. Из спальни графа слышны негромкие голоса.

* * *

Великий Госпитальер Мальтийского Ордена, принц и граф де Ларошфуко-Монбель, с черной повязкой на левом глазу, угрюмо садится за стол, брюзгливо интересуясь:

— Как долетели, Логан?

— Благодарю, Ваша светлость, спасибо за самолет. Как ваше здоровье?

Принц кривит щеку:

— Учитывая контекст, превосходно. Вы наводили справки?

— Да, Ваша светлость. К сожалению, выживших больше нет. Жан-Клод Юнкер умер сегодня в госпитале Анкары, не приходя в сознание. Остальные… не доехали.

Принц удовлетворенно улыбается и треплет Логана по локтю:

— Вы можете звать меня Доминик… когда никто не слышит.

Логан прячет гримасу.

— Как продвигаются переговоры с аргентинцем? — спрашивает принц, атакуя ножом и вилкой зажаренного в меду фазана.

— Мне отказали во встрече.

— Вот как? Почему? — принц делает вид, что удивлен.

— Понтифику нездоровится.

— Надеюсь, это не… — принц крутит в воздухе вилкой. — Вы понимаете.

— Более того, — на что-то решившись, говорит Логан, — в Риме есть еще один человек, испытывающий те же проблемы.

— Я его знаю?

— Думаю, да. Граф де Орсини.

Логан пристально смотрит на принца. Тот не смущается:

— Знаю. Выскочка и парвеню. Из итальянской знати. Ха-ха-ха! Ну что ж, — принц промокает губы накрахмаленной салфеткой, — благодарю вас за встречу, Логан. Передавайте мои наилучшие пожелания вдовушке.

— Простите?

— Господи боже ты мой. Королеве. Вы ведь ее скоро увидите?

— Ах да, конечно.

— Я заметил, что вы совсем не едите, Логан, — говорит принц, поднимаясь из-за стола. — Напрасно. Плохой аппетит источник множества проблем!

Контраст между первоначальной угрюмостью и нынешней веселостью слишком заметен для обоих участников разговора.

— Я пообедаю позже, — выдержав паузу, говорит Логан. — В Мюнхене.

Принц задумчиво шлепает себя по левой ладони перчатками, которые держит в правой, и, ни слова не говоря, выходит.

Телохранители в темных костюмах покидают соседние столики и следуют за ним.

* * *

Беженцы в старых прорезиненных костюмах и респираторах осторожно перемещают герметичные емкости с жидкостью для погрузки в вагоны.

Мохаммед передает толстяку очередной контейнер, толстяк уже устал, хотя смена только началась, он принимает контейнер неловко, тот выскальзывает у него из рук и падает углом на пол.

Жидкость из контейнера выплескивается на ноги толстяка, брызги летят на остальных.

Мохаммед замирает в ужасе.

Толстяк начинает истерично вопить, глядя на испарения, идущие от его ног. Все шарахаются. Кто-то пробивается снаружи с огнетушителем и начинает поливать толстяка. Но поздно — его лицо деревенеет, ноги подгибаются, он падает на пол кулем.

— Кто еще? На кого еще попало? — кричит человек с огнетушителем.

Начинает завывать сирена.

Часовой у водонапорной башни застывает, как суслик.

Арабы-капо поспешно закрывают двери в цех.

* * *

— Как ты думаешь, что с тобой происходит, Марко?

Елена сидит на постели мужа, он в белой сорочке, с бледным, осунувшимся лицом, тяжело дышит. Под глазами черные круги.

— Думаю, что мне конец, Елена, — отвечает он, пытаясь улыбнуться. — Утешает только то, что скоро всему конец, а я, как обычно, опережаю время.

— Скажи, вы встречались с папой?

— Вообще-то, — он пытается шутливо погрозить пальцем, но бессильно роняет руку, — это большая тайна… с кем встречается твой муж…

— Что вы обсуждали?

— Да так, всякую житейскую ерунду, ты знаешь… Сплетничали на общие темы…

— Кто-то был при этом?

— Никколо.

— Кто этот Никколо? Второй раз при мне упоминают это имя, а я никогда его не видела.

— Один… иезуит. Дорогая. Это очень похоже на допрос…

— Прости. Мне очень важны детали. Скажи, вы что-нибудь ели, когда говорили с папой?

— Нет, какое ели… это был серьезный разговор…

— Ты уверен?

— Там стояла тарелочка с инжиром… Очень вкусный инжир… сезон инжира… Папа любит инжир, ты знаешь?

— Нет. Не знаю, — она кусает губы. — Не знала.

— Ты думаешь, — он берет ее за руку, — что я отравлен? Значит, это не болезнь? Врачи считают, что я болен…

— Нет, дорогой, — она сжимает его руку, — это не болезнь, это яд. И противоядия нет.

— Но папа…

— Скончался сегодня утром, дорогой. Еще никому не сообщали. Джон говорит, что это сердечный приступ. Как у Лучани.

Граф откидывается на подушки и закрывает глаза. Рот приоткрыт.

Елена сидит на постели, гладя его руку.

* * *

Грохот кулаков в гофрированную жесть. Арабы нехотя открывают дверь. Сирена смолкла. Из цеха молча выносят несколько тел. Тело толстяка, морщась и отворачивая лицо от невыносимого запаха, несет в числе прочих Мохаммед Али Юсуф.

* * *

Вечерний Мюнхен. Английский парк. На бутылочно-зеленой поверхности Изара застыли, дробно отражаясь, два белых лебедя и один черный. На террасе второго этажа ресторана Garden Логан доедает грибное ризотто с соусом песто и вялеными томатами. Эффектная блондинка напротив посасывает через соломинку огуречный фреш.

— Отдаю должное вашему чувству юмора, фрау Бете, — говорит Логан, — поужинать со мной в вегетарианском ресторане — это заявление.

— Всем нужно привыкать к новым реалиям, — сухо говорит фрау Бете. — Некоторые наши соседи испытывают большие трудности с провизией. Объединение Европы на новых условиях потребует жертв.

— Как всегда, под эгидой «Альянса».

— У вас есть встречное предложение?

— Мы воздерживаемся от вмешательства в дела на континенте.

Фрау Бете недоверчиво улыбается:

— Оно и видно.

Она наклоняется к нему через стол, открывая бездонное декольте:

— Возможно, я смогу вам предложить нечто, что вас заинтересует… мистер Логан? Мы могли бы зайти куда-нибудь еще.

— Возможно, — Логан обводит губы кончиком языка, — надо признать, я очень, очень голоден.

Глава 15. Пацанский флекс

Автобус с беженцами идет обратно в лагерь. Арабы на переднем сиденье сражаются в нарды. Остальные в полуотрубе от усталости рассредоточились на сиденьях и полу.

Внезапно автобус виляет, заваливается вправо, кое-как выправляется и с визгом тормозит на обочине. Со змеиным шипением открывается дверь. Арабы выскакивают наружу. Через минуту один из них засовывает черную голову в салон:

— Лака! Абаллаху! Идиот сраный! Тащи сюда свою иранскую жопу!

Мохаммед бредет к выходу.

У спущенного колеса суетится водитель.

* * *

Во внутренний двор здания на Банковой с ревом врывается кабриолет «Порше», откуда звучно вылетают басы:

— Ты знаешь, кто я? ВЛАДИМИР ПУТИН! ВЛАДИМИР ПУТИН! В РУССКОМ РЭПЕ ВЛАДИМИР ПУТИН!

Из кабриолета вылезает пиарщик Дима и зигует ленивому охраннику у входа. Тот никак не реагирует, и Дима борзо взбирается по лестнице к себе в кабинет. Там уже сидит пиарщик Юра, ожесточенно мочащий зомбаков в Left 4 Dead 3. Пустая консервная банка рядом забита окурками.

— Че каво, какие новости? — вальяжно спрашивает Дима.

Пиарщик Юра клацает пробелом и задумчиво выпускает дым из пасти.

— А не пошел бы ты на хуй, — говорит он после паузы и возвращается к игре.

— Ясно, — не удивляется Дима, — снова поиски себя. Ладно, пойду к Арсену побалакаю трошки.

Пиарщик Юра угрюмо кивает, не поворачивая головы.

* * *

Джованни в джинсах и кожаной куртке паркует мотоцикл у дома Лизы, к мотоциклу приторочена дорожная сумка. Он взбегает на крыльцо, нетерпеливо звонит несколько раз. Улица пустынна. Над домом летает пара летучих мышей.

Наконец за стеклянной дверью заметно какое-то шевеление.

Из комнатного полумрака медленно выходит Лиза, она в белой сорочке, вялая, сонная и бледная.

— Почему ты все еще не одета?! — кипятится Джованни. Она подходит ближе к двери, и он осекается: на губах запеклась слюна, белки глаз красные от лопнувших сосудов.

— Да-арлинг, — говорит она протяжно. — Ты так долго… Я сейчас…

Он отступает на шаг, на два — и падает с крыльца. Лицо Лизы почти ничего не выражает. Джованни вышибает ногой подножку мотоцикла, прыгает в седло и, выпустив струю вонючего дыма, срывается с места.

На глазах его выступают слезы. От сильного встречного ветра они бегут по вискам.

* * *

— Ты! Гайки умеешь крутить? — араб берет Мохаммеда за шиворот и толкает к спущенному колесу. — Быстро! Быстро!

Он бросает на землю баллонный ключ. И дает Мохаммеду хорошего пинка. Тот падает на колени, подбирает ключ и пытается приладиться к колесу. Водитель, лежа на земле, раскручивает домкрат.

Араб, витиевато ругаясь, наблюдает за нелепыми попытками Мохаммеда.

— Если не открутишь через минуту эту сраную гайку, сдохнешь, как твой жирный любовничек, понял меня?! — орет он, брызгая слюной изо рта. — Понял меня?!

Он рвет Мохаммеда за плечо, тот почти машинально отмахивается ключом и попадает арабу в челюсть. Раздается дикий визг. Второй араб уже бежит из перелеска, застегивая штаны на ходу. Водитель, лопоча по-немецки, пытается выбраться из-под автобуса.

Мохаммед выбивает ногой домкрат, и автобус садится брюхом на водителя. Бьет баллонным ключом араба по темени, по голове, в лицо. В окно с ужасом смотрят беженцы, как из головы их капо вылетают красные и белые брызги. Мохаммед открывает рот и страшно кричит. Второй араб спотыкается в беге. Мохаммед идет на него. Тот пятится, разворачивается и бежит.

Мохаммед бросает на землю баллонный ключ и идет в противоположную сторону.

Его никто не пытается задержать.

* * *

— Арсен, — дружелюбно говорит пиарщик Дима, подходя к столу министра, — ты мне можешь объяснить, что происходит с нашим общим другом?

— С Юрасиком? — хмыкает Арсен. — Ты же про него говоришь?

— Ну да.

— Так у него внутри четыре разных человека, слушай. И одна из них женщина.

Дима смеется.

— Нехорошо, — прерывает он себя, — нехорошо ты про моего друга. Выразительно, но нехорошо.

— Я тебе объясню про твоего друга Юрасика, чего ты не понимаешь. Его цель в жизни найти альфа-самца и присесть ему на уши. И стать, как бы, тоже альфа-самцом. Понял, да? Он и ко мне заходил. Рассказывал про тебя. Знаешь почему? Потому что ты не альфа.

— А ты альфа, — хмыкает Дима.

— Конечно, слушай. Я же наполовину армянин. Конечно, альфа! — Арсен хохочет, обнажая мелкие белые зубы. — Он и Алексеича пытался охмурить. Знаешь, придет такой, сидит и полушепотом втирает. Про тебя, про меня. Но Алексеич, он такой…

Арсен кривит лицо.

— Обломилось у него с Алексеичем. И со мной тоже. Вот и горюет. Да короче. Дима. Детский сад это все. Хочешь, я тебе отдельный кабинет дам. Чтоб вы не конфликтовали.

— Ну, окей… — растерянно говорит Дима. — А чего это ты вдруг расщедрился?

— Да я вижу, вы ребята в принципе-то неплохие. Хоть и кацапы. Рабочие.

— Ну спасибо, епта.

— Ну пожалуйста. Учи мову! Я же выучил.

Дима кивает.

— И это, — останавливает его Арсен, — ко мне тут родственники приехали. Я их туда-сюда, слушай, распихаю. Одного с Юрасиком посажу. Или двух. Вместо тебя, ха-ха. Не возражаешь?

— Откуда приехали-то? — мрачно интересуется Дима.

— А это, дорогой, тебя вообще никак волновать не должно. Иди работай. Про кабинет наберу.

* * *

Замок Вильявисиоса де Одон, недалеко от Мадрида.

Джованни колотит кольцом в маленькую незаметную дверь в стене.

Открывается окошко.

Чьи-то глаза внимательно изучают Джованни.

Наконец, дверь открывается.

— Брату Джованни есть что предъявить нумерариям? — спрашивает голос из-под капюшона.

Джонни задирает рукав на правой руке, демонстрируя вытатуированный номер.

— Брат Джованни может пройти.

Джованни оглядывается на мотоцикл с притороченной сумкой, проглатывает последние слезы и заходит внутрь.

Дверь закрывается.

На небе высыпают первые звезды.

* * *

Мохаммед Али Юсуф, едва волоча от усталости ноги, идет по улице Людвигсхафена. Редкие встречные прохожие не обращают на него внимания. На одной из улиц жгут костер из книг прямо посреди проезжей части. У костра греются люди смешанных кровей.

Где-то впереди слышится музыка.

Мохаммед проходит мимо серого здания с изображением красного креста и оказывается рядом с городским парком. Музыка несется оттуда.

Он идет к парку, не замечая множества носилок во дворе больницы.

В парке перед неработающим фонтаном хрипят громкоговорители, играет какой-то дабстеп, и несколько пьяных немцев куражатся под музыку.

Обдолбанная девица хватает Мохаммеда за рукав и тащит на площадку перед фонтаном. Он так слаб, что не может сопротивляться.

Она поднимает его руки, трясет их и отчаянно мотает головой:

— Танцен! Танцен!

Мохаммед послушно начинает танцевать.

Девица заливается хохотом.

* * *

Поворот ключа в замке. Открывается дверь. За дверью — сразу — стол, вплотную прижатый к облезлой батарее, и окно. За окном — серая стена напротив. В крохотном кабинете невыносимо душно. Батарея не выключается никогда.

— Ну пиздец, — потерянно говорит пиарщик Дима, с тоской глядя в окно.

Глава 16. Шоппинг

Ночь. На окраине города скучающий таксист замечает в зеркале заднего вида выходящего из лесополосы элегантно одетого мужчину в розовом кашне. Таксист озирается и включает зажигание. Вспыхивают рубиновые огоньки. Открывается и закрывается задняя дверь. Таксист смотрит в зеркало. То, что он принял за розовое кашне, это просто кровь на белой рубашке.

— Флюгхафен, битте, — говорит пассажир.

— Яволь, — отвечает таксист и переводит рычаг на D.

* * *

— Марко. Марко! Вы меня слышите? Марко!

— Да… — граф с трудом открывает глаза. Яд скрутил его, выжал все соки, оставил с перепутанными кишками, жилами, острой костной болью… Черные тени под глазами похожи на гигантские синяки. Вены на висках вздулись и потемнели.

На кровати рядом с ним сидит иезуит Никколо, человек без возраста, с головой, похожей на яйцо в коротком седом паричке.

— Где ваша жена, Марко?

— Была… здесь…

— У нас мало времени, Марко. Я хотел извиниться, но оставим это. До лучших времен.

Граф саркастически усмехается, что стоит ему значительных усилий:

— Встретимся в аду?

— Непременно. Я попрошу вас быть сейчас очень серьезным. Пожалуйста, делайте то, что я скажу. Откройте рот.

Граф пытается отрицательно качнуть головой, но ничего не выходит. Никколо оттягивает его подбородок. И сует графу в рот свой тонкий, сухой, пахнущий пергаментом палец.

— Укусите меня.

У графа на глазах выступают слезы от беззвучного хохота.

— Марко. Вы погибаете. Укусите меня!

Никколо кричит.

— Ну же! Кусайте! — он дает графу размашистые пощечины левой рукой.

Граф смыкает челюсти, и Никколо издает длинный кошачий вопль.

* * *

— Господин не желает переодеться? — спрашивает таксист, оглядываясь.

Пассажир опускает голову и смотрит на свою рубашку:

— Пожалуй.

— Здесь по пути будет торговый центр, мы можем туда заехать.

— Спасибо, эээ… Клаус.

— Вообще-то Вольф, но как будет угодно господину.

— Вольф. Это ведь по-немецки волк? — пассажир изображает волчий вой.

Таксист угрюмо кивает.

Впереди светятся огни заброшенного молла.

* * *

Низкие своды подвала, каменная кладка словно обросшее ракушками днище корабля. Зыбкий свет от факелов, укрепленных на стенах. У стены — человек в белом халате, с головным зеркалом, отбрасывающим блики. Рядом автоклав. В руке у человека шприц. Джованни подводят к стулу, сажают верхом, перехватывают руку выше локтя резиновым жгутом. Он закатывает рукав, обнажая вытатуированный номер, машинально сжимает и разжимает кулак.

— Это не нужно, — останавливает его человек со шприцем и вводит иглу в вену. — Следующий!

* * *

Таксист и пассажир идут параллельными курсами среди разоренных стеллажей в пустом здании торгового центра.

— А куда все подевались? — спрашивает пассажир. — Неужели правда вымерли?

— Кто как, — через стеллаж говорит таксист, — многие по домам сидят с закрытыми окнами. Слышали, чуму разносят летучие мыши? Я вообще не знал, что эти твари здесь живут.

— Они везде живут, — замечает пассажир, — разве что в Антарктиде…

Он выворачивает из-за угла, держа в руках целлофановый пакет с белой рубашкой. И почти лицом к лицу сталкивается с таксистом, который держит в руке молоток.

— Меня пытались заразить, — хрипло говорит таксист, заметив, что пассажир смотрит на его опущенную руку, — но у меня есть один приятель, такой, вроде, сумасшедший доктор из комиксов. Сделал мне укольчик и сказал, что я могу ничего не опасаться.

— Зачем тебе молоток?

— Я говорю — уже никто ничего не опасается, — продолжает таксист, игнорируя вопрос, — моя работа бессмысленна, любая работа бессмысленна. Денег-то все равно не платят. А если бы и платили, что на них можно купить? Я слышал, в лагерях работают за еду, но еды тоже уже не хватает. Ты, говорю, скажи мне, что мне делать в этом мире, где сраных денег уже не заработать, а люди дохнут как мухи.

— И что он сказал? — интересуется пассажир, незаметно отступая.

— Он сказал, — лицо таксиста трескается в гримасе, — он сказал — наслаждайся жизнью, Вольф!

Он начинает истерично хохотать.

— И ты наслаждаешься?

— О, еще как! — лицо Вольфа мало-помалу наливается темным, — отвожу людей в аэропорт за бесплатно, а они даже не спрашивают, почему. Просто садятся в машину, и все. У них и денег-то нет. Ха-ха-ха.

— И все-таки зачем тебе молоток?

— А ты еще не понял? Помогаю тебе улететь!

Таксист мгновенно звереет и наносит разящий удар.

* * *

Аль Сафер слышит, как в Овальном кабинете звенит посуда, слышен женский визг, повелительный рык президента. Дверь распахивается, мимо него, не замечая, пробегает красная и злая Меланья Трамп в слезах.

Следом выходит Дональд, он тоже красен, возбужден, желтый парик сбился на сторону. Аль Сафер не может скрыть гримасы.

— Что ты здесь делаешь? — Трамп уже возвышается над ним, давит брюхом, кладет руку на шею. — Ты подслушиваешь, а? Ты трахаешь мою жену! Ты трахаешь — мою — жену!

— Эй, эй, — Ахмет легко убирает руку Трампа со своей шеи, — не надо так.

— А то что? — недобро улыбается Трамп, — укусишь меня? А? Эй!

Охранники в приемной вскидывают автоматы.

— Вы мне больше не нужны, — говорит Трамп побледневшему аль Саферу. — Все вы. И ты имей в виду, дружок, на одного вашего найдется сто тысяч наших. А для остальных есть хорошие, умные, смышленые американские крылатые ракеты, слыхал про такие? Так что сваливай в свой сраный Магриб и хорони своих мертвецов, и сам не забудь закопаться.

Выкиньте его, — и он заходит обратно в кабинет.

Охранники костенеющими пальцами держатся за спусковые крючки. На их лицах ужас.

— Баракаллаху фикум, — говорит аль Сафер, сложив ладони перед собой. — Ассаламу алейкум.

И выходит.

— Что он сказал? — спрашивает один из охранников.

— Что-то про Обаму, — предполагает другой. — Я чуть не обосрался, Джон, что за идиотские вопросы.

* * *

Таксист наносит разящий удар молотком и разбивает стеллаж, перед которым мгновение назад была голова его пассажира.

Он озирается.

Под ногой шуршит целлофан, белая рубашка брошена на пол.

Из лица, шеи, глаза таксиста торчат булавки. Он еще этого не осознает. Выражение его лица медленно меняется.

Логан стоит напротив и наблюдает.

Из руки таксиста падает молоток. Он хватает себя за глаз, за шею, из которой тонкой струйкой начинает брызгать кровь. Он воет.

— Ты не волк, — говорит Логан, — ты бешеная собака.

И уходит за новой рубашкой.

Глава 17. Друзья друзей

Заседание объединенного комитета начальников штабов в Вашингтоне.

Хмурый и озабоченный Дональд Трамп, выпятив нижнюю губу, слушает выступление Джозефа Данфорда. За спиной Данфорда большой экран, на котором кадры с сирийской военной хроникой сменяются скрытой съемкой Аль Сафера на улицах Нью-Йорка в окружении мусульман.

— Ублюдки не болеют. Обладают очень быстрой реакцией. Трудно застать врасплох. Хотя иногда удается. Но это сопряжено с косвенными потерями. Помните тот мост в Генуе?

Начальники штабов переглядываются, кто-то присвистнул.

— Почему вы уверены, что целью был вампир? — спрашивает президент.

— Данные ЦРУ, сэр. На месте обрушения найдены останки не-человека.

Трамп еще сильнее выпячивает губы, выдувает какой-то звук. Затем интересуется:

— Почему нам просто не бросить на них бомбу?

— Они рассредоточены по всему миру, никогда не собираются вместе, некоторые способны временно менять внешность.

Мелькают фотографии, на которых аль Сафер запечатлен в разное время в разных странах. Пропадает и появляется бородка, меняется телосложение.

— Он тебе никогда не нравился, да, Джо? Все они?

— Так точно, сэр.

— Что предлагаешь?

— Составить список известных нам ублюдков, объявить вне закона, предложить награду за уничтожение. И самим держать нос по ветру.

— Хорошо. Займитесь этим. Коулман вам поможет со списком.

Рыхлый рыжий старик в белой рубашке с клетчатым галстуком, отдаленно похожий на Кеннеди, поспешно поднимается с кресла в глубине комнаты.

— Только, Джон! — Трамп наставляет на Коулмана указательный палец. — Не перебарщивай! Не перебарщивай, Джон! А то мы все в твоем списке окажемся.

Коулман с готовностью кивает, его дряблый веснушчатый подбородок сотрясается.

Начальники штабов дружно вздыхают.

* * *

Белые, мягкие руки понтифика. Тарелочка с инжиром. Белые одежды. Белое вытянутое лицо. Чей-то размытый черный силуэт у окна.

Улыбка папы. Руки. Пальцы. Поросшие едва заметными тонкими белыми волосками. Солнце бьет в окно, прямо в лицо. Нестерпимо жарко.

* * *

Марко де Орсини мечется во сне. Волосы прилипли ко лбу. Подушка и простыня мокры от пота. В углу рта застыли чешуйки крови.

* * *

Вот он, еще мальчик, рядом с отцом. Старый граф наливает себе вина. Перстни с драгоценными камнями сверкают на его руке.

— Папа, — говорит Марко, — почему камушек грязный?

— Какой камушек? — граф уже поднес бокал ко рту.

— Красный. Ты его сломал?

Граф осторожно ставит бокал на стол, поворачивает ладонь тыльной стороной и внимательно изучает ее.

— Иди к себе, Марко, — мягко говорит он.

— Хорошо, папа! — Марко недоумевает, но не спорит. Нельзя спорить с папой.

Старый граф целует помутневший рубин и выливает отравленное вино на землю.

* * *

Губы папы, поедающего инжир. Пурпурно-желтая сердцевина.

Руки, белые мягкие руки.

* * *

— Руки! Руки!

— Милый?

Елена рядом с ним, обводит лицо влажной губкой.

Он открывает глаза.

— Папа был очень скромным, — хрипло говорит Марко. — Он не носил… перстней…

— О чем ты, милый?

— Старый дурак… Он думал, что это статус…

* * *

Нью-Йорк. Грузный немолодой человек заходит в пиццерию Ломбарди на 32-й улице. Садится за столик, покрытый клетчатой красно-белой скатертью. Официант в белой рубашке и черных брюках молча замирает рядом.

— Стакан воды, пер фаворе, и позови мне главного, будь так добр.

— Управляющего, синьор?

Посетитель поднимает на официанта широко расставленные тигриные глаза.

— Разве я сказал «управляющего», сынок? Позови мне главного.

Официант исчезает.

Посетитель задумчиво смотрит в окно. Редкие прохожие в масках торопятся домой.

Рядом с его локтем возникает стакан с водой.

За соседний столик с шумом и кряхтением опускается 120-килограммовый громила в блестящей черной куртке.

Напротив посетителя садится молодой человек в дорогом костюме и блестящей шелковой рубашке с расстегнутым воротом.

— Ищете кого-то конкретного?

Посетитель не торопясь отпивает из стакана.

— Я бы хотел знать, с кем говорю сейчас.

— Я тоже, — улыбается молодой человек. Громила по соседству ставит локти на столик, сплетает пальцы и кладет на них тяжелый подбородок. Его полные печали маслянисто-оливковые глаза внимательно изучают посетителя.

— Вы знаете, — улыбается посетитель, откидываясь на спинку стула, — мы с вами никогда не встречались, и тем не менее мне знакомо ваше лицо. Ваши предки случайно не с Сицилии? Муссомели, верно?

Улыбка исчезает.

— Дешевый трюк, старик. Ты пришел в итальянскую пиццерию, легко предположить, что здесь кто-то имеет отношение к Сицилии. А на Сицилии не так много городов. Я занят, поэтому говори, что у тебя на уме.

— У меня на уме история Дженко Руссо, который помог американцам победить фашистов, стал большим человеком, уважаемым членом общества, а через двадцать лет опозорен, унижен и отправлен в тюрьму. Ты что-то слышал об этом, Дженко? Или ты теперь Джеймс?

— Не знаю, кто ты, старик, и что тебе нужно, но ты напрашиваешься на неприятности.

Посетитель примирительно поднимает ладони перед собой:

— Я просто люблю поболтать о былом. Вам, молодым, это скучно, я понимаю. Почему бы тебе не спросить у своего дяди, не хочет ли он предаться воспоминаниям. Скажи ему, что его спрашивает Джакомо ди Колонна. Он знает, кто это.

Молодой человек косится на громилу за соседним столиком. Тот пожимает плечами.

* * *

Задняя комната в пиццерии Ломбарди. Несколько пожилых, седых, толстых людей в спортивных костюмах курят сигары и играют в покер.

— Дядя, — в дверях мнется Дженко-джуниор, — здесь этот странный pazzo, который хотел предаться воспоминаниям.

— Джакомо! — навстречу поднимается самый подтянутый из сидящих в комнате, с гривой седых волос, зачесанных назад, — иди ко мне, старый друг!

Он ласково похлопывает Джакомо по плечам, груди и животу.

— На мне нет микрофона, — говорит Джакомо.

— Кому теперь нужны микрофоны, мой мальчик, — смеется шутке дядя Руссо. — Все все знают и без них. Пойдем, поговорим.

Он обнимает Джакомо и уходит с ним в каморку, где стоят стол и два старых кресла.

— Здесь я в последний раз беседовал с Джоном, — говорит дядя Руссо, показывая на кресло, — это был великий человек!

— И все любили его, — поддерживает Джакомо.

— До сих пор помню, как он шел по улице, без телохранителей, только с женой и сыном, и люди кричали: «Готти! Готти!» А он улыбался…

На глаза дяди Руссо наворачиваются слезы.

— Таких людей теперь нет. И все мы уже не те, Джакомо. Куда катится мир…

— Об этом я и пришел с тобой поговорить, старый друг, — останавливает его Джакомо.

* * *

— Не знаю, рассказывал ли тебе твой дед об этом, но однажды мой родственник оказал ему большую услугу. Он вытащил его из тюрьмы, так что Дженко смог умереть рядом со своими детьми, свободным человеком, счастливым, насколько это возможно в его положении…

— И слепым как крот. Ты хочешь попросить меня об ответной услуге, Джакомо?

— Не совсем. Я хочу помочь и себе, и вам. Я слышал, что Комиссия встречалась с Дональдом до его повторного избрания.

— Я не могу говорить о вещах, о которых не знаю. Меня там не было.

Джакомо улыбается как Джоконда.

— Но я слышал, — дядя Руссо поднимает указательный палец вверх, — что люди из Комиссии общались с другими людьми, которые общались с ним, знаешь… друзья друзей.

— И помогли ему.

— Совершенно бескорыстно. Из уважения.

Джакомо морщится:

— Что он вам обещал, Франко?

— Опять же, ходили слухи, что мы получим назад то, что у нас забрали 15 лет назад.

— Транзит кое-чего кое-куда.

— Ты опасный человек, Джакомо, ты знаешь об этом? — дядя Руссо не то кашляет, не то смеется.

— Дональд продал вашу тему саудитам, Франко. Мне очень жаль.

Лицо старого гангстера темнеет.

— Не шути так, Джакомо. Наше будущее на кону. Будущее этого идиота, моего племянника.

— Я лично присутствовал при сделке.

— Ты?

— Я, Франко, я. Ты сейчас спрашиваешь себя, не сошел ли с ума твой старый знакомый, или не хочет ли он тебя обмануть. Я готов предоставить любые доказательства тебе и твоим друзьям. Я несу полную ответственность за свои слова. Только одно утешает, Франко — он кинет и саудитов. Так же, как кинул вас и меня. Он кидает всех, кто ему помогает. Такой это человек, Франко. Такой это человек.

Старик сидит, опустив глаза. Он раздавлен и потрясен.

— Эй, босс, вы в порядке? — окликает кто-то из комнаты.

Он с усилием поднимает руку. Держит ее какое-то время, показывая, что все в порядке. Опускает. Потирает лицо руками. Поднимает глаза:

— Что тебе нужно, Джакомо?

— Мне нужен стрелок.

— Хорошо. Ты его получишь.

Глава 18. Чумные столбы

Пиццерия Ломбарди, Нью-Йорк. За витриной приближающийся шум и крики:

— Отвали от меня, мразь вонючая! Не подходи ближе!

— Ты тоже сдохнешь!

— Сперва ты, филья ди пут-та-ана!

Грохот выстрела. В пиццерию входит, засовывая пистолет за ремень, Дженко Руссо.

— Дженко, — в углу за столиком пустой пиццерии сидит понурый Франко, — что там?

— Привязался на улице, — тяжело дыша, объясняет племянник. Поворачивается к двери и орет: — Сукина мать проститутки!

На противоположной стороне улицы оседает на асфальт серая фигура.

— Ты все сделал, как я просил, Дженко?

— Я проводил нашего друга до точки. Дальше соваться не стал. Тот парень псих, кто знает, что у него на уме.

— Его не смогут привязать к нам?

— Кого? — Дженко все еще озирается на дверь.

— Дженко, ты моя плоть и кровь, но иногда мне хочется тебя задушить.

— А! Скузи. Нет, он не знает ни тебя, ни меня. Он же даже не итальянец!

— Я знаю, знаю… Хорошо, это хорошо…

— Ты какой-то грустный, дядя, — Дженко берет старика за руку, — что с тобой? Уже два дня ты ходишь и бормочешь себе под нос.

— Все хорошо, мой мальчик, — Франко грустно улыбается и треплет племянника по щеке. — Ты все сделал правильно. Иди поешь. И скажи там, пусть кто-нибудь уберет эту падаль. Не хочу, чтобы возле моей пиццерии воняло.

* * *

Темная прокуренная квартира с пыльными стеклами, аль Сафер беседует с человеком в капюшоне и темных очках.

— Наши друзья сообщили мне, что у нас есть общий враг. Полагаю, что мы с вами можем договориться.

— Цена вопроса?

— Что вас интересует? Картины, женщины, хороший дом в безопасном месте?

— У меня рак простаты. Блюю три раза в день. На картины, женщин и безопасные дома, в частности.

— Думаю, — после паузы говорит аль Сафер, — у меня есть то, что вам нужно.

* * *

Генеральная ассамблея ООН. На трибуне Трамп в черном костюме с белой сорочкой и атласным голубым галстуком. На галереях, у дверей, даже у вентиляционных отверстий — автоматчики. Снайперы обшаривают прицелами каждый дюйм. Мышь не проскочит. Зал заполнен едва ли на треть.

— Сегодня я стою на этой трибуне, — говорит Трамп, — самой высокой трибуне мира перед лицом самой ужасающей трагедии, с которой когда-либо сталкивалось человечество. Последние месяцы стали суровым испытанием для всех нас. Для многих они стали действительно последними. Сегодня я не вижу в этом зале представителей древних прославленных государств, которые создали эту цивилизацию. Нашу цивилизацию, которая находится на грани уничтожения. Но мы не позволим пересечь эту грань! Ни ядерные конфликты, ни зловещие эпидемии, чей секрет надежно упрятан в мрачных подземельях Старого Света, не затушат огонь разума, воли и патриотизма.

Трамп отпивает из стакана. Аудитория безмолвствует.

— Как и все вы, — Трамп задирает подбородок и поправляет душащий его галстук, — я оплакиваю гибель наших братьев и сестер. Особенно это касается Африки. Но мы должны идти дальше. Мы должны вернуться на пути, уготованные нам Всевышним, и навсегда освободиться от демонов. Америка победит эту эпидемию, даже если мы потеряем половину населения. И тогда мы выйдем на воздух, очищенный от заразы, и улыбнемся, мы оснастим наши корабли, как встарь, мы понесем свет цивилизации на выжженные и опустошенные территории. У нас есть для этого все — несгибаемая воля, лучший в мире флот и вера в Господа. В Писании сказано — блаженные наследуют землю. Мы — эти блаженные, и мы возьмем землю в свои руки!

Зал взрывается овацией.

* * *

Королевские покои, Виндзорский замок, Беркшир.

Спальня королевы.

На старинной кровати под балдахином, укрепленным на резных столбах красного дерева, лежит, не сняв ботинок, Логан. Во рту его дымится сигарета.

В полутьме светится экран телевизора. Показывают «Голод» Тони Скотта.

— Никогда не любил этот фильм, — ворчит он. — Единственный, который мне никогда у него не нравился. Хотя казалось бы…

— Слезь с моей постели, нахал, — говорит королева, расчесывая волосы у трюмо. Она в пеньюаре. Темные вьющиеся волосы, чуть длинноватый нос, мраморные плечи. Ей с трудом можно дать сорок лет.

Логан неторопливо давит сигарету в блюдце, спрыгивает с кровати и выходит, по пути чмокнув Елизавету в макушку. Она передергивает плечами.

— На службе Ее Величества! — кричит он уже из коридора. Королева надолго застывает с гребнем в волосах, рассматривая свое отражение.

* * *

— Мне будет удобнее обращаться к вам по имени, — говорит аль Сафер. — Можете придумать любое.

— Алекс. Ваше меня не интересует.

— Хорошо, Алекс. Вам приходилось иметь дело с винтовкой Барретт 82?

— Допустим.

— Танк может прострелить. Если хорошо прицелиться. Ваша цель будет немного дальше и немного меньше.

— Насколько дальше и насколько меньше?

— Смотрите, — аль Сафер разворачивает карту на пыльном столе, проводит ребром ладони по столу и брезгливо вытирает ладонь, — вот здесь у нас здание Генеральной Ассамблеи ООН. Вот купол, под которым проходит заседание. А вот здесь, на 44-й улице — здание отеля «Хилтон» с выходом на крышу. Там будут его люди, но с ними разберутся. По прямой около четверти мили.

— И что? Стрелять в белый свет как в копеечку? — спрашивает Алекс по-русски.

Аль Сафер легко касается его руки. Алекс отдергивает руку.

— Что я только что сделал? — с улыбкой спрашивает аль Сафер.

— Заигрываете?

— Я поставил радиоактивный маячок. Вам на руку. А ему — на шею. Пуля пробьет купол, стеновую панель, перегородку и попадет туда, куда нужно. Если вы все сделаете правильно.

— Если вы были рядом, почему не царапнули его иголкой с рицином? Зачем вам я?

— О, дорогой Алекс. В этом все дело. Возмездие должно быть явлено всему миру. Мы убиваем не человека, да и какой это человек, это просто ненасытное брюхо с привязанным членом. Мы убиваем президента США. На глазах у всего мира.

— Мне нравится, — после короткой паузы говорит Алекс. — Отход?

* * *

— Сегодня очень хороший день, — говорит Трамп, — благословенный день. Сегодня мы открываем новую эру в истории человечества. Эру, исполненную любви и строгости. Вознесем же хвалу Господу.

* * *

Рабочие семитской внешности выносят из грузового лифта тяжелую строительную конструкцию на крышу отела «Миллениум Хилтон Нью-Йорк Плаза». Путь им преграждает человек с жетоном USSS:

— Куда претесь?

— Джонни, — подзывает его напарник, — дай им пройти.

— Да какого хрена? — Джонни лезет за рацией.

— Дай. Им. Пройти, — напарник трижды бьет Джонни заточкой в живот. — Шевелитесь!

Рабочие ставят конструкцию у края крыши и поспешно ретируются.

По лестнице на крышу уже поднимается Алекс.

— Чем они тебя купили? — бросает он, проходя мимо секьюрити. — Тем же, чем меня?

Тот отворачивается.

* * *

Гигантская круглая люстра над головой Трампа мерцает и переливается, как медуза. Пляшут искры на галстуке президента. Голова его задрана вверх.

— Да славят Тебя, Господи, все дела Твои и да благословляют Тебя все святые Твои. Да проповедуют славу царства Твоего и да повествуют о могуществе Твоем, чтобы дать знать сынам человеческим о могуществе Твоем и о славном величии царства Твоего. Царство Твое — царство всех веков, и владычество Твое во все роды!

* * *

Двухметровая винтовка Барретт М82 на распорке, калибра 12,5 мм, тускло светится в лучах заходящего солнца потертыми гранями. Алекс корректирует прицел. Наконец желтая точка в наглазнике сходится с красной и зеленеет. Алекс косится на секьюрити. Тот коротко спрашивает что-то по рации и кивает.

Алекс нажимает на спуск.

* * *

— Праведен Господь во всех путях Своих и благ во всех делах Своих. Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине. Желание боящихся Его Он исполняет, вопль их слышит и спасает их, — Трамп повышает голос в конце фразы, — Хранит Господь всех любящих Его, а всех нечестивых истребит! Он поднимает вверх руки в молитвенном экстазе и зажмуривается.

Что-то тонко лопается вверху.

Глаз президента открывается, крупно — белок, кровавые жилки, глаз все больше.

Бронебойная пуля калибра 12,5 миллиметра разбивает голову Трампа, словно гнилой арбуз.

Аудитория завороженно смотрит, как кровавые ошметки с клочьями желтых нейлоновых волос разлетаются над трибуной.

Обезглавленное тело в черном костюме и белой рубашке с атласным голубым галстуком делает шаг назад.

В зале начинают кричать.

* * *

Логан, держа в руке вилку, мрачно смотрит на тарелку с жареной рыбой и ломтиками пережаренной картошки.

— Дружище! — кричит кто-то с порога паба. — Ты здесь!

К столику стремительно направляется иезуит Никколо, явно в приподнятом настроении, легкими касаниями расшвыривая посетителей по углам. Логан встает ему навстречу в некотором изумлении. Никколо одет на манер капитана Джека Воробья и плохо координирует движения.

— Что с тобой, Логан? Никогда не видел вампира под кокаином? — хохочет Никколо и пытается его обнять.

— Что ты творишь? — шипит Логан, обводя взглядом притихшую перепуганную публику.

— А! — машет рукой Никколо, — это все дохляки. Что они мне сделают. А ты знаешь (вторая попытка объятий), я спас человека. Для тебя.

Он поводит перед лицом Логана пальцем. Верхняя фаланга пальца розовая и блестит, только что вылупившийся ноготь похож на прозрачную чешуйку.

— Пошли, — решительно говорит Логан и увлекает его за собой.

— Извините, — бросает он на прощание всем.

На улице их встречают шестеро, стоящих полукругом. Лица скрыты под капюшонами. Один из шестерых выступает вперед и говорит:

— Мы слишком долго ждали тебя.

Логан пытается обернуться, но не успевает.

Глава 19. Банька с пауками

Та же темная заброшенная квартира. Двое в сумерках.

— Я когда-то работал на одного психа, — говорит Алекс, — а психи очень убедительны. Спустя время встряхиваешься как собака и думаешь — блядь, как я вообще мог на это повестись?! А другие? Это же бред, полный бред!

Было в нем такое змеиное обаяние. Смотришь в глаза, а в них черно. Завораживает.

Ну и вот, он пришел тогда и говорит — мы с тобой будем бессмертными. Но мне надо, чтобы ты меня очистил. Я говорю — как? Плачет, дергается весь, потом говорит — надо жертву принести. У меня, мол, семья, жена-ребенок, виснут на ногах, не дают полета, а нам с тобой нужен полет. И ты, говорит, не свободен, и я не свободен, какая-то гейская тема, честно говоря, но я тогда и на это внимания не обратил. И чего, говорю, я должен делать-то, как тебе помочь? И он переходит на такой свистящий шепот — а ты, Алексей, избавь меня от них! Сделай, чтобы их не было! Я все тебе расскажу, покажу, вознагражу, ты только сделай! Я хотел его послать, в глаза смотрю — а там чернота… полная… И вот я, вчерашний мент, которому дали под жопу, иду к нему домой и режу его семью… как баранов… Сынишка, помню, с первого удара завалился, побледнел только, даже не ойкнул… Тихий такой, славный… Жена покричала немного. Красивая была… Хотел ее, пока теплая… Бешеный стояк почему-то приключился… Но некомфортно, сигнализация воет, суета эта вся, кровища… До сих пор жалею…

Алексей Крылов наливает себе водки в грязный захватанный стакан, залпом пьет, морщится, стряхивает пальцами слизь с подбородка. — А потом пошли мы с ним в народ, слушаю я, что он там несет про вечную жизнь, и думаю — сука! Сука!!! Вечная жизнь под таким, как ты?! Чтобы что?

Ну и завалил его.

Прямо на глазах у всех. Кол всадил в спину, и в голову из служебного. Проконтролировал. Только брызги полетели.

Кто ж знал, что у меня через полтора года рак обнаружат…

— А пожить-то хочется еще? — сочувственно спрашивает аль Сафер.

Алексей глядит на него с ненавистью.

— А ты как думаешь?

* * *

Серые и белые сполохи. Гул самолета. Логан приходит в себя. В салоне темно. В креслах напротив о чем-то тихо беседуют двое незнакомцев. Логан пытается незаметно пошевелиться. Тут же ему на плечо ложится тяжелая когтистая лапа:

— Не советую. Всех не перебьешь.

Один из беседующих остро поглядывает на Логана.

— Кто ваш главный? — спрашивает Логан на древнем языке. Лапа на его плече тяжелеет, когти врезаются в плечо. — Аль Сафер?

— Ты знаешь, кто наш главный, Логан, — мрачно отвечает незнакомец. — Он ждет тебя. А теперь замолчи, я не хочу больше тратить на тебя силы.

Внизу проплывают темные города, безжизненные континенты и черный, тяжелый, бесконечный океан.

* * *

— Мы как-то семьей еще, — Крылов отяжелел, осовел от выпитого, глаза почти не поднимаются на собеседника, — ездили на Байкал, не на Ольхон этот вшивый, а там с другой стороны точно такой же остров есть… забыл название… И вот мы приехали, палатку поставили, день живем, два… Потом я говорю — поехали отсюда, хочу посрать нормально, на унитазе… Я вообще невыездной был… По прошлым делам и потому что мент… а потом сразу сюда. В Нью-Йорк. Один. Первые дни ходил как дурак и улыбался. Настолько тут все… А потом смотрю в унитаз, а там кровь… Встал — и ноги не держат… Ну, думаю, Леша. Пизда.

Аль Сафер морщится.

— Сосед помог, Джанни, хуянни, какое-то такое. В больничку свел… Но здесь надо платить, понимаешь, да? Джанни говорит — помоги мне, я помогу тебе. И пошло-поехало… Потом Джанни начал наглеть и куда-то пропал… Ты не бойся, — вдруг веселеет Крылов, — я против тебя лично ничего не имею. Но завалить еще многих могу… Лекарства помогают… Так что с нашим договором-то?

Аль Сафер собирается ответить. В дверь трижды стучат.

* * *

Аэропорт Денвера, Колорадо. Огромный вставший на дыбы конь пронзает тьму горящими красными глазами. Небо освещают вспышки выстрелов. Большое количество военной техники и солдат рассредоточено по периметру. Лимузин с прибывшими пассажирами, в числе которых Логан, въезжает в туннель. Стены туннеля украшают странные фрески. За очередным поворотом блокпост. По сигналу водителя солдаты спешно сматывают ленты с шипами, проволочные ворота разъезжаются, и лимузин проезжает внутрь. Впереди еще один, ярко освещенный и, по-видимому, бесконечный туннель.

* * *

— Не открывай, — говорит Крылов, — постучат и уйдут.

Аль Сафер прикладывает палец к губам, бесшумно встает и пятится к двери. Крылов нащупывает под столом приклеенный скотчем Магнум.

Аль Сафер поворачивает ручку.

В дверь входит Елена. На фоне освещенного коридора ее силуэт кажется точеной статуэткой.

— Ты, — выдыхает Крылов, отпуская рукоять.

* * *

В помещении адский холод. Своды прячутся в темноте. На стенах кое-где выступил иней. Конвой Логана расступается, его подталкивают вперед. Во главе бесконечно длинного стола на высоком кресле с высокой спинкой сидит голая, сочащаяся слизью шипасто-клыкастая бурая тварь, похожая на старую умирающую рептилию, и только горящие холодным бешенством глаза дают понять, что это разумное существо.

— Ты Логан, — скрипит чудовище на древнем языке.

— А ты Каин, — в тон ему, и все же несколько внутренне содрогаясь, отвечает Логан.

Тварь шелестит по столу кожистыми культяпками, группируется в кресле. Логан замирает и сосредотачивается.

— Я помню тебя, — сообщает тварь. — Многих я забыл, но тебя я помню.

Логан предпочитает промолчать.

— Итак, Логан, — рычание и хрюканье вокруг усиливается, — почему ты идешь против своих? Ты предатель?

Логан позволяет себе ироническую усмешку.

Глаза Каина буравят его.

— Ты мешаешь нам сознательно, или это какое-то ребячество? Но ведь ты уже не мальчик.

— Я не понимаю, чего вы хотите, — говорит Логан.

— Что же тут понимать, — чудовище как будто улыбается, и это страшнее его злобы, — мы хотим править мартышками. Настало наше время. Мы больше не хотим опасаться разоблачения, скрываться, маскироваться. Мы хотим установить кровавый престол, установить его поверх этого стада, придавить, приколотить их к земле, чтобы они, истерзанные, жалкие, умирающие, лизали наши пятки. Это восстановление справедливости, Логан. Как ты считаешь?

— Я уже слышал такие речи. Но дело в том, что я не хочу никем править, — беззаботно говорит Логан. — Меня все устраивает и так.

— Тогда уйди в сторону, — глаза Каина наливаются кровью. — Не мешай нам и не защищай мартышек. Ты можешь мне это обещать?

Повисает томительно долгая пауза.

— Еще бы я понимал, о чем ты говоришь, — наконец отвечает Логан. Пальцы его сжимаются за спиной.

Чудовище шевелится в кресле, и пляшущие огни отбрасывают на стены тень гигантских крыльев.

По залу проносится общий стон.

* * *

— Крылов, — говорит Елена, — свиделись наконец-то.

Она обходит стол, встает рядом с ним, смотрит сверху:

— А ты изменился. Стал таким… жалким.

— А ты нет, — скалится Крылов, — да и с чего тебе меняться, ты же вампир.

— Ты прав, — она улыбается, кивает. Садится на него верхом. Гладит по щеке:

— Но тебя еще можно спасти, правда, Алексей? Ты же хочешь… спастись?

— Не знал, что у меня еще встает, — ерзает Крылов, — но на тебя…

— Ты дрожишь, — шепчет она, — ты замерз?

— Немного.

— Грейся! — она берет его руки и кладет себе на грудь.

Аль Сафер набрасывает сзади удавку и одним движением ломает Крылову шею.

— Все еще хочешь бессмертия, Крылов? — шипит Елена в его стекленеющие глаза, — надо было брать, когда предлагали.

Она встает с трупа, прикладывает два пальца к раскрытому рту и толкает его голову назад.

Стул с мертвым Крыловым валится на пол.

Аль Сафер обливает тело водкой и бросает горящую спичку.

Вампиры уходят, оставив темную квартиру, озаряемую языками огня.

Глава 20. Чем заняться мертвецам в Денвере

Радиопереговоры. — Аэропорт Денвер, просим посадки. Полтора часа уже кружим. Что у вас за бардак? Вы не видите, сколько самолетов в небе?

— 305-й, без нервов, устраняем помеху на ВПП. Скоро сядут все.

* * *

Гранд Отель Плаза, Рим.

Далекое августовское утро.

Логан целует спутанные волосы Елены. Она еще дрожит.

— Как же ты жила без меня? — спрашивает он вкрадчиво.

— Ну-у, — она потягивается в истоме, прижимаясь к нему, — завела много новых друзей… А ты?

Он молча целует ее в шею.

— Откуда аль Сафер тебя знает? — неожиданно спрашивает она.

— Старый добрый аль Сафер, — усмехается Логан. — Хотел тебя предупредить. Ты ему не очень доверяй. Ибо он лжец… и отец лжи…

Он проводит рукой по ее бедру.

Она напрягается. Поворачивается к нему лицом:

— Рассказывал вчера, что его сын погиб. Тоже вранье?

Серые глаза смотрят пристально.

— Нет, это как раз правда, — скучнеет Логан. — Это я его убил.

* * *

Вампиры обступают Логана. За их спинами сардонически улыбается принц де Ларошфуко-Монбель с черной повязкой на глазу.

— Кто хочет быть первым? — Логан делает оборот вокруг своей оси. Вампиры отступают.

Из толпы на Логана с ревом прыгает граф де Орсини. На лету вырывает кусок плоти из его правой руки. Оборачивается. Глаза графа горят ненавистью и торжеством, по подбородку стекает черная кровь, рот полон мяса.

— Интуиция, граф! — грозит ему пальцем Логан, — интуиция!

Граф рычит и бросается снова, удивительно легко отрываясь от пола.

Логан делает шаг в сторону и чуть приседает. Его левая рука совершает молниеносное движение, будто бы ловя бабочку.

Граф кувыркается, встает на ноги и растерянно смотрит на свою грудь, в которой зияет рваная дыра.

Логан держит в руке его сердце. Рассматривает его с удивлением. Запускает клыки в верхушку.

Лицо графа белеет и каменеет, как от острой зубной боли.

— Никко-оло! — почти поет Логан, и не успевает труп графа рухнуть на пол, как челюсти Логана смыкаются на шее опешившего иезуита.

Голова Никколо катится по бетонному полу убежища.

Фонтаны крови покрывают нападающих, стены, пол.

Мокрое от крови лицо Логана барельефом выступает в полутьме.

* * *

Салон самолета «Гольфстрим». Глубокие и мягкие кожаные кресла нежно-кремового цвета. Подтянутый джентльмен неопределенного возраста попивает виски и лениво ругается с женой неопределенного возраста, блондинкой с пухлыми губами и огромным бюстом.

— Мои адвокаты этим займутся, Джон, — шипит она, — можешь мне поверить.

— Очнись, идиотка, — цедит Джон, — какие адвокаты? На адвокатов я места не покупал.

— Зато не пожалел денег на эту шлюху!

— Ее зовут Кэти, прошу тебя, запомни. Кэ-ти! Это же не трудно! — Мужу, кажется, доставляет удовольствие травить жену. — И потом, не тебя же мне там трахать.

Блондинка пытается закатить мужу оплеуху, он перехватывает ее руку, виски из ее бокала выплескивается ему на рубашку и галстук.

— Да я тебя просто убью, — без эмоций говорит Джон. — Пристрелю сейчас, и все. И конец мучениям.

— Попробуй!

Слышится шум воды. Из ванной комнаты выходит очаровательная рыженькая девушка лет девятнадцати.

— Джек, солнце, все хорошо? Анна?

Супруги расплываются в улыбках.

— Все хорошо, Кэти, милая, — говорит Джон, — иди поиграй с Томом.

Кэти радостно кивает и направляется к угрюмому лысому громиле в дальнем конце салона.

— Пожалуйста, пристегнитесь, — щебечет стюардесса модельной внешности, — мы уже заходим на посадку.

В иллюминаторе внизу проплывает вставший на дыбы гигантский конь ультрамаринового цвета с горящими красными глазами.

Джон ненавидяще косится на жену и с лязгом застегивает на себе ремень безопасности с золотой пряжкой.

В ту же секунду раздается взрыв.

Последнее, что успевает увидеть Джон — как Кэти бросает на разинувшего рот телохранителя, ее платье задирается, мелькают белые ноги, а затем все тонет в огне и крови.

* * *

Ржавый джип несется по шоссе.

— Могу я узнать? — спрашивает аль Сафер с пассажирского сиденья.

Елена молча кивает.

— Вам его не жаль?

Елена тихо смеется:

— А вам?

Аль Сафер задумчиво щиплет бородку.

— К слову, — Елена меняет тему, — я думала, мы торопимся. Почему едем на машине?

— Погода нелетная, — улыбается аль Сафер. — Да и ездить люблю. Ниже летишь — больше видишь.

* * *

Флэшбек.

Анталия, июнь.

Аль Сафер проезжает мимо Mardan Palace, бело-золотого с черной закопченной верхушкой, в своем темно-голубом «Пассате», всюду воют сирены, суетится полиция. Звенит рингтон. Он жмет на кнопку, слушает, сворачивает направо по едва заметной проселочной дороге.

Дом на отшибе. У крыльца лежит труп старика с винтовкой, очевидно, хозяина. Армейский джип загнан во двор. Аль Сафер, оглядевшись, входит внутрь.

На пороге его встречает, скалясь, веселый белозубый негр.

— Кадё, камрад! — хохочет он. — Кадё!

И отступает в сторону.

На постели лежит девушка в порванной одежде, с кровоподтеками на лице.

— Бон аппети! — негр издевательски улыбается.

Аль Сафер грузно садится на кровать и что-то тихо спрашивает у девушки по-турецки. Она, всхлипывая, отвечает.

— Эй! — начинает беспокоиться негр. — силянс ю пютан!

Его пьяные товарищи вскакивают с мест.

Аль Сафер, не оборачиваясь, хватает белозубого рукой за горло, бросает на пол и давит его голову ногой, как орех. С таким же хрустом.

Второму он, уже поднявшись на ноги, распарывает живот. Третьему удается добраться до двери, и здесь за его плечом возникает лицо аль Сафера.

— Хороший подарок, — говорит он мрачно, — мерси боку, христианская собака.

И вонзает клыки в его шею.

* * *

Зенитные батареи, развернутые по периметру аэропорта Денвер, под управлением боевиков ИГ планомерно сбивают кружащие над аэропортом самолеты. Вслед за «Гольфстримом» вспыхивает в воздухе «Бомбардье», кувыркается в воздухе потерявший крыло самый дорогой в мире Боинг-757, последним ракета настигает стремящийся набрать высоту Эйрбас Алишера Усманова. Олигарх успевает плюнуть в иллюминатор.

* * *

Подземное убежище, Денвер. На столах, на полу — фрагменты тел. Кровь на полу засыхает и затягивается пленкой. Кровь на стенах и на потолке темнеет и перестает блестеть.

Шатающийся, всхлипывающий Логан, с оторванной по локоть левой рукой, приволакивая перебитую ногу, идет на Каина, но внезапно замечает принца Монбеля и поворачивает к нему. Тот в ужасе прижался к стене.

— Вы знаете, Доминик, — говорит Логан, касаясь брыластой щеки принца своими острыми ногтями, — наш хозяин очень любит повторять, что он первый вампир. И все верят. Хотя вампиром его сделала женщина. Ли-ли-т.

— Замолчи, — скрежещет существо в углу.

— Я забыл, она твоя жена или мама? Или мачеха?

На стене пляшут тени.

— Доминик, — страстно шепчет Логан, нависая над яремной веной принца, — вы верите в Бога?

— Нет, — лепечет принц, — нет, нет!

— И я — нет… А Каин верит… — Логан злорадно хихикает. — Он думает, что Бог запретил его убивать… А я так не думаю… А теперь не смотри!

Логан выдавливает большим пальцем здоровый глаз принца и впивается ему в горло, высасывая всю кровь одним глотком.

— Ну что, теперь у меня хороший аппетит, Доминик? А, ты уже сдох.

Он бросает труп принца как обертку гамбургера и поворачивается к Каину.

На лице его — полная обреченность.

* * *

Предутренние сумерки. Горящие остовы автомобилей и самолетов. Обломки катастроф и части тел, рассеянные по всей территории аэропорта. Боевики ИГ, с автоматами в руках блуждающие среди трупов и обломков в поисках интересного. Пробитый тлеющий купол. Конь Апокалипсиса с потухшими глазами. Закопченные фрески.

Аль Сафер и Елена идут по бесконечным ярко освещенным коридорам.

— Здесь, — говорит аль Сафер, — должны были укрыться десять тысяч очень богатых людей. Самых богатых людей. Со своими семьями, со своими рабами, некоторые даже лошадей с собой брали. Или автомобили. Саудиты финансировали строительство последние двадцать лет, поэтому половина прилетела из Саудовской Аравии, что очень удобно оказалось в итоге.

— Вы их предали, — говорит Елена.

— Мы подумали, что в новом мире деньги ничего не значат, поэтому зачем нам кормить бездельников. Пусть они нас кормят.

— Мы не рискуем остаться вообще без… пропитания?

— В какой-то момент я и сам так подумал, — добродушно смеется аль Сафер, — но нет, на наш век хватит.

— Но каким будет этот новый мир?

— Справедливым. Честным. Открытым.

Елена усмехается.

* * *

Они выходят на террасу. Гигантская черная статуя Анубиса, бога мертвых с телом человека и головой шакала, отбрасывает длинную утреннюю тень.

В тени Елена видит какое-то движение.

Глаза аль Сафера удивленно расширяются.

— Логан! — кричит Елена, сбегая по лестнице. — Милый!

— Ты все еще жив, — говорит аль Сафер про себя. — Все еще жив. Тогда кто же умер?

И медленно спускается следом за ней.

* * *

— Я только хотел увидеть тебя, — говорит Логан, улыбаясь остатками лица. Он страшно изувечен, из вспоротого живота вываливаются кишки, обе ноги перебиты, из раны на шее толчками хлещет кровь.

— Милый, — плачет Елена, осыпая поцелуями его окровавленную голову, слипшиеся и затвердевшие от крови волосы — но она этого не замечает, — любимый, ты выживешь, ты же у меня такой прекрасный! Не умирай! Пожалуйста!

— Эх… солнце мое… — он нежно гладит ее по щеке, — когда-то же надо…

Он закрывает глаза.

Рука падает на землю.

Елена сидит в оцепенении.

— Пойдем, — обнимает ее за плечи аль Сафер. — Теперь остались только мы.

Мимо, гортанно переговариваясь, проходят боевики ИГ с автоматами.

Глава 21. Обратная перемотка

Елена сидит в оцепенении.

— Пойдем, — обнимает ее за плечи аль Сафер. — Теперь остались только мы.

Она отбрасывает его руку. Встает. Смотрит ему в глаза.

— Я хочу проститься. Одна.

Аль Сафер сожалеюще цокает языком. Секунду раздумывает, поворачивается и уходит к боевикам.

* * *

Несколько месяцев спустя.

Холодное утро в Чили. Огромный молитвенный дом Opus Dei в здании бывшего университета. Супернумерарий Джованни с кафедры заканчивает наставление пастве:

— И сегодня, когда болезнь отступила, оставив среди нас только тех, кто любит Господа, мы своими трудами должны восполнить нанесенный ею колоссальный ущерб. Так помните же, возлюбленные мои, что тяжелый труд, выпавший на нашу с вами долю, это не наказание, а награда! Ибо как иначе мы можем доказать нашу любовь к Господу, если не усердным трудом во имя Его! Ступайте, и да пребудет с вами рвение!

Паства, в основном забитые темные мужчины разных национальностей и рас, поспешно крестятся и выходят наружу, где их уже ждут автобусы.

На переднем сиденье одного из автобусов с черной повязкой на рукаве сидит Мохаммед Али Юсуф. Он сверяется со списком, взглядывая то на него, то на лица входящих рабочих. Когда последний рабочий заходит в автобус, Мохаммед удовлетворенно кивает и хлопает водителя по плечу:

— Можем ехать.

— Аминь, — отвечает водитель и двигает рычагом, закрывающим двери.

* * *

Иран. Деревушка на севере страны. Подросток роет яму посреди площади. Смахивает пот. Продолжает рыть.

Постепенно собираются люди. Старики, женщины, несколько мужчин в военной форме с винтовками М16.

Двое крестьян выводят девочку в белых одеждах. Они почти волокут ее по земле, идти сама она не может, ноги подгибаются.

Пожилой крестьянин отворачивается.

Девочка видит его и кричит:

— Ибрам, любимый! Прости меня! Прости!

Он рыдает, но не поворачивается к ней.

Ее бросают в яму. Яма неглубокая, по пояс девочке. Она смотрит на подростка с лопатой в руке и закусывает губу:

— Замир!..

— Грязная шлюха, — сплевывает он.

— Ты мой брат!

— У меня больше нет сестры.

Он швыряет в нее землей с лопаты.

Люди начинают обступать яму и подбирать с земли камни.

В первых рядах толпы стоят аль Сафер и Лейла. На нем темно-голубой камис и белые брюки, на ней строгая черная абайя с принтом от Dolce&Gabbana. На голове темный платок.

— Бедная девочка, — говорит Лейла, — разве обязательно ее убивать?

— Это закон, — отвечает он. — Четыре свидетеля подтвердили ее прелюбодеяние.

— А выдать ее замуж за старика это тоже закон?

Он сердито жует губами:

— Старики не имеют права на любовь? На верность любимой жены?

Девочка кричит.

Муж кидает первый камень. Камень не долетает до нее, взбивает пыль в трех метрах от ямы. Аль Сафер подходит к нему, вкладывает в руку другой камень, обнимает.

Муж кидает снова.

Камень разбивает ей губы.

— Проклятая шлюха! — брат преступницы целится ей в голову.

— Останови это! — Лейла хватает аль Сафера за рукав. Он удивленно смотрит на нее:

— Женщина, будь осторожна. Не забывай, кто ты и кто я.

— Это ты, — она сердито тычет его пальцем в грудь, — будь осторожен! Я не буду на это смотреть!

И в гневе идет к дому.

Аль Сафер посмеивается, глядя ей вслед.

* * *

Флэшбек.

— Давай подберем тебе что-нибудь, — говорит Елена Лейле.

Девушка уже оправилась после того, что произошло в Турции, хотя по-прежнему угрюма. Сейчас они в послевоенном Милане. Странным образом ни одна бомба Королевских ВВС не попала в «квадрат моды». Пройдя сквозь руины, Елена и Лейла попадают в сияние и великолепие Монтенаполеоне и виа делла Спига. Путешествовать вдвоем в Милане небезопасно, хотя чума уже отступила, а скорее, именно поэтому. Тем не менее, с ними не видно охраны. И никто не осмеливается подойти.

— Что у вас есть для мусульман? — спрашивает Елена, когда они заходят в Dolce&Gabbana.

— У нас огромный, просто огромный выбор! — ликующе смеется продавщица, бросаясь им навстречу. — Салям алейкум!

Лейла впервые улыбается.

* * *

Джип «Тойота» останавливается среди пустыни. За рулем боевик в обмотках. Второй на крыше, у пулемета на турели. Елена выходит из машины. Пулеметчик и водитель вытаскивают из кузова винтовку Баррет М82, помогают Елене установить ее на пригорке.

* * *

Флэшбек.

Елена и Лейла в кафе «Иван» в Тегеране. Лейла в голубом хиджабе от Армани, Елена одета по-европейски. Обстановка разношерстная. За соседним столиком играют в нарды суровые бородачи. На диванчиках тискается местная молодежь. Елена смотрит по сторонам с горечью, Лейла с любопытством.

— Я привезла тебе подарок, — говорит Елена, кладя на стол маленькую золотую таблетку. — Это крем, о котором мы говорили.

— Такой крохотный, — удивляется Лейла.

— Его можно использовать только раз. Ты помнишь, как я тебя учила?

Лейла кивает. На глазах появляются слезы.

Елена берет ее за руку:

— Лейла, чего ты хочешь?

— Я хочу вернуться домой. К Хасану. К дедушке. К братьям.

Она начинает плакать.

— Тогда помоги мне, и я верну тебя домой.

Лейла послушно кивает.

* * *

Водитель показывает пулеметчику глазами на лежащую на пригорке Елену и похотливо подмигивает. Пулеметчик делает страшную рожу в ответ.

— Мальчики, не мешайте, — ласково говорит Елена, не оборачиваясь. Водитель выпучивает глаза, пулеметчик грозит ему кулаком.

Елена регулирует прицел, вращая барабанчик вверху, пока желтый маркер внутри прицельной сетки не совпадает с красным маркером мишени и не становится зеленым.

Она бережно нажимает на спуск.

Гремит выстрел.

— Поехали, — говорит она, поднимаясь с земли и отряхивая колени. — Живо!

Джип срывается с места.

* * *

Очередной камень, пущенный братом, разбивает девочке лоб.

Аль Сафер посмеивается.

Пуля, выпущенная из Барретт М82, лучшей винтовки для убийства вампиров, пробивает его спину и грудь, чудом не задев сердце. Он падает на колени.

Смотрит вокруг налившимися кровью глазами, упираясь ладонями в землю.

Толпа в оцепенении.

Внезапно из-за поворота на бешеной скорости выворачивает джип. Пулеметчик дает очередь поверх толпы. Люди в панике разбегаются. Девочка сникает в яме.

Из джипа выходит Елена.

Рядом с ее головой свистит пуля. Замир стоит с винтовкой в трясущихся руках. Елена легко отнимает у него винтовку, ломает ему шею одной рукой, бросает в сторону как тряпку, этой же рукой выдергивает из ямы девочку, одновременно держа аль Сафера на прицеле.

— Трусливый выстрел, — говорит аль Сафер, кашляя кровью и пытаясь подняться.

— Я хотя бы стреляла сама, — фыркает Елена.

Аль Сафер бросается на нее с колен, она отступает, и он падает в яму.

Очередь разбивает ему череп.

Она держит палец на скобе, пока магазин не пустеет.

Затем берет винтовку и всаживает ее в грудь аль Сафера, словно кол.

Ствол стучит о камень под тучным мертвым телом.

Елена смотрит в небо. Подносит к губам два пальца и посылает поцелуй небесам.

* * *

Королева Елизавета в своей спальне. Расчесывается у зеркала.

— Елизавета, — слышен осторожный голос за дверью, — могу я войти?

— Нет, Филипп, — ее губы сжимаются. — Я не одета.

— Здесь пишут, — за дверью заминка и кашель, — что в Денвере наконец-то опознан особый посланник Короны. И он, я цитирую, «мертв, как Диллинджер». Дорогая, я не понимаю… что значит «мертв как Диллинджер»?

— Понятия не имею, Филипп, — безучастно отвечает королева. — Какой-то американский жаргон. Спокойной ночи, Филипп.

Слышен звук удаляющихся старческих шагов.

Королева в последний раз проводит гребнем по волосам. Открывает шкатулку, стоящую на трюмо. Достает оттуда сигарету и зажигалку. Закуривает и выпускает дым в зеркало. Отражение исчезает.

* * *

Утро 1 января в Киеве.

Спящий похмельный город, сквозь свежий снег кое-где проступают цветные пятна конфетти.

Дмитро Панасюк, встречавший Новый год в компании румынской проститутки, выгнал ее еще до рассвета. Теперь ему не спится, он одинок и ищет выход своему раздражению. Он идет по Крещатику, главной улице государства, благополучно пережившего две чумы.

Возле подозрительно чистого, видимо, только что подъехавшего черного Гелендвагена с тонированными стеклами и открытым багажником, о чем-то негромко беседуют двое мутных хлопцев. Они кажутся трезвыми и серьезными, что само по себе крайне подозрительно. Проходя мимо, Дмитро навостряет слух и слышит что-то вроде:

— Поедешь к вокзалу, подберешь там остальных и сюда обратно…

«Рагули!» — ликует Дмитро, нащупывая в кармане медный значок.

— Чому не державною мовою?! — атакует он парочку у Гелендвагена.

— Коля, разберись, — кивает один из мутных другому.

Второй наклоняется к багажнику, достает оттуда автомат Калашникова и без размаха бьет Панасюка прикладом.

Перед меркнущим взором активиста кружится невыразимо прекрасный зимний Киев, сквозь который проступает лицо румынской проститутки.

* * *

Несметные полчища летучих мышей, носясь в воздухе, концентрически сужают круги и наконец исчезают, поглощаемые алчным черным входом в пещеру, напоминающим чей-то вопящий от ужаса рот.

Смуглый мужчина лет тридцати смотрит на обратной перемотке полет мышей.

Из окружающей долину чащи выходит, покачиваясь, его светловолосый спутник.

— Ты все пропустил! — негодует смуглый. — Куда тебя унесло?

— Отлить ходил, — пожимает плечами блондин и садится прямо на землю. Чуть выше лопатки крохотный участок его кожи как будто срезан бритвой, тоненькая струйка крови бежит по спине, под майку.

Над его головой, коснувшись волос, стремительно пролетает летучая мышь и летит на зрителя все ближе и ближе, пока не наступает полная тьма.

Приложение

Ситуация с Харви.

Солнечный летний день, цветущий сад, пение птиц и стрекот цикад. В белую беседку заходят люди — одышливый, но крепко сбитый старик в черной гавайской рубашке, за ним парень в сером костюме, несмотря на жару, дальше долговязый сутулый тип с крючковатым подбородком и жирной женской задницей, сопровождаемый двумя бугаями в черных костюмах и белых рубашках. Все переговариваются, беззлобно переругиваются, кто-то смеётся визгливым женским смехом.

Похожий на актера Фассбендера папарацци, следящий из укрытия, осторожно кладет на землю рядом с собой камеру с навинченным телевиком и бормочет: «Надо было брать дробовик!»

Поворачивается на спину, достает из кармана смятую пачку сигарет Red Apple, вытряхивает сигарету — кривую, но вроде не сломанную, — и блаженно закуривает. Прикрывает ресницы, и под веками начинают плясать золотые пятна.

Пепел падает ему на подбородок.

Тень падает ему на подбородок.

— Сэр.

Он открывает глаза и видит черного охранника с занесенной над правым бедром рукой.

— Что вы здесь делаете?

— А по-твоему, что я здесь делаю, сынок? — цедит Фассбендер. — На что это похоже?

— Это частная территория, я вынужден…

— Я понял. Не вынуждай. Я ухожу.

Он поднимается с земли, отряхивает колени, поднимает за ремень фотоаппарат.

— Флэшку, — охранник протягивает руку.

— Ты сдурел?

— Какие-то проблемы? — рука охранника начинает двигаться к рации на груди, — скажите спасибо, что камеру не за…

Фассбендер размахивается и бьет фотоаппаратом охранника. Тяжёлый белый объектив с красным кольцом ударяется об голову черного с глухим стуком, и тот боком валится на траву. Несколько капель крови, взлетевших после удара, падают ему на лицо.

Гремит гром.

— Надо было брать дробовик, — задумчиво говорит Фассбендер, глядя на разбитый об голову охранника объектив.

Из беседки слышен рев, затем — звуки выстрелов. Оттуда с грохотом вылетает один из громил в черном, ломая кусты.

Начинает лить дождь.

— Да что за дерьмо, — говорит Фассбендер, — что за дерьмо это все.

* * *

— И тут она поворачивается к раввину и говорит: «А это точно поможет?»

Старик откидывается на спинку кресла и задыхается хриплым смехом. Долговязый вежливо гыгыкает, громилы за его спиной неодобрительно сжимают губы.

Парень в сером костюме вздыхает:

— Харви…

— Не надо нести тут опять херни, Кевин! — моментально багровеет Харви. — Хватит меня тут харвить!

— Харви! — голос парня твердеет. — Квентин занятой человек, он пришел поговорить, а не послушать старые анекдоты.

— Занятой человек, вот как? О чем такому занятому человеку, такой важной персоне, разговаривать с такой развалиной, как я?

— Чувак, — вступает Квентин, — просто успокойся, чувак, ок? Я пришел сказать, что между нами все ровно. Между нами все ровно?

— А что, между нами все ровно? Ты так считаешь?

— Я не знаю, ты мне скажи, чувак.

— Чувак! — Вайнштейн усмехается, глядя в глаза одному из громил. — Куда девался старый добрый Харви? Куда девался добрый дядюшка Харви, который всегда прикроет? Чувак! Чува-ак! Все ли у нас ровно, чува-ак! Я тебе скажу, что у нас неровно. Я даже скажу, что у нас торчит. Это ты мне торчишь двадцать лет своей сраной карьеры. Это было долгое, долгое путешествие из полного дерьма в полное дерьмо, не правда ли, чувак? Вы, ребятки, не знали его молодым, а я знал. Он был такой смешной, он был как щенок с толстыми лапами. Но он любил снимать. Все, что он когда-либо любил. Я другой, мне надо кого-то взять за жопу время от времени, ну, вы понимаете. Иначе день прожит зря. Вы понимаете, я вижу. А он любил только снимать. Но давно уже не любит, да, Квентин? Давно уже не любит… Он теперь работает на Обаму, на Клинтона. Все проебал. Как можно было все проебать.

— Кто бы говорил, чувак.

— Да, кто бы говорил. Но у меня хотя бы были жопы. Настоящие, мягкие, горячие жопки. В любой, бля, последовательности. А у тебя ничего нет и не было, кроме сраного кино, и надо же, какой сюрприз, сраное кино оказалось сраное говно. Но я тебе благодарен, Квентин, я тебе благодарен, если бы не ты, я бы не ухватил за жопу сам знаешь кого. Ну, может, конечно, ухватил бы, но пришлось бы повозиться, а я такой ленивый, мне даже дрочить самому иногда лень. Ты не хочешь мне подрочить, Квентин?

Харви, пыхтя, начинает расстёгивать штаны.

Красный как рак Тарантино выхватывает из-за спины кольт с перламутровой ручкой:

— Я тебе сейчас подрочу, сука, я тебе так подрочу!

Парень в сером вскакивает и пятится. Громилы напрягаются.

— И что ты сделаешь, долбаный ты клоун? — с ленивой насмешкой интересуется Харви. — Это ж тебе не кино, блядь. Спрячь-ка свой вибратор и уебывай к невесте, пока я не начал свои мемуары. Сраный Иуда. Сраный мешок цитат.

На последних словах Харви гремит гром.

— Квентин, — предупредительно говорит один из бодигардов, блондин с крысиным хвостиком.

Квентин стоит с револьвером в руке, но револьвер бессильно болтается. Он озирается по сторонам. Видит за окном что-то, что отвлекает его внимание.

— Кстати о твоей невесте, — кхекает Харви, — вот уж кто умел мне дрочить, так это она. И каждый раз спрашивала: а это точно поможет?! Ха-ха-хха!

Квентин поворачивается и трижды стреляет в упор, в белые цветы на черной рубашке.

— Суууукааа! — парень в сером выхватывает пистолет. Громилы выхватывают узи. Гремят выстрелы. Одного из громил выбрасывает из беседки. Сидящий у стенки Тарантино кашляет кровью в кулак. Напротив, в кресле, сидит мертвый как Диллинджер Харви Вайнштейн. Его открытые блестящие навыкате глаза насмешливо смотрят на Тарантино.

В дверях стоит похожий на Фассбендера папарацци, с мокрыми плечами и мокрым лицом. Переводит взгляд с одного тела на другое. Затем на разбитый фотоаппарат.

— Ну и дерьмо, — говорит он будто в прострации, — просто куча дерьма.

Content

Андрей Агафонов
ЧЕРНАЯ МОЛЬ

Вечный голод. Интерлюдия

Пролог. Двое в пустыне

Глава 1. О положении вещей

Глава 2. Never say sorry

Глава 3. Дело Божье

Глава 4. И нет рассказчиков для жен

Глава 5. Свежее мясо

Глава 6. Мальтийский крест

Глава 7. Старый добрый Питер

Глава 8. Кормовой столик

Глава 9. Банкуйте!

Глава 10. Последний твит

Глава 11. Когда в Стамбуле стригут ногти

Глава 12. В провинциях отрезают пальцы

Глава 13. Мертвая зона

Глава 14. Фиговый листок

Глава 15. Пацанский флекс

Глава 16. Шоппинг

Глава 17. Друзья друзей

Глава 18. Чумные столбы

Глава 19. Банька с пауками

Глава 20. Чем заняться мертвецам в Денвере

Глава 21. Обратная перемотка

Приложение