Елена Лабрус, Алекс Чер

Феромон

1. Эйвер

— Да плевать чем ты занят, Йорн! Вытаскивай свою голову из задницы и срочно ищи компромат на этого Дайсона. Даже если его собака нагадила на соседский газон, узнай и вручи иск сегодня. Так что времени плакаться нет. Давай! — телефон возвращается в карман, я откидываюсь на мягкую кушетку, вздыхаю. — Простите, Лили. На чём мы остановились?

— На том, что вы пытались расслабиться, а также изложить свои переживания, — звучит за спиной невозмутимый голос. — Продолжим? Или потратите весь час на звонки, мистер Хант?

— Вы правы, для телефонных разговоров во время сеанса я мог найти психотерапевта подешевле. Но, как обычно, выбрал лучшего.

— Приступим, — с улыбкой принимает она не особо завуалированный комплимент. — Закройте глаза. Представьте себя на берегу океана. Расслабьте спину, подставьте лицо тёплым солнечным лучам, ощутите в руке холод стакана с коктейлем, услышьте шум прибоя…

Удобная кушетка и впрямь похожа на пляжный шезлонг. Плавный изгиб, высокое подголовье, эргономичный дизайн — всё, чтобы почувствовать себя уютно и безопасно.

Мягкий голос блондиночки с учёной степенью баюкает, пытаясь настроить на нужный лад, только, к сожалению, фальшивит. Плевать ей. Зря потею на дорогом кожаном матрасе. Ничем мне доктор психологии Лили Гринн не поможет, хотя, судя по рекомендациям, должна быть хороша.

— Расслабьтесь. Взгляните на свои переживания со стороны. Что вас беспокоит, мистер Хант?

— Ваш вид в пляжном полотенце. Капли воды стекают с ваших мокрых волос по спине. Песок липнет к босым ногам. Кстати, не пью коктейли. Односолодовый виски — вот напиток для настоящих мужчин. Берег океана. Багровый закат. Влажный бриз. Тяжёлый толстостенный хайболл в руке. И красивая женщина рядом. Вам определённо идёт шампанское, — я слегка приподнимаю голову. — Я не сильно погрузился в нарисованную картину?

— Нет, но давайте говорить о ваших проблемах. Ведь вы за этим пришли?

— Я пришёл решить эти проблемы, а не говорить о них. — Остохренела её болтовня. — И на самом деле у меня нет никаких проблем.

— Разве? — скрипит она креслом. — Если я правильно запомнила, вы сказали, что устали от своей неконтролируемой сексуальности. Что ко времени окончания полового созревания, годам к двадцати, уже почувствовали свою власть над прекрасным полом. А в ваши тридцать боитесь заводить отношения, потому что сомневаетесь в их искренности. Так?

У-у-у! Да она откровенно издевается. Считает меня самовлюблённым идиотом. А мои сложности — надуманными. Жаль, я полагал, дамочка крута. Но заносчивый психиатр с завышенной самооценкой — настоящая катастрофа. Что ж, пусть тогда ощутит на себе то, над чем так неосторожно глумится.

— А ещё я сказал, что серийный бабник, а вы всё равно легкомысленно согласились меня принять, — опускаю ноги на пол.

— Люблю хорошие шутки, мистер Хант, — она крутит в пальцах ручку, вскинув подбородок. Не просто смотрит — держит зрительный контакт. Видимо, именно так учили делать в её престижном университете. — Только вам действительно нужна помощь, хоть и не пойму пока с чем.

Решила полечить мою гордыню? Поправить съехавшую на уши корону? Ну-ну.

— Тогда я объясню, — встаю, засовывая руки в карманы. Проклятая кушетка словно делает вздох за спиной: медленно набирает в кожаную грудь воздух, избавляясь от моего тела. Психиатр тоже делает короткий вздох, желая возразить или согласиться, или хрен знает, что там она собиралась сказать — всё равно не даю ей этой возможности. — Вы знаете, что такое феромоны?

— Конечно. Вероятно, несколько поверхностно, но общее представление имею, — склоняет она скептически голову.

— Я поясню. Это вещества, вызывающие сексуальное возбуждение. Представьте, что вы не голодны, но вдруг, проходя мимо ресторана, чувствуете запах жареного мяса.

— Я вегетарианка, — склоняет она голову в другую сторону, следя за моими перемещениями. Снисходительно улыбается.

— Хорошо, — пожимаю плечами. — Пусть будет запах варёной брокколи. Он вас больше возбуждает?

— Допустим.

— Чувствуете, как рот наполняется слюной? Желудок сжимается спазмом предвкушения? А ноги сами направляются туда, откуда доносится восхитительный аромат?

— По-настоящему захотелось запечённой на гриле капусты, хоть я не голодна.

— Отлично! А теперь представьте, что вы всё это ощущаете, но запаха на самом деле нет.

— И растерянный владелец ресторана крутит пальцем у виска?

— Именно так, — я останавливаюсь напротив стола. А может, она всё же не безнадёжна? — И я не брокколи, а кусок жареного мяса, но у вас начинается неожиданное слюноотделение.

— Это исключено, мистер Хант, — усмехается она, отклоняясь к спинке стула.

— Непрофессионально? — забираю дорогую ручку из тонких пальцев, не сводя с неё глаз. — Или вы замужем?

— Мистер Хант, вы пришли говорить не обо мне.

— Да, но я как раз о себе. О том, что у меня есть принципы, — задумчиво почёсываю голову тяжёлой золочёной ручкой. — Я не сплю с замужними женщинами.

— Хотите поговорить об этом? — опирается она локтями в стол, подаваясь вперёд. Голова закидывается выше. Как опытный мозгоправ, она пытается одержать верх в молчаливой схватке, но её грудь взволнованно приподнимается из выреза, и мой бесстыжий взгляд устремляется туда.

— Нет, потому что правда в том, — якобы кладу на стол ручку, но склоняясь к её уху, скольжу щекой по щеке. Ловлю ровное дыхание… но недолго. Она вдыхает всего лишь хороший парфюм, но чувствует не запах. Раз. Два. Три… Короткий резкий вздох. Совсем слабенькая. — Правда в том, что вы соврёте.

— Мистер Хант, — она сглатывает. Отстраняюсь. О, эта вздымающаяся грудь! Эти расширенные зрачки! Как знакомо. Как скучно. — Я… не замужем.

— Насколько я понимаю, — озабоченно изучаю часы на своём запястье, — моё время закончилось. Вас ждут другие клиенты. Но если решите назначить встречу за пределами этого кабинета, кто знает, возможно, я не буду против.

Но надо бы не намекать на встречу, которая не состоится, а сразу показательно разложить докторшу прямо на столе. Или на скрипучей кушетке. Сейчас, когда она не понимает, что с ней происходит, но хочет меня так, что нетерпеливо ёрзает на стуле. Когда соврала, хоть я знаю, что она третий год замужем. Когда готова наплевать на запрет отношений с клиентом. Но это так просто, что тупо лень.

Лень рушить самоуверенной дамочке карьеру. Лень доказывать, что, когда я говорил «безграничная власть над женщиной», именно это имел в виду. Не хочу отправлять в преисподнюю три счастливых года её брака ради случайного перепиха. Разбираться с мужем, которому она обязательно сознается, когда придёт в себя. Не буду оставлять её с липким, мучительным чувством вины, что накроет, когда пройдёт феромоновое похмелье.

Я решительно делаю шаг к двери.

— Мистер Хант! — подскакивает она.

— Эйвер, — оборачиваюсь, когда она догоняет. — Зовите меня Эйвер, Лили.

Вот чёрт! Тонкие руки обхватывают шею. А блондиночка настойчивая. Льнёт, словно к стеклу мокрый лист. Такая нежная, хрупкая, дрожащая. Соблазнительная, чего уж. Только совсем без иммунитета.

— Эйвер, я освобожу следующий час для вас.

— Простите, Лили, — уже только тем, что прижимаю её к себе, совершаю преступление — она сильнее пропитывается проклятым тяжёлым феромоном, которому не в состоянии сопротивляться. — Мне не нужна ещё одна женщина. Мне нужен психолог. И я надеялся, что наконец его нашёл.

— Вы не назвали проблему, с которой пришли, — безвольно откидывает она голову, обнажая тонкую шею.

— Назвал.

Твою же мать! В конце концов, я мужик и тоже на неё реагирую. Если поцелую, пути назад не будет. Но я этого не сделаю. Могу себя контролировать. А ещё, как уже сказал: у меня принципы.

— Назвал, — заглядываю в глаза, затуманенные чувственной поволокой. — Вы невнимательно слушали. Моя проблема — уникальный феромон. Он вырабатывается кожей, выделяется потовыми железами, концентрируется в слюне. Как думаете, сколько женщин устояло против его убедительной биохимической сути?

— Ни одной? — стонет Лили Гринн, прижимаясь к моему бедру.

Проклятье! Да у неё просто крышу рвёт. Так и знал, что зря потел на той кушетке.

— Лили, — мягко отстраняюсь, выставляя руки вперёд. — Вы очень привлекательная девушка. Но я, правда, придерживаюсь определённых правил. И сейчас уйду. Действительно надо идти. А вы примете горячий душ и забудете всё, что сейчас испытываете. А ещё будете благодарны, что я не воспользовался вашей слабостью.

— Эйвер, пожалуйста! — в последней надежде хватается она за ремень брюк, не осознавая, что делает этим себе же хуже.

— Лили, — произношу строго. Прижимаю её руки вдоль тела, отхожу. — Воспользуйтесь моим советом. И протрите влажной салфеткой ручку — тогда не захочется позвонить. Спасибо, что выслушали, — открываю дверь. Она так и стоит руки по швам. И ужас застыл в глазах, словно я её не просто покидаю, а отправляюсь в гигантскую мясорубку, приёмный лоток которой как раз за дверью. — Не забудьте о тайне исповеди.

— Я не священник. — Нас разделяет пара шагов, но, кажется, доктору уже легче. Она изображает даже слабое подобие улыбки.

— Вы больше, чем священник. Вы целитель душ. Но, пожалуй, я найду себе мозгоправа мужского пола, — широко улыбаюсь напоследок, зная, что сюда не вернусь.

— Неужели не устояла ни одна? — наваждение мной явно спадает: к ней возвращается способность думать. — Против этого вашего… феромона?

— Ни одна, — уверенно качаю головой. С мягким щелчком закрывается дверь.

И сейчас мне определённо всё равно: существует ли она вообще, та, на которую феромон не действует. Сейчас мне просто нужно делать свою работу. Надо идти. Встречу с клиентом никто не отменял. И новый секретарь сам себя не наймёт.

2. Анна

Кто бы сомневался, что этот сноб Эйвер Хант разместит свою юридическую компанию на шестидесятом, верхнем этаже здания.

Лифт медленно ползёт к небесам, и две девушки рядом беззастенчиво обсуждают возможного босса.

— Говорят, Всемогущий Эйв теперь нанимает только парней. После судебного иска, когда секретарша обвинила его в домогательстве, — громким шёпотом делится одна. — Но, думаю, попытаться стоит.

Она расправляет плечи, как перед выходом на сцену, явно собираясь бороться за место.

— Неужели он настолько неотразим? — скептически хмыкает другая, откидывая блестящие тёмные волосы за спину.

— Да ничего особенного. Точно не красавчик. Такой брутальный, уверенный в себе, жёсткий мужик. Хотя что-то в нём определённо есть.

Едва сдерживаюсь, чтобы презрительно не фыркнуть. Что-то! Козёл он, вот что в нём есть. Рога, копыта и хвост. Могучее, как рога, упрямство. Безжалостная, как копыта, хватка. И хорошо подвешенный, вертлявый, как хвост, язык. Хотя мне в нём всегда нравились три другие вещи: его задница, его походка и его скулы.

Ну, с задницей и так понятно. Она и без лишних пояснений хороша.

А вот скулы — целое эстетическое переживание. Шедевр челюстно-лицевой архитектуры. Резко очерченные, мужественные, впалые, когда он спокоен. И напряжённые, волевые, рельефные, когда стискивает зубы. Против их скульптурного совершенства я была бессильна уже тогда, двенадцать лет назад. Сейчас же они покрыты тёмной щетиной, что делает выражение его лица ещё упрямее, а взгляд исподлобья — ещё тяжелее.

К счастью, мне всё равно, какой теперь у него взгляд. На меня Эйви с того дня больше и не смотрел. С того грёбанного дня его школьного выпускного, когда я призналась ему в любви, а он меня высмеял. Надул щёки, едва сдерживаясь, словно я произнесла дурацкую шутку, а потом рассмеялся прямо в лицо. Козёл винторогий.

Он и до этого, можно сказать, на меня не смотрел. Проходил словно мимо пустого места. Не замечал. Кто я такая, чтобы заслужить его внимание? Невзрачная закомплексованная девочка на два класса младше его. По нему же сохла вся школа. А когда такие парни, как он, смотрят на таких как я? На таких вот: с затянутыми в пучок волосами, глупыми мечтами, лишним весом и без косметики.

Но с выпускного я, наверно, стала бы грязью под его ногтями. Пятном на дорогих ботинках. Ворсинкой, прилипшей на элегантный итальянский костюм. Но, к счастью, мы больше не виделись. Он поступил… Да куда ещё он мог поступить, как не в юридическую школу самого престижного, самого лучшего в мире университета? А я… Ладно, двумя годами позже я поступила в тот же университет.

Иногда его даже видела. Ладно, ладно, сдаюсь. Хоть себе могу признаться: да, я за ним следила. И поступила из-за него. Хоть это было несложно. Сложно было знать, что он где-то рядом. Иногда мельком встречать. И понимать, что он меня не помнит и в упор не узнаёт.

А я узнала бы его даже с закрытыми глазами. Особенно походку.

Ведь он всегда ходит так, словно весь мир ему должен. Слегка покачивая широкими плечами, немного пружиня узкими бёдрами. Решительно, упруго, твёрдо. Ходит, как думает: стремительно, легко, только вперёд.

Тогда я с придыханием следила за его успехами, блистательной карьерой и многочисленными похождениями. Сейчас я тоже знаю о нём почти всё: его любимый сорт виски, имя его парикмахера, марку трусов, которые он носит. Не уверена только стоит ли на них логотип его драгоценной компании, а в остальном Хант не изменился.

Только я теперь другая. И теперь я его ненавижу.

Ведь это он вынудил меня стать другой.

Благодаря ему я каждый день до изнеможения потела в спортзале. Вопреки — ходила на курсы актёрского мастерства и танцы. Наперекор — перекрасила волосы, научилась держать спину, удар и ходить на шпильках. И назло ему вышла замуж за не менее талантливого юриста.

Только именно то, что он заставил меня измениться, я ему никогда и не прощу.

Наши пути с ним больше так и не пересеклись.

До сегодняшнего дня.

3. Анна

Двери лифта медленно открываются. И надпись: «Морган & Хант» встречает посетителей большими металлическими буквами, намертво прикрученными к стене.

И как только он терпит, что его фамилия стоит в названии компании второй? Уступил Йорну такую малость за то, что сам занял кресло главы компании?

Собственно, мне и не нужен Эйвер Хант, а только его партнёр — Йорн Морган. Ему доверил мой отец Лион Визе сделку по продаже семейной фармацевтической компании «Визерикус». А до развода дела этого крупного биотехнологического предприятия вёл мой муж Глен Дайсон.

Долбанный Глен! Ради его юридической фирмы я поставила крест на собственной карьере. Стала всем: глазами, ушами, элитными письменными принадлежностями на его столе, любимой туалетной бумагой возле его унитаза. Секретарём и личным консультантом. Делопроизводителем, отделом кадров и голосом на автоответчике.

«Вы позвонили в юридическую компанию Глена Дайсона», — зло передёргиваю плечами.

Засранец Глен изменил мне со студенткой, которую я же и наняла. Не просто изменил — изменял каждый день. Каждый говённый день трахал эту шлюшку, пока я с ног сбивалась, организовывая ему встречи с нужными людьми, создавая уют и выгуливая его собаку.

И он, сволочь, мало того, что оставил себе после развода сто процентов «Глен Дайсон», так ещё тянет свои грязные ручонки к компании отца.

Но в сильнейшей юридической компании города я сегодня потому, что этому не бывать. У меня есть что засунуть в глотку Дайсону, чтобы он подавился.

— Чем могу быть полезна? — приветливая секретарь в фойе обращается не ко мне — к тем двум девицам, что вышли из лифта первыми. — На собеседование к мистеру Ханту, пожалуйста, сюда, — машет она направо. — Мистер Морган занят, — отвечает на звонок и косится в противоположную сторону, — но могу соединить вас с его личным секретарём.

Поднимает полный участия взгляд. Только я уже знаю, куда идти.

Офисное пространство, разделённое на кабинеты с огромными окнами от стены до стены и прозрачными дверями, насквозь пронизано синевой неба. Светом, воздухом, магией стекла и бетона, что царит в центре мегаполиса и завораживает видами с заоблачной высоты.

Тонкие каблуки гулко стучат по блестящему мрамору пола. Кабинет Йорна — следующий. И Йорн собственной персоной, запустив руку в ёжик светлых волос, с кем-то ругается по телефону.

В сердцах бросает трубку интеркома. И вдруг подскакивает и бежит мне навстречу.

— Эйв! Бельгийские вафли! — он распахивает дверь и устремляет взгляд голубых водянистых глаз поверх меня.

Мне хватает времени вспомнить, что «бельгийские вафли» у Моргана и вместо «здрасьте», и как «Слава Богу!», и заменяют все известные ругательства, а ещё сообразить, что происходит. Но единственное, что успеваю сделать — замереть каменным истуканом, когда со спины меня обгоняет Хант.

— Йорн, какого хрена?! — влетает в кабинет Эйвер. — Ты уже должен совать в нос этому ублюдочному Дайсону соглашение об адвокатской тайне или ДНК его паршивой собаки, нагадившей в соседском палисаднике.

И первый раз я полностью согласна с разъярённым Хантом и по поводу своего бывшего мужа, и по поводу его бультерьера.

— Я понятия не имею где его искать, Хант, — машет руками Йорн, словно стоит на краю небоскрёба и от этих лихорадочных движений зависит, полетит он вниз или удержится.

— Так уволь на хрен свою секретаршу, раз она не способна выяснить подобную мелочь, — заламывается складками на спине идеальный пиджак Эйвера, когда он широким жестом показывает в сторону секретарского бокса. — Или ты узнаешь это немедленно, Йорн, или я сделаю это сам и отправлю Клару на улицу без выходного пособия.

— Эйв, — сникает Морган. — Я всё выясню. А про собаку — это ты серьёзно? — вопрос камешком летит в спину уходящего Ханта.

— Да, твою мать, — оборачивается тот, уже открыв дверь. — Ты разве не в курсе, что теперь каждый владелец обязать предоставить ДНК питомца, а образцы найденных экскрементов позволяют выставить иск нерадивому хозяину, не убравшему за своей шавкой дерьмо?

Эта неожиданная информация и меня застигает врасплох. Вместо того чтобы потратить драгоценные секунды на бегство, мешкаю, и резкий, как скачок напряжения, Эйвер Хант врезается в меня на полном ходу.

Сколько усилий было приложено, чтобы всё забыть. И как же мало потребовалось, чтобы двенадцать лет жизни отмотало назад, и время жестоко вернуло меня в точку, с которой всё началось. Туда, где я нервно тереблю оборку платья, заглядываю в расширенные зрачки Эйви Ханта и надеюсь хотя бы на сочувствие.

Мне хватило доли секунды. И ещё половина ушла на то, чтобы окунуться с головой в жаркую, как полдень в пустыне, харизму Эйвера, заглотить густой запах его тела и получить шоковый разряд радиоактивного тестостерона, врезавшись в его накачанную грудь.

— Дьявол! — наклоняется он за выпавшей из моих рук сумкой, пока я прихожу в себя. Пока собираю себя по кусочкам. Заставляю вспомнить, что я давно не та глупая девочка, влюблённая в него до беспамятства. Я — умная, сильная, уверенная в себе женщина. Яркая. Стильная. Взрослая. Кажется, ничего не забыла?

— Простите! — он протягивает клатч. И ещё на один страшный миг мне кажется, что он меня узнал. Так тревожно сходятся на переносице его густые брови. Так внимательно буравит меня его грифельный, цвета пасмурных сумерек взгляд.

— Я сама виновата, замешкалась, — прижимаю к себе возвращённую собственность.

— Вы к Йорну? — его озабоченная сосредоточенность на моём лице не на шутку заставляет нервничать. А жест в сторону кабинета Моргана — даже испугаться разоблачения и временно отступить от своих планов.

— Нет, я…

— Заблудились? — уголок бледно-лиловых и коварных, как цветущий чертополох, губ дёргается в улыбку, когда я киваю.

«Вот гад! Да ни хрена он не вспомнил! — приходит запоздалое прозрение. — Он же просто меня клеит!»

— Немного, — делаю шаг назад. Но эта тактическая ошибка даёт ему возможность ещё и оценить меня с ног до головы.

— На собеседование? — его глаза бесстыже разглядывают детали моего делового костюма. Оценивают длину юбки, прикрывающей колени. Очерчивают плавный изгиб бёдер. Скользят по плоскости живота. Обнимают за талию и, огибая лацкан пиджака, останавливаются на вырезе. — Красивый кулон.

— Подарок мужа, — пресекаю его бесцеремонное заигрывание.

Он усмехается в ответ. Но Эйвер Хант не был бы Эйвером Хантом, если бы так просто принял поражение.

— А я бы посоветовал вам попытать счастья на эту должность, — произносит он громко, уже уходя.

И его расстёгнутый пиджак ложится мягкими складками между лопаток, когда он засовывает руки в карманы.

4. Эйвер

— Как её зовут?

— Простите, — непонимающе хлопает густо накрашенными ресницами офис-менеджер, чем страшно меня бесит. — Кого?

— Девушку, что стоит в коридоре позади меня. Рыжие волосы, метр семьдесят, туфли от Джимми Чу, — наконец, заставляю её оживиться.

— Анук? — устремляет она взгляд за спину. И я понимаю, что не ошибся: рыженькая всё ещё стоит там, где я её оставил.

— Это её имя?

— Это модель лодочек.

— Лейла, за что я вам деньги плачу? — будь моя воля я выжег бы взглядом на её незамутнённом разумом лбу слово «идиотка». — Как зовут девушку, что записалась на собеседование?

— Простите, мистер Хант, — судорожно листает она свои талмуды. — Но эта девушка не отметилась.

— То есть кто попало может шляться по моему офису, раз вы не удосужились спросить ни к кому она, ни по какому вопросу?

— Я… простите… мне…

Выдыхаю. Сил нет слушать её блеяние.

— Позаботьтесь, чтобы она прошла на собеседование одна из первых, — издалека оцениваю толпящихся в коридоре соискательниц. — Как я вижу, желающих мужеского пола на должность секретаря не нашлось?

— Записан один, — всё ещё заикается Лейла.

— И где он?

— Видимо, опаздывает.

— Сразу вычёркивайте. Мне не нужен секретарь, который опаздывает на первое собеседование. И о том, чтобы дальше вашего стола он не прошёл, тоже позаботьтесь.

Не бросив даже взгляда в сторону всего этого притихшего курятника, прохожу в свой кабинет. На столе лежит список.

Как же зовут эту рыжую? Скольжу по строчкам: Кэтрин, Мона, Руфь, Ума… А это ещё что? Эйшвоья?! Ну и как прикажете мне обращаться к собственной секретарше? Эй, швоья, иди-ка сюда?

Жесть!

Поисковик открытого макбука в мгновенье ока находит перевод имени Эйшвоья с хинди как «богатство», но я не могу позволить несчастной девушке терпеть мои ежедневные издёвки, как бы талантлива она ни была. Ставлю напротив её имени длинный прочерк.

— Ну и? — поднимаю голову на смущённо топчущуюся на пороге Лейлу.

— Мистер Хант, её зовут Анна. Анна Ривз, но она не была записана.

— Это как-то противоречит правилам найма сотрудников? — жду, когда она уже сообразит, что тратит моё время и деньги попусту.

— Нет, но она и без резюме, и без рекомендаций, — всё ещё мнётся Лейла.

— Ей нужна эта работа?

— Да, мистер Хант.

— Так какого хрена ты стоишь? Зови!

Отправленная в коридор моим недовольным взглядом, она едва не врезается в стеклянную дверь. А потом врезается в Йорна.

— Эйв! — огибает Морган неожиданное препятствие на пути в мой кабинет. — Я знаю, где найти Дайсона! В ресторанчике на Розовой аллее, — довольно потирает он руки. — Ты со мной?

— С хера бы? Это твоё дело, Йорн. Так что задницу в кулак — и вперёд. У меня собеседование.

— Чёрт, — оглядывается беспокойный Йорн. — Так и знал. Тогда мне нужно соглашение. Клара сказала: оно у тебя на столе.

— Не поделишься, каким чудом у тебя неожиданно прорезался третий глаз? — откладываю одну за другой цветные папки в поисках нужного документа. — Ещё пару минут назад ты волосы на жопе рвал, не зная, где выхватить Милашку Глена, а теперь вдруг прозрел.

— Это моя информация, — звучит за его спиной чистый ровный женский голос.

— Твоя? — удивлённо склоняю голову, глядя как грациозно чеканит рыжая пол изящными ножками, обутыми в туфельки на тонких каблучках.

— А это соглашение. Простите за задержку, но оно было составлено с ошибкой, пришлось исправить.

— Но как ты узнала про Дайсона? — откидываюсь на спинку кресла, не в силах скрыть восхищение этой стройной рыжеволосой красавицей.

— Разве это не моя работа — знать? — и бровью не ведёт она, вручая Йорну папку. Провожает его глазами, пока он пятится, а ещё пялится на неё с нескрываемым восторгом и, наконец, исчезает с моих глаз. — И я согласна на сумму, вдвое превышающую ту, что вы хотели предложить единственному соискателю на эту должность, — с вызовом поворачивается она ко мне.

— С чего ты взяла, что я вообще тебя найму? — усмехаюсь от такой наглости.

— Может, вам ещё сумму назвать? Или адрес химчистки, в которой не портят ваши эталонные костюмы? Ведь это тоже будет входить в мои обязанности, насколько я понимаю, — стоит она, приподняв одно плечо так, что меня душит даже расстёгнутый ворот рубашки.

Да к чёрту эти костюмы! Главное, она ведёт себя так, словно ей глубоко всё равно, возьму я её или нет. А ещё она добрых пару секунд прижималась к моей груди и проявила ноль эмоций, кроме естественной в таких ситуациях неловкости. Да и сейчас стоит достаточно близко и не робеет.

Нет, конечно, не все женщины сразу валятся с ног от вожделения, едва мне стоит к ним прикоснуться. Большинство реагирует спокойно, хоть на биохимическом уровне всё равно запускаются эти неконтролируемые процессы, как объяснил мне мой кореш биохимик. Просто дальше уже всё зависит от меня. Стоит добавить чуточку настойчивости и умения — и любая крепость падёт. Но ведь не каждую я беру штурмом. Не каждая мне и нужна.

Редко бывают совсем неустойчивые, как сегодняшний психотерапевт. Но на вес золота для меня именно такие, как вот эта Анна.

Анна. Примеряю к ней звучное имя, как дорогое колье на изящную шейку. Там, правда, висит подаренный мужем кулон от Тиффани. Кто бы сомневался, что такую девушку окольцуют. Только какое мне до этого дело? Мне просто нужна хорошая секретарша, что не обольёт меня кофе, если наши руки соприкоснутся.

5. Эйвер

— В полтора, — прищуриваю один глаз, снижая сумму её встречного предложения.

— В два, мистер Хант, — пожимает чертовка плечиками. — И будьте уверены: я отработаю каждый вложенный в меня цент.

— Я бы и не взял тебя, Анна Ривз, если бы не был уверен, — поднимаюсь из-за стола, не сводя с неё глаз. Ну что, рыженькая, контрольный? Поднимаю её кисть, рассматривая пустой безымянный палец. — Ты принята. Но если ещё хоть раз соврёшь, выгоню без сожаления. Ты не замужем.

Не хочу вдаваться в объяснения, как я это понял. Может, из-за поспешности, с которой она выпалила про подарок мужа. Может, из-за уверенности, что ни один нормальный мужик не допустит, чтобы его жена работала у меня под носом. И, значит, либо он дебил, и они скоро расстанутся, либо уже расстались, раз она не носит обручальное кольцо. Но если она сейчас соврёт — я её без сожаления выставлю за дверь.

— Если только две вещи, которые вы цените в людях, — отнимает она руку. — Преданность и честность. Правда?

— А ты неплохо подготовилась, — внимательно всматриваюсь в её глаза.

Какое-то смутное ощущение, словно я уже где-то это видел. И эти янтарные всполохи в глубине сапфировой синевы. И этот гордо вздёрнутый аккуратный носик. Словно всё это уже когда-то было. Но меня часто преследуют такие дежавю. Только родинку над верхней губой я бы не забыл.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

— Это подарок бывшего мужа, — прикасается она к подвеске.

Она же не заметила, как я облегчённо выдохнул?

Нет, она как раз опустила глаза. И я не могу приподнять её лицо насильно, чтобы посмотреть, расширились ли зрачки, а потому довольствуюсь лишь коротким резким вздохом, с которого обычно всё и начинается.

Жаль. Чуда не произошло: она всё же реагирует. Но сдержанно. И второй раз я выдыхаю с облегчением.

— Приступай к своим обязанностям с завтрашнего утра.

— Нет, мистер Хант, я уже к ним приступила, — разворачивается она. — Но увидимся завтра.

Твою мать! Я не просто не могу отказать себе в удовольствии попялиться на её задницу, я не могу отвести глаз от этих подтянутых девичьих округлостей ниже мягкой рыжей волны волос. Меня парализует покачивание её бёдер, как гипнотический маятник. И эта танцующая походка… Зараза! Она ведь знает, что я смотрю.

— Лейла! — жму кнопку громкой связи.

— Я распущу остальных соискательниц, — проявляет секретарь чудеса сообразительности. — На первой линии Ива Уорд.

— Ив?! — снимаю трубку. — Чёрт побери, Иви, дай-ка я догадаюсь. «Хиттон» хочет сделать предложение Роберту Картеру?

— Мог бы хоть для приличия сказать, что рад меня слышать, — смеётся моя однокурсница, подруга, корпоративный юрист и самая яркая из моих воплощённых эротических фантазий.

— А я рад, Ив. Ты даже не догадываешься насколько. Но ты же позвонила не свидание мне назначить?

— Как раз свидание, Эйв, — звонкий голосок Иви эхом отзывается где-то у меня в паху. — В нашем отеле?

— О, да! И возьми пентхаус.

— Только если ты за него заплатишь. После того как ты обломил меня со слиянием «Баретта», я как-то на мели.

— А я предупреждал, чтобы ты не лезла к моим клиентам. А ещё, что я всегда побеждаю. И прости, но я честно победил.

— О, да, Великий Эйвер Хант всегда побеждает, — фыркает она. И это такой хороший знак, что она до сих пор злится. Секс будет умопомрачительным.

— Я заплачу, Ив. И за пентхаус, и за ужин в «Блаженном Августине», — улыбаюсь, отвернувшись к окну. — Но только когда ты расскажешь, что предлагает «Хиттон». Сомневаюсь, что ты прилетела, чтобы провести со мной ночь.

— Ночь?! — усмехается она. — Не смеши меня, Эйвер. Выпьем кофе в баре отеля. И если я уйду оттуда без подписанных документов, у тебя и пятнадцати минут не будет.

И мы оба знаем, что у меня будет столько минут, часов, даже дней, сколько мне понадобится, но эта перебранка — неизменная часть прелюдии. Как и дело, которое, уверен, она вырвала из чьих-нибудь холодеющих рук, лишь бы снова сцепиться со мной. Лишь бы снова прилететь и провести эти минуты, часы или дни рядом.

— Ив, — понижаю голос до мягкого бархата. — Я соскучился.

— Значит, подпишешь всё, что я попрошу, — произносит она после паузы, во время которой явно справлялась со сбившимся дыханием и теперь так фальшиво равнодушна. — Или я не поверю ни одному твоему слову.

— Я подпишу всё, что ты предложишь, если это будет в интересах моего клиента. А ночь в пентхаусе ты мне подаришь, потому что соскучилась не меньше. Через час, Ив. И ты знаешь где.

Я кладу трубку, не давая ей возразить.

Как же ты вовремя, Ива Уорд. Как же охренительно вовремя!

Падаю во вращающийся стул. Делаю целый оборот, откинувшись на спинку, а потом склоняюсь над рабочим столом.

Документы по сети отелей Роберта Картера. Информация на «Хиттон». Нет, я ждал, что от них поступит предложение. Скажу больше: даже выжидал, когда они его сделают, хотя глава компании Роберт Картер и настаивал, что я должен покланяться им первый. Но я никак не ожидал, что прилетит Ив. А ещё я, как всегда, оказался прав: теперь они станут куда щедрее. А бонус в виде Ивы сделал это ожидание не только оправданным, но ещё и вознаграждённым.

Подавляю в себе желание связаться с информатором. Нет, завтра эта Анна Ривз о себе всё расскажет сама. И я не буду пялиться на её сиськи, потому что всю ночь буду окучивать Иви, и мне будет уже глубоко всё равно какого цвета волосы на лобке у этой рыжей.

Мне и сейчас всё равно. Я нанял её на работу, а значит сразу провёл между нами границу, которую не собираюсь нарушать.

6. Анна

Когда в детстве я спросила, почему вместо звучной отцовской фамилии Визе мне дали мамину девичью Ривз, мама с честью выдержала этот сложный разговор и убедила меня, что лучше ничего не менять. Иначе проклятье семьи Визе меня не оставит. Я зачахну в тени этого громкого имени, как слабый росток в тени могучего дуба, и никогда не смогу стать сама собой. Оно будет довлеть и обязывать, и никогда не позволит заниматься чем я хочу.

Как показало время, она была бесконечно права.

Когда я развелась с мужем, то ни секунды не сомневалась, что мерзкую фамилию Дайсон вычеркну из своего паспорта. И кто бы мог подумать, что окажусь тоже права в своём выборе и это сыграет мне на руку.

Я не дочь знаменитого Лиона Визе, владельца фармацевтического концерна «Визерикус». Не жена известного юриста Глена Дайсона. А никому не известная Анна Ривз, человек и секретарь.

Правда, сейчас можно было бы добавить: секретарь блистательного Эйвери Ханта. И в этом уравнении из двух неизвестных, я всё равно «игрек», а не «икс». Всё равно «бета», а не «альфа». И тень дуба всё равно меня заслоняет. Но Эйвер Хант — тот дуб, что я выбрала сама.

Кто бы мог подумать, что, встретив его через двенадцать лет, я вдруг почувствую непреодолимое желание доказать, как сильно он во мне ошибся.

Когда он стал лапать меня своим сальным взглядом, я поняла, что ведь это и есть мой шанс отомстить. Что все прошедшие годы, вся моя жизнь как раз и готовила меня к этому моменту.

И ничего я так сильно не хочу, как разбить ему сердце и посмеяться в лицо.

Он так кичится тем, что не потерпел ни одного поражения. Так бахвалится, что никогда не проигрывает. Тем горше будет его поражение. Тем слаще моя победа. И я наконец почувствую себя отомщённой и смогу оставить Эйвера Ханта покоиться с миром в прошлом.

Звонок отца отвлекает меня от размышлений и выбора наряда, который завтра точно не оставит Ханта равнодушным.

— Нет, пап, я не знаю, что они раскопали на Дайсона, — отвечаю на вопросы отца, расхаживая по гостиной. — Но обязательно выясню о чём говорил с ним Йорн.

Завтра мой первый рабочий день в «Морган & Хант», но я не то, чтобы не осознаю, мне даже поделиться этим не с кем. Маме — нельзя, она будет меня отговаривать. Подруга, с которой я заливала свой позор слезами и вином, давно занята делами куда серьёзнее, чем мои школьные разочарования. А отец… он знал о моих чувствах, но о моём фиаско мы с ним никогда не говорили.

— Нет, папа, я не буду это узнавать по своим каналам… И что с того, что они у меня есть? Надеюсь, Эйвер Хант мне всё расскажет сам, — заставляю я отца удивлённо замолчать на полуслове. О, как много всего в этой паузе! Но я точно знаю, какие вопросы крутятся сейчас в его голове, и отвечаю, не дожидаясь, когда отец их задаст: — Нет, я с ним не сплю. И я не принялась за старое. Я просто его личный секретарь. С завтрашнего дня.

Вытягиваю руку с телефоном подальше от уха, но звучный бас отца слышится даже с такого расстояния.

— Нет, пап, — перебиваю его эмоциональный монолог. — Всё совсем не так, как с Гленом. С Гленом мы сначала начали встречаться, а потом вместе работать… Конечно, ничего хорошего из таких отношений не вышло. И личное с рабочим лучше не совмещать, да. Я и не собираюсь… Пап, да, я именно из-за этого и не пошла работать в твою компанию. Да, могла бы сделать собственную карьеру, — падаю я на диван и пытаюсь вытащить платье, на которое села, пока отец пускается в свои любимые измышления на тему как всё сложилось бы, начни я работать на него. — Нет, только не в твоей компании. Ты контролировал бы каждый шаг своей малышки, даже не потому, что не доверял, а в страхе, как бы я не оступилась и больно не ударилась. И знаешь, хорошо, что я сделала так, как решила сама. В свете того, что компанию ты решил продать, я бы так и так осталась без работы.

Звонок по второй линии заставляет меня посмотреть на экран. Хант?!

— Пап, прости, но я должна ответить. Давай, встретимся в выходные и спокойно обо всём поговорим. О моей личной жизни. О твоём любимом гольфе. О чём захочешь. Попьём пивка с наггетсами. Если будут новости — я перезвоню.

Выдыхаю, прежде чем принять входящий вызов.

— Эйвер?

— Анна, забери в офисе документы и привези по адресу, который я сейчас назову, — заявляет он тоном, не предполагающим отказа. В общем, обычным тоном Эйвера Ханта.

— Хорошо, — отвечаю равнодушно, хотя адрес его квартиры и заставляет меня нервно сглотнуть.

— Ключи в верхнем ящике стола. И перенеси мои встречи с утра на вторую половину дня.

Сухо и по-деловому соглашаюсь, но неприятный холодок, что работать на Ханта будет сложнее, чем я себе представляла, пробегает по спине. Вздрагиваю от звука дверного звонка. Последние слова босса тонут в этой пронзительной трели. Впрочем, он, скорее всего, сказал «спасибо» или «доброй ночи».

Но пока иду к двери, всё размышляю, а знает ли Хант такие слова? В его духе было бы сказать: «и не забудь вернуть ключ на место» или «срочно». Но стоящий на пороге Глен напрочь выбивает из головы все мысли.

— Это же ты? — горят гневом его глаза. — Ты рассказала Йорну про инсайдерскую сделку?

— И тебе добрый вечер, Глен, — вскидываю подбородок. — Если бы это была я, то странно, что из всей кучи дерьма, что я для тебя делала, я выбрала именно это: жалкие намёки на шпионаж, доказать который затруднительно. Хотя кое-что незначительное я Йорну действительно сказала: где застать тебя за бранчем.

— Так и знал, что на Розовой аллее он нашёл меня с твоей подачи. А мне затирал, что тоже не мог пропустить цветение сакуры.

— А он умнее, чем кажется, — усмехаюсь в ответ.

— Я зайду? — оглядывается Глен суетливо.

— Нет, — и не думаю освобождать ему дорогу в свою квартиру.

В наш дом, который он осквернил своим адюльтером. И я совру, если скажу, что мне плевать. Нет, до сих пор мне обидно и больно. Я выкинула кровать, на которой они трахались. Бокалы, из которых пили. Даже ковёр, на котором валялись её вещи. Но выкинуть из своего сердца горечь, унижение и разочарование пока не смогла.

— Анна, нам надо поговорить, — нервно переступает Глен на крыльце и снова оглядывается, словно в этом спальном районе его кто-то преследует.

— Мне не надо. А ты потерял право пересекать порог этого дома, когда привёл сюда свою подружку.

7. Анна

— Это было единственный раз. Всего один раз я привёл её в наш дом. Но так и знал, что ты будешь мстить, — ударяет Глен кулаком в косяк. — Знал, что не успокоишься на разводе.

— Мстить? — заставляю его отступить, закрывая за собой дверь, словно не хочу, чтобы кто-то внутри квартиры его услышал. Он вынужден спуститься на пару ступенек, и теперь не возвышается надо мной всей высотой своего баскетбольного роста. Наши глаза почти наравне. — Нет, Глен. Я подписала отказ от прав на твою компанию в обмен на уговор, что ты не будешь лезть к компании отца.

— Ты получила эту квартиру. А я больше не веду дела «Визерикуса».

— Да, их теперь ведут «Морган & Хант», но не с твоей ли подачи его пытается купить «Пайз»?

— Это закрытая информация.

— Ты, может быть, забыл, но это компания моего отца. И я точно знаю, что с ней происходит. Можно сказать, из первых рук.

— Да ладно, — лыбится он неожиданно. — Я сообщил об этом Моргану только в обед, когда он тыкал мне в нос инсайдерской сделкой и соглашением о не конкурировании. И он не должен был нести дурные новости твоему отцу до утра.

— Видимо, тебя только забыл спросить. Я пять минут назад говорила с отцом.

— Не-е-ет, — снова лыбится он и, вцепившись в поручень, пытается заглянуть в приоткрытую дверь из-за моего плеча. — С кем из них ты теперь спишь? С Йорном? Или с Эйвером? Нет, Эйвер для тебя слишком хорош да и вряд ли поведётся снова. Один раз он тебя уже послал. Сомневаюсь, что ты стала умолять его о втором шансе.

— Что? — не верю я своим ушам.

— А ты думала я не в курсе? Думала, за пять лет нашего брака не замечу твою им одержимость? Надеялась, не разузнаю о той безобразной сцене, что ты ему устроила? И к кому сейчас ты побежала в первую очередь, не успело остыть супружеское ложе? Разве не к Ханту?

Прохладный вечерний воздух застревает у меня в горле куском льда. Я не могу его ни проглотить, ни выплюнуть. И я не знаю, что ответить Дайсону. Только судорожно пытаюсь понять, кто же мог ему это рассказать. Точно только одно: не сам Хант.

— В общем, слушай меня. Кто бы ни слил эту информацию по инсайдерским сделкам Йорну, знай: если ты ляпнешь обо мне хоть слово — я прихлопну тебя как муху. И лично заставлю Ханта посмеяться над тобой второй раз. И уже не в тишине пустого спортивного зала, а прилюдно. И, поверь, мне есть что ему рассказать.

Его машина уже давно уехала, а я всё стою, пытаясь угадать на что именно он намекал. О чём знает? О школьных дневниках, которым я изливала душу? Об альбоме, в который бережно вклеивала всё, что только попадалось мне под руку про Ханта в университете?

Господи, мне двадцать восемь лет. Да какая разница, что творилось в моей бедовой голове в юные годы. У меня и наклейки Губки Боба есть, и что?

Пока одеваюсь, прихожу к выводу, что нет у Глена ничего существенного. Всё это в прошлом. Только вот как отнесётся к такому «багажу» Хант?

И пока еду в такси до офиса, всё же набираю номер той самой школьной подруги.

Обмен любезностями. Пустая болтовня о её муже и двух детях. О моём разводе. Шуточки о том, что не мешало бы тряхнуть стариной, встретиться в каком-нибудь баре и напиться. И вот тут я очень удачно, по моему мнению, вворачиваю, что устроилась на работу к Эйверу Ханту.

— К тому самому? — даже вижу, как лезут из орбит карие глаза Коры.

— Ой, да плевать к тому, не к тому, — так и прёт из меня напускное равнодушие. — Я его и узнала-то с трудом. А он меня и вовсе не вспомнил.

— А когда вспомнит, что будешь делать?

— Ничего не буду. Кора, да какая уже разница. Дело прошлое.

— Но ты ведь не зря позвонила именно мне. Он что-то сказал?

— Не он, — удивляет странное беспокойство в её голосе. Но и мне изображать безразличие становится ни к чему. — Бывший муж, что как раз и собирается раскрыть ему глаза. И знаешь, он неожиданно оказался настолько в курсе тех событий, что у меня возникли сомнения, а не ты ли с ним случайно поделилась? — И после того как она виновато отмалчивается, добавляю: — Или не случайно?

— Прости, я… — заикается она. — В общем, помнишь, мы тогда поссорились. На вечеринке. Когда ты первый раз приехала с Гленом, ещё до свадьбы.

— Так ты вешалась на него!

— Да я не вешалась. Я просто перебрала. Мне было по фигу, чей это парень. А он сказал, что хочет узнать тебя получше. Вот я ему со злости всё и вывалила.

Нет слов. Качаю головой, не веря услышанному. И ладно Глен молчал все эти годы, но эта тварь была не так уж и сильно пьяна, раз всё так подробно запомнила.

— И что ещё он обо мне знает? — сталь в моём голосе должна бы пронзить предательницу насмерть и заставить корчиться в муках раскаяния, но она в ответ, напротив, ещё и довольно хихикает.

— Ещё как ты юбку в колготки заправила.

— Что?! Нет! Это же было ещё в начальной школе.

— Ну, я прибавила тебе пару годков, — хмыкает она. — И про урок биологии, когда хомячок написал тебе в руку. А ещё…

И пока она с удовольствием перечисляет все те гадости, которые случились со мной в школьные годы, я судорожно соображаю: а была ли у меня подруга.

— Скажи мне только одно, — перебиваю я, когда она как раз входит во вкус. — За что? За что ты меня так ненавидела, Кора?

— За то, что ты заносчивая высокомерная стерва, которой всё всегда давалось даром.

— Я — заносчивая? Я стерва? Да у меня даже подруг не было, и держалась я всегда особняком.

— Вот потому и не было, что ты нос задирала. И все тебе завидовали, а я ненавидела, да. Ненавидела за твоего богатого отца, который души в тебе не чаял. За машину, что тебе подарили в шестнадцать. За ежегодные поездки к морю. За всё, что ты никогда не умела ценить. И знаешь, это был самый счастливый день в моей жизни, когда ты прибежала заплаканная, потому что Хант рассмеялся тебе в лицо. И что твоя жизнь с Гленом не сложилась, и ты теперь будешь всё у того же Ханта на побегушках — это лучшая новость, услышанная мной за последний год. Спасибо, что позвонила, Анна Ривз.

Не помню, что я ей ответила. И как добралась до офиса, тоже не помню. Очнулась я, только когда в моей руке оказались ключи от квартиры Ханта.

И мысль, что это ведь Кора уговорила меня признаться Эйву, стала самой невыносимой в череде моих воспоминаний.

Это же Кора и раздувала во мне то безрассудное чувство. Она находила и подтверждения несуществующей взаимности. Меня, ослеплённую первой любовью, так легко было убедить. Именно она в тот злополучный день отвела меня к своему стилисту. С новой стрижкой и макияжем я сама на себя не была похожа, поэтому, наверно, и рискнула, и поддалась на её уговоры. Кора и напоила меня «для храбрости», и устроила ту роковую встречу в спортзале.

Может, не доверься я ей тогда так опрометчиво, моя жизнь сложилась бы иначе?

Что проку гадать. Всё, что могло случиться, уже случилось.

Пустой стакан из-под виски на столе у Ханта отодвигает моё прозрение на задний план. Это куда же он отправился, что ему потребовалась поддержка коллекционного Макаллана? И ночевать будет не дома, иначе не дал бы мне ключи. И раз попросил отменить все встречи, значит, на работу с утра не собирается. А это могло быть только в одном случае…

Чёрт побери! Ива Уорд! Так не прибравшая Ханта к рукам, но и не оставившая его Ива Уорд и, конечно, их любимый «Блаженный Августин».

8. Эйвер

Юркая, яркая, миниатюрная Ива Уорд похожа на экзотическую рыбку, что прячется в заросли кораллов, едва заметит опасность. Да, она именно такая: усиленно машет хвостиком, привлекая внимание, но только запахнет жареным — тут же прячется в кусты, предпочитая исключительно разумный риск.

В этом есть свои плюсы: любым её сведениям можно доверять, ведь они перепроверены не один раз. Но есть и минусы: ей всегда нужны стопроцентные гарантии там, где их и господь бог дать не может.

Наверно, поэтому я так и не женился на ней. Хотя, как никогда, был близок. Как никогда был готов ей поверить, ведь она появилась в моей жизни до того, как я узнал о своём уникальном феромоне. И осталась после того, как о нём узнала сама.

Но однажды она захотела слишком много: заставить меня сдаться в угоду ей там, где я намерен был победить, и с тех пор наши отношения всё больше и больше похожи на поединок. Поединок, в котором я всегда одерживаю победу, а она, обиженная и оскорблённая, уезжает, чтобы вскоре вернуться и попытаться снова.

Сегодня в чёрном блестящем плаще она похожа не на рыбку, а на змейку. Лифт пентхауса останавливается как раз напротив огромного дивана, на котором я сижу. Жду, когда стеклянные двери разъедутся, чтобы выпустить её, злую, недовольную, обиженную и явно обнажённую под плотно запахнутым плащиком.

— Иви, — приглашающий жест моей руки направлен на кресло, но она не намерена уступить даже такую малость.

— Эйв, — передёргивает она плечами, бросая в указанном направлении лишь взгляд, а на диван — сумку. — Чёртов Эйв, как ты мог?

Она рассержена: мой клиент не согласился с первым предложением. И ей придётся быть очень красноречивой и щедрой, чтобы его переубедить. Конечно, этому поспособствовал я.

— Эй! Эй! — перехватываю её руки, когда Ив кидается на меня с кулаками. Вернее, с кулачками. Ведь её сжатые пальцы целиком помешаются в моей ладони.

И всё же она опрокидывает меня на диван и, только усевшись сверху, наконец, улыбается.

— Привет!

— Здравствуй, моя непокорная, — запускаю пальцы в её волосы и впиваюсь в губы жадным поцелуем.

Раз. Два. Три… Чёрт! Дурацкая привычка считать!

Это же Ив. Моя Ив. Задыхающаяся в нежности моих объятий. Рвущая пуговицы на своём дорогом плаще. Ив — юркая ящерка, Ив — шустрый мышонок, Ив — ручеёк, юла, стрекоза. Ив, не оставляющая шансов моей одежде удержаться на теле. И вонзающая свои остренькие зубки мне в плечо как раз перед тем, как её накрывает самый первый и самый быстрый оргазм за эту долгую ночь.

— Пойдём на кровать?

— Нет, чёртов Эйвер Хант — Железный Стояк, сейчас мы никуда не пойдём, — тяжело дышит она. Лучше плесни мне виски, и продолжим.

— Вижу, ты серьёзно настроена, — подаю наполненный по её вкусу стакан. Она опрокидывает его одним глотком и снова заваливает меня на спину.

Но я же сказал: на кровать. И, подняв её на руки, несу в спальню.

Ив вырывается, лупит меня кулаками, брыкается, но, едва коснувшись лопатками прохладной простыни, обхватывает ногами и заражает меня своим помешательством.

Выгибается, стонет, визжит в исступлении, бьётся в экстазе и раз за разом отдаётся с таким неистовством, что у меня дрожат руки, подгибаются колени, а она всё шепчет в беспамятстве моё имя.

Где-то далеко за гранью безумия её снова и снова накрывает самоубийственными, яростными, затяжными, восхитительно осязаемыми оргазмами, на пике которых и я едва сдерживаюсь. Но её томительная дрожь, блаженные вопли и тугие сладкие спазмы намного важнее моей разрядки.

Только спустя несколько часов этой влажной схватки, меня тоже накрывает. Мокрый, с искусанными до синяков плечами, я беру её сзади последний на сегодня раз и наконец сбрасываю напряжение, которое остаётся в глубине её тела и тонком латексе презерватива.

«Всё. На сегодня точно всё», — падаю ничком на кровать.

— Эйв, пожалуйста, — после душа Ив кладёт голову мне на грудь, пристраивая щёку на полотенце, которое с меня же и стягивает.

Восходящее солнце золотит веснушки на её носу, делая их ярче, заметнее, как бы она их ни выводила. Не знаю, почему я так дорожу этими, ненавистными ей, пятнышками. И сейчас, в данный момент времени полного блаженства, искренне не понимаю, почему я решил, что меня никто и никогда по-настоящему не полюбит. Даже Ив. Особенно Ив. Ив, что возвращается вновь и вновь переспать со мной и ненавидит меня за это.

— Уступи мне эту сделку, — хрипит её уставший голос. — Пожалуйста, Эйв. Ну что тебе стоит? Ты не представляешь, как нужна мне эта работа.

— Я не могу тебе этого обещать, — прижимаю её к себе двумя руками и вздыхаю. — Не могу. И если окажется, что это не в интересах Картера, то ты сама знаешь: разговор будет короткий.

— Ясно, — кивает она, не открывая глаз. — Но, может, это даже и к лучшему.

И бормочет ещё что-то невнятное, но я, смежив тяжёлые веки, уже не пытаюсь ни разобрать, ни бороться со сном.

9. Эйвер

— Эйв! Э-э-эйв! — Ив никогда не будит меня поцелуем. Хоть я усердно прикидываюсь спящим и каждый раз этого жду. Но терпкий запах кофе ударяет в нос и заставляет смириться, что сегодня она не сделает исключения.

— Я думал, проваляемся до обеда, — открываю глаза. — Я освободил для тебя полдня.

— Какая щедрость, — фыркает Иви, вручая мне кружку, и садится в кресло, пока я подтягиваюсь к изголовью. — Жаль, что только меня забыл спросить.

Кофе она всегда варит такой крепкий, что даже от запаха першит в горле. На вкус тоже сущий яд, но я глотаю эту горечь и ядовитые насмешки Ив как лекарство, потому что после трёх часов сна должен проснуться. И после сумасшедшей ночи вспомнить, как она меня за это люто ненавидит.

— И всё же я в полном твоём распоряжении. Можешь пользоваться мной как эскортом, советником, носильщиком, даже ручным попугайчиком, рад буду оказаться тебе полезен, — пытаюсь примирить её со своим неодолимым влечением ко мне. Пытаюсь шутить и просто быть любезным. Но её это только больше злит.

— Как там Дэйв? Не придумал ещё никакой чудодейственной вакцины против твоего феромона?

— Кстати, можем поехать как раз к Дэйву, он звонил два дня назад, но по телефону, как обычно, ничего говорить не стал, настаивал на личной встрече.

— О, нет, — допивает Ива свою отраву и встаёт. — Избавь меня и от его занудства, и от вида несчастных подопытных животных. И уж, конечно, от очередной дозы информации о том, какой ты весь из себя уникальный и великолепный.

Она делает небрежный жест. Мне понятна её злость на меня, но её нелюбовь к нашему другу биохимику обусловлена лишь тем, что он к ней давно неровно дышит, ещё с университета. А Ив передёргивает от одной мысли, когда кто-то недостаточно блистательный по её меркам смеет думать о том, что она может с ним быть. Да, Ив та ещё штучка.

Но, положа руку на сердце, Дэйв не такой уж и «ботаник», какими принято считать зацикленных на науке гениев. Разве что ростом не вышел. Но для миниатюрной Ивы это не стало бы проблемой, не будь она презрительно невысокого мнения о Дэйве как таковом. Дэйв же, подозреваю, не оставляет попыток найти «противоядие» от моей болезни не ради меня, а именно ради Ив.

Не хочу говорить Дэйву, что Ив в городе, когда, воспользовавшись неожиданно освободившимся утром, пересекаю порог его лаборатории.

— Это здесь мучают несчастных животных? — заглядываю в дверь.

— Эйвер! Проходи! — поворачивает Дэйв лицо в защитном пластиковом экране, когда зажатая в его руке белая мышь изворачивается и падает в прозрачный короб. — Ну и хрен с тобой, — обращается он к сбежавшей норушке, сдёргивая с головы экран.

С невозмутимым видом задвигает крышку, ставит в ряд к другим таким же клеткам и потом только возвращается ко мне.

— Рад тебя видеть, старик, — протягивает он косточками вперёд кулак, получает от меня удар, хлопок сверху по ладони, потом снизу в развороте и наконец крепко стискивает в объятиях.

— Фу! — выкрикиваю, запоздало оттесняя его от себя. — Ты же только что держал в руках мышь.

Брезгливо выставляю перед собой руки. На что Дэйв ржёт, выкидывает давно снятые перчатки. И на этом, собственно, ритуал нашего приветствия заканчивается.

— У меня для тебя хорошие новости, — садится он перед компом, разворачивая ко мне экран, и щёлкает по клавишам, вводя пароль. — Смотри.

На экране появляется вращающаяся молекула, представленная в виде сложной структуры сцепленных атомов разного цвета. Я едва сдерживаю вздох, когда рядом появляется вторая, а потом ещё одна ни о чём мне не говорящая анимация.

— Только не делай вид, что тебе неинтересно узнать, что я получил формулу твоего феромона, — блестят глаза этого сумасшедшего учёного.

— Как бы интересно, — зеваю, прикрывая рот рукой. — Но давай уже ближе к телу.

— А давай! — заставляет он меня вздрогнуть, когда на экране появляется голый мужик, подозрительно похожий на меня.

— Твою мать! Ты хоть трусы на меня надень, — оглядываюсь я на дверь и едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыть экран рукой.

— Легко, — издевается этот говнюк, нацепляя на модель плавки, которые теперь топорщатся так, что мне приходится прикрыть рукой глаза.

— Да хватит уже!

— Зато смотри-ка, твою сонливость как рукой сняло, — глумится Дэйв, хотя я более чем уверен, что он специально заготовил этот трюк с плавками и устроил бы его, несмотря ни на что.

— Просто не выспался, — пожимаю я плечом примирительно.

— Понимаю. Сатурния затрепетала крылышками на аттрактант, — выдаёт он, счастливо улыбаясь и, оценив мой вопросительный взгляд, толкает в плечо: — Слишком сложная для тебя шутка, да? Ладно, для скудных умом перефразирую: очередной мотылёк не справился с притяжением твоего огня, да? Бурная ночка?

— Дэйви, давай по существу вопроса, за который ты собрался Нобелевскую премию получить, — пресекаю разговор на эту тему. Ибо соврать про Ив не смогу, а делать Дэйву больно не хочу. — А то лишу тебя образцов биологического материала.

— Молчу, молчу, — примирительно поднимает он ладони. — Покажу тебе, что я тут набросал для наглядности.

Он снова привлекает внимание к экрану, где у мужской модели чудесным образом исчезают и эрекция, и мои черты, зато разным цветом подсвечиваются части тела, где выработка и выделение феромона наиболее активны. Это я уже знаю и без дополнительной вводной лекции: кожа головы, подмышечные впадины, слюнные и половые железы. Но разве Дейва отговоришь поумничать?

10. Эйвер

— Итак, как тебе известно, феромоны — это вещества, которые животное выделяет в окружающую среду, чтобы вызвать определённые поведенческие и нейроэндокринные реакции у другого животного того же вида, — начинает он свою лекцию. И по опыту знаю, что лучше его не перебивать, а то это затянется дольше, чем я рассчитываю. — Условно они делятся на лёгкие летучие соединения, которые распространяются как запахи, и тяжёлые молекулы, которые передаются во время поцелуев и соприкосновении тел. Человеческие феромоны считаются соединениями тяжёлыми, так как вомероназальный орган, который есть у рептилий и большинства млекопитающих, у нас в процессе эволюции редуцировался.

— Это ещё что за хрень?

— Грубо говоря, это пучок обонятельных рецепторов в носовой полости. Один конец этого пучка — дендрит — реагирует на запах, а второй — аксон — подаёт эту информацию напрямую в мозг. Импульсы, что идут в кору головного мозга, мы воспринимаем как запахи. Но, — поднимает он палец, — вышеупомянутый ВНО подаёт их не в кору, а в лимбическую систему, которая заведует нашими инстинктами, желаниями и страстями.

— Так и почему он считается редуцированым?

— Чтобы от меня не ускользнула моя Нобелевская премия, конечно. Ибо я хочу доказать, что он живее всех живых, — лыбится Дэйв. — А если серьёзно, то эволюция человека шла по пути подавления инстинктивных реакций. Воспитание, мораль, поведенческие навыки — всё, чем управляет кора головного мозга у людей, довлеет над подкорковыми структурами. Глушит и феромоны, не позволяя инстинктам особо разгуляться. Кстати, алкогольное опьянение весьма способствует сексуальному сближению, потому что… — он делает паузу, позволяя мне самому догадаться.

— Выключает контроль коры?

— Именно. А теперь, собственно, формулы, — снова выводит он на экран вращающиеся молекулы и показывает на них рукой. — Это андростенол и андростенон — претендующие на роль мужских феромонов, производных тестостерона. А это 2МВ2 — низкомолекулярное вещество, выделенное из молока крольчих и помогающее новорождённым слепым крольчатам отыскать сосок матери. А это… Тадам-м-м! — делает он круг указательными пальцами и направляет их в экран. — Вещество, которое выделяют твои апокриновые железы.

— Чего?! — всматриваюсь я в слепок из цветных шариков. — Хочешь сказать, я как мать-крольчиха, только мужик?

Видимо, для сложноорганизованного мозга Дэйва мои слова показались очень смешной шуткой, потому что он ржал чуть не до слёз, хотя я, можно сказать, оскорбился.

— Я хочу сказать, что это — уникальная комбинация материнской любви и доминантного феромона, обеспечивающего психологическую кастрацию слабых конкурентов.

— Так, всё, — отодвигаюсь от экрана. — Я понимаю, что тебя это веселит, потому что ты с этим не живёшь, но хоть ты избавь меня от своих насмешек.

— Да брось, Эйви, я не смеюсь, я как раз и занимаюсь тем, что решаю твою проблему, — понимающе вздыхает он.

— Ладно, прости, — хлопаю его по плечу. — Просто вчера одна напыщенная психологиня выслушала всё, что я ей сказал и решила полечить моё предубеждение в собственной неотразимости.

— Между нами, — добро усмехается он, — расскажи кому угодно о своей способности, и они сочтут это, как минимум, завышенной самооценкой, и, как максимум, даром божьим. На самом деле, каждый мужик мечтает иметь такой дар, чтобы бессовестно им пользоваться. И только ты, тот, кто может заполучить любую женщину не напрягаясь, считаешь это проклятием. И ты несчастен, потому что у тебя принципы, правила и прочие заморочки.

— Да, вот так я, к сожалению, воспитан. И сам знаешь, что это отчасти из-за отца, который разбил матери сердце своими бесконечными изменами. Я отношусь к этому серьёзно и так никогда не поступлю.

— Эйви, ты — не твой отец. И не знаю, что там наговорила твоя психотерапевт, но не ты виноват в смерти матери. Никто не виноват.

— Мы до этого даже не дошли. Она только что не рассмеялась мне в лицо, едва я сказал, что ни одна женщина ещё не устояла.

— Не ходи больше к этой дуре.

— Я и не собираюсь. Всё, к чёрту! Доктор Дэйв Падески, скажите мне лучше в двух словах: это лечится?

— Э-э-э, — трёт он висок. — Скажу. Эффект Кулиджа.

— Дэйв, твою мать, — протягиваю я руки, словно готов его задушить, — не умничай.

— Ты просил в двух словах, я их и назвал: эффект Кулиджа, — и бровью он не ведёт. — Самцы многих животных отказываются совокупляться с одной и той же самочкой, зато при появлении новой тут же оживляются. Так вот: тебе поможет моногамия. Одна и та же сексуальная партнёрша изо дня в день и…

— Я подохну со скуки? — встаю, зло отталкивая стул.

— Вообще-то люди называют это брак, — встаёт Дэйв вслед за мной. — Уверен, это подавит выработку твоего феромона, а спустя годы, может, и просто сведёт на нет.

— Нет, я, конечно, и раньше знал, что хорошее дело браком не назовут. Но чтобы ты! И так жестоко со мной, — решительно направляюсь я к двери. — Нет, знаешь, друг, уж лучше я сдохну на какой-нибудь юной, не отягощённой разумом и брачными обязательствами красотке, чем в супружеской постели.

— Эйв, Эйв, подожди, — бежит за мной этот недоучёный. — Ты хотя бы попробуй. Одна женщина на какое-то время. И если после замеров окажется, что уровень феромона снизился, будем делать выводы.

— О каком времени ты говоришь? Неделя, месяц, год? Сколько?

— Ну, давай пару месяцев, — теряется он. — Я, честно говоря, не думал, что у тебя каждый день новая партнёрша.

Злорадно усмехаюсь. Нет, не каждый, но Дэйву об этом знать не обязательно. А ещё то, кому я хочу предложить стать моей единственной женщиной на эти два долгих, бесконечных месяца, а может, и насовсем.

11. Анна

Первый день на новой работе никогда не бывает простым. А уж в «Морган&Хант» подавно. Но что-что, а персонал они подбирать умели, и спокойная доброжелательность, с которой ко мне отнеслись другие сотрудники офиса, несколько сгладила мой утренний мандраж.

И хорошо, что Ханта полдня не было. Мне, наверно, пришлось бы совсем туго, если бы он сразу стал дёргать своими поручениями, а так я потратила время на то, чтобы ознакомиться с текущими делами и переделать файловую систему как удобно мне.

К счастью, не было в их рабочей программе ничего замысловатого: стандартная база, интуитивно понятный интерфейс, всё чётко, ровно, удобно и, главное, работает.

Илай, системный администратор, юный гений, взлохмаченный и густо покрасневший, соприкоснувшись со мной руками, настроил персональный доступ в пару кликов.

А Клара, личная помощница Моргана, пожилая женщина с выдающимися пропорциями и царственной невозмутимостью, показала все рабочие помещения: архив, библиотеку, переговорные залы, «кофейную» комнату. Она же представила меня младшему персоналу, молодым юристам, работающим в большом зале с низкими матовыми перегородками.

— Будь готова к тому, что по десять раз на дню тебе будут грозить увольнением, но это не значит, что нужно немедленно собирать вещи, — одёргивает она кофточку на монументальной груди, заканчивая свою экскурсию в кабинете Ханта. — А ещё никогда не трогай его вещи.

— В каком смысле? — оглядываюсь на коллекцию самодельных клинков, выкованных его отцом и выставленных на стеллажах вдоль стены. Осматриваю расставленные на низком подоконнике шары для боулинга с оригинальными логотипами. Огромные, в две стены, окна углового офиса создают иллюзию, что кабинет парит в пространстве, и пропускают в кабинет столько света, что режет глаза.

— В прямом, — указывает Клара на пустой стул, подразумевая владельца. — Старайся держаться от него на расстоянии двух-трёх шагов и не бери то, что он держал в руках.

— Он что, чем-то болен? — искренне недоумеваю. — Или проклят? Или это какое-то суеверие?

— Считай как хочешь, но просто прими за совет, — идёт она мимо меня к выходу и, поравнявшись, добивает: — Если что, я предупредила.

Интересно, и чем мне это должно помочь? Типа тут по округе бегает маньяк, не знаю, чем опасен, но всё равно будь осторожнее.

— Клара, а что это был за иск о сексуальном домогательстве?

— Это ты про историю с прошлой секретаршей? — разворачивается она на сто восемьдесят градусов так быстро, словно ждала, что я её окликну.

А я ведь и забыла о том подслушанном в лифте разговоре. Если бы не это странное предупреждение, наверно, и не вспомнила бы.

— Дело замяли? Не помню, чтобы оно упоминалось в прессе.

— Оно стоило Ханту изрядно потрёпанных нервов, но в итоге Тея Андерсон всё же пошла на сделку. Хотя, между нами, если бы дошло до суда, Эйвер бы выиграл. Это ведь она его домогалась. И Хант её уволил. А эта сучка подала на него в суд. И не за незаконное увольнение или, скажем, дискриминацию по половому признаку, а за домогательство. Какова стерва!

— Но девушек у вас явно работает меньше, чем мужчин.

— Ну, так корпоративные юристы в большинстве своём мужчины, — пожимает она мягкими покатыми плечами.

— А секретаря парня он хотел почему? От греха подальше?

— Да кто ж его знает. Но Хант не боялся огласки, просто Тею пожалел. Это она выглядела бы полной дурой перед присяжными, хотя тот жалкий адвокатишко готов был даже трясти её грязным бельём, лишь бы уесть Ханта. Но Эйвер всё же убедил Тею на сделку, предложил хорошую сумму и работу. Она и согласилась.

Тея, Тея… Раз у меня есть теперь доступ к архиву, не мешало бы ознакомиться и с этим делом. Да, я многое знаю о Ханте, но, увы, не всё. Например, то, что у него, оказывается, так много личных врагов. Интересно, чем же насолил Хант тому адвокату?

— Вам обеим нечем заняться? — голос Эйвера застаёт меня врасплох.

Под его испепеляющим взглядом Клара с величием Клеопатры вскидывает подбородок. И неважно, что он начинается от самой груди, главное, что секретарь Моргана выходит так, что и Октавиан Август почувствовал бы себя оскорблённым.

Я остаюсь без моральной поддержки.

— В переговорной пятнадцать минут дожидается юрист Адама Хиттона, но ты, конечно, не в курсе, — спокойный, злой голос Ханта каждым словом, как молотком, вбивает меня всё глубже в пол. — А двадцать минут назад я отправил сообщение, чтобы к моему приходу было готово новое соглашение по Картеру. И сообщение до сих пор не прочитано.

— Я сейчас всё сделаю, — знаю, что нет мне прощения, но отвечаю коротко и по-деловому. Хант не услышит моих оправданий.

— Сейчас я уже всё сделаю сам. А ты вари кофе, пока я буду делать твою работу. И надеюсь, у тебя есть с собой запасная одежда. Я не удивлюсь, если крайне раздражённая задержкой Ива Уорд выплеснет его тебе в лицо.

Чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Телефон остался лежать на столе, и непрочитанное сообщение Ханта я запоминаю до последней буквы, вникая в суть, пока варю двойной эспрессо для чёртовой Ивы Уорд.

Уверена, что это не Адам Хиттон, прилетевший из Гонконга лично, а проклятая Ива снова довела Эйвера до белого каления. Мелкая дикая зверушка с хищной мордочкой, острыми зубками и блестящими карими глазками. Терпеть её не могу. Миниатюрная брюнетка на вид, но по сути — злобная куница, что в фас, что в профиль.

Дайсон тоже как-то схлестнулся с этой Уорд, когда она пыталась навязать его клиенту невыгодную сделку. И не будь Глен таким трусливым, возможно, выжал бы больше. Но он согласился, едва Ива пошла на попятную. Единственное, что ему удалось сохранить, так это своё лицо. Но по сути, Ива выиграла: её клиент отделался смехотворной суммой, но из-за этих проволочек клиент Дайсона потерял крупный заказ. К счастью, в офисе Дайсона она не была и лично мы там не встречались, хотя я о ней и наслышана.

Вторую чашку кофе наливаю для Ханта.

12. Анна

В переговорную мы приходим одновременно. Эйвер даже любезно придерживает мне дверь. Но, видимо, зря я сегодня наряжалась. Платье с вырезом на спине не удостаивается его внимания. А может, я недостаточно горблюсь, чтобы этот целомудренный вырез, больше похожий на непрошитый шов, раскрылся, и его глубина позволила увидеть, что белья на мне нет. Судя по спокойному надменному выражению на лице Ивы, взгляд Ханта не останавливается на моих обнажённых спинных позвонках ни на секунду.

Но маленькую победу я всё же одержала: на нём галстук, что выбрала я.

Вчера, занося документы, я, конечно, не отказала себе в небольшой экскурсии по его шикарной квартире. У кровати на стойке для одежды висел тёмно-синий костюм, бережно упакованный в пакет из химчистки. Хант выбрал к нему идеально накрахмаленную бледно-лиловую рубашку. Но скучный синий галстук никуда не годился. И я взяла на себя смелость повесить другой: с коричневыми полосками в цвет его ботинок и всё теми же лиловыми нотками.

И Хант его надел. Правда, то, что на свою чашку кофе он посмотрел так равнодушно, словно каждый день пьёт кофе с зефиром, снова вывело его вперёд в нашем безмолвном состязании.

Два — один. В пользу Ханта.

Пока идёт их непринуждённая беседа, я успеваю просмотреть и прошлые документы Хиттона, и свежие, что уже распечатал и унёс в переговорную Хант. И обнаруживаю две интересные вещи: он явно тянет время, и он понятия не имеет, что именно задумала Ива. Зато это легко понимаю я.

Кое-как дожидаюсь конца встречи. И едва решительным шагом он возвращается в свой кабинет, тут же захожу следом.

— Эйвер, — это всё, что я успеваю сказать, остановленная его свирепым мутным взглядом крокодила-убийцы.

— Не помню, — шевелятся его челюсти, пока сфокусированный на мне деревянный взгляд остаётся неподвижным, — чтобы разрешал тебе входить в свой кабинет без спроса. Это раз. Называть меня по имени. Это два. Ну а про невыполнение своей работы мы ещё отдельно поговорим. Это три.

— Эйвер, я знаю, чего добивается Хиттон, — не обращая внимания на его угрозы, кладу на стол распечатки. — Это его третья сделка по слиянию за последние два года, и ему точно не нужен Роберт Картер в правлении. Нужны только его отели.

— Хочешь сказать, что это поглощение? — склоняется он над бумагами, тут же включаясь в суть.

— Картер уязвим, он выбрал неподходящую страну для строительства и не вернул вложенные деньги из-за напряжённой политической обстановки. И пока конфликт затягивается, он согласен на всё, даже прописать имя «Хиттон» на фасаде своих отелей, лишь бы сохранить их. А Хиттону, наоборот, не нужен балласт. Он оставит самые прибыльные, а остальные отели закроет.

По лицу Ханта ничего нельзя прочитать. Уверена, большую часть того, что я сказала, он знает, но проверить остальное у него просто не было времени. Ива явно сбивает его с толку. Действует так, как она никогда раньше не поступала: неожиданный звонок, внезапная встреча в холле «Блаженного Августина» с клиентом, хотя Хант ехал на свидание с самой Ивой. И вторая поспешная встреча в офисе после бурной ночи, пока Хант не опомнился.

— Я к Картеру, — отшвыривает он бумаги и порывисто встаёт. — И, кстати, — останавливается в дверях, не поворачиваясь, — красивое платье.

— Спасибо! Галстук тоже ничего, — выхожу я вслед за ним.

Хант этого не знает, но в глянцевом полотне стены на пару мгновений отражается его довольно ухмыляющаяся рожа. А потом он исчезает за поворотом к лифтам.

Пусть ухмыляется. Два — два. Это тёмно-бирюзовое платье я всё же выбрала не зря. И кофе с зефиром, уверена, ему тоже понравился.

Но к кофе, как кота к лотку, я его ещё приучу.

А сейчас, надеюсь, он сомкнёт челюсти покрепче на шее этой мелкой хищницы Ивы Уорд, и она оставит затею одержать верх над непобедимым Эйвером Хантом.

Или… он на ней наконец женится.

— Анна, — голос Моргана заставляет меня вздрогнуть. Второй раз за день меня застают врасплох.

— Да, Йорн, — разворачиваюсь на каблуках, скрещивая ноги.

— Ты очень помогла мне вчера, и я не могу устоять, чтобы не оказать тебе ответную услугу, — улыбается он, демонстрируя белоснежные, как ткань его рубашки, зубы.

— Я бы предпочла, чтобы великий Йорн Морган был мне должен, но любопытство не позволит мне отказаться, — киваю на его предложение проследовать в кабинет и внутренне сжимаюсь. Ох, не стоит обольщаться любезностью Йорна, как и его улыбкой.

Они с Эйвером так непохожи.

Как день и ночь. Как север и юг. Как театральные маски: комедия и трагедия.

Темноволосый мрачный строптивый Хант. И худощавый улыбчивый блондин Морган.

При всей своей внешней открытости и дружелюбии Морган хитрее и гибче. А несгибаемый Хант упрямее, вероломнее и жёстче. Когда они работают в паре, нетрудно догадаться, кто из них плохой полицейский, а кто хороший. Но проблема в том, что они никогда не работают вместе.

Есть клиенты Ханта, есть — Моргана. У каждого своя секретарша и подручные. Своя территория, сильные и слабые стороны, свои приёмы работы. А ещё Морган лет на десять старше и питает слабость к орхидеям, современному искусству и темнокожим женщинам. Хоть с этим мне ничего не грозит.

— Я тут навёл кое-какие справки, — пропуская меня в кабинет, Йорн красноречиво показывает глазами в сторону Клары, — и у меня совершенно случайно оказались два билета на премьеру в Оперу.

Жестом иллюзиониста он извлекает из кармана и протягивает два бумажных прямоугольника.

— Опера?! — поспешно пытаюсь превратить вопль ужаса в восторг.

— Соня Йончева в «Тоске», говорят, великолепна, — занимает Йорн место за столом. — Сопрано Тоски и тенор Каварадосси, что, как всегда, играют положительных героев, несомненно, хороши, но мне больше по душе злобный баритон Скапиа. А тебе?

— А я люблю музыку Пуччини, — кручу в руках билеты.

И да, я знаю о судьбе пылких влюблённых, рассказанной в бессмертном произведении, но это и пугает. Я не говорила о любви к опере Кларе, напрасно Йорн намекал на неё как на источник информации, потому что я терпеть не могу оперу, но зато точно знаю, кто любит — мой отец. А ещё Йорн достал билеты из кармана, а значит, привёл меня в свой кабинет не за этим.

— Благодарю, — прижимаю к груди подарок. — И для чего же я здесь на самом деле?

— Прикрой дверь.

К тому времени как я возвращаюсь, на столе ко мне лицом уже лежит серая папка. Серая, значит, согласно установленного в компании цветового кода, это личное дело. И судя по всему — моё.

13. Анна

— Ты же понимаешь, что я довольно хороший юрист, — склоняет голову Йорн. — А все хорошие юристы ценят своих клиентов и уж, конечно, владеют информацией не только о делах их компаний, но и о членах их семей.

Взгляд его водянистых глаз словно грустнеет, с пристрастием изучая моё лицо. Но отец не зря выложил кругленькую сумму за курс театрального мастерства — я держу морду кирпичом и рот на замке. Потому что и этот приём мне знаком: он ждёт, что, испугавшись разоблачения, я разболтаю больше, чем он на самом деле знает. Но я молчу и надеюсь: а вдруг пронесёт?

— Так и зачем ты здесь на самом деле, Анна Ривз? — держит меня его взгляд словно канатами, не позволяя пошевелиться. — Я ведь не перепутал? Ты не Анна Визе? Не Анна Дайсон?

Не пронесло. Увы, он не блефует. Он знает точно, кто я. И не врёт. Информацию он действительно получил из первых рук — от моего отца.

— Нет. Анна Ривз.

— Отлично, — показывает он рукой на стул. — Тогда я хочу знать правду.

— Это и есть правда, — присаживаюсь я на краешек. — Мне нужна была работа. И я её нашла.

— Говорят, полуправда хуже лжи. И ты пришла не за работой, а что-то собиралась сообщить мне. Я прекрасно видел, как ты топталась у двери. Так что ты хотела сообщить кроме того, где всю эту неделю обедает твой бывший муж?

— Это уже неважно, — помня угрозы Дайсона, не тороплюсь сообщать о его тёмных делишках, каким бы разочарованным сейчас не выглядел Йорн.

— Ошибаешься. Важно всё. И я не знаю, что за причины у тебя скрывать, кто ты на самом деле от Ханта, свято верю, что ты не хочешь это обратить ему во зло. Ведь так? Хотя этого напыщенного павиана и стоит немного проучить, — Морган улыбается, словно худшая часть разговора уже позади. На самом деле, уверена: он как раз подходит к ней вплотную. — Но у меня к тебе предложение. Я ничего не говорю Эйверу, раз уж ты так дорожишь своим инкогнито, но ты расскажешь мне всё, чем я могу надавить на твоего бывшего мужа.

Ха-ха! Эйвер, может быть, и самовлюблённый павиан, но ведь не глупее Йорна. Он и без его подсказок всё прекрасно узнает. Да что там: я и сама ему всё расскажу. Не такая уж это и великая тайна. Или Морган считает меня наивной папиной дурочкой?

— Йорн, мне действительно нечего сказать. Я шла рассказать про инсайдерские сделки, но вы сами добыли эту информацию.

— Чушь, — откидывается он к спинке стула. — У твоего мужа было более десяти процентов компании «Униклон», которые он продал за несколько дней до того, как они обесценились. Только ленивый не попытался бы обвинить его в инсайде. Но уверен, Дайсон выкрутится, а мы с твоим отцом окажемся там, где начали.

— Что бы вы ни нарыли лично на Дайсона, всё это не имеет значения. «Пайз» его просто уволит, наймёт нового юриста и снова начнёт давить на «Визерикус», — пожимаю плечами.

— Да хрен там, — качает он головой. — Они и наняли Глена Дайсона именно потому, что он, как никто другой, знает о истинном положении дел «Визерикуса» и, как никто другой, ещё труслив и продажен. Ой, только не надо, — поднимает он руку на мой нетерпеливый жест. — Не надо этих громких слов об адвокатской тайне и соглашении о неконкурировании. Дайсон не имеет права делиться коммерческой информацией о своём бывшем клиенте. Но тебе ли не знать, милая Анна, как много есть способов обойти это соглашение.

— «Пайз» избавится от Глена, едва его прошлое начнёт препятствовать сделке — и всего лишь.

— Я был уверен, что ты умная девочка, — забирает он серую папку, которую я так и не открыла, и небрежным жестом бросает в ящик стола. — Вот за этим я тебя и позвал. И поскольку теперь ты мне должна за то, что Хант не услышит от меня ни слова, а твой отец отправится на вожделенную премьеру, то придётся тебе постараться, чтобы твоего бывшего муженька не уволили и он разыграл свою партию по моим нотам. Я не хочу раздавить его как клопа, я хочу прижать его к ногтю и держать там так долго, сколько потребуется. То есть пока твой отец не осуществит поистине рекордную по сумме сделку, но не с «Пайзом». С «Мирк».

— То есть всё это в интересах моего отца?

— Да и в твоих собственных. Ведь ты его единственная наследница. И я обещаю, что твой отец сказочно разбогатеет, если мы будем держаться вместе.

— А вы, видимо, планируете разбогатеть вместе с ним? — встаю я, давая понять, что разговор окончен. — Уверена, он обещал вам щедрые проценты.

— Обычные, — скромно пожимает он плечами. — Но я знал, что ты достойная дочь своего отца, — поднимается следом Йорн. — И кстати, рекомендую перед представлением поужинать в ресторане Оперы. Классический копчёный лосось у них великолепен.

— И кстати, — повторяю его интонацию, — за эти билеты я ничего не должна. И вы мне — тоже. Но если вдруг в следующий раз вам понадобится помощь, просто попросите, Йорн. И, возможно, Хант разрешит мне её вам оказать.

Не знаю, хлопает ли он вслед мне своими белёсыми ресницами, но отец всегда учил меня не позволять собой манипулировать. А ещё никогда ничего не давать, не получив что-то взамен.

Я сама пришла предложить помощь, но Морган вывернул всё так, что я теперь якобы обязана это делать, чтобы помочь отцу, да ещё пытался меня шантажировать. Вот хрен ему! Я сама во всём признаюсь Ханту.

Но пока его нет, стоя по центру пустого кабинета Эйвера, кипя от гнева, звоню отцу.

— Да ни хрена подобного, — возмущается тот после оглашения подробностей разговора с Йорном. — Пате-де-Кампань с маринованной свёклой намного вкуснее.

— Пап, это единственное что тебя беспокоит? Лосось вкуснее или паштет? Да какого чёрта ты вообще говорил обо мне Йорну? Тем более, какое право имел соврать, что я люблю оперу? — не слушаю я его гастрономическую тираду.

— А как по мне, так отличный план, — и не думает он извиняться. — Я же знал, что он достанет билеты. Ну а моя дочурка, конечно, пригласит своего престарелого отца на премьеру.

— Ни за что! Теперь — ни за что!

— Как?! — обиженно сопит отец.

— А вот так. Найду себе спутника, который не будет нечестным образом меня использовать.

— Милая, — смеётся мой отец раскатистым басом. — Если ты найдёшь того, кто согласиться пойти с тобой на премьеру «Тоски», я благословлю вас не задумываясь. Я тебе уже говорил, что первый раз в оперу меня привела твоя мама?

— Тысячу раз, пап. И кстати, Йорн сказал, что прижал Глена «Униклоном».

— Пф-ф-ф! Да это как пугать бабу толстым хр…, - он виновато покашливает, передумав заканчивать свою фразу. — В общем, ты большая девочка, всё поняла.

— Да, как ежа голой задницей.

— Точно, точно. Но в выходные я тебя всё равно жду.

— Обязательно, пап, — я вешаю трубку, не прощаясь.

И на что я только надеялась, когда звонила отцу? Думала, он признает, что был не прав? Ага, держи карман шире.

А когда решила поквитаться с Хантом? Ведь явно была не в своём уме.

Йорн Морган попытался использовать меня в первый же день. Дайсон узнал, что я устроилась в «Морган & Хант» и тоже не оставит в покое. Сколько времени понадобится Эйверу Ханту, чтобы вывести меня на чистую воду? Наверняка и он уже всё знает.

Надеюсь, он хоть не позволит Картеру подписать убийственный контракт с «Хиттоном». И на этом мою недолгую карьеру его секретаря, возможно, мне стоит считать оконченной. Вряд ли ему нужны связанные со мной проблемы.

Жаль, что не получится приучить его к кофе с зефиром. Где-то в моих дневниках я, возможно, по ошибке записала, что он его любит так, как готовила его мама.

Но не хочу сейчас нарываться. Если он вернётся злой, точно с треском меня уволит. А это пока не входит в мои долгосрочные планы.

Беру свою сумку и вызываю лифт. В конце концов, обед никто не отменял.

Позволю себе пончик. Заляпаю пудрой свежую газету. Проветрю мозги. Подумаю в одиночестве.

Эх, зря я не отсудила у Дайсона его бультерьера. Свинопёс хоть избалованный и носит гордую кличку Нарцисс, но он один никогда не пытался меня использовать.

И вечером дома ждал бы хоть кто-нибудь, с кем всегда можно поговорить.

Он выслушает и не станет перебивать. И в чём бы ты ему ни призналась — не упрекнёт. А ещё не изменит, не бросит, не будет навязывать своё мнение. Согреет, промолчит, оближет и понимающе вздохнёт.

14. Эйвер

— Не понимаю, Роберт, зачем ты тратишь на меня деньги, если документы подписываешь, не посоветовавшись с юристом, — вхожу я в просторный офис Роберта Картера как раз в тот момент, когда он заносит дорогую ручку над договором, как меч, на который собирается броситься грудью. А довольный Адам Хиттон улыбается, готовый принять его добровольную жертву.

— Я привык думать самостоятельно, Эйвер, — поднимает Картер благородное лицо старого вояки с лучиками морщинок у глаз. И вселенская усталость в его взгляде, появившаяся после года разочарований и неудач, не оставляет сомнений: он прекрасно осознаёт самоубийственность этого контракта. Просто не перекладывает на меня ответственность за своё решение. Он устал бороться. Только я не устал.

— Рад тебя видеть, — короткий вздох, как короткая отсрочка казни, что отложена, но не отменена. Роберт встаёт, чтобы пожать мне руку. — У меня как раз есть несколько заданий для тебя, Эйвер.

— Только сделка с «Хиттоном», видимо, в этот список не входит.

— Нет, — Картер обречённо опускается обратно на стул, пока с выбритого до синевы лица Адама Хиттона улыбка сползает как пена под струёй воды.

— А жаль, — подхожу вплотную к массивному столу. — Иначе бы ты знал, что Адам редко вкладывается ради долгосрочной перспективы, что бы он тебе ни обещал. Ему нужна прибыль здесь и сейчас. Правда, Адам? И сколько отелей Роберта соответствуют твоим запросам?

— Будь добр, объяснись, Эйвер, — постукивает Картер по столешнице из альпийского дуба не пригодившейся пока ручкой. — И если собираешься соврать сделку из обиды, что я не поставил тебя в известность, то это лишнее.

— Нет, Роберт, какие обиды. Профессиональная этика не позволяет мне оспаривать решение клиента. Но как твой друг, я не могу молча смотреть, как ты подписываешь смертный приговор.

— Эйвер, ты не прав, — мягко, снисходительно, прямо-таки по-отечески возражает Хиттон, лениво развалившись в кресле. — Сделка честная. Условия устраивают обе стороны.

— Странно только, что ты тоже приехал в одиночестве. И что ещё более странно — как раз в то время, когда твой юрист активно убеждала меня, что вы рассмотрели наше встречное предложение, но пока не готовы его подписать.

— Видимо, мой юрист тоже не в курсе последних изменений, — и не думает признаваться Хиттон.

— Не многовато ли совпадений, Адам? И если я не прав, то скажи: почему тобой закрыты отели, купленные в прошлом году? Почему распроданы купленные два года назад?

Вальяжную расслабленность сытого кота с дородного Хиттона снимает как рукой. Он подскакивает и пытается доказать мне, что его вынудили обстоятельства и экономические трудности. Убедить, что это не имеет никакого отношения к отелям Картера. Размахивает коротенькими ручками и выкрикивает ругательства, сотрясая пунцовыми щеками.

Его эмоциональность как нельзя кстати. И Картер быстро смекает что к чему. Он закрывает папочку договора, аккуратненько отодвигает её от себя и, выслушав всё, что гневно выплёскивает в эфир Адам, приглашает нас обоих всё же присесть и поговорить.

Не знаю, насколько честен Хиттон, объясняя свою прошлую позицию. И кто из них врёт: Ива, что и словом не заикнулась о поглощении. Или Хиттон, который уверяет нас, что изначально хотел равное партнёрство с Картером, но его убедили: он может без труда выторговать условия пожёстче.

В конце концов мне удаётся настоять на своём по каждому пункту договора. Адам при мне связывается с Ивой. И я боюсь даже представить, что ждёт меня вечером, когда этот новый договор будет подписан.

Нет, я не готовлю оправдательную речь, пока еду домой, мне не в чем оправдываться — я просто в очередной раз победил. И сделал даже больше: помог одному хорошему человеку сохранить свой бизнес, а второму — выгодно вложить деньги.

Покупаю полдюжины стейков Рибай.

Ив не убедят мои слова, что бы я ни сказал, но жареное мясо с хорошим вином, пожалуй, — отличная увертюра к предложению, которое я хочу сделать. Плюс тягучий ямайский регги. И на всякий случай беру старый романтический фильм — иногда на неё находит.

Ив приезжает, когда я уже сам готов позвонить. И удивляет меня прямо с порога. Не уклоняется от приветственного поцелуя. Равнодушно бросает на стол подписанные договора. И прежде чем я успеваю завязать фартук, чтобы начать жарить мясо, утягивает на кровать.

— Подожди, подожди, шальная моя, — пытаюсь я сопротивляться.

Но куда там! Она опрокидывает меня как шторм утлое судёнышко. И набрасывается с такой страстью, что я и опомниться не успеваю.

Распластанный, как медуза на камнях, я с трудом перевожу дыхание, чтобы спросить:

— Что это было?

— Мой прощальный подарок тебе, — натягивает Ив кофточку. — Меня уволили. Впрочем, это уже неважно. Я улетаю через пару часов.

— Тебе не обязательно уезжать, — прыгаю на одной ноге, надевая брюки. — Ты можешь найти работу и здесь.

— Нет, Эйви, — усмехается она, рассматривая коробку с «Великим Гэтсби». — Но спасибо, ты так старался сделать этот вечер сносным.

— Я хотел сделать этот вечер приятным и, возможно, запоминающимся. И кое о чём тебя спросить.

— Как я себя чувствую, после твоей очередной победы? — сама наливает она вино и садится, поджав ногу, у барной стойки. — Или после секса?

— После такого секса, я думаю, мы квиты, — надеваю я фартук и включаю жаровню. — Ты практически отымела меня.

— Я и отымела тебя, Эйв, хоть ты этого ещё не понял, — приподнимает она бокал, предлагая присоединиться.

— Что? — с тревогой поворачиваюсь на папку с документами.

— Нет, нет, расслабься, с договором всё в порядке, — покачивает она рубиновую жидкость в бокале, сделав глоток. — Даже не знаю, на что я надеялась, когда просила, чтобы ты мне уступил. Но помнишь, я сказала, что это важно?

— Конечно. Что тебе нужна эта работа, — выкладываю мясо. Стейки шипят на раскалённой решётке, и приходится повышать голос, чтобы перекричать этот звук. — Но не Хиттон, так будет кто-то другой. Ты талантливый юрист, Ив, ты найдёшь новую компанию, новых клиентов.

Не хочу предвосхищать события. Но я хочу предложить ей не только попробовать пожить вместе, но и работу в «Морган & Хант».

— Дело не в компании, Эйвер. Я выхожу замуж.

«Что?» — я не произношу это, только открываю рот, глядя, как Ив улыбается мне в лицо, но сказать ничего не могу.

— Да, я помолвлена. И если бы сделка прошла удачно, и я не потеряла этого клиента, меня бы сделали старшим партнёром компании, и свадьбу пришлось бы отложить. Но видимо, всё, что ни делается, — к лучшему, — отставляет она недопитый бокал. — Счастливо оставаться, Эйвер Хант. Спасибо за незабываемый ужин.

— И ты пришла ко мне, но промолчала, что помолвлена? — догоняю её у двери.

— Да, — натягивает она плащ, — прекрасно зная твои принципы. Понимая, как для тебя это важно. Я хотела, чтобы ты трахнул несвободную женщину. Как себя чувствуешь, Эйви?

— Ты так хотела победить? — я, наверно, глупо выгляжу в фартуке, с щипцами для мяса в руке, но это последнее, что меня сейчас беспокоит.

— Нет, Эйв, не победить. А просто тебя поиметь. И я тебя поимела, независимо от того, чем закончилась эта сделка.

В её глазах блестят слёзы, но решимость с которой она открывает дверь, не оставляет ни грамма сомнений, что она уйдёт.

— За что ты так со мной, Ив? — я не пытаюсь её удержать, но она сама останавливается.

— За что? Ты ещё спрашиваешь, за что? — она затягивает пояс, откидывает блестящие тёмные волосы за спину. — За то, Эйв, что за эти десять лет ты так ни разу и не сказал то, что я хотела услышать. Как ты относишься ко мне, Эйв?

— Ты нужна мне, Ив. Важна мне. Ты часть моей жизни. Я хотел…

Чёрт! Я знаю, что она хочет услышать. Мне невыносимо видеть слёзы в её глазах. И мне очень хотелось бы произнести эти три чёртовых слова. Но я не чувствую этого. И не могу ей соврать.

— Хотел… что? — вскидывает она подбородок.

— Не важно. Уже не важно. Надеюсь, ты будешь счастлива, Ив. От всей души желаю тебе долгой и благополучной семейной жизни.

— Надеюсь, так и будет. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на тех, кому мы не нужны. И тебе не хворать, Эйвер!

Хлопает дверь.

По квартире разносится запах горелого мяса, а я так и стою: с дурацкими щипцами в руке, не в силах пошевелиться. Оглушённый, раздавленный, опустошённый. И даже не знаю, что больше меня убивает: то, что она ушла, то, что выходит замуж, или то, что она растоптала всё, чем я так дорожил.

15. Анна

Свежие газеты полны скверных новостей.

Найден подвох в новой амнистии капиталов. Выявлены убыточные пенсионные фонды. Умер владелец сети магазинов здорового питания Оливер Солл. А высокомерная сучка Аманта Уайт вышла замуж за сынка директора текстильной компании.

Но простые углеводы творят чудеса. Всего лишь густо посыпанный сахарной пудрой пончик, а градус моего настроения резко уходит с заморозков в оттепель. И даже не знаю, что меня больше веселит — оттопыренные уши пухлого наследника текстильной империи или кривоватая улыбка Аманты, наконец-то отхватившей кусок пожирнее в прямом смысле этого слова.

Усугубляю калорийный беспредел большим стаканом кофе со сливками прямо у фургона с выпечкой. И, примерно прикинув, что этот отрыв мне будет стоить сорокаминутной пробежки в хорошем темпе, возвращаюсь к работе.

Теперь не пугает даже предстоящий разговор с Хантом.

Хоть и поглядываю на поворот к лифтам на каждое движение в коридоре, работы много. Вникаю в текущие дела. Проверяю оформленные документы. Разбираю почту.

Только когда чернильные сумерки сменяет расцвеченный неоновыми огнями вечер, понимаю, что Эйвер сегодня не придёт. Рука сама тянется к телефону. Окидываю взглядом подготовленные документы, но, к сожалению, в них нет ничего срочного. И вряд ли Ханта растрогает забота его секретарши, если я спрошу, всё ли у него в порядке, а не обрушу на него какую-нибудь экстренную новость.

Уставшие глаза не скажут мне за это спасибо, но в последней надежде тяну время: то нахожу в документе пропущенные запятые, то берусь заново просматривать список его клиентов. Выключаю компьютер, когда в офисе почти никого не остаётся.

И по закону подлости в пустом фойе первого этажа натыкаюсь именно на Эйвера.

— Мистер Хант.

— Анна, — кивает он на ходу, и не думая останавливаться.

В тонком пуловере, засунув руки в карманы, он проходит мимо, пока я ищу повод его окликнуть. Даже сбросив официоз строгого костюма, даже со спины он кажется напряжённым. Но ни черта не понять по его упругой, уверенной походке.

Его высокая фигура исчезает за поворотом, а я всё медлю. Всё сомневаюсь: упустила я подходящий момент поговорить или нет? Ведь чем дольше тяну, тем больше похоже на то, что я скрываю от него правду.

И чёртова квартира, в которой я натыкаюсь то на любимую кружку Глена, то на ручку шкафчика, которую он сломал, то на обглоданную Нарциссом юкку в кадке, не добавляет оптимизма.

Эйвер разозлится и вышвырнет меня. А я вместо того, чтобы сравнять счёты с судьбой, добавлю ещё одно жестокое разочарование в свой послужной список. Справлюсь ли я с ним? Переживу? Махну рукой?

Ни документы, что я принесла с работы, ни телевизор, ни книга — ничто не помогает отвлечься от неприятных мыслей. В уме крутится дурацкий несостоявшийся разговор. Подбираю правильные слова. Отвечаю на возможные вопросы. И всё время вспоминаю жёсткую спину Ханта.

Да к чёрту сомнения!

Джинсы. Волосы в узел. Мешковатый свитер. Пусть у Эйвера будет поменьше зрительных раздражителей. Зато побольше простора для воображения. Насколько я знаю, чем сложнее загадка, тем сильнее хочется её разгадать.

Уверенность в правильности принятого решения пухнет как тесто, замешанное на безрассудной отваге. Растёт, как на дрожжах, пока я ёрзаю в спешащем по городу такси.

Только рабочий кабинет неожиданно осаживает холодной пустотой. И обескураживает запахом жареного мяса. Едва уловимый, в этом царстве дерева, кованного металла и идеального порядка он лишний, неправильный, вне закона, но я его так остро чувствую.

«У Ханта что-то случилось?»

Не знаю, как с этим связано горелое мясо, но, осматриваясь по сторонам, легко нахожу подтверждения своей догадке.

Пустая подставка из-под шара для боулинга. По центру ряда она зияет как выбитый зуб. И место от исчезнувшей бутылки виски — как прореха в идеальном полотне шкафа.

Ещё Эйвер примял задницей разложенные документы, пока пялился в окно. Значит, о чём-то думал.

Взял шар, прихватил выпивку, пнул стул, косо приставленный к столу, оставил распахнутой дверь. Значит, был зол и расстроен. И есть только одно место, где в таком состоянии его можно найти.

К счастью для него или к несчастью, но я знаю, что это за место — боулинг-клуб «Лакки Страйк».

Тихая музыка. Приглушённый свет. Блестящие дорожки.

Несложно увидеть единственного игрока в пустом VIP-зале.

И великолепный с любого ракурса Эйвер Хант двигается в размеренном, сомнамбулическом, пугающе монотонном ритме.

Три шага, выпад, бросок. Звук падающих кеглей. Страйк. Глоток виски. Возвращённый шар уверенно ложится в правую руку. И снова три шага. Выпад. Бросок. Страйк.

Я переобуваюсь в специальные ботинки. Если Хант меня и видит, то никак не демонстрирует это. Вернее, даёт понять, что ему плевать.

Но я не уйду, даже если он будет меня гнать.

Он один. Он пьёт. Он бросает шары. Ему чертовски плохо. Разве я могу такое пропустить?

Но я пришла не злорадствовать. Скорее наоборот.

Он бесконечно одинок. Я знаю, каково это. И я его не оставлю. Даже если этот стоик возомнил, что никто ему сейчас не нужен.

Страдания, причинённые не мной, не считаются. И мне не интересен сломленный враг. Я хочу победить в честном бою. Исцелю, помогу, утешу, вытру слёзки, прижму по-матерински к груди, протяну руку помощи, а прибью потом, когда он поправится.

Три шага, выпад, бросок. Страйк.

Моё появление не заставило его промазать.

— Я думал, ты так и не рискнёшь, — усмехается он.

Думал, я топчусь в нерешительности? Боюсь нарушить его гордое уединение? Ох уж мне эти самовлюблённые мученики.

— Зря старалась, мне не нужна компания.

— Я не играю, — игнорирую его враждебность.

— Зачем же пришла?

Три шага. Выпад. Бросок. Страйк. На табло загорается очередной крестик. Из ополовиненной квадратной бутылки Эйвер наливает ещё глоток в свой стакан.

— Поговорить, — опускаюсь в неудобное пластиковое кресло, давая понять, что никуда я не уйду. Пусть не пыжится и напрасно не давит на меня своим презрением.

— И о чём же? — оценив мой упрямый вид, он щёлкает пальцами, чтобы бармен принёс ещё один стакан.

— Я не пью виски, — нестерпимо хочется отодвинуть сиденье, чтобы не упираться коленями в Ханта, если тот сядет напротив. Но оно приделано намертво, только вращается, а Эйвер стоит.

— Это скотч, — словно не слыша отказа, Хант наливает в принесённый стакан яркую красно-оранжевую жидкость. И молча держит его, пока я не беру. — За твой первый рабочий день?

— За знакомство, Эйвер, — приподнимаю стакан. Он всё равно заставит меня выпить, так хоть отстою своё право называть мистера Ханта на «ты».

— За знакомство, Анна, — усмехается он, глядя как, выдохнув, словно перед казнью, я вливаю в себя крепкий напиток. К счастью, скотч идёт довольно мягко. Я не поперхнулась, не закашлялась, даже не поморщилась.

Надеюсь, не разочарованный этим зрелищем Хант тоже делает уверенный глоток. Пустой стакан со стуком возвращается на стол. А упругая задница Эйвера таки втискивается в узкое пространство сиденья. Судя по тому, как непринуждённо он поддёргивает на коленях брюки, Его Величество согласилось принять мою компанию. Ненадолго. Присмотреться. А там как пойдёт.

16. Анна

— Так о чём ты хотела поговорить?

— Мой отец — Лион Визе, — перехожу прямо к сути. Глядя на равнодушное строгое лицо Ханта, вводные слова кажутся такими излишними.

— Я в курсе, — никакой реакции, кроме едва дрогнувшего уголка губ.

Хант вновь наполняет стаканы.

— Мой бывший муж — Глен Дайсон.

— Да, я уже понял, что ты пришла с признанием, — Эйв бросает на меня быстрый скучный взгляд. — Только расскажи что-нибудь, чего я не знаю.

А я-то себя накрутила! Вот говнюк, хоть бы для приличия удивился.

— Аманта Уайт вышла замуж за Дерека Стоуна, — беру свой стакан.

Исподлобья Хант пару секунд рассматривает меня с удивлением.

— Понятия не имею кто это, — поднимает он свой, — но давай, что ли, выпьем тогда за их счастливую семейную жизнь.

— За Аманту! — Второй глоток идёт даже лучше первого. Хотя по-хорошему я должна бы поперхнуться. Ведь эта Зубочистка Аманта мало того, что вечно ела, как не в себя, и не толстела, пока я считала каждую калорию, так ещё получила должность руководителя проекта по музыкальному праву, на которую претендовала я. Кто бы мог подумать, что сегодня она мне поможет. Судя по тому, как расслаблено кладёт руку на спинку соседнего стула Хант, ему интересно, он снизошёл меня оставить.

Старая злость на Аманту или скотч даже немного снимают нервную дрожь, которая всё же пробирает меня в присутствии босса, как бы я ни храбрюсь. Но ненадолго. Хант встряхивает меня своим вопросом.

— Почему вы развелись? — и прежде чем я успеваю собрать в кучу мысли, что разбегаются в панике как тараканы, Эйвер предупреждающе поднимает палец. — Только давай никакой херни о том, что не сошлись характерами.

— А разве об этом не писали во всех газетах? — усмехаюсь я.

Или он хочет говорить на темы, что мне неприятны? Чтобы я сама сбежала? Не дождётся. И очередной раз рассказывать то, что он уже и так знает — ищи дураков. Я не буду говорить ни о своём браке, ни о разводе. Особенно с Эйвером Хантом. Задираю подбородок. Пусть прочитает по глазам, что его это не касается.

— Мне жаль. — Кто бы сомневался, что знаки «Стоп» и сигнальные ленты не для него. Эйвер, как всегда, прёт напролом. — Правда, жаль, — теплеет его голос. — Как ты с этим справилась?

— Никак. — Не свожу я глаз с Ханта. И, может, это просто эффект хорошего шотландского виски, но мне мерещится, будто ему не всё равно. Он смотрит так, словно хочет заглянуть внутрь. Внутрь моей боли, обиды, разочарования. Странно, что никто, кроме бессердечного Ханта, за прошедших кошмарных полгода не спросил: а справилась ли я?

— Тогда как ты с этим живёшь?

Разрази меня гром! Но ему правда не всё равно. Только дело не во мне. Ему интересно, потому что его, возможно, тоже бросили. И, кажется, именно сегодня. И, кажется, я точно знаю кто.

— Просто живу, — пожимаю плечами. — Но моя история вряд ли похожа на твою.

— Они ведь расстались? — игнорирует он моё замечание. Сосредоточенно, внимательно ждёт откровений. — Глен со своей подружкой?

— Глупо, правда? — Да чёрт с тобой! Я расскажу, раз ты хочешь знать. Не жалко. — Я бы поняла, женись Глен на ней. Но он бросил её, едва мы развелись, и нашёл новую. А потом очередную. А после — ещё одну. Словно это просто был повод от меня избавиться.

— Уверен, что это не так, — возражает он неожиданно эмоционально. — Просто он слабак. Жалкий трус, которому не хватило мужества признать, что он тебя недостоин, — хрипловатый голос Эйвера звучит жёстко, но словно клещами вырывает из груди забитые Гленом гвозди. — И не вздумай чувствовать себя виноватой. Ты была слишком хороша для него. Ему страшно, что он тебя потерял. И ещё страшно, что ты в нём не нуждаешься. А вот он без тебя не может.

— Он пытается выкупить компанию отца для «Пайз», — возражаю я, слегка теряясь от такой мощной поддержки. И даже завидую клиентам Ханта, которых он защищает.

— А знаешь почему? — он ждёт, пока я посмотрю на него и пожму плечами. — Ты слишком просто согласилась на развод. Отдала ему, подписала всё, что он просил.

— Я не хотела с этим затягивать. Отрубить, избавиться и забыть, — невольно морщусь, вспоминая тот кромешный ад, через который пришлось пройти.

— А он наоборот. Хотел медлить, тянуть, усложнять, чтобы постоянно напоминать о себе и присутствовать в твоей жизни. Анна, «Пайз» для него — всего лишь способ быть у тебя на виду. Уверен, дня не проходит, чтобы он не нашёл повод тебе позвонить или заехать.

— И откуда только ты такой умный? — развожу руками, лишь подтверждая, насколько он прав. — Действительно не было дня, чтобы Глен не объявился.

— Я зарабатываю этим на жизнь, — улыбается Хант. — И, кстати, неплохо зарабатываю.

— Читаешь по глазам?

— Нет, просто вижу людей насквозь, — небрежно отмахивается этот самоуверенный засранец. — Ну, с твоим бывшим и так всё понятно. А у тебя кто-нибудь есть?

И небрежная расслабленность Ханта может обмануть кого угодно, но его напряжённые скулы — не меня. Он стиснул зубы, ожидая ответа? Интересно, чего же он ждёт?

17. Анна

— А это имеет значение? — переспрашиваю я Эйвера. — Есть у меня кто или нет?

Задницей чувствую подвох. Он меня разговорил, а теперь провоцирует? Ведь явно напрашивается с ним пококетничать, нарушить субординацию, игриво улыбнуться, невинно спросить: «А у тебя?».

Или проверяет, как я отношусь к тесным отношениям босса с секретаршей? После того, как дал понять, что неплохо разбирается в людях?

Нет, я не для того пришла, чтобы всё испортить. И мне точно не нужен случайный перепих с отъявленным бабником Эйви Хантом и коротенький романчик, которым он, возможно, решил подлечить сегодня свои душевные раны.

Я точно не собираюсь вестись на это, как бы неправильно он не истолковал мой приход. Но врать о своём одиночестве тоже не собираюсь. Особенно после того, как мы выяснили, что он и так всё обо мне знает.

— Не имеет, — улыбается Хант загадочно и правильно расценивает мой выжидающий взгляд. — Значит, нет.

Определённо он хорош в своей многозначительности. «Не имеет» в значении «для него» или вообще? «Нет» — как мой отказ переспать или как подтверждение, что у меня никого нет? Но что бы он ни вложил в свои слова, я всё же рада, что на самом деле он не читает мои мысли.

— Нет, у меня никого нет. И это не имеет значения для работы, — вношу я ясность.

— Возможно, но видишь ли, — поднимает Эйвер тяжёлый толстостенный стакан. Покручивает его в руке. И взгляд его, обращённый на меня, неожиданно становится таким же увесистым. — Рабочий коллектив — он как семья. И я хочу, чтобы ты знала: если твой ублюдочный Дайсон или кто-то другой попробует тебя обидеть, я лично начищу ему рожу.

— Спасибо за столь заманчивое предложение. Но это лишне, — улыбаюсь в ответ.

— Я не шучу, — давит он свинцовым взглядом, ни капли не смутившись. — Ты моя… — короткий вздох, невинная пауза, во время которой он набирает в грудь воздух. Но мне хватает, чтобы испуганно на него глянуть. А ему — моего взгляда, чтобы вдруг запнуться и затянуть паузу. — Моя… личная помощница. А значит, самый близкий мне человек, — не меняется при этом ни его лицо, ни его голос — назидательный и скучный, как житие святых. — Я никому не позволю причинить тебе боль. Я — твой босс. Ты можешь рассчитывать не только на зарплату, но и на мою помощь и поддержку.

— А на руку и сердце? — Чёртов скотч! Честное слово, я выпалила это быстрее, чем успела подумать. Но Хант так уморительно серьёзен, так усердно делает вид, что ничего не было. Я просто не смогла сдержаться.

— Даже не думай! — Как же ему идёт эта злорадная улыбка. Только определённо: его зацепило. И он знает, что я это знаю, иначе не стал бы сразу так отчуждён и зол.

— Ива Уорд всё же обставила тебя с этой сделкой, да? — и не думаю его щадить. Я тоже умею докапываться до сути.

— Конечно, нет, — поднимается он и берёт из лотка свой ярко-алый шар. — С чего ты взяла?

— С того, что ты напиваешься среди недели.

— Пошли, научу тебя играть, — оставляет он мой выпад без ответа. Но пусть даже не надеется, что ему удастся отмолчаться.

Встаю, когда он кивает в сторону промасленной дорожки и тут же уворачивается, когда я протягиваю руки к его шару: — Э, нет. Выбери свой.

Ах ты сраный собственник! Ну ладно, посмотрим кто кого.

— Бери шар, который по весу удобно держать на вытянутых руках, — трёт он рукавом цифры на своём кровавом раритете.

«Поучи меня ещё!» — выбираю шар на семь фунтов, активно делая вид, что следую его совету. И очень стараюсь совершить все ошибки, свойственные неумёхам: задираю шар к груди, топчусь на месте, шагаю не с той ноги, семеню, заступаю за стартовую черту. Но выбиваю страйк с первой же попытки.

— Серьёзно? Да ладно, — довольно смеётся Эйв, ещё не чувствуя подвоха. — Новичкам везёт.

Свой идеально-показательный бросок, как ритуальный танец, он выполняет с грацией распустившего хвост павлина. Передразниваю мысленно: «Да ладно!» Чёртов позёр!

— По глотку? За удачу? — предлагаю ему стакан. Но до того, как он успевает его взять, опрокидываю сама.

Он так и застывает с протянутой ржукой. Словно я сейчас замертво гырохнусь на пол из-за того, что вёыпила из его стакана — такой у нэего взгляд. Какое-то нехорошее чувство. Ощущение, что Хант даже побледнел. И голосом Клары звучит внутри предупреждение «не прикасайся к его вещам». Но будь у него приступ брезгливости, паники или бубонная чума — в стакане сорокаградусный скотч. Да что там в стакане, во мне уже все сорок градусов.

Под пристальным хмурым взглядом Ханта выбиваю второй страйк. А потом допиваю скотч из своего стакана тоже.

— Хм, — разливает он из бутылки последние капли и вдруг уверенно подаёт мне именно свой стакан, единожды уже испачканный моей помадой. Подозрительно прищуривает один глаз. — Говоришь, не умеешь играть?

— Ты невнимательно слушал. Я не сказала: не умею, — звонко ударяю стеклом по стеклу. — Я сказала: не играю. Но теперь играю.

Твой ход, Эйвер Хант!

18. Эйвер

Ощущение, что на мне бифокальные линзы.

В фокусе я вижу только свой бокал в её руках. И губы на стекле, к которому только что прикасались мои. Всё остальное расплывается, кажется блёклым, незначительным, неважным. Второстепенным.

Я не считаю. Затаив дыхание, просто жду. Жду её смятение, растерянность, замешательство. Как у всех. Жду этот удивлённый взгляд, словно она меня только что увидела. Словно во всём мире погасили свет, а подсвеченным остался только я. Что при этом происходит внутри, я могу только догадываться. Но жду, что это произойдёт и сейчас.

— Твой ход, Эйвер Хант, — Анна ставит на стол пустой стакан, который я сам же ей и предложил. Сначала чуть не выбил из рук, когда она приложилась к нему первый раз. А потом сам вручил — убедиться. И почти убедился. Только ничего не происходит.

— Партию на желание? — ещё сомневаюсь, внимательно следя за её реакцией. Но вижу лишь, как выбились из причёски рыжие пряди. И эту родинку над верхней губой. И блеск азарта в глазах. Азарта, а вовсе не вожделения.

— До первого проигрыша, — хлопает она по моей протянутой ладони и, поплевав на руки для пущего эффекта, хватает свой семифунтовый шар.

Игра явно интересует её больше, чем весь из себя великолепный я. Ей глубоко плевать. На всё. На мой феромон. На мою неотразимость. На бутылку скотча, большую часть которого, впрочем, я приговорил сам.

Чёрт! А Дэйв сказал, что алкоголь способствует сближению. Но пока он действует, похоже, только на меня. Или, если верить этому биохимику, на мою кору головного мозга. И совсем не так, как я рассчитывал.

Мне совершенно не нужна была сегодня ничья компания. Особенно женская. Я готов был прогнать эту рыжую, едва она заявилась. Скрипел зубами, что она так близко. Хотел избавиться от неё так быстро, как только смогу. Спровоцировать, обидеть, заставить уйти. И ничего этого не сделал.

Почему? Если бы я только знал.

Если бы хоть немного понимал, что вообще происходит. Потому что теперь я до смерти боюсь обратного. Что она уйдёт. Боюсь спугнуть её. Яркую, сильную, ироничную. Равнодушную. И такую восхитительно нежную в этом бабушкином пуловере, что я задолбался отворачиваться, когда в его широкой горловине мелькает её обнажённое плечо.

— Страйк! — пританцовывает она и трясёт кулачками как маракасами.

Я так странно чувствую себя рядом с ней. Может, пришибленным. Может, растерянным. Но скорее — просто нормальным. Такое забытое чувство.

Она не заводит, не возбуждает, не будоражит. Что-то другое. Незнакомое. Правильное. Спокойное.

С ней легко. И эта лёгкость пьянит похлеще алкоголя.

С ней свободно. А свобода вдохновляет.

С ней просто, словно я знаю её всю жизнь. И эта её природная естественность воодушевляет так, что я готов на совершенно несвойственные мне поступки. Например, уступить.

После нескольких десятков идеальных страйков, ювелирно смазываю удар.

— Нет! Нет, нет, нет, нет, — как можно искреннее уговариваю пошатнувшуюся кеглю. Но мы оба знаем, что она не упадёт.

— Увы, — сочувственно разводит руками Анна. — Смирись, красавчик, ты проиграл.

— Надеюсь, ты ещё не придумала мне наказание, — приглашаю её за столик, когда машина возвращает мой шар.

— Только не надейся меня разжалобить, Золушка, — смеётся она, глядя как я усердно натираю его рукавом.

Ждём, когда нам принесут ещё по глотку скотча, чтобы отпраздновать её победу. А я словно пробую на вкус это чувство: её радость, торжество, успех. Так охренительно приятно проиграть, что ощущаю себя почти героем.

— Что значит «пятьсот двадцать»? — показывает она на логотип на шаре, когда перед нами ставят два стакана.

— В китайском языке цифры «пять», «два», «ноль» созвучны словам «я тебя люблю».

— Ты знаешь китайский? — удивляется она без придыхания к этому фетишу всех девочек — заветным трём словам. И я почти счастлив, что смог её ещё и удивить.

— Нет, но знаю, что в интернете, в переписке, китайцы эту фразу так и обозначают — цифрами.

— Пять. Два. Ноль, — пишет она на пластике стола.

— Пять. Два. Ноль, — показываю пальцами. — А «5.20», то есть двадцатое мая, — ставлю точку между написанных ею цифр. — Считается в Китае днём признаний в любви.

— Ты привёз этот шар оттуда?

— Хотел подарить, — переставляю его со стола на сиденье. — Но пока не нашёл кому.

— Иве Уорд, — не спрашивает она, утверждает.

Вот настырная. Вряд ли она прочитала это у меня на лбу. Впрочем, только ленивые не знали о наших отношениях с Ивой. Долгих, сложных, многолетних. Анна Ривз явно не из ленивых. Да после той же юридической школы. Да после пяти лет брака с юристом и работы в адвокатской конторе.

Я не хотел собирать о ней информацию, но всё же не удержался: собрал, подивился, местами восхитился, кое-что взял на заметку.

— Это было давно. Очень давно, — Проклятье! Ива. От воспоминаний о сегодняшних событиях становится тоскливо. И сам не могу поверить, что она и правда в прошлом. — Она выходит замуж.

— За кого? — Такой естественный, такой невинный вопрос, но Анна задаёт его так, словно спрашивает: «Да как она посмела променять тебя на кого-то? Как можно было найти кого-то лучше тебя?»

Конечно, это всего лишь моя разыгравшаяся фантазия, но почему-то хочется, чтобы она сказала именно так.

— Понятия не имею, — не качаю, скорее, мотаю головой, не желая больше ни говорить об этом, ни помнить. — Даже не хочу знать.

19. Эйвер

— Только давай никакой херни о том, что вы не сошлись характерами, — Анна уверенно ставит передо мной стакан.

— Да, всё немного сложнее, — улыбаюсь, что она подловила меня моими же словами.

— Нет, всё просто, Эйв. И я объясню, если ты не понимаешь, — вздыхает она. — Тебе больно.

— Да, мне больно, — вздыхаю в ответ. — Поверь, я знаю, что это такое. Поэтому давай не будем об этом, Ан.

— Будем, Эйв, — опять не соглашается она и вкладывает стакан в мою руку. — Но у меня есть для тебя хорошая новость.

— Это пройдёт, да? — усмехаюсь.

— Нет, это значит, что у тебя есть сердце, бессердечный Эйвер Хант, — улыбается она.

— Э-э-э… Меня как-то должно утешить, что я не бесчувственный болван?

— Конечно, нет. Кто сказал, что я буду тебя утешать? — невинно пожимает она плечами.

— Я. Но, вижу, зря я как-то наивно понадеялся.

— Конечно. И думать забудь об утешении. Теперь ты должен меня бояться. Ведь я одна знаю, что у тебя есть сердце. И знаю, что его можно разбить.

— Звучит как угроза. Ты знаешь обо мне слишком много, — поднимаю стакан. — Ну что, вероломная? За твою победу?

— Нет, — хитро прищуривается она. — За твоё поражение, непобедимый Эйвер Хант.

Мы допиваем вместе. И вместе выходим на улицу.

Вдыхая прохладный воздух, молча стоим у обочины.

Как много я бы дал сейчас, чтобы узнать, о чём она молчит, но просто ловлю ей такси.

— До завтра?

— До завтра, — открываю дверь машины. И смысл эти простых слов, что завтра мы увидимся снова, как-то неожиданно греет душу.

— И, кстати, не занимай ничем вечер следующей пятницы, — улыбается Анна, садясь в такси.

— Я уже заинтригован. И чем же мы займёмся?

— Пойдём в Оперу, Эйв.

— Нет. Нет! Ты не можешь так поступить со мной. Это же бесчеловечно!

— Я не расслышала, как ты сказал? «Да, да, я проиграл, я сделаю всё, что ты скажешь»?

— Всё, что угодно, кроме оперы.

— В следующую пятницу, Эйв, — смотрит она строго. — И не вздумай сказать об этом Йорну или моему отцу. До завтра!

Захлопываю дверь машины. Стучу по капоту, разрешая водителю ехать.

И боюсь о ней даже думать. Боюсь спугнуть это ощущение полноты, которое она неожиданно привнесла в мою жизнь. Так легко и непринуждённо заполнила пустоты, грозящие было превратиться для меня в бездонные провалы, словно всю жизнь только этим и занималась.

Спасла мою сделку. Превратила унылый вечер в чудесный. Примирила меня с потерей Ивы.

И самое главное, что ей глубоко на меня плевать.

— Дэйв, — набираю я друга, уже блаженно растянувшись дома на кровати. — Скажи, а крепкий алкоголь инактивирует феромон?

— Ну-у-у, если чисто технически, то да, — нараспев выдаёт информацию Дэвид. — Разрушает, как любой растворитель. Как спиртовые салфетки. Но только при прямом контакте.

— Да я понял, что не после применения внутрь. Скажем, на ободке стакана, норм?

— Норм, — не задумываясь соглашается он.

Я расстроенно вздыхаю. Значит, чуда, увы, не случилось. Просто её устойчивость и алкоголь. Или не увы? Я как-то ещё не решил. Не определился: это хорошо, что виной тому был всего лишь сорокаградусный скотч, или плохо.

— Это всё, ради чего ты звонил?

— Нет, Дэйв, ты знаешь, я тут подумал… а воздержание годится?

— Целибат вместо моногамии? — тут же заинтересованно включается он.

— Да, длительное воздержание. Это же может сработать?

— Э-э-э… м-м-м… — то ли думает он, то ли занялся чем-то неприличным, так подозрительно довольно он мычит. — На самом деле, это даже лучше, — наконец откликается он. — Но как твой друг я постеснялся тебе это предложить. Ты за моногамию-то меня чуть не прибил.

— Значит, решено, — соглашаюсь, пока я и сам не пожалел о своём решении. — Встретимся через неделю?

— Да, будет идеально, — и Дэйв кладёт трубку.

Пусть уже он снизится, уровень этого проклятого феромона. Пусть он к чёртовой матери совсем пропадёт. Как же это приятно — чувствовать себя свободным, нормальным, здоровым, а не прокажённым. Не бояться подойти слишком близко, прикоснуться, дружески обнять.

«И нет, моя… личная помощница, — улыбаюсь, обращаясь к родинке над её приоткрытыми губами. — Я не проиграл. Я поддался. А это не одно и то же».

Смежив веки, удобней устраиваюсь на подушке. Мелькают перед глазами картинки вечера. Кроваво-красный шар, скользящий по блестящей дорожке. Слёзы в глазах Ив. Её жестокие слова.

Как я чувствую себя, что ты меня поимела? Отвратно. Только не я предал тебя, Иви. Не я. Ты меня предала.

Я был честен. Я никогда ничего тебе не обещал. Ничего не просил и не требовал. Ничего и не ждал. Но ты вечно заставляла меня чувствовать себя виноватым. Даже за то, в чём я виноват не был.

Я буду скучать. Очень. Я знаю. Я всегда скучаю. По тебе. Не по этому саморазрушающему чувству. Тебе всегда есть место в моём сердце. Раз уж выяснилось, что оно у меня есть. Просто дальше мы будем жить разной жизнью. Ты — с ним. А я — без тебя. Без тебя.

20. Эйвер

Не знаю, зачем она мне снилась. Эта рыжая. И, чёрт побери, без свитера. И даже без джинсов. Дьявол!

Но если после бутылки скотча мне снится девушка, а я просыпаюсь без будильника и отдохнувшим — это определённо что-нибудь значит.

Например, что нужно отправиться на пробежку. А ещё вспомнить, что у меня дохреналион дел на сегодня.

Впрочем, дела — это дела. Они всегда были, есть и будут. А вот потребность в пробежке меня действительно удивила. Потому что, в принципе, я редко бегаю. И то на беговой дорожке в зале. И никогда — по городу.

Во-первых, в центре густонаселённого района бегать можно только по улицам, в виду удалённости парков. А во-вторых, это чревато встречами с прохожими, большинство из которых женщины.

Но сегодня организм просто требовал опасности. Пробежаться потным в толпе прохожих. Купить уличную еду. Заглянуть в утреннюю газету. Не знаю, что ещё. Ну, конечно! Позвонить злобному монстру Диане Солл. Хотя бы для того, чтобы высказать соболезнования.

— Соедини меня с Дианой Солл, — бросаю Анне на ходу, дожёвывая пирожок «без ничто». Ибо, что за размоченный картон был в начинке, я так и не понял. И то, что рыжая вытворяла там, в моём сне, вовсе не повод с ней церемониться.

— Она назначила встречу через тридцать минут, — отвечает она таким бесстрастным тоном, не поднимая головы, что становится обидно: вообще-то это я здесь главный говнюк. — И тебе доброе утро, Эйв!

— По какому поводу? — замираю на пороге, когда смысл фразы наконец до меня доходит. Делаю два шага назад до секретарского бокса.

— По поводу завещания. Документы уже прислали. А заседание сегодняшнего суда перенесли на час раньше.

— Отлично, — выкидываю в её мусорку промасленную бумагу. — Значит, я ещё успею попить кофе.

— Кофе на столе, — отвечает она монотонно, как автомат по заказу еды.

— Мне «дабл-дабл» со всей фигнёй и картошку двойной прожарки, — не могу удержаться, чтобы её не подколоть, наклоняясь к перегородке.

Рыжая поджимает губы и обжигает меня таким взглядом, что я, пожалуй, готов добавить к заказу что-нибудь холодненькое, но шутка затянулась.

— Ты вообще спала? Когда ты всё успела?

— Кофе стынет, — нарочито равнодушно опускает она взгляд в документы.

Делаю шаг и вновь останавливаюсь.

— Но как ты узнала, когда я при…

— Мне позвонил твой водитель, — и не думает она оборачиваться.

— Сэмми?! Анна, кофе…

— Стынет, — обрезает она.

Определённо, не зря она мне сегодня снилась. Тысячу лет так хорошо себя не чувствовал. Откидываюсь на спинку стула. Делаю большой глоток… С зефиром. Она принесла мой любимый кофе. Но это-то она откуда могла знать? Я тысячу лет его не пил. С того дня, как умерла мама. И до прошлого раза, когда Анна принесла его первый раз.

Мама одна умела его так готовить. Сначала раздавливала в кружке вилкой зефир, а потом он таял, образуя воздушную пенку. Дьявол! Уверен, этот кофе сделан именно так. Я даже прикрываю глаза от удовольствия. И даже на секунду задумываюсь, а не навестить ли мне отца. Мы не разговариваем больше пяти лет. С похорон. И эти клинки, что он выковал своими руками, стоят как напоминание о том, чтобы я никогда не поступил как он.

— Йорн! — сообщает интерком. Но голос Анны, перегородившей дверь Моргану, я слышу громче.

— Пусть проходит, — едва успеваю стереть с лица улыбку, когда, мягко качнув бёдрами, мой секретарь освобождает дорогу именному партнёру.

— Ты подумай, — возмущённо закрывает он дверь. — Она меня! Меня не пустила без разрешения! Это что ещё за… бельгийские вафли, Эйв?

— А ты думал, тебе сойдёт с рук, что ты пытался её использовать? — Белобрысый Йорн застывает посреди кабинета, словно забыл, зачем пришёл. — Она мой человек. И, будь добр, впредь спрашивать, если тебе что-то понадобится от моего помощника.

Я понятия не имею, о чём говорю, но прекрасно знаю замашки Моргана. И, судя по тому, как Йорн топчется и втягивает голову в плечи, попадаю точно в цель — он её чем-то обидел.

— У нас проблемы с «Визерикусом».

Едва успеваю накрыть рукой интерком и смерить Моргана ненавидящим взглядом.

— Анна, мне, пожалуйста, ещё одну копию завещания Солла, устав его компании и всё, что там к нему прилагается.

— Хорошо, мистер Хант, — нарочито громко произносит она в переговорное устройство, чеканя слова, как монеты. Они могли бы со звоном падать в пустую башку Моргана, чтобы тот научился думать, прежде чем сообщать плохие новости, когда не следует.

Смотрю, как она уходит. Это явно становится привычкой. Дурной. Но не могу оторвать взгляд. Сегодня она в красном. Наверняка это какой-нибудь карминовый или коралловый, или названный в честь нетускнеющих полотен Тициана. Йорн в этом разбирается, не я. Я же мысленно вижу это платье где-то на полу, рядом с тем бесформенным свитером. Там бы ему самое место. И только вдоволь насладившись этой картиной, разрешаю говорить Йорну.

— Ты хотел сказать: у тебя проблемы?

— Нет, Эйв, у нас, — протягивает он документы.

— Что за хрень?! Коллективный иск? — вчитываюсь в строки. — Но «Визерикус» не занимается лекарственными препаратами, только субстанциями.

— В том-то и дело, — мнётся Йорн. — Каждая из семи компаний получила по коллективному иску от людей, что принимали их препараты. В результате проверки они пришли к выводу, что использовали при производстве одну и ту же субстанцию «Визерикуса» и готовы заявить о нарушениях качества, объединив эти иски.

— Семь корпораций по всему миру? Больше пятисот человек написали заявления? — лезут у меня глаза на лоб. — У нас нет таких ресурсов. Они же нас разорят.

— Поэтому я и говорю, что это наши проблемы, — вздыхает Йорн.

— Надеюсь у Лиона Визе железные яйца, — с тяжёлым вздохом закрываю папку. — Если это попадёт в СМИ, то раздуют скандал. А если дойдёт до суда, то акции «Визерикуса» упадут так, что компанию будет впору продавать с молотка.

— Её раздерут на части кредиторы, — опирается на стол Йорн.

— Мы не допустим этого суда, — снова заглядываю в документы. — Кто такой вообще этот Томас Ривер?

— Том?! — застывает на пороге Анна. Её взгляд жжёт так, что от меня реально только пар не идёт. — Что сделал этот ублюдочный Ривер?

— Он… в общем… — не знаю, как ей сказать, но она сама выхватывает папку.

— Ах, он кусок дерьма! — гневно отшвыривает она синий пластик. — И когда вы собирались мне сказать?

— Я сам только что узнал, — развожу руками, слегка озадаченный такой реакцией.

— Твой устав в переговорной. Диана Солл тоже. А с этим мудаком Томми я разберусь сама, — разворачивается она резко.

Рыжая копна мягко падает на спину. Обтянутые тонкой тканью платья бёдра покачиваются, словно выбивают ритм «та-так! та-так!», когда танцующей походкой она уходит.

Мы молча провожаем её с Йорном глазами. И ни один из нас сейчас не сомневается, что она порвёт его на ленточки, этого несчастного Тома Ривера, кем бы он ни был.

Но меня больше волнует не кто он, а почему она назвала его «Томми».

21. Анна

А я-то наивно думала, что никогда его больше не увижу.

Том Ривер. Чёртов хищник, избравший меня своей жертвой. Больной ублюдок, не понимающий слово «нет».

Самовлюблённый бесчувственный чурбан, возомнивший себя хрен знает кем. Безнаказанным, неуязвимым, всесильным. Богом. Пять лет назад он едва не превратил мою жизнь в ад. Но я избавилась от него, выйдя замуж за Глена. Я и представить не могла, что он вспомнит обо мне, когда я разведусь.

Я не взяла с собой присланные документы, чтобы швырнуть ему в лицо, но прекрасно обойдусь и словами.

— Ах ты, сукин сын! — кричу я, спускаясь с небольшого пригорка. — Да как ты посмел!

А этот гад стоит ко мне спиной, засунув руки в карманы и рассматривает уток, плавающих в пруду, как ни в чём не бывало.

Но наброситься на него с кулаками всё равно не получается.

— Знал, что ты меня здесь найдёшь, — он перехватывает мои руки и, тисками сжимая запястья, опускает вниз. — Ну, здравствуй, милая, — гипнотизирует меня немигающим взглядом. Словно вынимает душу. Вытягивает её по ниточке, распускает на лоскуты.

— Том, — пытаюсь я освободиться.

— Т-с-с-с, — отпускает он, не отводя глаз, зелёных, кошачьих, ненасытных. — Помнишь тот пожар?

Помню ли я, как горели тюки сена, сложенные по кругу? Как ревел огонь, трещала солома, кричали люди? А мы стояли в центре этого зарева, и языки пламени плясали в его безумных глазах.

— Разве это можно забыть?

Тогда он пригласил меня якобы на прогулку, заманил внутрь этого сложенного сена. А когда оно занялось, попросил, чтобы я принадлежала ему. Отдала своё тело. Бросилась на растерзание в его объятия. Потому что нет для него большего удовольствия, чем заставить изнемогать от вожделения ту, что его презирает. И тот пожар… Он всё любил делать с размахом. Я тряслась от ужаса, прижимаясь к нему. Но именно такие способы он выбирал, чтобы делать свои неприличные предложения.

— Сейчас полыхает компания твоего отца, Анна. И ты знаешь, чего я хочу.

— Нет, — толкаю его в каменную, как у статуи, грудь.

— Ты больше не замужем, — отшатывается он, но не отходит. Он весь словно статуя. Красивая, величественная и безжизненная. Густые вьющиеся волосы. Узкое волевое лицо, обрамлённое благородной рыжеватой щетиной. Только хочется заехать кулаком в его породистую самодовольную рожу.

— Плевать. Я и тогда была не замужем. И тоже сказала тебе «нет».

— Неужели ты думала, что я отступлю?

— Томми, — я делаю шаг назад. — Ты умный, красивый, богатый. Ты можешь получить любую женщину, даже просить не придётся. Оставь меня в покое. И отвали от компании моего отца.

— Я ненавижу женщин. И ты прекрасно это знаешь.

— Открою тебе секрет, — издевательски усмехаюсь. — Не поверишь, но я тоже женщина.

— Ты не такая, как они, — усмехается он в ответ.

Интересно, сколько ему сейчас? Сорок два? Сорок три? Он почти не изменился. Угораздило же меня потерять девственность именно с ним. Угораздило же его на мне зациклиться.

— Я давно такая же. И ты тоже прекрасно это знаешь.

Он улыбается так, словно воспоминания доставляют ему невероятное удовольствие.

— Ты никогда не будешь, как все. Неужели я так много прошу? Всего лишь твоё тело, Анна. Люби кого хочешь. Живи с кем хочешь. Отдавай свою нежность, заботу, хоть всю душу без остатка. Мне всё это без надобности. Мне нужен только твой гнев, твоя ненависть, твой страх… и твоё тело.

— Я не делюсь на части, Том. И никогда тебя не боялась.

— Меня — нет. Ты боялась того, что я с тобой делал. Моих ласк, моих прикосновений. Дрожала, как мокрая мышь. Ты и сейчас дрожишь, — улыбается он, глядя на мои руки, нервно теребящие браслет.

— Больной ублюдок, — прячу я их за спину.

— И это я тоже знаю, милая. И в этот раз не отступлю. А знаешь почему? — он подхватывает меня за талию и прижимает к себе, выбивая из груди воздух, заставляя сделать резкий судорожный вздох. — Потому что ты хочешь меня, — сквозь ткань сжимает он пальцами затвердевший сосок. — Уже хочешь. И не заставляй меня в Центральном парке лезть в твои трусики, чтобы тебе это доказать. Я и так знаю, что в них уже мокро.

Узкий, почти змеиный кончик его языка скользит по моим губам, Ривер перехватывает меня за затылок и насильно засовывает его в рот.

Он прав. Хочу. Прибить его. С каким же наслаждением я со всей силы стискиваю челюсти. А когда он отпускает руки и поднимается на цыпочки, словно лизнул железо на морозе, отталкиваю.

— Я не люблю боль, — сплёвывает он кровь, потёкшую из прокушенного языка.

— Я знаю, Томми. Но если ты не отстанешь, я сделаю тебе так больно, что мало не покажется.

— Угрожаешь? — кричит он мне в след.

— Нет, милый, — оборачиваюсь, взобравшись на пригорок. — Но лучше оставь меня в покое, а то сделаю то, чего ты меньше всего хочешь.

— И что же? — улыбается он.

— Залюблю тебя до смерти. И я не шучу.

22. Анна

Кондиционированная прохлада офиса кажется такой безжизненной после прогулки. Не будь в парке Ривера, не будь у меня работы, я бы побродила подольше. Но внезапно вернувшийся из небытия Том и так подпортил мои планы. А Хант, внимательно следящий за мной из кабинета, явно настроен разрушить их совсем.

— Зайди, — приказывает он по интеркому, когда, проигнорировав его взгляд, я сажусь за компьютер.

Повинуюсь. Куда деваться: босс. Надеюсь, он просто даст мне какое-нибудь задание понеприятней и подробности встречи выпытывать не будет.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — он даже не поднимает глаз от своей дорогой ручки, которой играет, держа в руках.

— Нет.

— Что, совсем ничего? — удивлённо поднимает он одну бровь.

— Совсем. Как ты не собирался мне докладывать, что на компанию моего отца началась травля.

— Я понятия не имел, что это может быть связано с тобой, — убирает он ручку в карман. — И эти проблемы я решу. Как всегда, решу. Но ты должна рассказать мне всё, что об этом знаешь.

Интересно, что? Пересказать заманчивое предложение Ривера? Или поведать какого рода отношения нас связывают?

— Ривер работал юристом у моего отца до Глена.

— Это я уже и без тебя выяснил, — закидывает ногу на ногу Хант. — Что с ним связывает тебя? Удалось с ним поговорить? Чего он добивается?

— Я тебе не агент. Ко мне этот иск отношения не имеет. Просто мы знакомы. И я пыталась отговорить Ривера его выдвигать.

Злость придаёт моей интонации убедительности. На самом деле мне стыдно признаться Ханту в том, что ничего у меня не получилось.

— Значит, вы просто знакомы с Томми, — кривляется Хант издевательски. — И как? Отговорила? Встреча прошла удачно?

— Вряд ли, — пожимаю плечами, не особо надеясь, что Ривер отступит.

— Значит, мои проблемы ты усугубила своими и отказываешься говорить, что именно сделала? Я правильно понял? — поднимается Хант из-за стола.

— Эйвер, это личное, — говорить с его спиной даже хуже, чем глядя ему в глаза. — Слишком личное.

— Ты меня за маленького мальчика, что ли, держишь? Я не понимаю, что значит, когда сорокалетнего мужика, бывшего юриста и советника отца, уменьшительно-ласкательно называют Томми?

— И какое это имеет отношение к делу, когда несколько крупных компаний выставляют иск поставщику по поводу некачественного сырья? — и не думаю я сдаваться.

— А какая связь, — разворачивается он, засовывая руки в карманы, — между «Визерикусом» и «Пайзом»?

— Между компанией, занимающейся производством фармацевтического сырья и предприятием, выпускающим лекарственные препараты?

— Ага, — садится он на подоконник. — Удиви меня.

— Они оба заинтересованы… — начинаю я и осекаюсь под его разочарованным взглядом.

— Я подскажу. Одной из них руководит твой отец. Дальше догадаешься?

— Да они и без меня не очень ладили: мой отец и Ривер! — взрываюсь я, наступая на Ханта.

— Стой, где стоишь, — предостерегающе вытягивает он руку. — И лучше расскажи сама, не заставляй меня выяснять эти нелицеприятные подробности у твоего родителя. Потому что, когда Ривер пригласит тебя в зал суда и под присягой спросит: со всеми юристами своего отца ты спишь, и не по этому ли принципу он их нанимает и увольняет, я не хочу оказаться отстранённым от дела.

— Новый юрист моего отца — Морган. И спать с ним я не собираюсь.

— Это действительно вряд ли. Но суд усмотрит признак серийности, «Морган & Хант» отстранят от дела, а твой отец станет посмешищем, потому что сейчас твоя излишне целомудренная скромность велит тебе помалкивать.

— О, господи! — запускаю я руки в волосы. — Я что теперь виновата, раз так вышло? Да, мы встречались с Ривером. Давно. Один раз. И отец об этом понятия не имеет.

— У меня немного другие сведения, — морщится он недовольно, возвращается к столу. И подозрительно знакомая серая папочка оказывается у него в руках. — Общий курс актёрского мастерства. Совместные театральные постановки. Прыжки с парашютом, — он поднимает удивлённый взгляд. — Ты прыгала с парашютом?

— Мне не понравилось, — отворачиваюсь. Проклятье, как же много его, оказывается, было в моей жизни, этого засранца Тома Ривера. Он владелец парашютного клуба. Он меня туда и пригласил. И, кстати, я пошла туда из-за Ханта. Искала острых ощущений, пыталась избавиться от болезненной зависимости от него. И нашла… приключений на свою задницу.

— Мда… — бросает он папку на стол. — Определённо ты полна сюрпризов. И чего же он хочет? Вернуть тебя?

— Эйвер, — недовольно дёргаю головой. — Я понимаю, как отвратительно всё это выглядит со стороны, но я не настолько ценный приз, чтобы мужики вот прямо с ума по мне сходили. Просто так совпало: Глен, Ривер, — «ты», едва не продолжаю этот ряд.

— Я бы поспорил, — усмехается он, — но не буду. Сколько тебе было лет? Восемнадцать? Двадцать?

— Семнадцать.

Он застывает.

— Вот чёрт! А ему сорок три сейчас. Значит, было… — он не произносит вслух. — Так, может, засудим его за развращение малолетней?

— А может, пойдёшь к чёрту? — бросаю на него гневный взгляд.

— Подожди, ты же тогда ещё в школе училась.

Вот блин! Зачем я ляпнула. Не дай бог он ещё начнёт проверять, в какой именно школе я училась.

Но, к счастью, его мысли, глядя на меня, текут в другое русло.

— Не может быть, — разглядывает он с повышенным интересом моё перепуганное лицо. — Что, правда? Это ты его соблазнила? Расскажешь как? Наверно, он приходил к вам по пятницам на ланч. Обсуждал с отцом дела за стаканчиком бурбона и сигарой. В саду. А ты садилась с книжкой на качели. Лямка нечаянно сползала по нежному девичьему плечу…

Сволочь! Он ещё и издевается.

— Знаешь что, Хант? Я понимаю: ты уже пожалел, что взял меня на работу. И что дал мне это обещание защищать меня, помогать и поддерживать. Клянусь, я не хотела добавлять тебе лишних проблем. И с радостью верну твои слова обратно.

— Ты считаешь, что добавила мне проблем? — усмехается он устало, снова садясь на подоконник. — Да я такую хрень, как коллективные иски, на завтрак ем. А вот обещаниями не разбрасываюсь. Иди работай. И в следующий раз, когда пойдёшь на встречу с Ривером, сразу предупреди, что с тобой будет адвокат.

— У меня нет таких средств, Хант, — оборачиваюсь у двери, — платить тебе по тысяче долларов в час.

— Я же сказал: иди работай. У меня для личных помощниц скидки.

23. Хант

Добыть информацию на Ривера оказалось сложнее, чем я думал.

Чертов говнюк жил замкнуто. Дом его охранялся похлеще Форд Нокс. А прислуга если была не глухонемой, то точно неразговорчивой.

За милю попахивало извращениями и грязными тайнами, но как это обычно бывает в таких случаях, всем словно сделали групповую лоботомию. Все видели в нем только хорошего парня. Да, немного замкнутого. Да, немного странного. Но совершенно точно безобидного.

Лион Визе тоже не внёс ясности. Сказал, что Том уволился сам. Уехал куда-то в Индию или в Тибет. И он ничего до этого дня о нём не слышал. Впрочем, с расстроенного новым иском Лиона толку было немного. И о том, что у его нежной девочки и этого скучного Ривера могла быть связь, я и заикнуться побоялся.

Он даже в этом иске не видел ничего личного. Ривер, выросший в богатой и влиятельной семье, получивший блестящее образование и не нуждающийся в деньгах, всегда любил дела «про боно»: ради общественно блага. Особенно коллективные иски, где люди пострадали, но молчат в страхе перед богатыми и сильными сего мира. И то, что «Визерикус» попал под такой иск, Визе расценил как повод разобраться и взять на себя ответственность, если нарушения обнаружатся.

Но я ни секунды не сомневался, что Анна замешана. В пользу того, что Ривер начал работу над этим делом не после того, как Лион Визе решил продать компанию, а после того, как Анна развелась с Дайсоном, говорили факты. А ещё я задницей это чувствовал.

Черт побери, всё в этой жизни мы делаем для женщин, ради женщин, во имя женщин. Но у этой рыжей оказался просто талант притягивать разных ублюдков.

Полгода Ривер готовил этот иск. Более пятисот человек по всему миру подписали бумаги, что именно препараты из субстанции «Визерикус» вызывали у них побочные действия, которых не было при приёме аналогичных средств от других производителей.

Я поставил на уши весь офис, всех, кого мог, чтобы собрать информацию по этому делу. И так затрахался, что чуть не забыл о встрече с Дэйвом.

Он позвонил сам. И хоть дел было до жопы, услышав его расстроенный голос, я не посмел перенести встречу и потащился к другу через весь город.

— Что-то случилось, Дэвид? — рискую я нарушить молчание, когда Дэйв, наконец заканчивает гонять меня на беговой дорожке, собирать по пробиркам пот и делать какие-то сложные замеры.

— Даже не знаю, — засовывает он кювету в прибор, названный им хроматограф, и, закрыв крышку, зависает в глубоком раздумье.

— Дэйв, старина, ты чего?

— На мои исследования поступил запрос из комитета по этике, — всё же делится он после тяжёлого вздоха.

— Пф-ф-ф, — показательно давлюсь я водой из щедро выданной мне пластиковой бутылки. Стираю ладонью потёкшую по голой груди воду. — И о чём боль? Комитет по этике — это же не прокуратура. Откажись предоставлять информацию, если не хочешь ей делиться, да и дело с концом.

— Я, конечно, могу, — недовольно дёргает он головой. — Но, видишь ли, пока они меня ласково попросили. А значит, я могу предоставить только те результаты, утечки которых не боюсь. Но, если я откажусь и дело дойдёт до более весомых органов, они меня спрашивать уже не будут. Просто заморозят полученный на исследования грант и изымут все данные в силовом порядке.

— Ты думаешь, они найдут для этого основания?

— Я не знаю, — пожимает он плечами. — Но жопой чувствую, что это неспроста.

— Тогда предоставь, что считаешь нужным. Только я никак не пойму, что тебя беспокоит.

— Эйв, кто-то заинтересовался моими исследованиями, понимаешь? — сокрушённо склоняет он голову, запустив пальцы в длинные спутанные волосы. — И этот комитет по этике — просто первая ласточка. Информация ушла в эфир. И то, чего мы всегда боялись, стало, как никогда, актуально.

— Хочешь сказать, всё идёт к тому, что меня закроют как лабораторную крысу и станут ставить надо мной опыты? — делаю ещё глоток и протягиваю ему бутылку. Пусть хоть водички попьёт, что ли, успокоится, пока я подумаю.

— Именно это я и хочу тебе сказать, — он осушает ёмкость до дна, вытирает ладонью губы. — Кто-то не моими исследованиями, а тобой сильно заинтересовался, Эйвер.

— Перешли мне этот запрос. Я пробью по своим каналам, от кого он мог поступить. Потом будем паниковать.

— Хорошо, — поворачивается он к принтеру, из которого, кряхтя и поскрипывая, как раз начинает выползать лист с результатами.

— Что там? — Ох, не нравится мне его ошарашенное лицо.

— Сколько ты продержался? Неделю?

— Я не засекал. Работы было дохренища, чтобы ещё об этом думать. Но с того дня, как мы договорились.

— Слушай, у тебя точно всё нормально? — смотрит он озабочено. — Может, ты там болен чем?

— Смертельным? — усмехаюсь. — Слушай, Дэйв, не пугай меня. Просто работы много. Её всегда много, но тут как-то жёстко всё навалилось. А в остальном я здоров как бык.

Ударяю его легонько по плечу, но он словно не замечает, продолжая озабоченно пялиться в распечатанный листок.

— А может, ты стареешь?

— Дэйв, твою мать, — выхватываю результаты, но даже не утруждаюсь смотреть — один хрен ничего не пойму. Разворачиваю к нему лицом. — Что в нём?

— Уровень снизился вдвое, — складывает он руки на груди, нещадно сминая свой белый халат. — Представляешь, вдвое — всего за неделю.

— Так это же хорошо? Нет? Эффект Кулиджа, или как там его, работает. Новых самочек не было. Никого не хочу. Уровень феромона снижается, — несу я хрень, в которой ничего не смыслю, а вот Дэйв не отвечает и, судя по его отсутствующему взгляду, меня даже не слышит. — Аллё, гараж! Это хорошо или плохо? А то я, знаешь, могу типа проверить обратный эффект.

— Заткнись, — подскакивает он и начинает что-то искать, выхватывая с полок журналы, листать и бросать их на стол.

Молчу, как бы это грубо с его стороны ни прозвучало. И я бы ему даже помог, но понятия не имею чем. Поэтому просто натягиваю спортивные штаны сверху на плавки, уже просохшие после изнурительной пробежки. И жду, пока этот гений найдёт то, что ищет.

24. Эйвер

— Скажи, — наконец садится Дэйв напротив меня со старым научным изданием, раскрытым на чьей-то публикации, — в твоей жизни что-то изменилось?

— Например?

— Ну, ты сменил квартиру. Нашёл новую работу. Стал пользоваться другим шампунем, — растягивает он губы типа в улыбку, явно недовольный моей недогадливостью.

— Ты издеваешься?

— Да, черт побери, Эйв, — подпрыгивает он нетерпеливо. — Я намекаю, что ты с кем-то познакомился. С кем-то важным для тебя. Не спорь! — предупреждающе поднимает он руку. — Ты же влюбился, твою мать!

— Что?! — у меня в лёгких словно резко закончился воздух. — Конечно, нет! Ну, или я об этом не знаю. У меня даже никого не было эту неделю. Я работал как проклятый.

— Да ты всегда работаешь как проклятый, сколько я тебя знаю, — зло захлопывает он свой журнал. — Только за все эти сраные десять лет, что мы знакомы, ты ни разу… ни разу даже не заикнулся о том, что хочешь пожертвовать своим железным членом ради науки. А тут вдруг предложил. Сам.

— Стоять, — всматриваюсь в его ожесточённое лицо. — Ты сказал «железным»?

— Ну, каменным. Неутомимым. Великолепным. Какая на хрен разница, как там ты его называешь. Ты же понял, о чём я говорю.

— Нет, ты сказал «железного», — забираю я его талмуд и откидываю в сторону. — Ты говорил с Ив? Про мой член? Нет, твою мать, — проседаю я на стуле, сражённый этой догадкой. — Ты с ней спал.

— Какая новость! — презрительно морщится он и разводит руками. — Иви — Дам Любому, Лишь Бы Уесть Ханта — трахалась с его другом. Да она со всеми трахалась, Эйв.

— Но ты же не все. Ты же любил её.

— Я и сейчас её люблю. Только она всегда любила тебя одного. Тебя, Эйви Железный Стояк, — подскакивает он со стула.

— Дэйв! — я встаю следом. — Прости, что я тебе не сказал.

— О чём? — отмахивается он, собирая разбросанную макулатуру. — О том, что все эти годы бессовестно пользовался её зависимостью от тебя? Или о том, что она выходит замуж?

— Я не пользовался.

— Брось. Мне-то можешь не рассказывать. Хотел промолчать, но знаешь, всё же скажу, — разворачивается он. — Тот единственный раз, когда она вдруг обратила на меня внимание, знаешь, что я сделал?

— Знаю, — с тяжёлым вздохом закрываю на секунду глаза, догадавшись. — Теперь знаю. Ты использовал мой феромон?

— Извозился в нем с ног до головы, — скрещивает Дэйв на груди руки. — И ни разу в жизни не чувствовал себя таким счастливым, как в тот день. Девушки висли на мне гроздьями. А Ив, — он мечтательно закидывает голову, словно говорит не со мной, а с кем-то там, выше над нами. — Ив. Она смотрела на меня так, что я душу готов был продать, чтобы она смотрела на меня так без твоего проклятого феромона. Нет, не продать, не совершить этот убогий бартер с дьяволом, а просто прогулять, пустить по ветру, потратить. Потому что Ив сказала: только ради таких дней и стоит жить.

— Дэйв, мне жаль. Мне очень жаль.

— Жаль, что ты никогда её не любил?

— Жаль, что не любил её так, как ты. И что этот феромон достался мне, а не кому-нибудь другому. Тому, кому он нужнее.

— Очень верно подмечено, Эйв. Будь он у тебя или нет, ты ведь всё равно пользовался популярностью. Посмотри на себя. Высокий, наглый, неразборчивый, уверенный в себе. Именно такой, чтобы нравиться женщинам. Ты и так разбил бы столько женских сердец, что ими можно было вымостить набережную в Дубае, самую длинную набережную в мире, между прочим.

— Дэйв!

— Заткнись, Хант! Я знаю, что ты не виноват. Да, жизнь не справедлива. Тебе досталось всё. Уникальный феромон. Женщина, которая готова себе руку отгрызть, если бы её приковали наручниками, а ты позвал. Но ты не позвал. И да, она выходит замуж. А знаешь за кого? — он молча смотрит на меня, не отрываясь все то время, пока я мнусь, пожимаю плечами и вообще, видимо, выгляжу жалко. — Ты даже не спросил?

— Как-то к слову не пришлось.

— Я намекну. Ты его презираешь.

— Да я полмира презираю, — хмыкаю я.

— Нет, этого парня особенно. Потому что хоть в чём-то, а он оказался лучше тебя.

— Стой. Ричард?!

— Да, Ричард Коул, — довольно разводит он руками, как иллюзионист, закончивший номер.

— Нет! — в полном оглушении мотаю я головой. — Только не Ричард. Она не могла. Нет, я должен её остановить.

— Ты ничего не сможешь сделать. Церемония уже завтра.

— Она сказала, через месяц.

— Она соврала. Потому что где-то в глубине души, видимо, всё же надеялась, что ты её остановишь. Поэтому не дала тебе шанса.

— Ты не понимаешь, Дэйв. Этого никак нельзя допустить. Она же делает это из мести. И дело не в какой-то дурацкой драке, в которой он победил. Ричард Коул… Чёрт! Он мой брат.

Повисает пауза, во время которой мы с Дэйвом думаем на редкость синхронно.

— Твой отец с другой женщиной? С его матерью? Значит, он тоже… — Дэйв произносит это вслух быстрее меня.

— Проклятье! Ив всю жизнь ненавидела меня, сбегала, боролась с этой зависимостью, но нашла все тот же… феромон.

— Почему ты никогда не говорил, что он твой брат? — бегает за мной Дэйв, пока я собираю вещи. Снимаю треники, натягиваю брюки, рубашку, свитер.

— Мне даже в голову не пришло, что он, может быть, как я. Ведь ты проверял отца. Ничего. И ты сказал, что причина была в маме или это индивидуальная мутация. Но что Коул. Чёрт! Почему я об этом не подумал?

— Эйв! — кричит мне Дэвид в след. — Прости, что я тебе столько всего наговорил. И, пожалуйста, не говори ничего Ив.

— Всё херня, Дэви. Я понимаю. Увидимся!

И все же звоню ему снова с аэропорта.

— Слушай, когда ты получил результаты, ты сказал…

— Сказал что? — не понимает он или прикидывается, что не понимает, к чему я клоню.

— Блин, Дэйв, кругом люди, я не могу сказать это вслух, но ты предположил, что уровень снизился, потому что я…

— Влюбился? — хмыкает он.

— Ну, да. С чего ты это взял?

— Потому что было экспериментальное исследование. До меня. Давно. В шестидесятые. Одно из многих, когда пытались вывести пресловутую «формулу любви». Но эта биолог, Барбара Липски, сама того не зная, опубликовала формулу вещества, являющуюся зеркальным изомером твоего феромона. Она назвала его афермон. От греческого «афересте» — «забираю» и «хормао» — возбуждение. По её теории, любовь — это нечто противоположное сексуальному возбуждению. Она сильнее, она гасит, забирает животную похоть, давая место истинным чувствам.

— И когда я сказал, что не буду… ты решил…

— Когда уровень твоего феромона впервые за эти годы так значительно упал, я подумал, что дело вовсе не в том, что ты никого не шлилил. А в том, что ты встретил что-то настоящее. И ты меня сильно разочаруешь, если скажешь, что я не прав.

— Прости, Дэйв, связь пропадает, — прижимаю к груди телефон, оглядываясь на мирно сидящих в зале ожидания пассажиров.

Чёрт!

— Эйвер? Аллё, Эйв?

— Да не знаю я, Дэйв, — всё же прижимаю к уху телефон. — Честное слово, я не знаю.

25. Анна

— Пап, да не расстраивайся ты так, — сидя в шезлонгах на заднем дворе нашего дома, мы пьём пиво и трещим за жизнь. — Хант лично взялся за это дело. А Хант никогда не проигрывает.

— Да срать я хотел на твоего хвалёного Ханта, — отмахивается отец бутылкой. — Дело разве в нём? Дело в том, что я хочу правды. И если действительно виноват, если субстанция некачественная, я возмещу этим людям ущерб, сколько бы они ни попросили. А твой Хант, — он снова отмахивается так, что на его грузную руку выплёскивается пиво.

— Во-первых, он не мой, — подаю ему салфетку. И пока отец, чертыхаясь, вытирает пену, беру с блюда кусок зажаренной в хрустящей панировке курицы. Ужас сколько калорий! Но как же вкусно! Чую, пока отец продаст свою компанию, я наберу килограммов пять. Этот стресс всё время хочется заедать. — А во-вторых…

— Твой, твой, — перебивает отец. — Что бы вы оба ни говорили, а я же не дурак. Нет, с тобой и так всё понятно. Помолчи, — поднимает он руку, не давая мне возразить. — И я совсем не против. Всегда считал, что твой брак с Гленом был ошибкой. Ты заслужила свой шанс на счастье.

— Что?! — пришла моя очередь обливаться пивом. Я не успела отхлебнуть, только наклонила бутылку, когда прозвучали эти слова. — Что значит: заслужила?

— Я что-то не то сказал? — невинно косится отец. — Ну ты же знаешь, я всегда называю вещи своими именами, а ты любишь Ханта со школы.

— Я ненавижу его, пап, — вытираю салфеткой мокрое пятно на груди, но это так же бесполезно как доказывать что-то моему отцу.

— Да? А мне показалось: любишь. Ну, знаешь, как говорят: от любви до ненависти — один шаг. И, может, конечно, ты его сделала, тот шаг, только я же вижу… — тянет он многозначительную паузу, наклоняясь.

— Что ты видишь?

— Что он за тебя вывернет Дайсона наизнанку, если понадобится. Да что Дайсона! Тот слабак. Хант кого угодно вывернет, завяжет в узел и подвесит за яйца, лишь бы тебя защитить. И о чём бы мы с ним ни говорили, разговор всегда заходит о тебе.

— И о чём же вы не говорили? — усмехаюсь я.

— Да, например, о Ривере, — отправляет он в рот наггетс, и хоть жуёт, я слышу каждое слово, потому что буквально превращаюсь в слух. — Казалось бы, ну какое дело Риверу до тебя? Да, иск. Да, возможно, я облажался, потому что пустил всё на самотёк. Не знал, что произошёл сбой. Хотя ведь это моя чёртова работа — знать. И Ривер позвонил, извинился, объяснил, как к нему попало это дело.

— А Хант?

— Что Хант? — потрясывая своими подбородками, отправляет отец в рот ещё кусок курицы.

— Ты сказал: не говорили, например, о Ривере, которому, казалось бы, какое дело до меня.

— А, это, — вздыхает он, уже унёсшись мыслями к своим проблемам. — Хант спросил, не балуется ли тот под хвост. Ну, ты понимаешь.

— Что?! — давлюсь я пивом. Вот засранец, сначала вырвал у меня клещами признание, поглумился, что это я соблазнила Ривера, а потом давай намекать отцу на нетрадиционную ориентацию Тома.

— Ой-ой, — передразнивает меня отец, хлопая по спине, пока я кашляю. — Какие мы нежные. Да, я не из этих, не из гомофобов. Мне всё равно, личное дело каждого. Я не против, если обнародуют, что мой юрист… — увесистая ладонь отца на секунду останавливается, а потом снова опускается мне на спину. — Но он спросил, как к этому отнесёшься ты.

— Я за толерантность, — хриплю, еле выдавливая слова.

Да, Риверу придётся несладко, если он попытается играть грязно и использовать в суде нашу связь. Хант просто намекнёт, озвучит предположение о самом Ривере, а люди додумают всё сами. И затрещит этот иск по швам: не все захотят иметь «такого» адвоката.

— И что сказал тебе Ривер? — останавливаю тяжёлую ладонь отца пока он из меня душу не вытряхнул.

— Что он и понятия не имел, во что выльется дело, когда взялся помочь нескольким людям. А в итоге иск против одной небольшой фармацевтической компании стал коллективным иском против меня.

— Не против тебя, а против «Визерикуса», — горло дерёт, осторожно делаю глоток, чтобы его смягчить.

— Да какая разница. Я — это «Визерикус», а «Визерикус» — это я.

— Тогда это иск и против меня тоже, — вроде получилось. Голос прорезался. — Против всей нашей семьи. И знаешь, если бы ты не решил продать компанию, что-то мне подсказывает, и иска бы этого не было. И так ли уж был честен с тобой Ривер, если решил обнародовать свои материалы именно сейчас? И почему именно сейчас, когда ты так уязвим? Когда всем игрокам на этом рынке выгодно, чтобы твои акции упали. Откуда он вылез?

— Ты говоришь прямо как твой босс, — усмехается отец. — Нет, хуже. Ты говоришь, словно заполняя пробелы там, где он что-то недоговаривает. Или недопонимает. Ему не хватает твоей эмоциональности. Он сухарь. А ты — масло. Вы дополняете друг друга, как бутерброд.

— А мне казалось, мы говорим о тебе, — забираю его пустую бутылку. Хотя, чего это я? Разве я не знаю, что о чём бы ни зашёл разговор, отец всегда сводит его к двум вещам: ко мне и к еде. — Принести тебе ещё?

— Спрашиваешь? Конечно, неси! — довольно складывает он пухлые руки на объёмном животе. Сколько ни борется с ним мама — бесполезно. Любит он вкусно пожрать и ни в чём себе не отказывать.

Я ухожу. Но не за пивом. Не только за пивом.

Пока я толкала отцу свою пламенную речь, мне вдруг пришла в голову мысль: а не связаны ли они, эти два дела. «Пайз» — неожиданно сделавший отцу предложение о покупке именно в тот момент, когда отец уже собрал документы для «Мерк». «Мерк» и так засомневался, а не переплачивает ли он. И тут так вовремя эта история с некачественной субстанцией, которая опустит активы отца на отметку, где предложение «Пайз», если оно останется в силе, окажется самым выгодным.

— Телефон абонента выключен или вне доступа сети, — бодро сообщает оператор.

Что за? Хант никогда не отключает телефон. Позвони ему в любое время дня или ночи, и он ответит.

— Телефон абонента…

Чёрт! Выходные, и он, конечно, мог отправится куда угодно. Но куда? И с кем?

«И что я должна отвечать клиентам, если они будут его разыскивать? А они будут!» — закипает во мне праведный гнев. Или ревность?

Одна Диана Солл уже позвонила три раза за вечер. И хоть именно её я с Хантом соединять и не собиралась, но как он мог меня не предупредить?

— Что-то случилось? — голос отца выводит меня из задумчивости, в которой я прихожу. — Ты вроде за пивом уходила.

— Чёрт!

Возвращаюсь к холодильнику. И, немного подумав, выключаю телефон. В конце концов, я тоже имею право на выходные. Вот пусть он сам теперь мне дозванивается, как хочет. И очень хочется верить, что я ему понадоблюсь.

— Кстати, Ривер должен заехать, — принимает отец у меня из рук запотевшую бутылку.

— Когда?

— В следующем году, — сокрушённо качает он головой, глядя как я туплю. — Сегодня, конечно!

26. Анна

— Тебе же нельзя встречаться с адвокатом обвинения, — выдыхаю. Надеюсь, это похоже на искреннее беспокойство о деле, а не на панику. «Что?! Ривер?! У нас дома?! Сейчас?!» — Вас могут обвинить в сговоре.

— Мы не будем говорить о деле. Да и кто узнает? — подозрительно косится отец то ли на меня, то ли на открывашку у меня в руках. — Твоя мать встречается с подругами. Потому я и выбрал этот вечер.

— А я наивно надеялась, что ты спровадил её, чтобы провести этот вечер со мной, — с громким стуком кладу на стол его любимый инструмент.

— Ты куда? — кричит он мне вслед.

— Переоденусь! — бросаю через плечо.

Да, не могу же я встречать дорогого гостя в облитой пивом футболке. А ещё — в коротеньких шортиках, с голыми ногами и в спортивном лифчике. Да он трахнет меня одними глазами. Уж я-то знаю, он умеет. А не хотелось бы давать ему повод.

Только тщетно. Вечер определённо перестаёт быть томным, когда появляется Том Ривер.

Я нервничаю. Отец жалуется. Том сочувствующе приподнимает брови. И делает вид, что внимательно слушает, задумчиво проводя большим пальцем по губам.

У него нет и не бывает ничего случайного. Это касается в том числе и одежды.

Его строгая водолазка теряет свой цвет в вечерней темноте, словно исключительно для того, чтобы на её фоне я видела только его руки и спокойную безмятежность хищника на лице, уверенного, что добыча никуда от него не денется.

Он знает, что мне нравятся его руки. С тонкими, почти женскими запястьями, с длинными пальцами и такой юной кожей, словно он целыми днями держит их в парафиновой ванночке. Может быть, и держит. Они сильные, нежные и опасные. Он весь такой.

И я помню его руки. Чёрт, меня почти физически к ним тянет.

Это он тоже знает.

Поддёрнув рукава, он скрещивает их перед собой.

Средний палец медленно скользит но ребру ладони. Плавно движется от мизинца к выступающей бугорком косточке, а потом потирает её с лёгким нажимом. Делает несколько круговых движений, возвращается обратно и проделывает весь этот путь снова. Снова, снова и снова, пока на моей коже не появляются мурашки.

Проклятье! Как я сглупила, что не надела кофточку с длинным рукавом. Он же видит мои вставшие дыбом волоски. Да, чёрт возьми, он всё видит, даже не поднимая глаз.

У меня останавливается дыхание, когда он кладёт средний палец на язык. И в очередной раз, теперь мокрым пальцем, гладит выпирающий бугорок косточки. Только едва заметная улыбка на его идеальных скульптурных губах заставляет меня снова начать дышать, отвести глаза, а ещё услышать наконец, о чём говорит отец.

Хотя больше всего на свете мне сейчас хочется закрыться в ванне и закончить эту пантомиму именно тем, на что она намекала. Но он ведь только этого и ждёт. Не доставлю ему такого удовольствия.

— Возможно, сбыть её с рук было бы легче, но я не хочу поступать, как мой предок, — открывает отец ещё одну бутылку пива.

— Дед заболел и умер, когда очередной кризис поставил «Визерикус» на грань выживания, — включаюсь я в разговор и делаю отцу большие глаза, повернувшись к Риверу спиной. «Это так ты собрался молчать о делах?»

— Вот я и говорю, — игнорирует он мои намёки. — Я не поступлю, как моя семья, не взвалю это на тебя. Заварил кашу — сам буду расхлёбывать. Только прошлый раз я был молод и поднял компанию с колен. Справлюсь ли я в этот раз, и не знаю.

— Вам чего-нибудь принести? — поднимаюсь, обращаясь к Риверу.

Что-то тошно мне слушать отцовское нытьё. Когда Хант, закусив удила, землю копытом роет, Йорн как последняя практикантка сидит над ворохами отцовских отчётов, а весь офис не спит и не ест, перепроверяя по сотому, тысячному разу документы в поисках слабых мест и зацепок, отец развёл нюни, показывая Риверу и свой страх, и своё отчаяние.

— Спасибо, — «милая» читаю я по губам гостя, а вслух он добавляет: — Ничего не надо. Мне уже пора.

Я вообще ни разу не видела, чтобы он когда-то при мне что-то ел. Риверу не нравится сам вид приёма пищи. Его мутит от прилипших к женским губам крошек, от вида размазанного соуса, даже от запаха еды, если им пропитываются волосы или одежда. Но это, наверно, знаю только я.

— Пожалуй, мне тоже, — бросаю на отца уничижительный взгляд.

Если его план был разжалобить Ривера, то он с треском провалился. Зато у него получилось разозлить меня.

— Я могу вас подвести, — поднимается Том, едва проронивший за весь вечер пару слов.

— Спасибо, не стоит. Отличная идея! — мы произносим это одновременно: я — «нет», отец — «да». Но отец после нескольких бутылок громче и эмоциональнее. И я знаю: что бы я ни сказала, он всё равно настоит на своём. Подозреваю, он теперь совершенно уверен, что с Ривером ни одной женщине ничего не грозит.

Ладно, чёрт с ними! Спорить сейчас с отцом — всё равно что стоять на пути у бегущего носорога. Отъедем от дома вместе, а там я попрошу водителя меня высадить — и дело с концом.

27. Анна

Меня настигает жестокое разочарование, когда выясняется, что за рулём безумно дорогой спортивной машины Ривер приехал лично. Не удивлюсь, если это он тоже предусмотрел.

— Прошу, — открывает он дверь. Но меня больше беспокоит, когда он её за мной закрывает.

Хант бы сейчас сказал: не дёргайся. Но ведь Ривер как раз добивается обратного.

— Томми, меня укачивает на скорости больше пятидесяти миль в час, — вцепляюсь руками в сиденье, глядя на мелькающие огни, кусты, дома. Всё сливается в одну бесформенную массу.

— Смотри вперёд, а не в боковое стекло, — он даже не скрывает, как доволен. Словно всё идёт именно так, как он задумал.

Я слушаюсь. Где-то внутри, наверно, мне даже нравится, как он мной управляет. Так же ловко, легко, изящно, талантливо, как ведёт эту машину. Такое мастерство всегда подкупает. Хочется довериться его рукам, поддаться, расслабиться с уверенностью: он точно знает, что делает.

И я никому ничего не должна, я свободная женщина, я могу ему позволить делать с моим телом всё, что ему заблагорассудится. Я даже уверена, что буду в восторге. Скажу больше: я хочу этого. Но меня останавливает странное чувство, что я могу этому противостоять. У меня есть выбор: согласиться или отказаться. И до тех пор, пока он есть, я буду говорить ему «нет». Ненавижу, когда меня заставляют принимать решения.

— Я живу в другом районе, — второй раз подаю я голос за всю эту долгую молчаливую поездку.

— Я знаю.

— Тогда куда мы едем? — я больше не смотрю ни на дорогу, ни на спидометр, ни на его руки, уверенно лежащие на руле. Я хочу домой. Мне плохо. Мне тоскливо. Мне уже даже не страшно. И я внезапно понимаю почему.

— Хочу показать тебе одно место, — улыбается Ривер, пока я лезу за телефоном. — Залив.

— Ночью? — рассеянно бросаю взгляд на мост, по которому мы несёмся, пока включаю телефон. Боже, как же медленно он загружается.

— Ночью. С глубины в четырнадцать метров.

Ну, наконец-то! Да! Два пропущенных звонка от Ханта.

— Что? Что ты сказал? Что значит с глубины? — рассеянно поднимаю глаза на Тома, когда в руках у меня раздаётся звонок.

— Эйвер! — хватаю трубку. Наверно, слишком радостно. Наверняка, слишком поспешно.

— Привет, звонила? — ещё успеваю услышать его бодрый голос. Прикрыть глаза от щекочущего ощущения его саксофонной низкой мягкости. И даже подумать: что за глупый вопрос «звонила?», раз он видел пропущенные звонки. Когда вместо мелькания серых бетонных плит моста перед глазами вдруг поплыла рябящая бликами чёрная плоскость воды.

Приближалась, тянула к себе нефтяным пятном, в котором я испугалась испачкать ноги. И поджала их инстинктивно, когда машина полетела с моста.

— Анна? Анна! — ещё звучит голос Ханта, когда от удара телефон вылетает у меня из руки. Ледяная вода течёт в салон со всех щелей, и я даже не вижу куда он падает.

— Ну вот, — расстроенно оглядывается Ривер. — Гениальное произведение инженерной мысли, эстетика пули, а воду пропускает, как дырявая консервная банка. Говно ваш Бугатти!

— Том, — я не произношу это, шиплю, шепчу, придушено хриплю, глядя на потоки, заливающие салон. — То-о-ом! Мы тонем.

— Скажи «да» — и нас вытащат, — упирается он руками в руль, с любопытством исследователя всматриваясь в моё лицо.

Машину тянет вниз мордой вперёд. Всё ещё горящие фары освещают плавающий мусор в зеленоватой воде. Но почему-то не хочется ни биться в дверь, ни стучать в стекло, чтобы выбраться, хочется отогнать пузыри воздуха, вырывающиеся из-под капота и закрывающие обзор.

— Я скажу «нет», Том, потому что нас всё равно вытащат. — Почему-то наваливается такая усталость, что мой голос звучит обыденно, даже скучно. — Нас вытащат. Живыми или мёртвыми. Сегодня или завтра. Нет, Томми. Прости, но нет.

Я не знаю почему мне кажется, что у меня всё ещё есть выбор. Но мне всё равно, умру ли я сейчас. Я словно сплю. Словно сама, а не машина, погружаюсь на дно бессознательного. Впадаю в транс. Я не могу, не хочу, не умею бороться. Сейчас — не могу.

А ещё я твёрдо уверена, что Том не позволит нам умереть.

У него такое спокойное и такое красивое лицо.

Но я хочу видеть другое. И я с таким рвением кидаюсь шарить руками в воде, словно именно от того, найду ли я этот чёртов телефон, и зависит моя жизнь.

— Я знаю, чем ты мне нравишься, — вдруг смеётся Ривер, когда я отстёгиваю ремень безопасности. Вскрикиваю, соскользнув в ледяную воду, и со всей дури ударяюсь головой о панель. — Не своим страхом, Анна. Своим бесстрашием. Ты такая же одержимая, как и я.

Он отпускает руки и вжимается грудью в руль, больше не удерживая тело на весу. Клаксон звучит не громко, не победно, а как-то приглушённо, мычаще, беспомощно. Но я в отличие от него ликую, потому что нащупываю телефон.

— Эйв, — зажимаю его в дрожащих руках и шепчу, глядя на ещё горящий экран.

— Эйвер, — всё плывёт перед глазами, но ничто не кажется сейчас таким важным, как произнести его имя. — Эйвер.

Затянутые металлической сеткой лампы. Поцарапанный, старый, до боли знакомый бейсбольный щит.

— Эйвер Хант, — повыше вскидываю подбородок. — Я люблю тебя.

28. Эйвер

— Анна? Анна!

Твою мать, да что со связью! Чёрт знает, сколько я уже ору в эту дурацкую трубку, а там только что-то хрипит, шипит, булькает и вообще происходит хрен знает что.

— Анна! — И снова слышу в ответ только её «Эйвер. Эйвер». Неровный, тихий, шелестящий, словно выдох, голос, шепчущий моё имя. Он заставляет меня затаить дыхание, но сколько ни прислушиваюсь, больше ничего не слышу.

Проклятье! А я так обрадовался, что она звонила. Разволновался. Просто полный абзац. Как пацан. Может, конечно, ждал плохих новостей, только кому я вру? Я ждал, что это связано с чем угодно, только не с работой. Надеялся, она спросит как дела, чем занимаюсь. Спросит где я.

А, собственно, где я? Вернее, куда же ехать? Судя по позднему часу, в гостиницу. Только город немаленький, и вопрос, какую церковь выбрала Ива Уорд для завтрашней церемонии, остался открытым. Ответить на него мне, наверно, сможет только один человек — отец жениха. По несчастью, и мой отец тоже.

Долго расхаживаю по президентскому люксу в раздумьях. В конце концов, я не пылкий возлюбленный, что умыкнуть невесту у алтаря. И ежу понятно, что Ив не любит Ричарда, но прежде чем даст клятву, я должен открыть ей глаза на правду. Должен!

Видимо, сегодня день сложных разговоров. Сделав глубокий вздох, набираю номер, по которому не звонил больше пяти лет.

— Эйвер?

— Привет, пап.

— Эйвер! — голос отца, родной, хрипловатый, радостный заставляет стиснуть зубы. Проклятье, а я ведь по нему скучал. — Какими судьбами? Неужели прилетел на свадьбу?

Он частит, волнуется, шумно дышит.

— Пап, может встретимся? Выпьем по стаканчику? — не знаю: просто хочу его видеть или действительно такие вещи по телефону не говорят.

Но он соглашается. Легко. На первый же бар, что я называю. Не думая о том, далеко ли ему ехать, удобно ли будет возвращаться. Чёрт, я до слёз отвык, когда кто-то дорожит мной настолько, что готов кинуться посреди ночи в любой конец города просто меня увидеть.

— Пап, — поднимаюсь из-за столика ему навстречу.

— Эйви!

Сердце обмирает, когда отец крепко стискивает меня в своих мускулистых ручищах, и сжимается от жалости, когда он начинает суетиться, не зная, куда пристроить свою потёртую кепку. То кладёт её рядом на стол, то мнёт в руках, то бросает на соседний стул.

А он всё же сдал. Поседел. Осунулся. Постарел. Что бы ни происходило между ними, а всё же смерть мамы сильно его подкосила. Он явно пережил её с большим трудом. И может, я несправедлив? Может, именно поэтому он уехал в другой город, что невыносимо стало жить там, где всё напоминает о маме, а не для того, чтобы связать свою жизнь с другой женщиной, матерью Ричарда, спустя столько лет.

Видимо сегодня день не только сложных разговоров, но ещё и сложных вопросов. Причём, самому себе.

— Как Габриэла? — после третьей порции бурбона разговор более-менее налаживается, и я заказываю ещё.

— Спасибо, хорошо. Занята свадьбой. Ты как? Не женился? — вздыхает он в ответ на мой холодный взгляд. — Мне жаль, Эйвер. Правда жаль, что ты принимал это так близко к сердцу. Но, знаешь, всё же то, что было между мной и твоей мамой, тебя никак не касается. Я всё ждал, что ты женишься и поймёшь меня.

— Я никогда не пойму, пап. Это… — качаю головой. Зря он поднял эту тему. Опять сорвусь. Опять поругаемся. Зря я вообще ему позвонил.

— Плохо? Неправильно? — барабанит он по столу пальцами, пока пышногрудая официантка с богатым опытом и заниженными амбициями ставит перед нами бутылку, а затем удаляется, покачивая бёдрами, явно рассчитывая, что мы смотрим ей вслед.

— Мерзко. Отвратительно. Грязно. Это на тот случай, если хочешь знать, как я действительно к этому отношусь, — наливаю по глотку и выпиваю, пока отец откровенно пялится на её круглый зад. Не приглашаю его присоединиться, не произношу тостов. Просто пью. — Ты дал клятву. Ты обещал быть ей верен.

— Жизнь намного сложнее, сынок, чем данные по молодости клятвы. И знаешь, пока ты не женился, наверно, мне даже не о чем с тобой говорить. Ты меня всё равно не поймёшь. И я не оправдываюсь, нет, — крутит он в руках стакан. — Не спорю, я виноват. Виноват, что ты жил с этим. Знал про Габриэлу и других женщин. Видел мамины слёзы. Ссоры. Скандалы.

— А тебе никогда не приходило в голову, что именно поэтому я и не стремлюсь жениться?

— Хочешь предъявить мне и это? — зло усмехается отец. — Обвинил меня в маминой смерти. Теперь в своих личных проблемах. Ты не стремишься, потому что женат на своей работе. А ещё потому, что никого не пускаешь в свою жизнь. И я здесь вовсе ни при чём.

— Правда? Только, знаешь, если бы ты вовремя зачехлил свой выкидной ключ, может быть, всё было бы по-другому. И мама была бы жива. Не ушла бы из дома в проливной дождь, не попала бы под машину.

— Она ушла не из-за меня, — рывком выпивает отец. Морщится, закрывает рот тыльной стороной ладони, передёргивается. В отличие от меня, пить он никогда не умел и, видимо, так не научился. — Я устал тебе объяснять. Да, я ездил в тот день к Габриэле. И мы с мамой поссорились. Но не из-за этого. Я поклялся, что не расскажу тебе. Что никому не расскажу. Но, чёрт побери, Эйвер, если это встало между нами, я думаю, она меня простит, — он брезгливо вытирает рот. — Фу! Из какой козлиной мочи они делают этот бурбон, — кривится, наливает только в мой стакан. — Я больше не буду, но ты пей.

— Думаешь, надо? Что же такого ты решил мне рассказать?

— Помнишь, — вздыхает он, — как раз накануне той ссоры приезжал твой товарищ с медицинского факультета. Дэвид, кажется. Ему для исследований требовался материал. Я в этом мало что понимаю, но что-то было связано с наследственностью, да?

— Отлично помню. Он брал у тебя разные образцы для проведения анализов. Но причём здесь ваша ссора?

— В общем, — он снова принимается мять свою кепку, снова кладёт её на стол и поднимает на меня глаза. Серые, дымные, испещрённые мелкими чёрными точками. У меня такие же, только темнее и без этих вкраплений. Дождливый цвет, как говорила мама. — Эйв, Ричард не мой сын.

Я не сразу въезжаю. Нет, я вообще не въезжаю. Как такое может быть? Столько лет они ругались с мамой из-за него. Столько лет отец жил на два дома из-за того, что там рос Ричард. Регулярно встречался с Габриэлой. И это не считая всех тех побочных баб, на которых он до сих пор падок. И вдруг… Ричард не его сын.

— Я сам узнал об этом накануне того самого дня. Узнал, что она так сильно меня любила, что готова была на всё.

— Мама? И что же она сделала? — отодвигаю стакан. Что-то и мне резко перехотелось пить.

— Я был старше её почти на десять лет. Но вряд ли ты знал, что мы прожили вместе больше трёх лет, прежде чем появился ты, потому что она никак не могла забеременеть.

— Нет, этого я не знал.

— Она сильно из-за этого переживала, что у нас не было детей. И мы решили пройти обследование, чтобы найти причину. Но я был всё время в разъездах…

— Да, мотался между мамой и Габриэлой, — напоминаю я, как оно было на самом деле.

— Между городом, где мы жили и тем местом, где я нашёл работу, потому что мама отказалась переезжать. И как раз, когда анализы пришли, она и узнала про Габриэлу.

— То есть она решила не ждать пока ты вернёшься, сама приехала сообщить тебе новости, и как раз наткнулась на неё? Так?

— Так, — кивает он.

— И что же было в тех анализах?

— Всё хорошо, просто замечательно. Просто нам нужно бывать вместе в определённые дни — так она мне сказала. Поэтому она и приехала.

— Ясно. Ну а дальше?

Он снова барабанит по столу. Вздыхает, откидывается к спинке стула.

— А дальше она забеременела. Я взвесил все за и против. Бросил ту работу и расстался с Габриэлой.

— А ещё через пару месяцев выяснилось, что у Габриэлы тоже скоро родится ребёнок. Выходит, Габриэла соврала?

— Да. Но не только она. Видишь ли, на самом деле в тех анализах было сказано, что я не могу иметь детей.

— Что?!

Он кивает. Молча трясёт гривой, как стреноженный конь. А у меня всё холодеет внутри. Сказать, что Ричард не его сын он смог, а что я тоже — нет?

— Значит, ты не мой… — слова застревают в пересохшем горле. Нет, нет, не может быть, Дэвид же делал тест ДНК. И раз у него не возникло никаких сомнений, значит…

29. Эйвер

— Нет, — качает головой отец. — Как раз только твой. Я не совсем бесплоден, — понижает он голос, оглядываясь, — просто естественным путём это невозможно, для этого потребовались определённые медицинские манипуляции. А в то время все эти экспериментальные методы как раз только стали появляться. Маме предложили попробовать. А я так хотел сына.

— И когда она узнала про Габриэлу, то решила удержать тебя любой ценой. Пойти на риск и осчастливить тебя ребёнком.

— Именно так. Она согласилась попробовать. Воспользовалась моими постоянными отлучками, даже подделала мою подпись, зная, что я на это никогда не пойду. И у неё получилось.

— Но Габриэла?

— В том-то вся и трагедия, Эйв, что Габриэла забеременела не от меня, но соврала, чтобы тоже меня вернуть. А я поверил им обеим.

— И мама ждала двадцать пять лет, чтобы сказать тебе правду? Хотя я понимаю: если бы обман Габриэлы раскрылся, то и мамин тоже.

— Да, поэтому, когда приехал твой друг, она так испугалась. Ведь если бы я сказал, что у меня есть второй сын. Если бы Дэвид начал об этом расспрашивать и взял образцы у Ричарда.

— Правда вылезла бы наружу.

Но Дэвид не знал. И я тоже ему не сказал. А когда выяснилось, что у отца и близко нет моей «химии», это стало неактуальным. Хотя, признаться, я расстроился. Где-то там, в глубине души, я надеялся, что отец не виноват. Что это проклятый феромон вынуждает его погуливать от жены. К сожалению, всё оказалось гораздо прозаичней: он просто бабник.

— Мама так разнервничалась, что я заподозрил неладное и заставил её признаться.

— Ты сказал Габриэле?

— Нет. Я поехал поговорить, спросить, хотя мама просила меня этого не делать.

— А когда она узнала, где ты был, психанула, выбежала из дома…

— Да. Я ездил к Габриэле, но сказать не смог. До сих пор не могу. Я вырастил Ричарда как своего сына, Эйв. Если бы ты был мне неродным, я и тебя любил бы не меньше.

— И ты живёшь с ней после того как… — я даже не знаю, что сказать.

— Я подумал, а что будет, если она не врала? Если просто ошиблась, и сама понятия не имеет, что Ричард мне не родной?

— И что спала с другими мужиками забыла? — недовольно дёргаю головой.

— Жизнь намного сложнее, сынок, чем брачные клятвы, — тяжело вздыхает отец. — Я не хочу потерять ещё и Габриэлу. И Ричарда, как я потерял тебя. И знаешь, каким бы это ни казалось мерзким, отвратительным… И как там ты ещё сказал? Грязным? Так вот. Уж как есть. И, может, я не такой чистоплюй, как ты. Не имею твоих пресловутых моральных принципов. Я простой человек. Но раз уж вырастил двух отличных сыновей, любил женщин, и они меня любили, значит, что-то в этой жизни тоже смог. И мне будет что вспомнить в старости. Я прожил эту жизнь не зря. А что оставишь после себя ты? Ты и любить-то не умеешь.

— Я умею, — наливаю ещё по глотку.

— Да брось, — он выдыхает, прогладывает бурбон как лекарство, привычно передёргивается, но наливает ещё. — Трахаться ты умеешь. А любить боишься. Чтобы вот так, без оглядки на «можно» и «нельзя», не думая, «кто она» и «чья», не размышляя, что будет потом, завтра, через год. Просто быть с ней, потому что от неё крышу сносит. Умеешь?

— Не пробовал, — отвернувшись, пытаюсь смотреть в телевизор, висящий над барной стойкой. В новостях показывают, как поднимают со дна реки машину, улетевшую с моста.

— А ты попробуй, — поучает отец. Пить он всё же так и не научился. Его заметно развозит. Или я просто не хочу больше слушать, что он мне говорит.

— Вот идиот, утопить машину за два миллиона баксов, — гудят за столиками в зале.

— Добавьте звук, — махаю я бармену.

— Ты только Ричарду не вздумай ляпнуть, — вдруг пьяно оживляется отец. — Я вырастил его как сына и всегда буду любить как сына. Для меня это ничего не меняет, Эйв.

— Обещаю, от меня он ничего не узнает. Как и Габриэла. Прости, но я его ни любить, ни жалеть не стану. Мне теперь его и ненавидеть-то не за что. Он тебе даже не сын, — презрительно усмехаюсь.

— Ах ты засранец, — укоризненно качает головой отец и тоже поворачивается к телевизору.

— Владелец автомобиля Бугатти Широн, Томас Ривер, известный как, — бубнит ведущая, перечисляя регалии этого придурка, — не пострадал. Девушка, имя которой не разглашается, находившаяся на момент аварии в машине, получила черепно-мозговую травму и доставлена в госпиталь.

Уже от упоминания имени Ривера по спине струится неприятный холодок, но, когда сказали про девушку, меня словно из шланга окатило.

И всё, что показывают дальше, я уже не смотрю. Я уже не здесь. Там. За спиной мускулистого водолаза, что укладывает её на носилки. Рыжие волосы, мокрые, слипшиеся, мелькнувшие в дверях машины скорой помощи. Бледное безжизненное лицо. Я бы узнал его и с большего расстояния, и в худшем качестве съёмки, и даже с закрытыми глазами.

— Эксклюзивная машина, по информации специалистов компании Бугатти, восстановлению не подлежит.

Шум в баре на последнее замечание диктора приводит меня в чувства.

— Ты спрашивал, в какой церкви будет проходить церемония, — отворачивается от телевизора отец. Достаёт из кармана смятую бумажку. — Я вот тут написал.

— Спасибо, пап, — машинально убираю записку в карман, расплачиваюсь за выпивку. — Но это уже неважно. Прости, но я должен ехать.

— А свадьба? — удивляется он.

— Как там ты сказал? Без оглядки на «можно» и «нельзя»? Не думая, что будет потом? Просто быть с ней, потому что крышу сносит?

— Хорошо сказал, да?

— Ну, так, на троечку, — скептически морщусь. — У меня к тебе просьба. Пожалуйста, это очень важно. — Жду, когда он кивнёт. — До того, как Иви пойдёт под венец, скажи ей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на тех, кому мы не нужны, но был в её жизни день, ради которого стоило жить. И есть человек, который меня за это прибьёт, но ради неё он весь мир нагнёт, лишь бы её жизнь состояла из таких дней.

— Думаешь, она поймёт? — засовывает отец руки в карманы, совсем как я, выпрямляясь во весь свой могучий рост.

— Уверен. И передай Ричарду, что его любимая черепашка тогда не сама выбралась из клетки, а ещё, — потираю старый шрам на подбородке, — он бьёт, как девчонка.

— Эйв, — окликает меня отец, когда я уже направляюсь к выходу. — Зачем ты прилетал?

— Может, для того, чтобы услышать тебя, пап. А может, чтобы первый раз в жизни послушать твоего совета, — я возвращаюсь, чтобы его обнять. — Спасибо!

— Удачи, Эйвер, — хлопает он меня по спине.

— И тебе, пап. Я позвоню. Теперь обязательно.

И, уже выходя из бара, вижу, как он натягивает на голову свою неизменную кепку, а ещё, кажется, берёт у официантки телефончик.

30. Анна

— Доброе утро, красавица, — совсем рядом слышу голос Эйвера, но сквозь приоткрытые веки лицо расплывается. Он кажется нереальным, призрачным, ненастоящим. Но это он.

— Дьявол! — закрываю лицо одеялом. Ханта мне как раз и не хватало. Представляю, как я сейчас шикарно выгляжу. После всего. Со спутанными волосами, со сна, в больничной одежде.

— Можно просто Эйвер, — улыбается он. Точно знаю, что улыбается. — Я сижу тут давно. Я уже всё видел. И слышал, кстати. Не знал, что ты храпишь.

— Я не храплю, — откидываю одеяло.

— Ещё как храпишь, — он склоняет набок голову, прикрывает глаза, издаёт звуки похожие на хрюканье, а потом причмокивает, словно во сне.

— Паяц, — снова укрываюсь с головой, но в этот раз, чтобы он не видел, как я улыбаюсь.

— Боже, что это? — приподнимает он с лица одеяло. — Ты бодалась с единорогом, или это третий глаз? Лично я за первый вариант.

— Чёрт, — трогаю шишку на лбу. Уже не такая страшная, как была, но ещё выпирает. — Ещё будут дурацкие замечания?

— Ладно, шутки в сторону, — устраиваясь в кресле, он закидывает ногу на ногу. — Врач сказал: ничего серьёзного, сотрясения нет. Но это не важно, я всё равно засужу этого ублюдка Ривера по полной программе. Но начнём с того, как ты вообще оказалась в его машине.

— Он предложил меня подвести. Это несчастный случай, Эйв, — неудобно говорить лёжа, поэтому, натягивая к груди одеяло, поднимаюсь повыше к подголовнику больничной кровати.

— Опять его выгораживаешь? — вздыхает Хант.

— Он не нуждается в моей защите, просто отстань от него, — отворачиваюсь, чтобы он не сверлил меня своим безжалостным взглядом.

— Почему?

— Потому что ты только всё усложнишь, Эйвер, — шумно, недовольно выдыхаю. Как объяснить ему всю запутанность наших отношений с Ривером? Всю замысловатость самого Ривера, ненавидящего женщин, предпочитающего любым из них девственниц. Неопытных, робких, испуганных. Юных. Непорочных. Не знаю только с чего он вдруг сделал исключение и заклинился на мне. А Ханту это знать и тем более не стоит. — Всё станет ещё хуже.

Небольшая палата завалена цветами. Ровными рядами в одинаковых вазах огромные букеты стоят на полу. Ярко-красные розы. Способ Ривера сказать: «Прости!» За то, что я пострадала. За то, что он меня всё же подвёл. Не сберёг. И я не чувствую ни обиды, ни злости, ни отвращения. Но среди этого моря гибнущих цветов ощущаю себя на больничной кровати как в белом гробу. Словно лежу на собственных похоронах. Видимо, запоздалое осознание, что я могла погибнуть. Неприятное чувство.

— Это не ответ, — пытает меня бездушный голос Ханта. — Откуда он тебя подвозил? Куда? Это было свидание?

Нет, всё же я на него злюсь. На Тома. За то, что теперь Хант начнёт копать ещё глубже. Теперь он не удовлетворится путанными объяснениями. Как опытный механик он полезет в мою жизнь с гаечным ключом. И пока не разложит по винтикам, не успокоится.

— Я сказала: это был несчастный случай. И я не обязана тебе отчитываться, как я провожу своё личной время. Где и с кем.

— Думаю, твой врач ошибся, когда сказал, что ты ударилась головой несильно, — усмехается Хант, привычно игнорируя мой гневный выпад. — Ты чуть не погибла, помнишь? Улетела в воду с недостроенного моста на скорости двести миль в час. Или хочешь сказать, что вы просто планировали перелететь залив? Или в машине стоимостью две килотонны баксов отказали тормоза? Потому что тормозного пути не обнаружено.

— Проклятье! — сажусь, отталкиваясь от изголовья. И теперь я злюсь на Ханта и только на Ханта. — Не лезь в это, Эйвер! Ты вообще понимаешь слово «нет»?

— Я не принимаю его как ответ.

— Тогда ты ничем не лучше Ривера, — вырывается у меня в сердцах.

— Как скажешь, — он резко, обиженно встаёт и, засунув руки в карманы, идёт к двери. И я уже жалею, что сорвалась, хочу его задержать, но он сам останавливается на пороге. — И знаешь, если в следующий раз захочется позвонить мне со дна залива, хорошенько подумай. А то вдруг я всё неправильно пойму, вдруг подумаю: это что-нибудь значит. Ведь ты сказала… — он словно не может произнести это вслух.

О, чёрт! Нет, нет, нет. Неужели я сказала, что люблю его? Неужели я произнесла это вслух?

— Эйв, я, — всю мою злость как рукой снимает. Боюсь на него даже смотреть. — Я не это имела в виду. Я просто… да, я ударилась головой, и мне казалось…

Гробовое молчание, пока я подбираю слова, всё же заставляет меня повернуться. Склонив голову, он слушает моё блеяние с нескрываемым интересом. Чёрт! Да он понятия не имеет, о чём я говорю.

— Отвези меня домой. Пожалуйста.

Даже не надеюсь, что он забудет моё смятение. Поэтому мне срочно нужно придумать как выкрутиться, когда он будет задавать мне свои изматывающие вопросы. А он будет! А ещё узнать, что же он хотел мне сказать. Но больше всего я не хочу оставаться здесь одна, когда вернётся Ривер.

— К тебе или ко мне? — не сразу понимаю я о чём он, глядя на его философски обыденное лицо. Пока его брови лукаво не изгибаются.

— А у тебя жёсткая кровать? — с поздним зажиганием, но всё же включаюсь в эту игру, изучая его небритую рожу. А я ведь так и не узнала, где он был. Судя по мятой рубашке, спал он в одежде. А судя по усталости, сутулящей его широкие плечи, и вообще не спал.

— А ты разве не проверила, когда рылась в моих вещах?

Сволочь! И я совсем не рылась. Подумаешь, заглянула в пару ящиков.

— Тогда ко мне.

— Не возражаю, — он снова поворачивается к двери. — Твои вещи испорчены. Я привёз тебе кое-что переодеться. Лежит на стуле.

— Ты был у меня дома?!

— Твоя мама передала, — хмыкает он. — И мне стоило большого труда отговорить твоих родителей сидеть здесь с тобой. Но я умею уговаривать.

«Да, да, это твоя грёбаная работа — уговаривать», — натягиваю узкие штаны. Всё же пора заканчивать со сладким. Старые джинсы еле застегнулись.

«И он дважды сволочь!» — в очередной раз доходит до меня с опозданием, что раз он говорил с моими родителями, то точно знает, как я оказалась в машине Ривера. Определённо, я при нём заметно глупею.

Выхожу в коридор с намерением если его не прибить, то хоть немного оглушить словесным натиском. Но вместо разбойничьей рожи Ханта натыкаюсь на интеллигентную бородку Ривера. Только странно, что не пахнет порохом. Эти двое явно метали друг в друга пушечные ядра, кидали снаряды и обменивались перекрёстным огнём. Это заметно даже без полевого бинокля.

И я никогда не видела у Ривера такого лица. Свирепый, кровожадный, опасный взгляд. Он зацепил меня лишь краем, мелькнул лишь на долю секунды, перед тем как лицо его смягчилось. Но меня замутило, как от вкуса крови.

И голова то ли от удара, то ли от лекарств, которым меня накачали, стала такая тяжёлая, что, кажется, я даже пошатнулась — так она закружилась.

— Ан, — кидается ко мне Ривер, но Хант не даёт ему ни единого шанса ко мне приблизиться.

— Что ты… — даже не успеваю я возмутиться, когда Эйвер подхватывает меня на руки, — делаешь?

— Экономлю больнице деньги, которые им придётся заплатить, если ты упадёшь с лестницы, — спускается он по ступенькам со мной на руках. Словно уносит с поля боя трофей. И только слегка передёргивает плечами, словно чувствует убийственный взгляд Ривера в спину.

И, наверно, я поступаю ужасно плохо, но, обняв его за шею двумя руками, утыкаюсь лицом в жёсткий воротник его рубашки. И даже не пытаюсь сдержать глубокий вздох, с которым всей грудью вдыхаю его запах. Такой живой, горячий, влажный, осязаемый и почти незнакомый мне запах.

Чувствую, как Эйвер напрягается. Но не оттого, что я много вешу. Изо всех сил он делает вид, что ничего не происходит и перехватывает меня покрепче.

— Эйв?

— Лучше молчи. Или мне придётся тебя уволить.

— Почему? — удивлённо поднимаю голову.

— Я не смешиваю работу с личным.

Я сама продолжаю эту логическую цепочку: он предпочёл бы личное рабочему. Ну-у-у, уже хоть что-то. Если только его не подвигнул на это Том. Слишком уж это похоже на собственнический захват. Очень уж крепко он прижимает меня к себе. Словно ему важен этот телесный контакт. Словно нужно это тесное соприкосновение.

— Ты бы расстроился, если бы я умерла?

Он стискивает зубы, пока я веду пальцем по напряжённой скуле. Больше ничто не выдаёт, как он нервничает. В том числе и его уверенный бесстрастный голос.

— Конечно. Ведь мне бы пришлось покупать траурный букет и искать новую секретаршу. А я только начал привыкать к этой.

31. Анна

За всю поездку в такси Эйвер не проронил ни звука. Не сказал ни слова. Только изредка посматривал на меня как доктор на проблемного пациента: не тошнит ли меня, не собралась ли я грохнуться в обморок.

Я даже подумала: он не зайдёт. С таким недоумением он посмотрел, как я достаю из-под цветочного горшка запасной ключ.

Но он зашёл. Отпустил такси. Поправил сдвинутый мной цветок. Потоптался на пороге. Заглянул в ванную, словно проверил, не спрятался ли там кто. И даже понюхал кружку с недопитым чаем, забытую на столе.

— Ты в порядке? — единственный вопрос, что он задаёт, внимательно рассматривая меня, неловко застывшую посреди гостиной.

— Да, вполне. Может, чай, кофе?

Надеюсь это не звучит как неприличное предложение? Но я так себя неуютно чувствую, что даже не знаю, хочу ли я, чтобы он остался.

— Нет, — уверенно качает он головой. — Не сегодня. Я думал… В общем, думал, это важней, но нет.

И, не сводя с меня глаз, он делает шаг назад, пока я силюсь разгадать его словесные ребусы, когда звучит пронзительная трель дверного звонка.

— Кого-то ждёшь? — моментально он словно группируется.

— Может, это отец, — кидаюсь к двери, но останавливаюсь под его предупреждающим взглядом.

— Я открою, — сам отправляется он в коридор.

— Хант?! Какого чёрта? — визгливые нотки в голосе Глена не предвещают ничего хорошего. — Уйди на хрен с дороги. Ан! Ты здесь? Ан?

Дайсон не зовёт, он требует, чтобы я вышла. Чтобы немедленно явилась по его команде. Прибежала, прогнулась, пала ниц.

— Что он здесь делает? — недовольный, раздражённый, он наконец сам вырастает на пороге гостиной, когда я так и не двинулась с места и ему не ответила.

— Что ты здесь делаешь? — и не думаю я объясняться.

— Я приехал в клинику, но сказали, что ты выписалась, — размахивает он букетом, как жезлом, царёк недобитый, словно и не собирается его вручать. — Это всё правда, что говорили в новостях? Этот больной ублюдок снова взялся за своё?

— Сомневаюсь, что это было в новостях, — глядя на Ханта, застывшего позади Глена, тоже засовываю руки в узкие карманы. — Что тебе надо, Глен?

— Погоди-ка, давай с этого места поподробнее, — повелительный тон Эйвера, обращённый к Дайсону не предполагает отказа. А тот и не собирается молчать. Разворачивается к нему всем телом, игнорируя мой вопрос.

— Да он ей прохода не даёт уже который год. Грязно домогается. Преследует. Травит, как дичь.

— И чего хочет? — явно глумится Эйв над разошедшимся Гленом, но тот даже не замечает, обличая то ли Ривера, то ли меня.

— Ясно чего, — хмыкает тот презрительно. — Склоняет к сожительству.

— А судя по количеству букетов, я бы назвал это: красиво ухаживает, тем более девушка она свободная. Но тебе, возможно, видней. Ведь это за твоей женой таскался озабоченный придурок, а ты… прости не расслышал, что ты сделал?

— Я женился на ней.

— Мн-н-н, — издевательски трёт бороду Хант. — Да ты, выходит, герой. А я всё гадал, что же она в тебе нашла, раз выскочила замуж, словно с закрытыми глазами. Но теперь, кажется, понимаю.

— Что ты хочешь сказать? — выпячивает свою широченную, как двуспальный матрас, грудь Глен.

— Ничего. Хочу, чтоб ты свалил отсюда. Анна определённо не желает тебя видеть. Ни сегодня, ни вообще.

— Да-а-а? Это ты значит теперь решаешь? Ты что-то типа её сутенёра, да? Будешь её под Томми подкладывать? Или ты из тех, кто и сам не ам и другим не дам?

Он не успевает договорить. Увесистый кулак Эйвера хуком справа отправляет его в нокаут. Несмотря на весь его огромный баскетбольный рост. Несмотря на телосложение двухэтажного автобуса, Глен оказывается неповоротливым, как тюлень. Падает как подкошенный. И до того, как успевает подняться, получает ещё один удар в челюсть.

— А это за то, что ты не только ничего не сделал, но ещё и допустил, что он снова нарисовался, — потирает кулак Хант. — А теперь вали на хрен, — он швыряет ему в лицо выпавшие цветы, — и радуйся, что это больше не твоя забота.

— Так и знал, что она всё равно побежит к тебе, — поднимается Глен, потирая покрасневшую скулу. Вижу, как презрительно кривятся его губы, как растягиваются, чтобы произнести «сука» или что-нибудь пообидней. Но возвышающийся монументом на его могиле Хант не позволяет ему даже посмотреть в мою сторону.

Примитивный, скучный, грубый Глен. Тщеславный эгоист, который даже в постели заботился только о своём удовольствии. Том Ривер, больной на всю голову, но утончённый, щепетильный, внимательный, и тот на его фоне смотрелся лучше. Не понимаю, как я жила с этим чванливым козлом столько лет. Где были мои глаза?

— Кстати, Кора передавала тебе привет, — поправляет он смятую бумагу на потрёпанном букете.

— Я говорила с ней сама.

— Не тебе, — лыбится он, скользя по мне ненавидящим взглядом, а потом переводит его на Ханта. — Тебе, Эйвер. Частная школа Святого Франциска. Кора Батлер. Помнишь такую?

Если я сейчас и онемела, то Эйвер онемел больше. Застыл, словно получил два штыковых в живот и тяжёлую контузию осколком снаряда.

— Аппетитная помидорка, правда? Говорят, ты тоже потыкивал в её сочную сердцевинку. Засаживал по самый хвостик.

Этим снарядом, вброшенным Дайсоном, разворотило сейчас не только прошлое. Разметало ошмётками настоящее. Изрешетило осколками будущее. И пробило насквозь мою грудь, оставив в ней дыру размером с Большой Каньон.

— Кора? — пришибленно переспрашивает Эйвер, а потом медленно поворачивается ко мне.

— Поздравляю, Карамелька! — Дайсон небрежно втыкает букет в пустую вазу. — Рад, что ты жива. А с тобой, герой-любовничек, мы ещё встретимся. В суде.

Дверь за ним хлопает с такой силой, что со стены падает картина — небольшая вышивка в деревянной рамке под стеклом. Рамка разлетается. Стекло бьётся. И осколки разлетаются по полу, выводя нас обоих из ступора.

Я кидаюсь за веником. Хант помогает мне собрать крупные осколки. Мы усиленно молчим, но когда с большей частью этой маленькой катастрофы удаётся справиться, Хант первым нарушает молчание.

— Ты училась в школе Святого Франциска?

— Ты трахал Кору?

Он виновато пожимает плечами.

— Мне было восемнадцать.

— А ей шестнадцать, похотливый ты кобель.

— Правда? А выглядела она на все двадцать. И сказала, что дважды ходила в один класс, потому что они переехали в середине учебного года. И знаешь, в своё оправдание могу сказать, — ходит он за мной, и близко не понимая в чём дело, — что я был у неё даже не первый.

И я не знаю, что меня расстраивает больше. Что он не помнит ничего, связанного со мной. Или что чёртова Кора трахалась и с ним, и с Гленом, и, видимо, со всеми, кто мне хоть немного нравился.

— Знаешь что, Эйв, — вытряхиваю я осколки с совка в мусорное ведро, — иди уже домой. Я устала. Да и ты выглядишь измученным.

— Я понял, — но вместо того, чтобы идти, он засовывает руки в карманы. И словно тянет время: с задумчивым видом достаёт какую-то мятую бумажку, рассматривает, выбрасывает. Я набираю воздуха в грудь, чтобы вздохнуть, когда Эйв вдруг резко прижимает меня к стене. Ударяет кулаками по штукатурке. — Я всё понял. Не надо ничего объяснять.

На одно короткое мгновенье мне кажется, что он меня поцелует. Но он проводит пальцем по родинке у меня над губой, резко разворачивается и только теперь решительно уходит.

Я выдыхаю, но вряд ли с облегчением.

«Эту родинку я бы никогда не забыл», — насмешкой звучат в памяти сказанные им когда-то слова.

На мне было столько грима, что наложила на меня косметичка Коры, что меня родная мать бы не узнала. Но ему было плевать. Плевать на мою родинку. На мои слова. Плевать на то, кто я. Как меня зовут.

Он посмеялся и пошёл жарить Кору. И наверняка, вытащив свой натруженный хрен из её гостеприимной дырки, они дружно смеялись над дурочкой, которая с какого-то перепугу решила, что её чувства могут для него что-то значить.

32. Эйвер

Горячая вода течёт по плечам. Бьёт жёсткими струями, смывая тяжкий налёт долгого дня. Упираюсь лбом в холодный кафель. Боже, как же херово! Как невыносимо чувствовать себя ненужным, неинтересным, отвергнутым.

Как брезгливо она это сказала: «Эйвер, иди уже домой». Словно прогнала блохастого пса. Скривилась, но столько жалости было в её взгляде, что я почувствовал себя полным ничтожеством.

Думал, приеду домой и рухну спать. Но не могу. Никак не получается ни отмахнуться от этой хрени, что со мной происходит, ни разобраться в ней.

Там, в больнице, пока Анна спала, мне всё казалось, что я её знаю.

Эти правильные черты. Идеальные, женственные, эталонные. Их проблема в совершенстве. Как любая безупречная красота, они не запоминаются. Не застревают в памяти угловатыми изъянами, но остаются неясным томлением души, тоской плоти и постыдной беспомощностью разума.

Глядя на её лицо, лишённое боевых доспехов косметики и природных недостатков, такой мучительно знакомой нежностью заныло в груди, что мне показалось: вот-вот — и я её вспомню. Ещё чуть-чуть и откроется истина, что не даёт мне покоя с того дня, как я её встретил.

И я смогу. Разгадаю эту загадку, хранимую маленькой родинкой над губой. Раскрою тайну, спрятанную за дрогнувшими ресницами. Прочитаю шифр узора на губах. Сложу головоломку спутанных волос.

Но не сбылось. Яркие краски дня смыли невесомую вуаль утра с её лица — и морок рассеялся.

А потом вдруг выяснилось, что мы учились в одной школе. Наверно, в этом всё дело: я просто раньше её видел. Два года — небольшая разница. Старшая школа, большая столовая, юные кокетки, шепчущиеся у меня за спиной. Возможно, она была одной из них. Я никого не запомнил.

Только одну девочку. Кора назвала её Роуз.

А ещё привела меня в спортзал и сказала: «Это розыгрыш, Эйви. Будет весело. Просто не принимай всерьёз и, главное, не смейся».

Но я не смог. Она казалась такой искренней, эта девочка, что мне стало неловко, и я заржал. Как осёл. Безмозглый самодовольный осёл. Этот смех прозвучал как выстрел. Она взметнулась раненой птицей и выпорхнула из зала.

Я бросился за ней. Я хотел извиниться. Хотел сказать, что она славная и однажды кто-нибудь её обязательно полюбит. Но так её и не нашёл. Поплёлся к Коре, чтобы узнать, как её зовут, как её найти.

Искал, ждал несколько дней, но Роуз так и не объявилась. Заболела или сказалась больной, а Кора была так щедра и доступна. А потом у них начались каникулы, и я уехал в университет.

Прошло. Всё давным-давно прошло. Но не забылось.

Я никогда её не забуду. Она одна любила меня до того, как сформировались эти чёртовы апокриновые железы. До того, как появился этот проклятый феромон. Она одна. Такое не забывается.

Как было бы просто умей горячая вода смывать не только грязь и усталость, но и воспоминания. Уткнувшись лицом в свежую простыню, я сокрушаюсь о том, как тесен мир.

Кто бы мог подумать, что подругой Коры окажется Анна. И она разозлилась. Она меня выгнала. Но хуже всего, что она выглядела такой несчастной, эта единственная в мире женщина, с которой я чувствую себя безоружным. Я её разочаровал.

Что там сказал мой яйцеголовый друг? Я влюблён? Я встретил что-то настоящее? Я прилетел, потому что подумал, что так оно и есть. И что это взаимно. Последний воздух в тонущей машине она тратила на то, чтобы мне позвонить. Мне. Когда рядом был Ривер.

И надо было видеть его глаза, когда мы столкнулись в больнице, чтобы понять: он её не отдаст. Мне. Никогда. Ни за что. Наивный Том! Нет, мы с тобой не будем рвать её на части, как стервятники. Меня растерзают мои внутренние противоречия.

Это было подло — поднимать Анну на руки, неправильно — прижимать к себе. В отчаянной надежде я пытался использовать своё неоспоримое преимущество. Но по иронии судьбы именно тогда, когда я так мучительно нуждаюсь в своём даре, феромон перестал работать. А единственная девушка, к которой я почувствовал что-то стоящее, оказалась к нему равнодушна. К нему, ко мне.

Окатила презрением и кинулась защищать своего Томми.

Как Ромео, истекающий кровью, из последних сил тянусь к телефону как к флакончику с ядом — прекратить свои мучения.

— Дэйв, скажи, а есть какие-нибудь другие теории насчёт того, почему снизился уровень феромона? Кроме этой совершенно бредовой про формулу любви?

— И тебе доброе утро, Эйви, — хмыкает Дэвид. — Как прошло венчание?

33. Эйвер

— Понятия не имею. Я на него не пошёл.

Осязаемое молчание друга становится мне красноречивым ответом. Очередной раз за сегодняшний день чувствую себя полным ничтожеством, а свой эгоизм — безразмерным. Его любимая девушка выходит замуж, я обещал её остановить, но внезапно у меня нашлись дела поважней, например, страдать о своей потерянной сексуальности — думаю, в его глазах это сейчас выглядит именно так.

— Дэви, я всё порешал, — переворачиваюсь на спину. И не только окончательно просыпаюсь, но и голос мой приобретает утерянную было твёрдость. — Ричард оказался вовсе не моим братом. Так что ничего ей не грозит. И если она решила сунуть голову в эту петлю — дело вовсе не в гормонах.

И пока рассказываю Дэвиду историю моего отца, осознаю, что ведь мы с самого начала были не правы. Два дебила. Дело вовсе не в феромоне.

Иви, которая всё и всегда перепроверяет, которая всюду требует гарантий, не могла не знать за кого выходит замуж. Она знала, что Ричард мой брат, знала, как я его ненавижу за то, что всю жизнь меня с ним сравнивали. И это сравнение не всегда было в мою пользу. Иви выбрала Ричарда намеренно. Чтобы сделать мне ещё больней. Глупая дурочка! Ну и кому ты сделала хуже?

А вздохи Дэвида становятся всё печальней по мере того, как я подхожу к концу рассказа. Только сейчас понимаю, как сильно он надеялся, что я отговорю Ив. И феромон, как любому учёному, казался ему объективной и очень убедительной причиной не совершать эту глупость. А вот всё остальное — все эти тонкие субстанции человеческих взаимоотношений — для Дэвида имеют коэффициент корреляции, стремящийся к нулю.

— Дэйв, смирись, старина. Клянусь я сделал всё, что мог и даже немного больше.

— Да, я заметил, — горько усмехается он. — Поболтал с отцом и рванул обратно к своей рыжей.

— Знаешь что! — подпрыгиваю я на кровати от одного только упоминания Анны. — Она, во-первых, не моя, а работает на меня. Во-вторых, чуть не погибла, и это естественно, что я за неё беспокоился. Не поверишь, люди так делают. А в-третьих, если тебе так дорога Ив, какого хрена ты не полетел сам? Не умыкнул её у алтаря? Не заставил себя выслушать? Она хотя бы догадывается, как ты к ней относишься? — он пытается что-то возразить, но я не хочу даже слышать его блеяние. — Знает, на что ты готов ради неё? Хотя на что ты готов-то? Сидеть за своим микроскопом и слюняво страдать? Знать, что я её трахаю, и плакаться мне в жилетку?

— Заткнись, Эйв, — доносится до меня его вялое предупреждение, но меня уже не остановить, как корабельную течь.

— Или ты ждал, что я вытащу её из постели Ричарда и приволоку к тебе ещё тёпленькую?

— Заткнись! — орёт он в трубку. — Заткнись, Эйв!

И его отчаянный сдавленный крик всё же заставляет меня замолчать.

Слышу, как прерывисто он дышит в трубку, как резко беспомощно втягивает в лёгкие воздух.

— Дэйв! — Чёрт побери мою жестокость! Он же сейчас расплачется. — Дэйв, прости, я…

— Думаешь, тебе нужна другая теория? — он не собирается плакать, он задыхается от гнева, что для меланхоличного уравновешенного Дэйва так не свойственно. — Думаешь, я идиот и не понимаю, что с тобой происходит? Ну, скажи мне, каково это оказаться на моём месте? Почувствовать себя ничем? Пустым местом. Неудачником. Как оно тебе?

— С чего ты взял?

— С чего? Слышал бы ты со стороны как заикался в трубку. Связь, говоришь пропадала? А сейчас эта злость. Да, это больно, мой мальчик, стать обычным. Как все. И мне ли её не узнать, эту боль. Но у меня есть для тебя хорошие новости. С этим можно жить. Привыкай. Что? Послала тебя рыженькая? Предпочла тебе Ривера? Или тебя так расстроило, что она не отреагировала на твой ослабевший феромон?

Вот уж не думал, что он прочтёт меня как объявление в газете. Что я прописан для него так крупно, ярко, дёшево и большими буквами.

— Да не хрена! — остужаю его всезнайство. Но мысль о том, что это можно как раз исправить, неожиданно прибавляет мне оптимизма. — Лучше придумай какую-нибудь теорию понадёжней, потому что эта ни черта не работает. Дело не в любви. И через несколько дней ты сам в этом убедишься.

Да, мне нужны всего несколько дней. Немного чёртового времени. Считанное число часов и девушка. К чёрту этот целибат! Девушка, что позволит вернуть на привычный уровень проклятый феромон, почувствовать себя как прежде убедительно привлекательным и избавиться от наваждения этой рыжей.

Именно с таким чувством и хожу теперь на работу. Изо дня в день. Не позволяя себе больше быть ничем другим, кроме её строгого босса.

И веду себя с Анной так, словно ничего не произошло. Да, собственно, ничего и не произошло. Я был расстроен, уязвим, с обнажёнными нервами. Дэвид сбил меня с толку своими предположениями. Ив расстроила свадьбой. Плюс встреча с отцом. И я размяк, расчувствовался. К чёрту! Это ничего не значит. Я справлюсь. Что бы это ни было, я со всем справлюсь.

— Диана Соулл в переговорной, — бесстрастный голос Анны в интеркоме.

Она тоже ведёт себя нейтрально-отстранённо. Но к её профессиональному лоску словно добавилось бриллиантовой пыли. Это алмазное крошево скрипит на зубах, оседает в моих лёгких и оставляет сотни кровоточащих порезов. Чем ближе она подходит, тем труднее мне становится дышать. Но теперь я точно знаю, что с этим делать.

34. Эйвер

— Диана, — кивком приветствую я надменную вдову владельца сети магазинов здорового питания.

Ей можно дать от силы сорок. Но Диане Соулл, второй жене Оливера, шестьдесят три. А вот его дочери от первого брака, Айлин, тридцать пять. И она невероятно хороша, но что ещё важнее — свободна.

Здоровое ли питание тому виной, гены или дорогой косметолог, но у этой привлекательной блондинки юная чистая кожа, льняные волосы и пухлые чувственные губы. Чуть приоткрывшись, они обнажают перламутровые зубы, белые и влажно поблёскивающие совсем как жемчужины в её ушах. Она сексуальна. Она вызывающе соблазнительна. Она как раз то, что надо.

Папаша Соулл не особо позаботился о дочери — оставил империю жене. Диана хочет всё продать и жить безбедно, ни о чём не заботясь. Айлин же, наоборот — продолжить дело отца и сохранить компанию.

— Я думаю, есть способ, который устроит всех, — предлагает её адвокат, пока я цинично намекаю Айлин о своих на неё планах: тупо пялюсь, уверенно, бесцеремонно, в упор. — Мои клиент предлагает половину стоимости компании.

И он, конечно, идиот, её адвокат, но я, к сожалению, поддерживаю интересы противной стороны.

— Получить половину цены, когда можно получить всё? — скептически приподнимаю брови, по-прежнему не сводя глаз с Айлин. Она одаривает меня благосклонным взглядом, словно желая подтвердить, что понимает правильно мои намёки, и едва заметно улыбается, заинтересованно рассматривая уголок документа. — В чём же выгода?

— Пятьдесят процентов акций компании, которая будет работать и приносить доход, намного превышающий банковские проценты. Они останутся у твоего клиента.

— А если нет? Если не будет работать? — я вынуждено и недовольно перевожу внимание на этого придурка.

— Мой клиент гарантирует…

— Что? — резко наклоняюсь к столу. — Рост ВВП? Стабильную экономику? Спрос на правильное питание? Экологическую безопасность продукции, поставляемую от ненадёжных поставщиков?

— Если вы о том случае, Эйвер, — произносит она моё имя, выдвигая вперёд нижнюю челюсть чуть более, чем нужно, отчего оно звучит с чувственным придыханием, — когда на салате была обнаружена кишечная палочка. Так она была найдена в водопроводной воде, которой пользовались в ресторане уже после покупки. Иск отклонили.

И хоть мне не очень импонирует, что моё имя прозвучало в одном семантическом ряду с дизентерией, вспышка которой случилась у посетителей едальни с мишленовской звездой, эта щедро обласканная природой красавица определённо не выказывает ни грамма беспокойства ни по поводу наследства, ни по поводу моего присутствия.

Женщина, умеющая носить на голых плечах накидку из натурального меха, определённо знает не только себе цену, она понимает, что я эту цену дам и даже переплачу.

Хотя это и не мой типаж: снисходительные, томные светские львицы. Как правило, они скучны и безынициативны, но вдруг эта меня удивит. С феромоном или без, а я её уложу. И мы оба знаем, с кем она проведёт сегодняшний вечер. Вот только разделаюсь с этим делом: сбагрю с рук выклевавшую мне всю печень Диану Солл и её ненавистную компанию.

— Вы не обязаны объясняться, — шикает на Айлин адвокат, который реально подбешивает. Я бы охарактеризовал его одним словом — средний. Средней комплекции, средней плешивости, среднего возраста и среднего ума.

— Мне не трудно, — и не думает Айлин межеваться ни из-за нервного подёргивания юриста, ни из-за сползшей с плеча пелерины. — Я в курсе всего, что происходит в компании.

— Если хочешь и дальше быть в курсе, покупай. Плати полную цену, милочка, и она твоя, — вступает в разговор Диана. Её зычный командирский голос моментально вызывает у меня головную боль. Как же она мне надоела!

Но я знаю, как выпутаться. Мне бы только остаться с Айлин наедине.

И поскольку сделка снова не состоялась, провожаю на хрен Диану и, уже выходя на улицу, чтобы ехать в суд, застаю Айлин, терпеливо, но безучастно поджидающую меня на улице у машины.

— У меня есть решение вашего вопроса, — приятно смотреть, с какой грацией она поворачивается, как облегает гибкое тело струящаяся ткань платья, гадать, как она хороша под ним. — Но поскольку ваш адвокат кретин, а я не имею права, пока являюсь адвокатом противной стороны…

— В восемь. Вот по этому адресу, — протягивает она зажатую в тонких пальчиках визитку и снисходительно наклоняет голову. — И, возможно, мы найдём темы для беседы поинтереснее, чем мои дела.

Вот так сразу? Но я хотя бы сделал вид, что нашёл удачный предлог. Только она права: разве он был важен?

— На самом деле, мне не нужна эта компания, — кокетливо пожимает она голым плечиком. — Я хочу потрепать нервы Диане. И наняла этого кретина, чтобы как можно дольше затягивать процесс. У него это получается даже ненамеренно.

Определённо, она интереснее, чем кажется на первый взгляд.

— Тогда между нами всего одно препятствие.

— И это не одежда, правда? — подтягивает она мягко переливающийся мех.

— Нет, — уверенно качаю головой. — Мои обязательства перед вашим отцом. Но поскольку он уже умер, не думаю, что они имеют значение.

— Значит, в восемь, — плавно качнув стройными бёдрами, она садится в машину.

— В восемь, — закрываю за ней дверь.

И ещё задумчиво провожаю глазами её лимузин, когда слышу за спиной до боли знакомый голос.

— Эйвер!

С визиткой в руках почему-то чувствую себя так, словно Анна застукала меня на месте преступления. Убираю в карман картонный прямоугольник, прежде чем повернуться.

— Ты за мной следишь? — презрительно морщусь.

— Встреча с судьёй через двадцать минут. А ты забыл документы, — невозмутимо протягивает она папку.

— Я ничего не забыл. Они мне не понадобятся, — я мог бы пробить взглядом танковую броню, но Анна словно не замечает этот убийственный взгляд. Ветер подхватывает её волосы. Одной рукой она убирает прилипшую к губам прядь, но вторую с папкой так и держит протянутой. Ладно, чёрт с тобой! Я беру. — Суда не будет. Или желаешь лично посмотреть, как я избавлюсь от твоего Ривера? Уж, поверь, я заставлю его понервничать.

— Не хочу тебя расстраивать, Эйвер, но Ривер никогда не нервничает, — грустно улыбается она.

— Значит, ему придётся сделать для меня исключение.

— Привет, Сэмми, — кивает она моему чёрному, как горький шоколад, и толстому, как библия, водителю. С его выходом из машины она словно совершенно теряет ко мне интерес.

— Мисс Анна, — склоняется он в почтительном, почти рабском, но искреннем поклоне. Я нанимаю его третий год, и меня он всего лишь терпит, а эта выскочка без году неделя как на меня работает и уже очаровала даже старого прохвоста Сэмми.

— Удачи, Эйвер, — переводит она взгляд на меня. И от этой болезненности в нём, меня аж подбрасывает.

— Мне она не понадобится, — швыряю папку на заднее сиденье, сам сажусь следом. Зло захлопываю дверь. И я знаю, что меня так бесит: она в меня не верит. Больше не верит. Стоит там, любезничает с Сэмом, и на меня — ноль внимания.

Открываю стекло.

— Может, уже поедем? Или ты добиваешься, чтобы я опоздал в суд?

— Прощайте, мисс Анна, — махает ей ручищей Сэмми и наконец пристраивает за руль свою огромную задницу.

— Сэмми! — окликает она его в последний момент. — Я поеду с вами.

35. Анна

Не знаю, зачем я поехала. Но уж точно не для того, чтобы увидеть, как Хант потерпит поражение. Пусть небольшое, временное, незначительное. Пусть он проиграл первый бой, а не всё сражение. Но всё же это случилось.

— На этой карте памяти запись разговора Тома Ривера с моим клиентом, — протягивает Хант судье флешку. — Мне кажется, это веское основание, чтобы отстранить его от дела.

— Но обвинение ещё не было предъявлено, мистер Хант, — после прослушивания записи хмыкает судья, немолодой лысоватый крупный мужик в массивных очках. — Так что для суда это разговор двух знакомых, хоть он и идёт о делах компании. Я ознакомился и с вашим прошением. Все указанные вами факты занятны, но не более. Во всём, что вы называете случайными совпадениями в проявлении симптомов у принимавших препараты людей, я вижу закономерность.

— Вы систематически принимаете лекарства? — вроде как интересуется Хант, но этот его самоуверенный полунамёк-полуиздёвка и становится фатальной ошибкой.

— Да, как раз те самые, от повышенного давления, о которых идёт речь, — смотрит на него поверх очков судья. — Не вижу препятствий, чтобы не дать ход этому слушанию, поэтому дело «Народ против компании «Визерикус» возбуждаю.

Молоточек судьи ударяет негромко, но я всё равно вздрагиваю и в ужасе прикрываю на пару секунд глаза. Ощущение неминуемой катастрофы. Ощущение, что с гор только что сорвалась снежная лавина. Ещё только пошли трещины по поверхности, ещё только наметился её масштаб, но то, что она накроет отца и его компанию всей своей мощью, уже нет сомнений.

Ривер опускает голову так, что это похоже на сочувствие. Хант тоже наклоняет, но упрямо, стойко, не сломлено.

— Теперь я думаю эта запись имеет иную силу, Ваша честь? — после небольшой паузы вскидывает он подбородок.

— Я обещаю не использовать данные, полученные лично от Лиона Визе и озвученные на этой записи, — мягкий почти вкрадчивый голос Ривера действует на судью гипнотизирующе.

Как я и ожидала, Том невозмутим как Будда. Хуже. Как статуя Будды. Холоден, сдержан, бесстрастен. И то, что работает над многомиллионным иском бесплатно, думаю, тоже импонирует судье. Если Ривер выиграет, судья оставит след в истории, сделает себе имя. Только здесь, в зале, видя всё своими глазами, слыша все эти интонации, я начинаю понимать, насколько всё это было неизбежно.

— Ну, вот видите, мистер Хант, и это легко решается, — гаденько лыбится судья. — Принимается, советник. Будьте добры, оба предоставьте суду документы, — он забирает папку Ривера и вопросительно разглядывает замершего Ханта.

— Да, Ваша честь, — даже не смотрит тот в мою сторону, возвращаясь к столу. Берёт со стола насильно всунутые мной бумаги, протягивает приставу.

— Значит, встретимся на следующей неделе, господа, — снова стукает молоточком судья и небрежно отмахивается от обоих, отваливаясь к спинке стула.

Ривер выходит первым. Склоняется ко мне, сидящей в зале у самого прохода.

— Обещаю, тебе понравится, — звучит его мягкий шёпот в самое ухо, вызывая у меня чувство крайней отчаянной безысходности. — Соглашайся — и всё это прекратится.

Он уходит до того, как его догоняет Хант.

— Мне жаль, — он стискивает зубы, останавливаясь напротив меня. Шумно расстроено выдыхает. — Я сам сообщу твоему отцу.

— Эйвер, — бегу я за ним по проходу, когда жёстко, решительно, уверенно он направляется к выходу. Не знаю почему, но чувствую себя виноватой. Может потому, что в моём присутствии его поражение кажется весомее. Может, оттого, что где-то в глубине души я точно знала, что делу дадут ход. — Эйвер, мне тоже жаль.

Я всё же опережаю его, заставляю остановиться, посмотреть на меня.

— Жаль, что ты в меня не веришь?

— Жаль, что это не сработало. — Где, чёрт побери, стальная арматура моего презрения? Где чугунное ограждение из злости и обиды? В его взгляде столько боли, что меня гнёт, как жалкую проволочку.

— Ты знала, да? Про запись?

— К сожалению, нет. — И это чистая правда. О том, что у отца был включён диктофон и весь разговор с Ривером в нашем саду он записал, я догадалась только что. — А если бы знала, то непременно сказала тебе, что Том догадался. Понял, что отец пригласил его не просто так. Теперь и я понимаю, почему он всё время молчал и почему так странно вёл себя отец. Это был хорошая задумка, Эйв, но зря ты мне не сказал.

— Ты была там. С ними. И ты бы дёргалась, если бы знала, — он пытается меня обойти, но я ему не позволяю. — А Ривер не приехал бы, если бы тебя там не было. Но это всё уже неважно. Поехали, у нас много работы.

— Эйвер! — я всё же заставляю его оглянуться. — Я верю в тебя.

— Иначе бы ты на меня не работала? — усмехается он.

— Я верю в тебя независимо ни от чего.

— Поехали, — протягивает он руку.

Наши пальцы переплетаются. И он сжимает их чуть сильнее, чем надо, пока мы идём. И держит чуть дольше, чем требуется, чтобы показать свою поддержку, пока ждём машину. Легонько толкает меня плечом:

— Спасибо!

— Ты был прав, — мотаю я головой, не принимая его благодарность. — Это всё из-за меня.

— Что значит из-за тебя? — разворачивается он лицом, расцепляя руки.

— Только сейчас, в зале суда, я поняла, какую кашу заварила, — закрываю глаза, а потом прикрываю их рукой, потому что не могу справиться со слезами. — Отец, и ты… всего этого не случилось бы…

— Что ты сделала? — поднимает он моё лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя.

— Я отказалась. Просто так. Просто потому, что не хочу, — из-под ресниц вытекают слёзы. Эйвер стирает их пальцами, и от этого становится ещё хуже. — Отказала ему. В машине. Знала, что всё это было спланировано. Что водолазы наверняка уже ждали на дне. Он бы не позволил нам умереть. И знаю, что он не остановится. Но я не хочу, не могу. Мне страшно, Эйв.

— Ничего не бойся, — он прижимает меня к себе. И меньше всего это похоже на объятия. Разве что на скупые, мужские, дружеские. — Мы выиграем этот суд. И я не дам тебя в обиду. Я вообще тебя никому не отдам. Потому что ты моя… — намеренно делает он долгую паузу. — Моя личная помощница.

Я улыбаюсь вместе с ним, когда он меня отпускает.

— А вот и Сэмми, — машет он рукой, открывает дверь, отвлекается на звук клаксона на той стороне улицы и вообще, кажется, делает всё, лишь бы только на меня не смотреть. И только сев в машину, вновь обращается ко мне: — Только ты должна рассказать. Всё. От начала до конца. Ничего не скрывая и не утаивая. Иначе я не смогу тебя защитить.

Я горько усмехаюсь.

— Что не так? — хмурится Хант.

— Однажды то же самое мне сказал Глен.

И я всё вывалила, идиотка, как на духу. А потом пять лет терпела его язвительные насмешки.

Рассказала всё, даже то, как красиво Том меня первый раз трахнул. Как изысканно ухаживал, приручал как дикую зверушку, впечатлял, поражал, восхищал, а потом лишил девственности и потерял ко мне всякий интерес.

А я как дура ещё бегала за ним. Ещё ждала, да что там, жаждала его внимания, страдала. А потом переболела — и как отрезало. Но я вынесла из этого два урока. Во-первых, мужчинам нужно только то, чего приходится добиваться. И чем с большим трудом — тем им становишься дороже. А во-вторых, одному мужчине никогда ничего нельзя рассказывать о другом. Особенно, если тот, другой, был очень даже на высоте.

— В общем, ты знаешь, что из этого вышло.

— Он на тебе женился, — опустив голову, потирает бровь Эйв.

— Да. Так вот. Я пока замуж не собираюсь, — улыбаюсь я. — А всё, что тебе нужно знать, ты уже и так знаешь.

— Чёрт, — смеётся он. — А так хотелось скабрёзных подробностей. Да я только ради этого и адвокатом работать пошёл. Кстати, — лезет он в карман за телефоном. И уже занятый своими делами словно теряет ко мне всякий интерес.

36. Анна

— Алло! Мистер Киркланд? Ларри Киркланд? Это вас беспокоят из прокуратуры, — он замирает, выслушивая ответ абонента, а потом ржёт. — Да сам ты такой. Ну, как она, жизнь? По-старому? Как Тея?… Я рад, что цены ей нет… Да, ты прав, хочу попросить тебя вернуть долг… Нет, в этот раз не будет всё так же приятно. Забери у меня Диану Соулл. Сразу скажу, это дело о наследстве будет долгим и нудным, но твоя задача проста: что бы ни предложил адвокат противной стороны, от всего отказываться… Ну, вот и договорились.

— Ты отдаёшь Диану Соулл? — подаю я голос, когда он отключает телефон. Тея. Ларри Киркланд. Так вот кому он пристроил бывшую секретаршу, подавшую на него в суд за сексуальное домогательство.

— Да, подготовь, пожалуйста, все документы для передачи. Диане я позвоню сам.

Машина как раз останавливается у офисного здания, и Хант выходит так стремительно, пока Сэмми открывает мне дверь, что я нагоняю его только у лифтов.

— Но почему?

— Ты уверена, что хочешь знать обо мне всё?

— Но ведь это касается работы, — недоумеваю я, когда уже в кабине, задрав голову, Хант смотрит на сменяющие цифры этажей.

— И да, и нет.

Из лифта он выходит первым, так и не удостоив меня ответом. И поворачивает в сторону Йорна, на меня даже не оглядываясь.

На моём столе снова стоит огромный букет красных роз. Без записки. Но я и так знаю, от кого он.

— Лейла, унесите это, пожалуйста, в холл. Или оставьте себе, — ставлю его на стойку офис-менеджера вместе с вазой, в которую она уже любезно воткнула цветы.

— Мистер Ривер просил передать, что заказал для вас столик в ресторане на смотровой площадке Башни, но его самого там не будет, — поспешно добавляет она, видя, как я нетерпеливо хочу её перебить. — Поэтому вам не обязательно отказываться. Будет световое шоу в честь Совершеннолетия, — тут она пожимает плечами, явно не понимая, что это за праздник. — И, кстати, ваших родителей он уже пригласил. От вашего имени.

Чёрт! Мамин День Рождения! Только я могла помнить о нём до вчерашнего вечера, а сегодня с утра, конечно, забыть. Хорошо хоть, что уже приготовила подарок.

И чёртов Ривер! Всё-то он знает. Всё-то помнит. И все-то от него без ума. Видя моё смятение, даже Лейла качнула головой осуждающе.

Мама столько лет отказывалась отмечать и даже напоминать ей о возрасте, что мы с отцом отвыкли. Отвыкли её поздравлять именно в этот день. Просто устраиваем семейный обед в ближайший после праздника день и называем его День совершеннолетия души. Которая, как известно, не стареет. И этот день сегодня. И я, между прочим, давно заказала столик. Но не в Башне.

— Да, заказ был, — отвечает мне вежливый женский голос. — Но его отменили три дня назад.

Не хочу даже спрашивать кто. Кладу трубку. И так понятно. Между кнутом и пряником Ривер снова выбрал пряник. Робкую, неуверенную в себе девочку он соблазнял красиво. Ухаживал, очаровывал, приручал. Когда вернулся второй раз и наткнулся на мою ненависть, превратил мою жизнь в ад, устраивая поражающие своим размахом шоу с похищениями, обвалом здания, пожаром. Вызывая страх, отчаяние, беспомощность. Теперь начал комбинировать.

Лезу в сумку за таблеткой — так разболелась голова — и натыкаюсь на бумажку, что я подобрала из мусорного ведра. Бумажка, что выкинул Хант.

Без затруднений нахожу и город, и церковь, адрес которой написан на клочке. И на сайте церкви даже список мероприятий прошлой недели.

Ива Уорд и Ричард Коул. Венчание.

Так вот где ты был, Эйвер Хант! Вот почему не отвечал в тот день на звонки — летел в самолёте. И, судя по всему, удачно слетал: вездесущий интернет выдаёт, что свадьба не состоялась. Невеста сбежала, оставив убитого горем и унижением жениха. Нетрудно догадаться, с кем сбежала. Странно только, что Хант, видимо, оставил отсыпаться несостоявшуюся невесту дома, а сам приехал ко мне в больницу. Я ничего не понимаю. Всё странно. И всё несётся в какую-то глубокую жопу.

— Ни с кем меня не соединяй, — злой Хант проносится мимо в свой кабинет.

Подавляю с себе желание ядовито поинтересоваться: — Даже с Ивой?

И едва успеваю открыть рабочую программу, как у секретарского бокса вырастает разносчик пиццы.

— Простите, а мистер Хант? — сверяется он с адресом.

Они что там с Йорном совсем охренели? Пиццу заказали?

— Пицца, — сообщаю я в интерком.

— Какая ещё пицца? — рычит Хант.

И до того, как я успеваю огрызнуться, он сам вырастает на пороге.

— Мистер Хант, — открывает разносчик коробку. — Вам повестка.

Исчезает парень ещё быстрее, чем появился. А я смотрю на ползущие на лоб глаза Ханта, пока он читает бумагу.

— Это что вообще за хрень? — протягивает он мне документ, словно не доверяя собственным глазам.

— Тебя обвиняют в сексуальном домогательстве… — пропускаю я громоздкие формулировки, — … с использованием неизвестного вещества… некая Лили Гринн.

37. Эйвер

— Кто такой Питер Джеймс? — Анна возвращает мне повестку. — Если мне не изменяет память, это же он выступал обвинителем в деле Теи Андерсон?

— Вот говнюк! — неожиданно отрезвляет меня её простой вопрос. Швыряю бумаги на стол. Отворачиваюсь к окну.

— И опять домогательство, — звучит мне в спину её уверенный голос, и, боюсь, вопросов ко мне у неё сейчас будет много.

— Он считает, что я переспал с его женой, — хорошо хоть в глаза ей это говорить не приходится.

— А ты переспал?

— Нет. Я не сплю с замужними женщинами.

— Но он этого, видимо, не знает?

— Да мне срать, что он знает, а что нет, — резко разворачиваюсь. — Узнай, кто будет судьёй по этому делу, и организуй мне встречу.

— Хорошо, я всё сделаю. Но если хочешь меня отправить, чтобы не отвечать на неудобные вопросы, то зря стараешься, — и не думает она уходить. — Кто такая Лили Гринн?

— Мой психотерапевт. Несостоявшийся. Я был у неё всего раз, — скорее зло падаю, чем сажусь на стул. — Если это всё, то мне надо работать.

— Нет, это не всё, — поправляет она на полке меч, видимо, сдвинутый уборщицей. — Что за странное вещество, в использовании которого тебя подозревают?

— Понятия не имею, — смотрю как нежно её пальцы скользят по гарде, касаются литой бронзовой рукояти, над которой отец работал, кажется, дольше, чем над клинком. — Мне всегда нравился этот акинак.

— Это ксифос, а не акинак, — ведёт она по узору на лезвии. — Акинак тяжёлый, прямой, треугольный. А это лезвие листообразное. К тому же перекалённое, — её палец упирается в остриё. — Кончик сломан.

— Серьёзно? — хмыкаю я. — Хочешь сказать, что ты разбираешься в клинковом оружии?

— Немного, — она поворачивается и показывает рукой за спину, глядя прямо на меня, а не на полки. — Шотланский клеймор. Пандат. Нагината.

— Да ты полна сюрпризов, — разваливаюсь на стуле, с любопытством разглядывая то ли Анну, то ли это представление. — Откуда ты это знаешь?

— Уверен, что хочешь знать обо мне всё? — усмехается она. — И, кстати, ты повторяешься.

Я понимаю, к чему она клонит, снова припоминая мне мои же слова. И память у неё, отдать должное, отменная.

— Есть вещи, которые тебе обо мне лучше не знать, — тяжело вздыхаю и начинаю перебирать на столе бумаги, давая понять, что разговор окончен.

— Нет таких вещей, Эйвер. И когда ты требуешь от своих сотрудников, от членов своей «семьи» — показывает она пальцами кавычки, — честности и преданности, то и сам должен быть таким. Иначе мы ничем не сможем тебе помочь.

— Я честен, Анна, — смотрю на неё в упор. — И этот разговор окончен.

— Как скажешь, — поднимает она со стола с документами одну из коробок по делу «Визерикуса».

— И куда ты?

— Попробую найти какую-нибудь связь между Дайсоном и Ривером, — с коробкой в руках она направляется к выходу. — Ведь тебе сейчас некогда будет этим заниматься. А всё, что вы нашли с Йорном, как я поняла, ничего не даёт.

— А ты уверена, что они как-то связаны?

— Абсолютно, — останавливается она. — Я поняла это во время разговора с отцом. Всё это части одной головоломки. Именно поэтому я тебе звонила. Но ты был недоступен. Видимо, летел на свадьбу Ивы Уорд.

— Я летал к отцу, — проталкиваю слова сквозь стиснутые зубы.

Чёрт побери, это почти правда! Но она улыбается мягко и даже сочувствующе.

— И, кстати, там, в машине Ривера, я просто приняла твой входящий звонок. За секунду до того, как мы слетели с моста. Это не я тебе звонила, Эйвер. Это ты мне перезванивал. Так что, — пожимает она плечами.

«… это ничего не значит», — продолжаю я про себя, провожая её глазами. Хочу окликнуть, остановить, всё рассказать, но не делаю ни первое, ни второе, ни третье. Меня словно макнули в собственное тёплое дерьмо. Потому что она права. Во всём права.

Но если я что и умею, то отключать эмоции. А сейчас они мне особенно не нужны. Когда делу «Визерикуса» дали ход. Когда против меня лично выдвинуты обвинения. Когда я соврал, глядя ей прямо в глаза.

Но всё это потом. Потом.

Открываю почту и первое, на что натыкаюсь — письмо от Дэйва. Копия того запроса, что ему прислали.

«Комитет по этике — независимый орган, рассматривающий проблемы этики и морали, касающиеся исследований с привлечением людей, в тех ситуациях, которые не описаны или нечётко описаны в законе, просит прислать данные исследования Дэвида Подески, касающиеся веществ, прямо или косвенно оказывающих возбуждающих воздействие… блаблабла», — устаю я читать их многоярусные словесные построения.

Пробегаю глазами. Бельгийские вафли! В самом конце стоит имя Лили Гринн. Эта сучка психиатр и отправила этот запрос через Комитет по этике. И если бы я прочитал его раньше. Хотя… ну, что бы это изменило? О том, что она подаст на меня в суд, мне бы всё равно и в голову не пришло.

— Дэйв!

— Какого хрена ты так орёшь, Эйвер? — грустный уставший голос друга в трубке. Он молча выслушивает мои новости, которые я завершаю вопросом:

— Ты тоже получил повестку?

— Да, в качестве свидетеля.

— А ответ в Комитете по этике ты посылал?

— Конечно, — вздыхает он. — Всё, как и договаривались. Кратенько, скупо. Для ознакомления с данными. Имя твоё, конечно, не называл. Но раз эта та самая психиатр и ты ей и сам всё рассказал, я не пойму к чему вообще был этот запрос.

— Наверно, решила, что я вру. Но тебе в любом случае ничего не грозит, — как могу успокаиваю я и без того расстроенного друга.

— Тебе ли не знать, что так заявлять, как минимум, глупо. Никогда не знаешь, чем заканчиваются все эти суды.

— Поверь мне, я как раз знаю. И зря она всё это затеяла. Ты только не переживай. Не знаю, что будет за судья и как далеко решит пойти обвинитель, но закрытого заседания, ввиду конфиденциальности проводимых исследований и специфики самого дела, я добьюсь.

— Буду на это надеяться. Если информация просочится, столько лет работы пойдут прахом, Эйв. И я уже ничем не смогу тебе помочь, — снова вздыхает он.

— Так, отставить упаднические настроения. У нас ещё есть время подготовиться и всё продумать. Доверься мне. Я справлюсь.

Кладу трубку. Что-то не сильно ли часто я стал себе это повторять? Я смогу. Я сделаю. Исправлю. Восстановлю. Позабочусь. Но проблемы всё растут и множатся, как грибы после дождя, а я всё только обещаю их уладить.

— Судья Эспозито, — бодрый голос Йорна отрывает меня от раздумий. — И тебе очень повезло, что мы знакомы. Он согласился принять тебя завтра.

— А где Анна? — рассеянно перевожу взгляд на пустой бокс.

— В библиотеке, засела там с документами, — машет он головой назад. — Это что, правда? Питер Джеймс снова взялся за своё?

— А всё потому, что эта сучка, его жена, соврала. И меня видел швейцар, когда мы столкнулись у входа в гостиницу. И я не могу сказать правду, потому что выдам сенатора, с которым она там тайно кувыркалась. А если я его выдам, то меня ждут проблемы куда серьёзнее, чем её обиженный муж.

— Да уж, сенатору Джону Миллеру вряд ли сейчас нужны обвинения в адюльтере, — усмехается Йорн.

— А ты, сволочь, знал?

— Бельгийские вафли, Эйв! Мы состоим с ним в одном закрытом клубе любителей орхидей. Он зовёт её Дендрофилакс Линдена, известная как орхидея-призрак, за то, что она высасывает из него все соки и, — наклоняется Йорн доверительно, — между нами, кучу денег. Она как орхидея-паразит, живущая на дереве и забирающая его питательные вещества, присосалась к сенатору и шантажирует. Так что, если ты найдёшь способ избавить Джона от неё, не поднимая шума, уже сенатор будет тебе обязан. Подумай об этом, Эйв.

— Я подумаю, Йорн, — поднимаюсь из-за стола. — Серьёзно подумаю, что сделать с этой сучкой, что натравила на меня мужа и держит за яйца сенатора. Но пока мне нужно сообщить Лиону Визе пренеприятнейшие новости. И мне сильно повезёт, если он не заедет мне между глаз клюшкой для гольфа.

38. Эйвер

О том, где найти владельца «Визерикуса» в это время дня, мне любезно сообщила его жена, Моника.

— А где ещё ждать плохие новости, если не на грине с паттером в руках? — засовывает Лион перчатку в задний карман. — Ты позволишь?

Можно подумать, я могу возразить и не дать ему закончить игру. Поэтому пока он делает свой завершающий удар, тупо пялюсь на лежащий на коротко стриженной траве белый флаг, считаю полосы на флагштоке.

— Знаешь основной принцип гольфа? — примеряется Лион, покачивая клюшкой.

— Принцип честности? — отвлекаюсь я на него.

— Да, играй мяч, как он лежит. Играй на поле, что есть. И в любом случае поступай по чести.

Мягким точным ударом он закатывает мяч в лунку. Довольно крякает.

— А теперь сообщай свои дурные новости.

— Дело завели, Лион. И Ривера не отстранили.

— Значит, всё было зря? — реагирует он довольно спокойно. — Зря я выставил себя дураком в глазах собственной дочери? — Но при всей своей тучности и внешней безобидности Лион Визе хваток, напорист и умён. А ещё умеет давить авторитетом. — Зря нёс на диктофон что в голову придёт, чтобы всё, что я скажу, Ривер не мог потом использовать?

— Не зря. Мы лишили его этих козырей.

— Лишили?! Моя дочь чудом не пострадала. А всё потому, что я пригласил его на эту встречу. И видимо, выпил слишком много пива, раз сдуру попросил его подвезти её до дома. Всё пошло наперекосяк. И всё зря. А всё потому, что я тебя послушал.

— Я хотел… — пытаюсь оправдаться, но он останавливает меня рукой.

— Уверен, эта была идея Йорна. И ты согласился, потому что это он мой юрист и ты не пошёл против партнёра. Но чтобы больше никаких глупостей, — машет он толстым пальцем. — На каком бы неудобном поле мы ни стояли, будем играть честно, Эйвер. Надеюсь, ты меня понял, а теперь, прости, мне пора, — засовывает он свою клюшку в багажник, а увесистую задницу — за руль гольф-кара. — Я должен быть на семейном мероприятии.

И то, что я плетусь обратно пешком по жаре, служит мне одновременно и наказанием, и поучением, чтобы знал своё место. Понять бы ещё, какое же место выделил мне Лион Визе: очень уж пристально он посмотрел на меня при слове «семейном». Или это я думаю о чём не следует? А именно: о его дочери.

И ещё более удивляет меня, что мне вдруг хочется вывести из отцовского гаража свою старую Импалу. Чёрную четырёхдверную шестьдесят седьмого года Шевроле Импалу, найти которую в хорошем состоянии стало невозможно, потому что их скупили создатели сериала «Сверхестественное». Но свою отец отдал мне. В мои восемнадцать.

Моя первая машина. Совершенно особенная. Сегодня — только она. Не потому, что на ней ездят братья Винчестеры. Не потому, что я чувствовал себя в ней самым крутым чуваком на свете. А потому, что она выглядит так зловеще, словно у неё в багажнике обязательно лежит труп. А если остановишься рядом с ней на светофоре, рука невольно тянется запереть двери своей машины. Это не машина — это легенда. А мне нравится производить впечатление.

Родительский дом встречает запустением.

Бурьян на заднем дворе. Толстый слой пыли в отцовской кузнице. Плотные листы бумаги, на которых отец чертил макеты своих клинков. Верхний как раз акинак.

Стряхиваю мусор. А рыжая права: этот клинок прямее, жёстче, треугольнее. Но я запомнил одинаковый узор, и это был последний клинок, который отец сделал. С чего я решил, что у меня именно он, а не изящный, фигуристый ксифос? Ладно, я просто никогда не интересовался оружием и делом, которому отец отдавал весь свой энтузиазм и свободное время. Но откуда это знает Анна? Девушка-загадка.

— Эйвер! — заставляет меня вздрогнуть голос нашей престарелой соседки.

— Здравствуйте, миссис Робинсон, — оборачиваюсь к взволнованной, видимо, моим неожиданным появлением, женщине. — Простите, что напугал. Я за машиной.

— А в дом пройдёшь? Я принесу ключи.

— Нет, нет, спасибо, я только до гаража.

Несмотря на то, что я исправно оплачиваю счета, всё же дом разваливается без хозяев. Отец не смог здесь жить после смерти мамы, уехал в другой город, женился на Габриэле. А запах родного, но теперь нежилого жилья, тоски и одиночества — не то, что я хочу сейчас вдыхать. По-хорошему, надо бы его продать, но всё то времени нет, то рука не поднимается.

Старушка Импала заводится не без проблем. Но всё же, прочихавшись, двигатель приобретает тот самый агрессивный мощный звук «мускул-кара», с которым и по улицам мегаполиса проехаться не зазорно.

И пока в автосервисе машину отмывают и полируют, заезжаю домой: принять душ и переодеться перед встречей с Айлин Соулл.

Думаю, сам Джеймс Бонд не заявлялся с таким пафосом на своём Астин Мартине, как я прохрустел гравием по дорожке перед особняком Айлин.

Определённо, с состоянием, оставленным ей бывшим мужем, эта женщина могла бы выкупить компанию отца не напрягаясь, но я прекрасно понимаю её решение: а зачем? Уверен, следующий её муж будет ещё богаче, ещё противнее и ещё старше предыдущего. Ей ни к чему ни батрачить на компанию отца, ни вообще работать. С её внешностью, мягкостью и ранимой потерянностью Мэрилин Монро, Айлин Соулл вообще можно не напрягаться: благосклонность к ней мужчин безгранична.

Вот только я-то что здесь делаю? Скрашиваю её досуг между замужествами? Да и беззащитность её ненастоящая.

— Вы пунктуальны, Эйвер, — выходит она навстречу в тонком манто уже из другого меха с бокалом шампанского в руках.

Но что-то мне становится так тошно и от подобострастного поклона её дворецкого, и от этой помпезной роскоши, и от её слащавой улыбки, что даже невинное замечание, что я явился вовремя, — как ножом по сердцу.

Словно я мальчик на побегушках. Неопытный юнец, впечатлительный, нетерпеливый, влюблённый. Лёгкая добыча, без проблем клюнувшая на приманку.

Странно, что она нравилась мне с утра. Что это я считал себя охотником, а её добычей. В свете дорогих хрустальных светильников гостиной всё это выглядит таким фальшивым: моя заинтересованность и её рассеянная жеманность, моя лесть и её скучная красота.

— Шампанское? — она зябко кутается в свои меха, словно вечно мёрзнет. Стынет от своего одиночества. Остро нуждается в горячих ласках, в обжигающих поцелуях.

— Оно определённо тебе идёт, — не особо раздумываю над комплиментом, пользуясь проверенным, сотни раз использованным приёмом.

И с точностью до секунд знаю, что сейчас будет.

— Думаю, мне понравится его вкус на твоих губах, — добавлю я.

Она сделает глоток, а потом охотно подставит мне свои яркие до рези в глазах губы.

Вот так просто. Без кривляний и сложностей, без ненужных затягиваний и набивания цены. Она знала, зачем меня позвала. Я знал, зачем пришёл.

Дорогие мои!

На всякий случай напоминаю, что подписка будет.

Решила в этот раз выложить бесплатно много-много, чтобы вы уж точно сделали для себя вывод хотите ли дочитать эту книгу до конца.

39. Эйвер

Такой медленный, сочный, долгий поцелуй. Я знаю, что делать с её жадными губами. Она знает, что делать с моей опухшей ширинкой.

Раз… Два… Три… Нет, четыре. Дам ей четыре балла. Короткий судорожный вздох. И она уже обвивает мою шею руками. Трётся об меня, как загулявшая кошка. Выгибается, стонет, блаженно запрокидывает голову, жаждая большего, желая идти до конца.

Её ловкие руки вытащат из брюк рубашку и заскользят по моему голому телу. Нежно, легко, уверенно. А я тем временем буду решать какие-то непосильные задачи. Раздумывать: это снова действие феромона или уже естественное влечение? Взвешивать: я всё же хочу её или мне претит стать ещё одним трофеем на каминной полке её горячего лобка?

И такая накатит тоска, что передо мной встаёт дилемма: оставить девушку неудовлетворённой или сделать то, ради чего я приехал. Технически это несложно. Физически я отработаю грамотно, чисто, безукоризненно, как всегда. Только морально теперь это сложно.

Потому что я хочу. Но не её. А ту, между которой и собой я провёл границу. Ту, что снится. Ту, что придаёт этой пресной жизни вкус. Ту, что не моя. Но, чёрт побери, как хочется, чтобы стала моей.

А тем временем тяжёлое шелковистое платье Айлин, уронив с плеч тонкие бретельки, само упадёт к ногам. Уверен, она совершенно обнажена под ним. Горяча, желанна, создана для ласк. Я разверну её к себе спиной. Я знаю, что делать, даже не расстёгивая ширинку.

Она застонет на поглаживание острых сосков. Её мягкая податливая грудь чутко отзовётся на ласковые прикосновения моих ладоней. Судорожно напряжётся упругий живот. И она доверчиво раскроется навстречу моим пальцам. Но лишь на пару секунд, позволив им окунуться в горячую влагу, а потом начнёт двигаться, подчиняясь их несложному ритму. Выгнется, застонет, сожмёт их бёдрами, упрётся в меня затылком, и я потеряю ощущение реальности. Я буду чувствовать только интонации, только обертоны и полутона — мелодию её тела, что задрожит струнами на подушечках моих пальцев. Будет нарастать вибрацией, взмоет вверх скрипками, замрёт на высоте экстаза, а потом содрогнётся и начнёт опадать долгими неровными спазмами. Пока не повиснет в моих руках обмякшей тряпичной куклой.

А когда она будет поднимать платье, что так и лежит у её ног, и, не поворачиваясь, втискиваться в него, как змея в старую кожу, я почувствую такое опустошение в душе, тоску и тягостное уныние, что захочется бежать отсюда без оглядки…

— Думаю, тебе понравится его вкус на моих губах, — Айлин делает глоток, а потом, выводя меня из задумчивости, охотно подставляет свои пухлые губы.

Я едва прикасаюсь, скользя по ним языком, словно и правда пробую на вкус. Чёрт! Раз. Два. Три… Четыре. Одновременно с её жадным коротким вздохом у меня в кармане оживляется телефон. Ну наконец-то!

— Прости, я должен ответить, — поставленный на всякий случай будильник усиленно изображает рингтон важного звонка. — Хант. Да. Добрый вечер, Джон, — мычу я в молчащую трубку первое, что приходит в голову. Сейчас?! — бросаю на Айлин, обнявшую мою шею руками, полный отчаяния взгляд и отстраняюсь. — Конечно, смогу, сенатор. Да, я понимаю, что дело деликатное. Да, конечно. Уже еду.

Убираю телефон в карман, глядя на её вздымающуюся грудь. Она отступила, хоть феромон работает. К счастью, его низкий уровень позволяет Айлин довольно быстро прийти в себя.

— Прости, не могу отказать Джону Миллеру, — виновато пожимаю плечами.

— Ты знаком с сенатором? — неприкрытая неожиданная заинтересованность в её голосе меня даже обескураживает.

— Он периодически пользуется моими услугами.

— Это правда, что он разводится с женой? — меня даже не на шутку волнует, с каким придыханием она сейчас говорит. Не обо мне. О сенаторе.

— Это конфиденциальная информация. — «Что?! Он разводится?»

— Но ведь это ты будешь заниматься его разводом? — она чуть ли не сама тянет меня к выходу. Словно чтобы я побыстрее занялся этим делом.

— Я могу представить тебя.

— Может, завтра? — облегчённо выдыхает она, наконец, услышав слова, что так ждала от меня. — В Опере. Я слышала, сенатор собирается на премьеру «Тоски».

Твою мать! Опера!

— А что, премьера уже завтра?!

— У меня как раз есть два пригласительных, — ещё сильнее оживляется она.

Почему-то я решил, что Айлин достанет их прямо из-за корсета. Но она исчезает в глубине комнаты, и возвращается так быстро, что я даже не успеваю решить, что мне со всем этим делать. «Вот, же хрень!» Ну а что ещё я могу сказать, когда она протягивает мне пропечатанные размазанной краской билеты с таким молящим выражением, словно я убью её своим отказом?

— Тогда до завтра, — уверенно прячу билет в карман.

— До завтра, Эйвер, — едва успевает она подхватить сползающий с приподнятого плечика мех, провожая меня на улицу. — Какая шикарная, сексуальная у тебя машина. Агрессивная, опасная, — кокетничает она, давая понять, что не откажется от следующей встречи.

— И практически такая же ненасытная, — отвечаю я тем же, садясь за руль. Ну, давай, не подведи, милая!

Мотор взревает с первого же толчка ключа.

Вижу в зеркало заднего вида, как Айлин кутается в свои меха, провожая меня взглядом. И я бы должен уезжать с чувством облегчения, что избавился от лишней обузы, но по факту я вляпался в ещё большее дерьмо по сравнению с тем, в котором был.

— Йорн, какого хрена ты не сказал, что Миллер уже разводится? — ору в трубку, выплёскивая раздражение на Моргана.

— Бельгийские вафли! — искренне удивляется он. — Я понятия не имел, Эйв. Но заседание клуба в эти выходные, думаю, именно тогда он и планировал поделиться.

— В общем, мне срать, как ты это сделаешь, но чтобы до завтрашнего вечера я был ведущим советником по его делу.

— Но мы не занимаемся бракоразводными процессами, — тупит Йорн.

— С сегодняшнего дня занимаемся. Намекни, что если он хочет выйти из этого дела с честью и баллотироваться на второй срок, то у него есть только один вариант, куда обратиться.

А вот что буду делать я, выяснив, что у меня две девушки на один вечер, — пока открытый вопрос.

И пока пытаюсь ломать над этим мозг, бездумно выжимая педаль газа и переставляя руки на руле, оказываюсь как раз там, где, по мнению моего подсознания, и должен был очутиться: в спальном районе, у дома Анны.

«Ей точно нужно сменить звонок», — даже за дверью меня оглушает его пронзительная трель. И хоть нет никаких сомнений, что такой звук и мёртвого разбудит, я нажимаю второй, третий раз, но так никто и не открывает.

— Чёрт, семейное же мероприятие, — опускаюсь я разочарованно на крыльцо и набираю Лейлу.

— Да, мистер Хант, ресторан на смотровой площадке, — даже по телефону слышно, как нервничает офис-менеджер. — Кажется, день рождения Моники, хотя я не уверена, потому что мистер Ривер назвал его Совершеннолетием.

— Ривер?! — мой рык явно заставляет Лейлу совсем смутиться и на время, если не потерять оставшиеся мозги, то голос точно. — Что там делает Ривер?!

— Это он з-заказал с-столик, м-мистер Х-хант, — заикается она. — Н-на в-восемь.

— П-понял, — жестоко передразниваю Лейлу и бросаю трубку.

Дьявол! Чёртов урод! Так хлопаю дверью машины, что должны бы вылететь стёкла. Но они выдерживают. Как и взревевший двигатель — мой натиск на педаль газа.

И я не знаю почему, но точно уверен, что Риверу нет места на этом «семейном мероприятии», а вот мне есть. Есть!

40. Анна

Семейные праздники никогда не были моими любимыми днями. Не могу сказать, что в нашей семье они всегда заканчиваются одинаково, но есть обязательный атрибут этих вечеров: по какому бы поводу мы ни собрались, а меня обязательно начнут поучать.

В этот раз отец был расстроен иском, мама — своим пятидесятиоднолетием. Да, мы не называем возраст, но это же не значит, что мы его не знаем. И пусть мы с отцом более деликатны, чем бабушка, что в прошлом году поздравила свою дочь словами, что та разменяла шестой десяток, сейчас мама явно вспомнила именно это. И мне, пытающейся улыбаться и поддерживать хоть какую-то видимость праздника, досталось раньше обычного. Моё воспитание началось ещё до того, как принесли горячее.

— Что у тебя с Ривером? — не спрашивает — вопрошает мама категорично, когда отец отлучается.

— А что у меня с Ривером? — Я, конечно, пытаюсь сделать удивлённое лицо, но когда у меня получалось провести маму? — Он заказал ресторан, потому что чувствует себя обязанным отцу.

— Да?! — лёгкое раздражение в её голосе. — И стоило ему появиться, как снова с тобой стали случаться разные неприятности. И ведь он не просто каждый раз оказывается рядом, он словно их создаёт. Эта авария. И теперь ресторан, будто в качестве извинения. Прошлый раз, когда в старом здании обрушились перекрытия, не он ли оказался вместе с тобой под обломками? Дай бог памяти, что он тогда тебе подарил?

— Ты хотела спросить, как он там со мной оказался, — что-то совсем уж не к месту эта неожиданная мамина заинтересованность, да и ресторан мелковат для его извинения, потому что тогда Том подарил мне звезду. Настоящую звезду третьей величины в созвездии Цефей, видную на небе невооружённым глазом. Сертификат международного каталога небесных тел с координатами этой пульсирующей переменной цефеиды и моим именем.

И вот уж я никогда бы не подумала, что все эти вопросы станут актуальны именно сейчас. Тогда их с отцом больше волновало, цела ли я. А как там оказался Ривер — хватило жалкой отмазки, что он показывал место нового театра, в строительство которого вложил деньги. Показывал мне и директору нашей труппы. Но в последний момент выяснилось, что пан директор боится высоты, и в ещё не снесённой старое здание не полез, остался на улице. Тогда все эти подробности для родителей были неважны, главное, Том меня спас. Я отделалась ушибами, он — вывихом плеча. Они даже испугаться не успели.

— Это я и так знаю, — делает мама такой царственный жест рукой, словно я предложила ей блюдо, которое она не собирается пробовать. — И раз он снова вернулся, когда ты развелась с Гленом, я думаю, тебе стоит задуматься о том, чтобы принять его предложение.

— Что?! — я буквально подпрыгиваю на стуле.

— Ой, — морщится она, словно её всё же заставили попробовать то, что она терпеть не может. — Это отца можешь дурить сколько угодно. Мужики никогда дальше своего носа ничего не видят. Но я уверена, Том сделает тебе предложение. И если хочешь знать моё мнение…

— Нет. Нет! — отталкиваюсь я от стола, запрокидывая голову, чтобы тяжело выдохнуть, а потом посмотреть на неё таким взглядом, чтобы ей перехотелось открывать рот. — Я не хочу знать твоё мнение. Ты вообще понятия не имеешь, о чём говоришь, мам.

И я очень, изо всех сил, пытаюсь сдерживаться, потому что сегодня её праздник. И потому, что ей категорически нельзя знать правду, но она меня просто выводит из себя своими нелепыми предположениями.

— Ой! — снова её это многозначительное всезнающее «ой» и самоуверенный взмах. — Когда твой отец меня добивался, он спрыгнул с моста в Норд-Ривер. На спор. Просто чтобы обратить на себя моё внимание.

— Надеюсь, река не вышла из берегов? — хмыкаю я, но надеюсь, маму как раз понесёт по течению в нужном направлении — в воспоминания своей молодости, поэтому усердно изображаю заинтересованность, хотя рассказывать одно и то же из года в год, от застолья к застолью, затирать истории буквально до дыр — привычка обоих моих родителей.

— Тогда он был постройнее, да и я была девушкой видной. Всё выбирала. И вот тоже, как ты, носом крутила. Тоже, кстати, могла бы выйти замуж за идиота Билла Доу… — дальше я по привычке отключаюсь и все мамины россказни звучат для меня как сплошное «блаблабла».

Нетерпеливо оглядываюсь в ожидании папы, но почему-то мечтаю увидеть Ханта. И нервно поглядываю по сторонам в ожидании Ривера. Что бы он ни говорил, а жопой чую, что Том нарисуется. И в мамином лёгком бахвальстве прошедшей юностью и популярностью вдруг слышу то, чем, наверно, всё же надо воспользоваться: она не против Тома Ривера. Он интересный, умный, состоятельный, терпеливый, заботливый. Он станет мне отличным мужем и (она очень надеется, потому что уже пора бы) хорошим отцом.

И то, чего Том до смерти боится: чужую женщину в своём доме, в своей постели и за своим столом, я, благословлённая собственной матерью, подумываю сделать его худшим кошмаром. Что бы там она ни говорила, как бы ни боготворила отца, ни изображала покорную жену и порядочную домохозяйку, а все женщины в нашей семье привыкли надеяться только на себя.

— О чём трещите, девочки? — падает на стул отец, довольный, видимо, облегчённым кишечником перед очередной сменой блюд. И не вовремя делает глоток воды.

— Мама решила выдать меня замуж за Тома Ривера.

41. Анна

Отцу стоит больших усилий, чтобы проглотить воду, прикрыть рот салфеткой, а потом только закашляться. И пока он судорожно пытается выплюнуть лёгкие, я делаю ему всяческие знаки, чтобы он не смел развеивать мамины заблуждения. Ничего не говорил про нетрадиционную ориентацию Тома. Что тоже заблуждение, но уже папино.

Но их взаимная правота, каждого в своей версии — папина уверенность, что ничего не выйдет, и мамино желание организовать мою жизнь с Томом как можно лучше и быстрее, думаю, сыграют мне только на руку.

Думаю. Но недолго. Потому что едва нам как раз приносят горячее, над смотровой площадкой, оглушая рёвом винтов, зависает вертолёт. И конец верёвочной лестницы, что сбрасывают вниз, полощется на ветру как раз напротив нашего столика у окна.

Чёртов позёр! На фоне синевы ночного неба белый смокинг Ривера, что с лёгкостью гимнаста из Цирка Дю Солей спускается по хлипкой лестнице, выделяется особенно ярко.

Столики в зале пустеют — посетители ресторана толпятся у окон в нетерпении узнать, кому же предназначен этот шикарный букет чёрных роз, что Риверу подают внизу.

И моя мама одновременно и польщена, и счастлива, когда под громкие аплодисменты Том отвешивает ей грациозный поклон, а затем входит в зал, чтобы лично вручить цветы.

— С совершеннолетием души, Моника, — целует мамину руку Том.

— Боже, как мило, — всплёскивает она руками, принимая букет.

— Том, — вынужденно встаёт и сухо кивает ему отец.

— Томас, — с приторной слащавой улыбкой встаю навстречу Риверу я и жеманно протягиваю руку для поцелуя.

Слёзы блестят в маминых глазах, пока она суетливо оглядывается, пока кланяется, как актриса на бенефисе, направо и налево. А посетители ресторана щедро поддерживают её успех рукоплесканиями.

К папиному букету её любимых в этот день пёстрых роз, легкомысленных, как сама молодость, добавляется ещё один — строгий, изысканный, словно соответствующий её истинному возрасту. Но оба, как и положено в совершеннолетие, в двадцать один бутон. Есть в этом что-то истинно символическое. Мама и правда такая: то наивная дурочка, достающая мужа своими капризами, то вдруг умудрённая опытом умная женщина, дающая ценнейшие советы.

— Моника, — склонив голову, помогает ей занять своё место Том.

— Только ничего не говори ей, — сквозь зубы успеваю я повторно предупредить отца. — Не сегодня.

Жаль, он не успевает ответить, хотя на его широком лице я и вижу сначала что-то типа осуждения (да, я согласна, некрасиво держать маму в неведении), но потом в глазах — лукавый огонёк, означающий, что я не ошиблась: отцу тоже понравилась эта идея — поддержать мамину провальную идею очередной раз выдать меня замуж по своему вкусу. Отдать ей должное, она была против Глена, и её печальные прогнозы оправдались. Но это значит, что теперь, когда я ошиблась и утратила право голоса, уж она не позволит мне больше выбирать самой.

Проворные официанты добавляют на стол ещё один прибор. И мясо, подогреваемое всё это время горящим под блюдом огнём, активно раскладывается по тарелкам.

Правда, хоть отец и не стал бы его выгонять, Том не собирается присаживаться за стол. Он сделал, что хотел. Не знаю, входило ли это в его планы — я всё же его слегка идеализирую, считая чуть ли не всемогущим, — но сегодня он заявил о себе как надо. Выступил так, чтобы понравится моей маме: красиво, эффектно, отчаянно, с размахом. И в том, что он нашёл в её лице надёжного союзника, можно даже не сомневаться. Не понимаю только, зачем ему это.

Мавр сделал своё дело, Мавр мог бы уйти, но не Том. Он, продуманная зараза, именно у мамы просит разрешения похитить меня ненадолго из-за стола.

Одарив отца победным взглядом, мама царственно разрешает мне покинуть зал. С Ривером.

Ветер подхватывает мои распущенные волосы, едва мы выходим на балкон смотровой площадки. И Том показывает туда, где нас не будет видно из окон ресторана. Загораживает от ветра, с трепетной осторожностью убирает с моих губ прилипшие пряди.

Но мне плевать, что он хочет сказать, я начинаю говорить первой.

— Какое право ты имел отменять мой заказ?

— Никакого, — слегка покачивает он головой, не сводя с меня глаз.

— Какого чёрта ты припёрся, хоть обещал, что тебя здесь не будет?

— Увидеть тебя.

— О, господи, Том! — просто выводит он меня из себя своей невозмутимостью, своим вкрадчивым голосом. — Только не надо этих щенячьих взглядов. Мы оба знаем, чего ты хочешь.

— Я этого и не скрываю, — усмехается он и убирает с моих губ очередную заблудившуюся прядь. — Один звонок — и вертолёт заберёт нас отсюда прямо сейчас.

— Нет. Слышишь? Нет!

— Почему?

— Хорошо, я скажу, раз ты это всё же спросил, — отбрасываю волосы назад, и Том мягко разворачивает меня по ветру, чтобы они не мешали мне говорить.

42. Анна

— Потому что, когда я этого хотела, когда ты был мне нужен, ты усиленно делал вид, что меня больше не существует. А я, между прочим, страдала, мучилась, ждала.

— Хочешь заставить меня страдать?

— Да. Может быть. Не знаю. Но мне было очень плохо. Я изводила себя догадками, звонила тебе, как последняя дура, а ты ни разу не соизволил даже ответить. Я уже не говорю о том, чтобы объясниться.

— Ты и была хорошенькая малолетняя дурочка, — ласково, соболезнующе улыбается он. — Соблазнительная, пугливая, доверчивая. Мне просто стало с тобой скучно. Я получил, что хотел. И тогда тебе вряд ли понравились бы мои объяснения.

— Ах, вот как? Скучно. Получил. А я ведь любила тебя.

— Нет, — качает он головой. — И ты знала, что это для меня ничего не значит: любовь, верность, преданность, — он передёргивается, словно прикоснулся к чему-то отвратительному. — Я этого никогда не скрывал. Но ты никогда меня и не любила. Тебе льстило моё внимание, ты гордилась мной, тебе было интересно, а ещё ты пыталась заткнуть мной дыру в своей груди. Но не я её сделал, Ан. Не я — та форма, что вырезала в тебе как в сыром тесте это отверстие. Как меня к нему не прикладывай, а я не подойду, чтобы закрыть это отверстие и эту рану залечить. Так что не говори мне о любви, — он снова брезгливо морщится. — Ты любила не меня, и сама прекрасно это знаешь.

— И всё же ты сделал мне больно.

— Ну, — закатывает он глаза, — это физиология. И да, это всегда немного болезненно.

— А не об этом, чёрт тебя побери, Том! — едва сдерживаюсь, чтобы не стукнуть его за эти бесстыжие намёки на дефлорацию. — Я всё равно страдала. Скучала, надеялась, тосковала по тебе.

Он кривится не просто брезгливо — с омерзением.

— Вот поэтому я тебя и оставил, Ан. Все эти слёзы, сопли, истерики. Всё это не для меня.

— Какого ж чёрта ты тогда вернулся?

— А вот это хороший вопрос, — блестят в свете вечерних огней его зубы в улыбке. — И я на него, кажется, уже отвечал. Но я повторюсь. Меня воодушевила твоя ненависть. Ты справилась. И стала так вдохновенно меня ненавидеть. Избегать. Презирать. Так искренне негодовать, отвергать и отталкивать, что я просто не смог пройти мимо. Это было завораживающе: видеть, как ты хочешь меня и борешься с собой. Ты и сейчас делаешь то же самое. И пока я вижу это, я не отступлю, Ан.

— Чтобы снова получить желаемое и снова вычеркнуть меня из своей жизни? — глажу атласный лацкан его белоснежного смокинга, заставляя Ривера отклониться, словно в страхе, что я его испачкаю.

— Возможно. Очень может быть. Потому что на самом деле меня это тоже мучает. Я думал, это пустое. Думал, что справлюсь. И искренне забыл тебя, как и всех других робких невинных девочек, ждущих чудо первого раза и прошедших через мои опытные руки. Но стоило снова тебя увидеть, и опять начался этот невыносимый зуд. Я хочу тебя. Мучительно. Невыносимо, — ведёт он пальцем, очерчивая контур моих губ. — Видимо, ты тоже сделала во мне дыру. И только тобой я смогу её заткнуть.

— Боюсь, такой большой кляп окажется тебе не по зубам, Том, — усмехаюсь я, убирая его руку. — Я уже давно не та, что была раньше. И знаешь, если тебе так нужен доступ к моему телу, у меня есть для тебя предложение, — делаю многозначительную паузу. — Женись на мне.

Его беззвучно приоткрывшиеся губы становятся для меня очень громким ответом. Но совершенно непонятным. То ли он удивился. То ли восхитился. Только бы ему не понравилась эта идея! Я знаю, помню все его слова о том, насколько он ненавистник брака и каких-либо обязательств. Но именно на это и рассчитываю: просто взять инициативу в свои руки, заставить его играть по моим правилам, поставить ему условие, которое он никогда не выполнит и отступит.

— Ради того, чтобы поджарить яичницу не сжигают дом, — он всё ещё смотрит на меня немного ошалело.

— Все эгоисты именно так и поступают, Томми. Ты думаешь только о том, чего хочешь ты. И тебе плевать на меня. Так вот, мне тоже плевать. Плевать на компанию отца, которой ты меня пытаешься шантажировать. Пусть её разорвут на части. Я и пальцем не пошевелю, если ты думаешь заставить меня так. Плевать на всё, что ты там вообще задумал. Можешь сбросить меня со своего вертолёта без парашюта, можешь спрыгнуть с этого балкона. Мне всё равно.

— Теперь ты диктуешь условия? — улыбается он. И ох, как не нравится мне его улыбка.

— Я не диктую, Том. Просто ненавижу, когда мной манипулируют. И я тоже всегда получаю то, что хочу, — прижимаю его к ограждению.

— Так это взаимно, милая, — коварно скользит он рукой по моей спине. — Я тоже тебя хочу. Так к чему все эти формальности?

— Я нужна тебе только на одну ночь, Том. А ты мне нужен только так.

— Сомневаюсь, что тебе нужен я, — он позволяет обнять себя двумя руками за шею. — Нет, моя дорогая. Тебе нужен Хант, — словно предостерегает он меня от того, что я хочу сделать, хоть и не уклоняется. — Всегда только чёртов Эйвер Хант.

— И на это тоже плевать, — шепчу я прямо в его приоткрытые губы.

43. Анна

Ривер делает движение вперёд, чтобы сорвать поцелуй, но я отступаю. И это должно было выглядеть вульгарно и заигрывающе, именно так, как он терпеть не может, но замираю пойманной бабочкой, когда неожиданная догадка пронзает меня насквозь, словно пришпиливает к картонке тупой иглой.

С такой ненавистью он сказал: «чёртов Эйвер Хант» и «всегда». Так уверенно убеждал, что я никогда его, Томаса Ривера, не любила.

Чёрт, ему не нужна я. И он понятия не имел, что я пойду работать к Ханту и буду как-то замешана в этом деле с иском против «Визерикуса», ведь от неприятностей отца я всегда была так далеко. Риверу нужен сам Хант. Схватка, война, противостояние и… победа. И это я взрастила в нём это острое чувство неприязни, это соперничество, эту вражду.

А я-то возомнила себя ценным призом. Но, по сути, я разменная монета. Хант никому не позволяет трогать свои вещи. А сейчас я именно его вещь, к которой протянул ручонки Ривер. Умышленно протянул. Просто посмотреть, что из этого выйдет. И встретил то, чего, возможно, и не ожидал — яростный отпор. И мой. И Ханта.

Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!

— А поцелуй я всё же заслужил, — железной хваткой стискивает меня Ривер.

Я уклоняюсь, сопротивляюсь, пытаюсь вырваться. А ещё мне страшно — настолько он сильнее. И я в ужасе от собственной беспомощности. И осознания: то, что Том столько лет церемонился со мной — это просто его прихоть. Он здоровый мужик, который, если захочет, загнёт меня прямо здесь, в нескольких метрах от моих родителей, но они и не подумают прийти мне на помощь. Никто мне не поможет, если в его больную голову взбредёт мысль отыметь меня, когда ему вздумается. И не знаю, на что я надеюсь, хватаясь за его цепкие руки, разве что на его порядочность, к которой уже собираюсь взывать…

— Мне кажется, девушка против, — убедительно спокойный, звенящий сталью, как вытащенный из ножен клинок, голос Ханта заставляет Ривера ослабить хватку, а меня — облегчённо вздохнуть. Слава богу! Я спасена! По крайней мере от своего разыгравшегося воображения — точно.

Я даже успеваю вывернуться до того, как Том примиряюще поднимает руки:

— Уверяю тебя, я не настаивал, Эйвер. Небольшое женское кокетство, игра в недоступность и не больше.

— Уверен, что это была всего лишь игра?

В этой схватке взглядов мне нет места. И я с трудом не позволяю себе спрятаться за широкой спиной Ханта. Он опять вступился за меня. Очередной раз загородил. Очередной раз дал Риверу понять, что будет вставать между ним и мной снова и снова. Так и просится добавить: всегда. Но «всегда» — это слишком долго. Такой кредит благородства от Эйвера Ханта я вряд ли получу.

— Всё в порядке, Эйвер, — а вот теперь в моём голосе такая неуместная игривость. — Это не то, о чём ты подумал.

— Фраза «не то, о чём ты подумал» занимает в моём рейтинге почётное второе место по непереносимости, — усмехается он.

— А первое? — мне действительно интересно.

— Нам надо поговорить.

— Кстати, — притворно всплёскиваю я руками, пытаясь превратить это в шутку, — Эйвер, нам надо поговорить.

— Так я вас оставлю, говорите, — снова усмехается он, разворачиваясь, чтобы уйти.

— Нет, нет, подожди, — изображая из себя совершенно невменяемую дуру, иду я за ним. — Я с тобой хотела поговорить.

— Правда?! Может быть, ты даже знала, что я приду? — останавливается он.

— Нет, я не знала, но, не поверишь, я тебя ждала.

— Не поверю, — даже на каблуках я ниже его ростом. Даже оказавшись вплотную, он смотрит на меня сверху вниз.

— А я ждала, — оглядываюсь я на Ривера, который так и стоит там, где я его оставила. Одинокий. Красивый. Стройный. Безоружный. Покинутый.

С трудом отрываю от него взгляд и понятия не имею, что же сказать Ханту. Такая вдруг накатывает пустота, что даже в зал к родителям возвращаться не хочется.

— А зачем ты, кстати, приехал?

— Поздравить Монику.

— Поздравил?

— Нет, забыл. Увидел, как ты там целуешься с Ривером, и про всё на свете забыл, — улыбается он.

— Ненавижу тебя, — толкаю его плечом, когда он открывает мне дверь в тамбур.

— А мне кажется, любишь, — улыбается он ещё шире. — Ну, где ещё ты найдёшь такого заботливого босса, который бы то и дело защищал тебя от твоих ухажёров и бывших мужей.

— А может, и люблю, — разворачиваюсь к нему лицом.

И от этого простого, сказанного в шутку слова, надо мной словно разверзаются небеса. Я словно жду молнию, что казнит грешников, и жить мне осталось всего ничего. С такой пронзительной ясностью я слышу, как рвутся из груди слова, обращённые к нему.

«Забери меня отсюда, Эйв. Увези. Укради. Спрячь.

Утащи в свою берлогу. Привяжи. Посади на цепь.

Оставь меня себе. На сегодня. На завтра. Навсегда.

Сделай что-нибудь. Хоть что-нибудь. Хоть как-нибудь дай понять, что я тебе не безразлична. Нет?» — умоляю я, глядя в его непроницаемые глаза.

44. Анна

— Нет. Не любишь, — качает головой Хант. И пусть отвечает не на мой мысленный вопрос, но и к нашему шутливому разговору это тоже не имеет отношения.

— Эйвер, — я делаю к нему шаг, но он привычно вытягивает вперёд руку, не подпуская меня ближе. — Твою мать, Эйвер!

— Ты ругаешься как портовый грузчик, — усмехается он. — И твои родители тебя уже заждалась.

Плевать! Мне на всё сейчас плевать. Сегодня или уже никогда. Сейчас и ни секундой позже. Пока я не превратилась в кучку пепла. Пока не одумалась. Пока что-то во мне кричит громче меня.

— Эйв! Забери меня отсюда!

Теперь я точно знаю, какой эффект производит брошенная к ногам граната. К ногам Эйвера Ханта. Граната или один неподвижный взгляд и всего три слова, в которые я вложила всё, что чувствовала.

— Уверена? — приходит он в себя в какие-то доли секунды. И я почти не сомневаюсь, что он действительно умеет читать по глазам. Что он видит меня насквозь. Что он понимает меня лучше, чем я сама себя понимаю.

— Как никогда, — качаю я головой.

— Здесь есть другой выход.

Он хватает меня за руку и больше ни о чём не спрашивает.

Тянет к лестнице, и спускается по ней бегом, словно боится, как бы я не передумала. Закручивает меня вокруг руки, как в танце, и на площадках между пролётами приподнимает, прижимая спиной к себе, пока я визжу и болтаю в воздухе ногами.

— Импала?! — успеваю я удивиться, садясь в его раритетную машину.

Боже! Та самая Импала, что подарил ему отец на окончание школы. Импала, в которой он приехал на выпускной. Которой гордился. Любил, натирал до блеска и не позволял в неё садится даже друзьям.

Охренеть! Я в его Импале.

— Звони, — кидает он мне на колени телефон, выруливая со стоянки. — Звони отцу, пока он не поднял полицию на твои поиски.

— Пап, это я, — отвечаю я на взволнованный вопрос отца: «Эйвер?», а потом повисает многозначительная пауза, во время которой отец тоже понимает всё: где я, с кем, почему не вернусь. — Придумай что-нибудь для мамы.

— Ривер как раз повёл её смотреть устроенный в её честь фейерверк, — улыбается он и, мне кажется, вовсе не осуждающе. — Скажу, что ты устала, отравилась креветками, у тебя прихватило живот, и ты вообще плохо себя чувствуешь, да?

— Да, да, — смеюсь я над тем, с каким рвением он кидается меня отмазывать. — Только про креветок не говори, а то мама устроит скандал, и нас больше никогда не пустят в Башню.

— А тебе они разве не показались несвежими?

— Па-а-ап, — выдыхаю укоризненно. Вот именно разговоров о еде мне сейчас и не хватает.

— Ну, ладно, ладно. Завтра мне только позвони, — понимаю, что обсуждения меню ужина мне всё равно не избежать, но столько напускной строгости в его голосе, словно отец отпускает меня в кино на вечерний сеанс, и я должна прийти не позже полуночи.

— Обещаю, — киваю я, ещё слушаю пару секунд его ворчание по поводу креветок, а потом отключаюсь.

Возвращаю Ханту телефон, и от взгляда, которым он сверлит меня пару секунд, когда протягивает за ним руку, у меня мороз бежит по коже.

Мелькают огни ночного города, мигают светофоры, слепят неоном вывески, навязывает ненужные товары реклама — я всё это вижу словно во сне. Я гадаю: мы едем ко мне или к нему. К нему ближе. Ко мне лучше.

Но я боюсь спросить, боюсь нарушить это зыбкое молчание, в котором есть всё и, может быть, нет ничего. Оно живое. Оно дышит. Оно существует. Тикает часами, скрипит матрасом, пахнет утренним кофе и вафлями. Ворчит старыми половицами, хлопает дверцей холодильника, шумит водой в душе.

И даже больше: обнимает сильными мужскими руками, звенит детским смехом, манит звонким лаем, окатывает брызгами воды из бассейна, трещит газонокосилкой, наполняет лёгкие запахом свежескошенной травы и цветущих розовых кустов. Оно рисует мне идеальную картинку моего будущего, которую я когда-то придумала себе в шестнадцать лет да так от неё и не избавилась или… не сулит ничего хорошего. Смятые простыни. Горькое разочарование. Последнее «Прощай!» на пороге.

Машина останавливается у моего крыльца.

Стойкое дежавю. Цветочный горшок. Ключ. Топтание на пороге. И только когда дверь хлопает за спиной Ханта, я нахожу в себе силы поднять на него глаза.

— Эйв, — это всё что я успеваю сказать, когда он уверенно, сильно и нежно прижимает меня к себе. В бледном свете луны, что сочится сквозь входную дверь, я вижу только его идеально очерченные скулы. Он находит мои губы своими, но вдруг отстраняется.

— Чуть не забыл. Ты уволена.

А потом накрывает их жадным, ненасытным, неистовым, самым головокружительным в моей незадачливой жизни поцелуем.

45. Эйвер

А мне казалось, я больше не понимаю разницы объятий, не чувствую вкус поцелуев, у меня больше не сбивается дыхание, не учащается пульс, не дрожат руки.

Оказалось, это не так. Потому что с ней я забыл, что надо дышать. Забыл, что если не глотнуть воздуха, то сердце начнёт стучать в груди как кузнечный молот, а лоб покроется испариной, как в парной. Но я не хочу упустить даже эту долю секунды, что нужна мне для вздоха.

Я забываю обо всём, ловя её горячее дыхание, глохну в безмолвии её губ и умираю от восторга, когда, поспешно заглотив воздуха, вновь ощущаю их сочную послушность. Что-то спелое, клубничное… или ванильное? Опьяняющее. Что-то, что мешает мне думать, дышать, быть. Заставляет сосредоточиться только на этом моменте, на тонком аромате совершенства жизни, когда и важен только этот происходящий миг.

Не знаю где мы: столовая, гостиная, кухня. Неважно, что это: пол, диван, стол. Это комод. Чёрт с ним! Годится и этот узкий комод. Я нахожу застёжку её платья. Она — молнию на моих брюках. Слава женским чулкам. Благодарность создателям кружевных трусиков. Что-то падает на пол. Ваза. Разбивается или нет? Плевать! В этом доме я знаю, где стоит веник.

Анна! Меня трясёт от возбуждения. Колотит от её запаха, шатает от её близости. От желания ей обладать. От её желания принадлежать мне.

— Ах-х! — вырывается у нас одновременно, когда моя возбуждённая плоть врывается в её влажную глубину. Входит плотно, как ключ в замочную скважину. И будь я проклят, но у меня сносит крышу, когда она выгибается. Когда стонет так, что я готов к херам стереть до мозолей этот первичный половой признак, лишь бы ей было сейчас хорошо. Так хорошо, как никогда и ни с кем не было. Как никогда и ни с кем не будет. Да, я хочу всё. Её всю. В личное пользование. Навсегда. Без остатка.

Пальцы скользят по взмокшей коже. Мои движения становятся резче, её вздохи короче, а вихрь мироздания неудержимее. И в тот момент, когда её тело вздрагивает восхитительно упругим, оглушительно осязаемым спазмом, меня накрывает таким приходом, что — чего со мной никогда не было — я не могу сдержаться и водопадом срываюсь в глубину таких крышесносных ощущений, что, если я сдох, честное слово, мне плевать. За это можно умереть. Не жалко.

— Ан, — я ослеп, растворившись в этом благодатном мареве. Я на ощупь нахожу её губы, ещё колышась в блаженном небытие, как некая аморфная субстанция в тёплой луже первозданного мира, из которой пришла на эту планету жизнь. — Боже, Ан! — шепчу я её губам.

Они отвечают мне эхом: — Эйв! Боже!

И её неосознанный шёпот — лучшее, что я когда-нибудь слышал в этой жизни.

— Я… — я хочу покаяться за то, что был так быстр, но она не позволяет мне говорить, вжимаясь, вплавляясь в меня, вплетаясь на молекулярном, атомном, энергетическом уровне.

Я не могу ей противостоять. Я не могу ей не позволить. Я хочу принадлежать ей. Весь, до последней соринки в глазу, до сухого остатка на дне тигля, что мог бы остаться после тщательного выпаривания, если бы она не вдохнула в меня жизнь. Я хочу связать узлами все зеркальные нейроны в своём жалком мозгу, вырвать их с корнем и выкинуть, потому что её не с кем сравнить, не с чем сопоставить. Она такая одна. Единственная. Неповторимая. Невероятная. Она — феромон моей души.

— Только не вздумай сейчас уйти, — ведёт она пальцами по моим губам.

— Я не уйду, даже если ты будешь меня гнать, — прижимаю её к себе, снимая с благословенного комода. — У нас впереди целая ночь.

— А утром ты примешь меня обратно на работу? — усмехается она, помогая включить свет в ванной.

— Только для того, чтобы вечером опять уволить.

Никогда в жизни так не любил душ. Он позволяет рассмотреть её во всех подробностях. Во всей красе. А она красавица. Я заболеваю ей. Нет, я уже ей болен. Неизлечимо. Психически. Хронически. Безнадёжно. Смертельно.

Собираю губами капли с нежной кожи, как росу с лепестков. Она потрясающая. Ладная, гибкая, стройная. Совершенная. Она словно создана из этих капель воды. Я не нахожу слов, заикаюсь, теряюсь, словно держу в руках мечту. Равно реальную и ненастоящую. Воплощённую в этой женщине и недостижимую. Сокровенную, манящую, иллюзорную и такую осязаемую.

— Прости, я не подготовился, — веду губами по плечу, вверх по шее. Каюсь за отсутствие запаса презервативов.

— Забудь, — заставляет она меня содрогнуться, скользя руками по спине. — Ты в полной безопасности.

Её доверие подкупает.

— Я в полной прострации. Ты охрененная.

— Повторим?

— Шутишь? — подхватываю её на руки. — Будем повторять, пока не выучим это наизусть. Дословно. Многократно. Бесконечно.

Опускаюсь на пол, скользя спиной по стене. И вхожу в неё снова. У меня ощущение, что я первый раз меряю лайковую перчатку. Словно до этого мне всё попадались варежки. Да, мягкие, да, уютные, но безликие, серийные, однообразные. А эта скроена точно по моим лекалам. Штучная. Авторская. Идеальная, как вторая кожа. Окрыляющая, как второе дыхание. Вдохновляющая, как повышенная передача.

С ней всё кажется другим. Шелковистость кожи. Округлость груди. Упругость сосков. Даже вкус воды, что я глотаю вместе с её жадными поцелуями. И она отдаётся так самозабвенно, что я мучительно ревную к каждому разу, что был у неё не со мной, к каждому взгляду, что был неосторожно на неё брошен, к каждому прикосновению, что подарил ей не я.

И я уже знаю, что со мной. Я люблю её. Люблю с той секунды, когда первый раз увидел. Люблю каждый ноготок. Каждый сморщенный от горячей воды пальчик. Каждый рыжий волосок. И эту родинку над губой — особенно.

— Ан, — шепчу ей на ухо, когда, отмучившись сладострастными спазмами, отстонав в агонии сокрушительного оргазма, она распластывается на моей груди, и я прижимаю её к себе как самое ценное сокровище в мире. — Что ты имела в виду тогда, в больнице? Что ты сказала мне в тонущей машине, но я, к сожалению, не услышал?

— Что я убью тебя, если ты меня не трахнешь, — улыбается она.

— Дурочка! Я серьёзно. Что ты сказала? — осторожно оттягиваю её голову за волосы, чтобы сорвать ещё один поцелуй.

— Я скажу, если будешь себя хорошо вести, — легонько прикусывает она мою губу. Мн-н-н, до чего же у неё выходит это соблазнительно.

— Что я должен сделать? Украсть, убить, кого-нибудь покалечить? Просто скажи имя, и я справлюсь голыми руками, — помогаю ей встать и сам поднимаюсь следом. — Для тебя — всё, что угодно.

— Оставишь меня ненадолго одну? — не обращает она внимания на мою настойчивость, так и не ответив на мой вопрос.

— Конечно, — веду большим пальцем по её мокрой щеке. — Но только очень ненадолго. Иначе я умру от тоски.

— Иди, — открывает она запотевшую дверь душа. — Нет, стой!

Мычу недовольно, когда заканчивается этот порывистый поцелуй. Но она выталкивает меня на коврик. И зацепив с полки, кидает мягкое полотенце.

Я так и хожу с этим полотенцем на бёдрах, осматривая её уютное жилище, когда с тюрбаном на голове, как персидская принцесса, она всплывает в кухню.

— Я тут это, — дожёвываю я прямо у холодильника кусок холодной лазаньи. — Пока гонялся за тобой, так и не успел поесть.

— Не стесняйся, — щёлкает она клавишей чайника, но, подумав, снова его выключает. Правильно, зачем нам чай. Она оборачивается. — Может, тебе разогреть?

— И так сойдёт, — ободрённый разрешением, достаю всю форму с остатками еды.

— Виски, прости, нет. Но вот хорошее вино найду, — следом за мной она хлопает дверцей холодильника, тянется за бокалами, встав на цыпочки. Спокойная. Уверенная. Домашняя. Незнакомая. Родная.

Сама орудует штопором — я не успеваю даже возразить. Сама разливает. И поставив передо мной бокал, взъерошивает мои подсыхающие волосы, укладывая их по своему вкусу.

— За знакомство? — не позволяю ей сбежать и насильно усаживаю на колено. Подаю бокал. — За тесное, обстоятельное, продолжительное близкое знакомство с перспективой карьерного роста.

— Звучит заманчиво, — улыбается она. — Но сильно не обольщайся.

— Обычно я поступаю с точностью до наоборот. Обольщаю. Но ради тебя сделаю исключение, — мелодично звякают соприкоснувшиеся бокалы.

И её холодными губами со вкусом бархатистой благородной сладости вина невозможно напиться.

Как много хочется сказать и как мало надо слов, чтобы выразить, что я чувствую. Я живу. Ей. Рядом с ней. Я такой как есть, неприлизанный, неидеальный. Жёсткий, колючий, сомневающийся. Но она со мной. Она — моя. Пусть сегодня. Пусть ненадолго. Может, не навсегда. Я не знаю, что нас ждёт завтра. Но за одну эту ночь, как сказал мой друг Дэйв, я бы пустил душу по ветру. Отдал, растратил, прогулял. И отец мой тоже был прав: оно стоит того, когда вот так, не думая, что будет завтра.

Она закрывает глаза и, обхватив мою шею руками, кладёт голову в своём тяжёлом тюрбане на моё плечо. Уставшая. Измученная. Обессиленная.

И я бы остался, но украсть у неё ещё час-два от оставшегося сна — я же не зверь какой. И кстати, она не рыжая.

46. Эйвер

Я оставляю её в уютном гнёздышке из мягких подушек и свежих одеял, а сам остаток ночи мечусь по своей холостяцкой квартире. В одиночестве.

Не рыжая. Хотя ей очень идёт этот цвет. Но именно это не даёт почему-то покоя.

Открываю сайт школы Святого Франциска.

Шарахаюсь от собственной фотографии. Да я бы и сам себя не узнал, доведись мне искать Эйвера Ханта в школьных альбомах. «А. Ривз» нахожу её только по фамилии. И, конечно, не узнаю. Нет, что-то есть, но ловлю сходство скорее ощущениями: сосёт под ложечкой, давит в груди, шевелится в штанах. Смешно, но, кажется, я уже по ней скучаю.

Её подругу Кору зато нахожу без труда. Карие с поволокой глазищи, ярко накрашенные, как и губы. А вот ту девочку, Роуз, сколько ни читаю фамилии, как ни вглядываюсь в лица, в инициалах под которыми есть буква «Р», а так никого и близко похожего на неё не нахожу. Или она изменилась до неузнаваемости. Или не фотографировалась.

Только почему именно сейчас это не даёт мне покоя? Её звонкий, ещё совсем детский голос, её вскинутый подбородок, и её простые и такие искренние слова:

«Это, наверно, глупо, но наши чувства… мы не можем их контролировать, — теребит она оборку платья. — Но они откуда-то приходят и… мы чувствуем, что мы чувствуем… Я не хотела тебе говорить, потому что для тебя это, наверняка, ничего не значит. Но ты скоро уедешь, и я подумала: а вдруг я пожалею, что не сказала. Вдруг для тебя это важно. Или когда-нибудь, пусть не сегодня, но будет важно…»

Как же она была права в свои шестнадцать. Ведь я запомнил. И это стало для меня важно. Сейчас. И только сейчас я начал понимать это, что наши чувства… в них никто не виноват. Мы просто чувствуем, что мы чувствуем.

Будильник выхватывает меня из недолгого забытья, словно я и не спал. Так, прикрыл глаза на секунду — и уже утро.

И пока чищу зубы, привычно подравниваю щетину и мучаюсь с выбором галстука, думаю о том, что я ведь ни разу этой ночью не вспомнил про свой треклятый феромон. Только когда подбирал нужное слово — кто же она для меня, эта Анна. И ощущение, что всё случилось по-настоящему, что не было между нами этого «третьего» — моего феромона — наполняет душу какой-то полноценной радостью. Хотя вопрос «Что происходит?» так и остаётся открытым. Анна не чувствует мой феромон или это она его «гасит»? Или это то, что сказал Дэйв? Или уровень его снизился совершенно по другим причинам, а нам повезло оказаться рядом именно в этот момент?

Так до встречи с судьёй и крутятся в голове эти вопросы. Да и свидание в суде назначено, можно сказать, по тому же вопросу.

Темнокожая подтянутая ухоженная судья Эспозито вызывает явное недоумение и у меня, и у Питера Джеймса самим фактом присутствия в судейском кресле. Ей бы на подиум, а не в органы правосудия. На разворот мужского журнала в откровенном белье, а не в бесформенную судейскую мантию.

С первого же взгляда на неё, я понимаю, какого рода знакомство их связывает с Йорном. И параллель, проведённая между мужским журналом, Йорном и женским бельём странным образом приводит меня к решению проблемы с оперой. Жаль только, что позвонить Йорну я сразу не могу. Но зато и без того моё чудесное настроение ещё улучшается от найденного решения. И даже Питер Джеймс по одному моему довольному взгляду понимает, что, если дёрнется, то уйдёт отсюда, прихрамывая на обе ноги.

— Итак, мистер Джеймс, суть претензий вашей клиентки мне понятна, — постукивает ручкой по столу судья Эспозито. — Закон действительно защищает врачей от посягательств пациентов на их честь и здоровье, несмотря на врачебную тайну. Но для меня так и осталось за гранью понимания, какое отношение имеет к этому мистер Хант.

— Ваша честь, — склоняется в подобострастном поклоне этот рогоносец.

Он жалок с его наметившейся проплешиной на затылке. И противен мне своими невзрачными и такими мелкими чертами лица, будто голова его ещё росла, а маленький злой ротик, круглые свинячьи глазки и игрушечный носик так и остались недоразвитыми. Словно, как и его жене, им тоже чего-то недодали. И если бы они могли, то тоже побежали искать подходящее по размерам лицо. О том, что ещё, возможно, не вышло у него из зачаточного состояния, что ищет его жена на стороне, например… счёт в банке, в присутствии красавицы судьи я предпочёл не думать, чтобы не заржать.

— Мой клиент подозревает, что со стороны мистера Ханта был обман. И предоставленные нами улики…

— Что? — перебиваю я. — Какие ещё на хрен улики?

— Мистер Хант, — мягко, но предупреждающе улыбается судья. — Следите за выражениями. Мистер Джеймс, будьте добры ознакомить мистера Ханта со всеми материалами по делу, предоставленными суду, поскольку он сам выступает своим адвокатом. И я думаю, встречу на этом можно закончить. Я удовлетворяю вашу просьбу о закрытом заседании, мистер Хант. Но под давлением фактов отклонить иск не могу. И, честно говоря, — заинтересованно опирается она на стол. — Даже горю желанием разобраться.

— Но ущерб не был нанесён. Для иска просто нет оснований.

— А вот в этом суд как раз и будет разбираться, — встаёт она. — Простите, господа, но у меня заседание. Всего доброго!

Размахивая папкой, всученной мне Джеймсом и уже просмотренной в машине, возвращаюсь в офис. Даже не особо расстроенный. Да плевать! Уложу этого плешивого на обе лопатки в любом случае.

— Анна, — киваю я, не глядя, но останавливаюсь. Я и не собирался проходить мимо.

— Мистер Хант, — едва заметно улыбается она, не поднимая глаз.

— Кофе?

— На столе.

— Но как ты догадалась? — улыбаюсь я. — Ах, да, Сэмми.

— Как прошла встреча с судьёй? — всё же поднимает она лицо. Едва заметная усталость, та единственная, что красит любую женщину, чуть заострила её идеальные черты, легла тёмными кругами под глаза, но сделала её только ещё более роковой и ещё более желанной.

— Всё в порядке. Держи, — кладу на стол папку и касаюсь её руки. Подушечками пальцев веду по нежной коже запястья и, легонько стиснув ладонь, получаю в ответ уверенное пожатие. — Выпьешь со мной кофе?

— Не сейчас, — улыбается она, покачивая головой. — Очень много работы, мистер Хант.

— Чёрт, я же забыл сказать, что ты принята обратно.

И снова покачивание головой в ответ.

— Нет. Там на столе лежит моё заявление, и лучше тебе его одобрить.

— Что это? — выхожу я с подписанным её рукой листком, не веря своим глазам.

— Заявление на увольнение.

— Я вижу, что заявление. Нет, — уверенно рву несчастный лист в мелкие клочки и подбрасываю их в воздух.

— Эйв, — достаёт она из папки копию, явно зная заранее, как я поступлю и, укоризненно покачав головой, встаёт и прихлопывает её к конторке. Протягивает мне ручку. — Подписывай! У меня тоже есть принципы.

— И что? — зло ставлю росчерк.

— А то, что с сегодняшнего дня я работаю на Йорна, Эйв. Твоим секретарём будет Клара.

— Что?! Клара?! Это воплощение грации, снисходительного превосходства и несносного характера? — меня аж подбрасывает от возмущения. — И раз уж вы тут без меня теперь всё решаете, может, я вообще пойду?

— Иди, — усмехается она. — Делай что хочешь, Эйв, ты мне больше не босс.

— Вот спасибо! — развожу я руками.

И словно, чтобы ещё сильнее поиздеваться надо мной, посыльный вносит огромный букет белых роз.

— Мисс Ривз, — кланяется он, протягивая накладную. — От мистера Ривера.

— Спасибо, Юджин, — расписывается Анна, пока я киплю гневом как извергающийся вулкан. Этого посыльного с цветами даже я уже запомнил. Он бывает здесь каждый день. — Будь добр, моё рабочее место теперь там, возвращая ручку, показывает она на половину Йорна.

— Что вообще происходит, чёрт побери? — вопрошаю я, но никто и не думает мне отвечать.

— Мисс Ривз, — возвращается с полпути посыльный. — Чуть не забыл. Записка, — вытаскивает он белый прямоугольник конверта из внутреннего кармана.

И пока Ан бледнеет, читая строки, нацарапанные Ривером, я чувствую себя просто бестелесным духом. Привидением, которое никто не видит, на которое никто не обращает внимания.

— Анна?

Она закрывает глаза, прислонившись к конторке. А я подхватываю на лету выпавшее у неё из рук злосчастное послание.

«И я сложу всю жизнь к твоим ногам

И за тобой пойду на край вселенной».

К поэтическим строкам добавлено место, дата и время.

— И что это?

— Шекспир, — она отнимает руку от лица и поднимает на меня глаза, пустые, безнадёжные, как два высохших колодца. — Ромео и Джульетта.

— В общем, мне плевать, чем так расстроила тебя эта цитата, — бросаю на стол записку. — Но твой Ривер мне до чёртиков надоел. Что бы это ни значило, забудь, его больше не будет в твоей жизни.

— Что ты собираешься предпринять? — почти забегает она следом за мной в кабинет. — Эйв!

— Я сказал: забудь о его существовании, — сев за стол, открываю я макбук. — Просто доведу до конца то, что давно уже должен был сделать.

— Эйв, обещай мне, что не причинишь ему вреда, — нервно, беспокойно, непростительно тревожно заламывает она руки, переживая за своего Томми.

— Я не причиню ему вреда, — достаю из кармана телефон и кладу его рядом. — Обещаю: всё, что я сделаю, пойдёт ему только на пользу. И ты, кажется, собирала вещи. Вот и займись этим. И пришли мне, наконец, мою новую секретаршу, я тут как бы пытаюсь работать, у меня есть для неё поручения.

Демонстративно щёлкаю по клавишам. И, делая вид, что больше совершенно Анной не интересуюсь, забиваю по памяти прочитанную фразу.

«…И думаешь о браке, завтра утром

Ты с посланной моею дай мне знать,

Где и когда обряд свершить ты хочешь.

И я сложу всю жизнь к твоим ногам,

И за тобой пойду на край вселенной», — выдаёт всезнающий интернет.

Вот это номер! Неужели он собрался сделать ей предложение? Или уже сделал? Размечтался! Да хрен тебе, Ривер!

— Что-то ещё? — поднимаю глаза на Ан, так и стоящую в кабинете.

— Нет, ничего, — с её губ так и не срываются слова, что она хотела сказать. Она разворачивается и выходит. Вижу, как зло скидывает в коробку свои безделушки, освобождая ящики. А потом открывает сумку и достаёт до боли знакомый цветной прямоугольник билета в Оперу.

Оглядывается на меня, усердно делающего вид, что занят работой, а потом рвёт она его в мелкие клочки и выбрасывает в мусорную корзину.

И у меня в ушах ещё долго стучит прощальное «та-там! та-там!», выбиваемое её каблуками, словно она ушла не на другую половину офиса, а насовсем — так невыносимо пусто становится без неё.

47. Анна

Наверно, бесполезно спрашивать Йорна, что задумал Хант в отношении Ривера, но это была первая мысль, что возникла в голове, когда я пришла в Кларин секретарский бокс.

Даже не знаю, кто из этой, порядком надоевшей друг другу парочки, больше обрадовался моему предложению перемен: Йорн, обнявший меня благодарно, или Клара, так поспешно покинувшая свой пост, что он и глазом моргнуть не успел.

Рокировка прошла успешно, а вот вопрос о планах Ханта так и остался открытым. Только что задумал Хант — знает только Хант, и точка. Пока мне и без этого есть над чем поразмыслить.

Хоть я и знаю, почему меня это так беспокоит. У него был такой кровожадный взгляд, что я не на шутку волнуюсь за Тома.

Том. Чёртов Том Ривер. Перед глазами так и стоит его одинокая фигура. Прямая спина. Засунутые в карманы руки. И взгляд, которым он проводил меня, уходящую с Хантом. Взгляд, от которого меня пробрало до озноба. Как и от его записки. Думаю, он именно тогда и решился. Это его ход в игре по моим правилам.

Хуже другое: что я целовалась с Эйвером, а думала про Тома. Пусть недолго. Пусть это было лишь несколько нечётких образов, воспоминаний тела, чувственных ассоциаций, но сначала всё равно это был Ривер, а потом только Хант, Хант, Хант.

«Всегда Хант», — вот и сейчас в памяти звучит этот упрёк Тома. И сейчас как никогда хочется возразить: «Нет! Не всегда! Тебя было больше! Ты заполнял собой всё. Когда был ты, ни для кого больше не было места. Но когда ты уходил, как бы я ни старалась, со мной всегда оставался он. Эйвер Хант».

Его походка. Его скулы. Его чёртова задница.

У меня слишком долго никого не было. Никого столько искусного и опытного, чтобы предвосхищать каждый мой вздох. Чувствующего меня так тонко, понимающего язык моего тела так правильно, чтобы я смогла отказаться. Никого, после Ривера. Глен вообще ни в счёт. Как и те пару случайных перепихов после вечеринок до него, которые я и за секс-то не считала.

И вот теперь Хант. Нет, не тот восемнадцатилетний мальчик, пусть симпатичный, пусть дерзкий, пусть оставшийся в памяти навсегда, но не имеющий ничего общего с этим Хантом.

С Хантом, что просто взял и разрушил всю ту странную шаткую конструкцию, похожую на город из кубиков, которую я называла своей жизнью. Что смял к чертям собачьим мою ненадёжную оборону. Сорвал с меня кожу, оголил нервы, болевые точки, освободил всё спрятанное глубоко, зажатое, тщательно скрываемое.

Хант, вернувший мне меня. Заставивший вспомнить, как это красиво, как это правильно, как это восхитительно — принадлежать мужчине. Мужчине, который одним прикосновением вызывает искры и заставляет забыть обо всём, когда он рядом… Вот только уходя, он оставляет после себя такую пустоту, что уже не заполнишь ничем.

Я расставляю свои немногочисленные вещи на Кларином столе. Но на самом деле я вишу, как паучок, на тоненькой ниточке где-то между сегодняшней ночью с Хантом и запиской от Ривера.

Я сама предложила Риверу жениться. И сама пригласила Ханта в свою постель. Ай да я! Осталось только решить, кого же из них я больше «ненавижу».

— Зайди, — вызывает меня Йорн из кабинета, зажимая кнопку интеркома.

— Слушаюсь и повинуюсь, — прикрываю я за собой дверь.

— Ну, рассказывай, — показывает он на стул. — Я же понимаю, что не мои красивые глаза заставили тебя перейти ко мне.

— Бельгийские вафли, Йорн, — забираю я подписанное им заявление, усмехаясь. — Мы переспали, что тут непонятного.

— Вообще-то про вафли это была моя фраза, — потирает он подбородок, заросший такими светлыми волосами, что на фоне загорелой кожи они смотрятся почти белыми. А я и не заметила, когда он отрастил щетину. — И, с одной стороны, это плохо. Для Ханта. Ведь он потерял отличную секретаршу. Но с другой, — Морган склоняет голову на бок, — вы взрослые люди.

— И теперь, когда выяснилось, что мы не дети, может перейдём к работе?

— Не-а, — отрицательно качает он головой. — Переспали и переспали. Это не ответ. Почему ты перешла ко мне? Не хотела бы смешивать рабочее с личным — ушла бы совсем. Работы валом, и уж точно ты стоишь дороже, чем обычный секретарь. Но ты осталась.

— Мне нравится у вас работать. У меня куча незаконченных здесь дел, которые я хочу довести до конца. И… — я осекаюсь на полуслове, когда он недовольно морщится.

— Я подскажу. Ты ведь задела его, да? Зацепила, а теперь натянула леску так, чтобы он не сорвался.

— Я смотрю, ты опытный рыбак, — усмехаюсь на его проницательность.

— Не-е-ет, я больше по орхидеям, — улыбается он и сам, довольный своей догадкой. — Но я ему даже завидую. Счастливчик. Или идиот. Женщины по нему с ума сходят, а он всё носится со своими принципами, всё что-то кому-то доказывает. Хватается за самые безнадёжные дела, за самые сложные, самые проблемные и всё выигрывает, выигрывает, выигрывает. Всё хочет быть самым лучшим. Во всём. Но мой тебе совет: не бросай ему вызов.

— А может, я хочу, чтобы он победил?

— Он уже победил, — тяжело вздыхает Йорн. — Я знаю его одиннадцать лет. Его родители небогатые люди. И отец из сил выбивался, чтобы дать ему достойное образование. Но Эйвер ведь выбрал не просто университет, а лучший из лучших, и поступил. У отца хватило денег только на первый год обучения. Но Эйва бы и это не остановило. И я не знаю, чем бы закончилось его пристрастие к азартным играм, которыми он собирался зарабатывать себе и на учёбу, и на жизнь, если бы я не сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. И за него заплатил.

— С условием, что он придёт работать в твою контору?

— Это компания моего отца. Раньше она называлась «Морган & Морган», — он поднимает ладонь, когда я виновато пожимаю плечами, — маленькая, третьесортная, неудивительно, что ты не знала. И это Хант поднял её из подвала семьдесят второй улицы на шестидесятый этаж дома на углу седьмой и сорок второй. Я в него поверил. И я знаю его лучше, чем кажется.

— Зачем ты всё это мне рассказываешь, Йорн?

— Всё затем же, Ан. Если не хочешь разбить себе сердце, как Ива Уорд, не бросай ему вызов. Что бы Эйв ни обещал, он всегда держит своё слово. Просто доверься ему, как доверился я. И будет тебе счастье, — улыбается он.

48. Анна

— Мы с Ивой в разных весовых категориях, — тяжело вздыхаю я.

— А вот здесь, боюсь, ты права. Только всё с точностью до наоборот: ты сейчас для него в приоритете.

— Эйв летал, чтобы расстроить её свадьбу.

— Да он даже в церкви не был! — фыркает Морган. — Поговорил с отцом и рванул назад к тебе в больницу, через полстраны. — Он делает многозначительную паузу. — Чтобы ты понимала: когда Тея сломала ногу, ей даже цветы на соседнюю улицу отвозил Сэм. А когда у Клары был приступ почечной колики, я вообще только на третий день заметил, что её нет. Но это уже к тому, какая она ленивая.

— Но свадьба не состоялась, — всё ещё не сдаюсь я, хотя отчётливо слышу, что значу для Ханта несколько больше, чем любая другая секретарша.

— Да мало ли какие причины были у Ивы бросить жениха у алтаря. Я знаю точно: Хант не стал бы её удерживать. Между нами, — морщится он, — я всегда её недолюбливал. Но если он тебе дорог, не повторяй её ошибок. Кстати, — извлекает он из ящика стола синюю папочку. Это уже становится традицией: я, Йорн, цветная папочка. — Твой бывший муж прислал новое предложение по «Пайзу».

Кто бы сомневался! Давненько я ничего о нём не слышала.

— И что там? — открываю, но смотрю на Йорна.

— Предложение просто грабительское. Да ещё отягощённое такими условиями, словно «Пайз» точно уверен, что держит твоего отца за яйца.

Я опускаю взгляд в документ.

— Что?! За компанию чистой стоимостью в двадцать миллиардов — всего три? Да за минусом выплаты по предъявленному иску? То есть ещё полмиллиарда? Вот уроды, — отталкиваю от себя папку как дохлую крысу.

— И с обязательным условием отказаться от услуг «Морган & Хант», — добавляет Йорн.

— Ах вот как! — подскакиваю от возмущения со стула. У меня даже слов нет.

— И ещё у меня стойкое ощущение, что кто-то сливает им информацию обо всём, что здесь происходит.

— Это не я, Йорн. Я не могу пока этого доказать, но, думаю, Дайсон точно связан с Ривером.

— О тебе разговор и не идёт. И с этим я тоже согласен. Но кроме того, что знает Ривер, Дайсон явно знает всё, что происходит в нашем офисе. Иначе «Пайз» не наседали бы так уверенно ни на «Везерикус», ни на «Морган & Хант».

— Даже так?! Шакал он облезлый! Ладно. Хочет играть грязно, будет ему грязь.

Гневно водрузившись на продавленный Клариной задницей стул, вижу, как хитро ухмыляется Йорн, уткнувшись в свой ноутбук.

Порву этого гадёныша Глена! Голыми руками. На мелкие клочки. И даже знаю как. Этот идиот словно не понимает, что чем меньше сумма сделки, тем меньше и его процент от неё. Или понимает? Просто кто-то тоже крепко держит его за яйца? Такого труса, как Глен, только ленивый бы не использовал. Ива и та оказалась большим мужиком, чем он. Но мне плевать. Пусть разрывается.

Покрутившись на неудобном стуле, возвращаюсь в кабинет Моргана.

— Йорн, — кладу перед ним конверт, который я когда-то намеренно запечатала, собираясь отдать его именно Моргану. — Ты сказал, что недолюбливал Иву. И если я правильно поняла, для такого человека, как ты, это значит, что у тебя есть нечто, что может изрядно потрепать ей нервы.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — улыбается он и, упираясь подбородком в скрещенные пальцы, опускает глаза на конверт. — А это что?

— Это то, что может похоронить Глена Дайсона как юриста. Навсегда. И мне нужно взамен нечто столь же стоящее на Иву Уорд.

— Хм, — снова лезет он в стол. И в этот раз не просто открывает ящик, возится с ключами, а потом только извлекает на свет такой же безликий, как у меня, типовой жёлтый конверт. — Я собирался пустить это в ход, когда Ив взялась за сделку Картера-Хиттона. Она так долго пыталась подставить Ханта, что однажды ей бы это обязательно удалось. Вот я и приберёг это на чёрный день. Только тебе-то она чем не угодила?

— Мне — ничем. Но должна же я что-то попросить у тебя взамен столь же стоящее, чтобы эта сделка была честной.

— Ну что ж, тогда будем считать, что она состоялась, — встаёт он и протягивает мне руку.

— С вами приятно иметь дело, Йорн Бенджамин Морган, — крепко пожимаю его тёплую сухую ладонь.

— И с вами, Анна Роуз Ривз.

— Только одна просьба: я сама скажу Глену как сильно он мне надоел. И в подробностях поясню, что ты с ним сделаешь, если он не отвянет.

— Как истинный джентльмен, — прикладывает он руку к груди, — я уступаю место даме. И не стесняйся в выражениях, — возвращается он за стол, — обещаю, я выполню в точности всё, что ты ему пообещаешь, как бы далеко ни ушла твоя фантазия.

— Спасибо, Йорн! — улыбаюсь я и оборачиваюсь уже в дверях: — Можно я уйду сегодня пораньше?

— Конечно, — широко разводит он руки в стороны, а когда я с довольным видом отворачиваюсь, добавляет: — Но я вычту это из твоей зарплаты.

— Йорн! — возмущённо возвращаюсь я. — Ты же сам вручил мне эти билеты на премьеру. А это — причёска, макияж, платье. На это надо время. И деньги, между прочим.

— А кому сейчас легко, — садится он и, уткнувшись в ноутбук, усиленно делает вид, что ужасно занят. Вот это у них с Хантом точно общее. — А отпросишься ещё раз, я тебя уволю.

И он, конечно, знает какими нехорошими словами я его обзываю про себя, но чувствую: мы сработаемся. Нас объединяет то, что и представить трудно — преданность Эйверу Ханту. А если совсем уже честно — любовь… к этой чёртовой работе.

49. Анна

У Клариного места оказалось одно неоспоримое преимущество перед моим прежним — с него видно весь офис: длинный, бесконечный коридор, упирающийся в кабинет Ханта, место офис-менеджера, правая сторона лифтов и даже часть надписи на стене «&Хант».

В общем, с этой стороны Ханта оказалось даже больше, чем с той, и, погрузившись в разбор дел Моргана, я невольно весь день вижу Эйвера.

Как он входит и выходит, даёт распоряжения Кларе, покачивается с пяток на носки в ожидании лифта, возвращается, засунув руки в карманы, склоняется к боксу Лейлы, сам идёт за кофе. Он спокоен, уверен, невозмутим, даже насвистывает что-то, пока гудит кофе-машина. И тоже прекрасно меня видит. И всеми силами даёт понять: у него всё хорошо. Ему нравится даже то пойло, что он глотает из пластикового стаканчика на ходу.

Нет, это не мамин кофе с зефиром, уж я-то точно знаю. Но Клара не узнает от меня этот фирменный рецепт, несмотря на непроизвольно стиснутые зубы Ханта, когда он очередной раз проходит мимо.

Несмотря на убийственный взгляд, которым он меня одаривает, когда я перегораживаю ему дорогу в офис Йорна.

— Ты знаешь правила, — одариваю я его в ответ обворожительной улыбкой.

— Какие вкусные духи, — потягивает он носом и склоняется к моей шее. Склоняется слишком низко. Так, что я чувствую кожей выдыхаемый им воздух. Отворачиваюсь. Покрываюсь мурашками. Задерживаю дыхание. Но не отхожу. — Или это не духи?

Ещё чуть-чуть — и он коснётся меня. Но он замирает так, что я чувствую даже тепло его губ, а потом поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза.

— Доложишь? Или я тебя поцелую, и весь офис узнает почему ты ушла.

— Йорн, к тебе Эйвер Хант, — я приоткрываю дверь, но не отворачиваюсь.

— Да пусть заходит, а то так и будете там весь день обнюхиваться как коты, — звучит невозмутимый голос Моргана.

— Мистер Хант, — распахиваю для него дверь.

— Анна, — кивает он, прежде чем зайти.

И, когда выходит, одаривает меня таким довольным взглядом, что и правда становится похож на сытого кота, стянувшего что-то со стола.

Пройдя с десяток шагов по коридору, этот гад делает вид, что поправляет на заднице трусы. И резко поворачивается, уверенный, что я смотрю ему вслед. Я успеваю опустить глаза, но не убрать с лица улыбку. Поймал.

Слышу, что он начал разговаривать с Лейлой, доверчиво поднимаю голову. И встречаюсь с ним взглядом. Снова поймал.

Он подмигивает и отворачивается как ни в чём ни бывало, снова заставляя меня улыбнуться.

Вот что секс животворящий с людьми-то делает! Никогда не видела Ханта таким. Что ж, ему тоже есть чем меня удивить. И боюсь даже думать, что, наверно, я до конца жизни не устала бы удивляться.

Он исчезает у себя в кабинете, а я открываю папку, что он принёс из суда. К ней прилагается видеозапись. Результаты какой-то экспертизы, копия ответа на запрос от Комитета по этике и куча бумаг, тщательно откопированных, пронумерованных и подшитых секретарём Питера Джеймса.

И на счёт удивления я была не совсем права. Погрузившись с головой в эти документы, я не удивлена — я в шоке, в смятении, в растерянности. Я ничего не понимаю. Какой-то «феромон». И эта Лили Гринн на видео, повисшая на Ханте в каком-то религиозном экстазе, выглядит совершенно обезумевшей.

И хуже всего, что нечто похожее о том, что она почувствовала рядом с Хантом, я уже однажды читала. В показаниях Теи Андерсон.

Решаю пожертвовать сначала услугами косметички, когда вновь приношу из архива дело Теи. Потом — парикмахером, здраво оценив, что для ненавистной мне Оперы волосы уложу сама. А когда дохожу, наконец, до конца и отправляюсь за разъяснениями к Ханту, выясняется, что его уже нет в кабинете. Что в офисе уже никого, кроме меня, нет.

Звонок сотового заставляет меня вздрогнуть в пустом коридоре.

— Сэмми?

— Мисс Анна, у вас всё в порядке? Мистер Хант велел отвезти вас, куда скажете, но я стою уже второй час, а вы всё не выходите.

— Да, да, спасибо! Уже спускаюсь, Сэм.

Я хватаю обе папки, сумку и из лифта до машины бегу, понимая, что времени едва хватит, чтобы переодеться. Честно говоря, я даже хотела уже не идти на эту чёртову премьеру, но там будут родители, которым Йорн достал ещё пару билетов. И я, постыдно сбежавшая вчера с маминого праздника, не хочу расстраивать их ещё и сегодня.

Из своей квартиры тоже почти выбегаю, на ходу поправляя задники туфель и придерживая на груди лиф декольтированного платья.

— Сэмми, я, конечно, дико извиняюсь, — мнусь я, когда чернокожий толстяк распахивает передо мной дверь машины. — Но ты не поможешь мне с замком?

Прикусив губу от смущения, я поворачиваюсь к нему спиной.

— Не будь я чёрным, мисс Анна, я бы сейчас покраснел, — покашливает он смущённо, когда я поднимаю волосы, чтобы они ему не мешали.

— Никому об этом не говори, а то как честный человек будешь вынужден на мне жениться, — с облегчением вздыхаю я, когда тугая молния, которую я сама побоялась вырвать, подхватывает лиф, и он садится точно по фигуре. — Спасибо, Сэм! Поехали! Поехали! Поехали!

— Вам не обязательно торопиться, — машина аж приседает, когда этот грузный добряк садится за руль. — Мистер Хант сказал, что будет ждать вас, на сколько бы вы ни опоздали.

— Хант?! — с этим ошарашенным выражением лица, что отражает зеркало заднего вида, я так и еду всю дорогу.

И, наверно, так с ним и выхожу.

Эйвер. На опустевшей лестнице здания Оперы он стоит один. В чёрном смокинге. С цветами. И с таким невозмутимым выражением лица, что я искренне верю: он простоял бы до утра. До следующего вечера. До осени. До следующей осени. Но решимость, с которой он подаёт мне руку, не оставляет сомнений: он бы дождался.

— Ты думала, я забыл?

— Я порвала твой билет, — он так близко, что у меня кружится голова.

— Я знаю, — подхватывает он меня за талию. — Но я слышал, ты всё равно не любишь оперу, поэтому мы не пойдём туда, где тебе не нравится.

— Я никуда не пойду с тобой, Эйв, пока ты всё не объяснишь, — я убираю его руку, но не свожу с него глаз. Не могу. Он такой… просто закачаешься.

— Я не дал бы тебе эти документы, если бы не собирался этого делать.

— Это сейчас какое-то воздействие, да? — решительно отталкиваю я его руку, снова протянутую ко мне.

— Я не знаю. Ты мне скажи, — пожимает он плечами. — Что ты чувствуешь?

— Если честно, я чувствую, что в молнию попали волосы, и если я опущу голову, то выдеру на затылке приличную прядь.

— Скажу тебе по секрету: у меня уровень «бог» по расстёгиваю молний на женских платьях, — склоняется он к моему уху. — Могу помочь.

Неловко потоптавшись на узкой ступеньке и осуждающе покачав головой, второй раз за вечер я поворачиваюсь к мужчине спиной и поднимаю вверх волосы.

— М-да, кстати, это тебе, — вручает он мне через голову букет, который так и остался у него в руках. И мне становится смешно: ведь если бы не эти несчастные цветы, я бы даже не поняла, как на самом деле он волнуется.

И пока Хант борется с непослушным замком, пока смешно пыхтит и ругается, я думаю о том, что честный Сэм наверняка закрыл глаза, чтобы не смотреть на мою голую спину.

— Пару волосинок спасти всё же не удалось, — предъявляет мне Эйвер результат своих усилий в виде двух вырванных волосков. — А с остальным я справился.

— Да, застёгивание замков, тебе явно стоит ещё прокачать, — облегчённо встряхиваю я освобождённой из плена головой.

— Я готов, — подаёт он мне руку. — Пойдём. Здесь недалеко. Но если устанешь, могу донести тебя на руках.

— Давай не будем терять время, — вкладываю в его руку букет и лезу в сумочку за телефоном.

— Что, сразу поедем ко мне?! — нарочито преувеличенно удивляется он.

— Я отправлю сообщение маме, а потом хочу услышать всё про этот твой… феромон.

— Тогда давай сразу перейдём ко второму вопросу, потому что первый я уже давно уладил. С твоим отцом.

Чёрт бы тебя побрал! Убираю я так и не пригодившийся телефон.

— Ну что ж, всемогущий Эйвер Хант, я вас слушаю.

50. Эйвер

Странно, что я могу говорить. Что у меня шевелится язык, двигается челюсть. Я даже складно соединяю слова в фразы. Даже оперирую какими-то терминами, нахватавшись их у Дэйва.

Потому что мой мозг парализован. Полностью.

Её непривычно уложенными в художественном беспорядке волосами.

Видом выступающих позвонков на её спине, что ещё стоит у меня перед глазами.

Этими завитушками на вспотевшей шее. На самом деле я вырвал больше волос, чем два. Их было уже не спасти. Но весь ужас в том, что я ведь положил их в карман.

И этим взглядом — глубоким, фатальным, внимательным.

И этими губами, оставляющими отпечатки на бокале с шампанским. «Вам идёт шампанское!» Как же рядом с ней это бездарно и фальшиво звучит.

Не могу я вынести только внезапное отсутствие дорогой моему сердцу родинки. А потому, сделав вид, что она испачкалась, бессовестно стираю косметику с того места, где пряталась её «мушка».

И разглядывая её обнажённые ключицы, нахожу ещё один фетиш — пятнышко ожога, оставленное, видимо, щипцами для завивки. Сегодня. Как это символично. Оно совсем свежее, но останется на её коже навсегда. Как память о сегодня. Она торопилась, щипцы соскользнули — сам дорисовываю я картинку. И она, возможно, не вспомнит, когда и как оно появилось. Но я уже не забуду. Никогда.

— И как ты с этим живёшь? — отставляет она пустой фужер.

Выросший словно из ниоткуда проворный официант наполняет его снова и, что ценнее — тут же исчезает. За что я люблю дорогие рестораны, так это за незаметный сервис.

— Это любопытство или сочувствие? — всматриваюсь в её серьёзное лицо.

— Это попытка представить себя на твоём месте. Каково это, когда женщины вешаются на тебя гирляндами?

— Ну, всё не настолько празднично, — усмехаюсь я. — То есть сначала, когда я только понял, что во мне есть нечто, чему трудно противостоять, это было весело. Азарт. Желание проверить, убедиться, что это работает. Работает безотказно. Успех у женщин, скажу тебе честно, окрыляет.

— А слава серийного бабника? — видимо, вспоминает она мои же слова с приёма у психиатра.

— А слава шла впереди меня. Девчонки липли сами. Не то, что с каждой вечеринки, я вообще не приходил домой один.

— Бедненький, как, наверно, намучился, — издевается она.

— Ан, ты спросила, я ответил, — её презрительно скривлённые губы мне как ножом по сердцу. Я ей душу вообще-то обнажаю. — И это не бахвальство. И как тебя это ни веселит, но физически это действительно тяжело. Я похудел, хронически недосыпал, стал отставать по учёбе.

— Истаскался, — снова хмыкает она. Снова налегает на шампанское, но ничего не ест.

— Ну, можно сказать и так, — пододвигаю ей коктейль из креветок. — Только не говори, что у тебя аллергия на морепродукты.

— Нет у меня никакой аллергии, — берёт она вилку. — Разве что на феромон.

Язва. Какая же она язва! Тоже пытаюсь есть. Только, сняв с ободка креманки розовое креветочное брюшко, тыкаю его в соус прямо пальцами.

— В общем, ты устал, — смягчает она свою формулировку, вяло ковыряясь в закуске.

— Я не просто устал. Смертельно. И очень быстро мне перестало это нравиться, — облизываю пальцы, а потом вытираю их, откидываясь к спинке стула. — Это было как-то неправильно. Слишком просто. И это было не то, в чём я хотел преуспеть.

— Значит, дешёвый успех не для тебя? — хмыкает она иронично.

— Нет, — смотрю на неё долго и внимательно. Что вообще происходит? Почему она сегодня такая? Жалеет, что со мной переспала? Обижена, что стала «одной из». «Глупенькая. Ничего-то ты обо мне не знаешь». И глядя, как она трёт салфеткой испачканные губы, даже позволяю себе улыбнуться. — У меня были планы, обязательства, цели, которые я себе поставил. И я не собирался от них отступать из-за того, что чем-то там обладаю.

— Получилось? — тянется она к бокалу.

— Не сразу. К сожалению, феромон нельзя выключить, оставить дома или подарить. Он действует независимо от того, хочу я этого или нет. И мне пришлось учиться с ним жить. С ним, с вниманием, которое я притягивал к себе. С эффектом, который он производил. Но я научился.

— Прямо исповедь серийного убийцы, ставшего на путь исправления, — она снова делает глоток. — А как же те девочки, девушки, женщины, которых ты использовал и бросал? Интересно, они догадывались о твоих страданиях?

— Так. Не делай из меня чудовище, — понимаю я к чему она клонит. К тому, что я просто козёл. Пресыщенный, хвастливый, самоуверенный. Шагающий, если не по трупам, то по разбитым женским сердцам.

— Не делать?! — ставит она бокал.

— Только не ты.

— Не я? Это почему же?

— Да, не ты, — снова наклоняюсь к столу. — Потому что ты особенная. Ты одна его не чувствуешь.

— Думаю, ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь. Уж, поверь, мне есть с чем сравнить.

— Тогда мне жаль, что для тебя я особенная только этим. И жаль всех этих несчастных женщин, которые не понимают, что с ними происходит, когда ты рядом. Лгут. Тянут к тебе руки, как умирающий от жажды к источнику воды. Это ужасно, Эйв. Ужасно. Я едва досмотрела это видео до конца. Я думаю, того психиатра теперь саму нужно лечить. А Ив? Господи, бедная Ив! Я считала её стервой. А она просто несчастная наркоманка. Раз за разом возвращающаяся за дозой твоего феромона. Чтобы побыть недолго в этой нирване, а потом снова корчиться в муках ломки, — она бросает на стол салфетку и встаёт.

— Ан, стой! — подскакиваю я вслед за ней. — Остановись! Да подожди ты, — хватаю её за руку.

Она разворачивается. Но одаривает меня таким ненавидящим взглядом, что я не уверен, первый раз в жизни не уверен, что смогу найти слова, чтобы её переубедить. Я что-то не то ляпнул. Разговор вообще ушёл не туда. Ведь я хотел сказать совсем не это.

51. Эйвер

— Послушай меня. Это так не работает. Нет никакой ломки. Нет никакого привыкания. И нет никаких мук. Есть недолгий контакт, лёгкое воздействие, как слабенький алкоголь, — достав из кармана зажим, отсчитываю несколько купюр и бросаю их на стол. — Чёрт, я даже не знаю с чем это сравнить. Я на другой стороне всего этого, понимаешь. Я могу только догадываться.

— Ну, пусть будет алкоголь, — она тяжело вздыхает, соглашаясь меня всё же дослушать, разворачивается к выходу.

— Просто заинтересованность, как лёгкое опьянение, — пропускаю её впереди себя к выходу. — Не больше. И дальше, как все нормальные люди, мы сами решаем продолжить это или нет. И чем это закончится, если это взаимно. Просто с феромоном всё это легче.

— То есть тебе можно сказать «нет»? — уже на улице потирает она озябшие руки. — Тебе, не принимающему «нет» как ответ?

— Ан, поверь, — снимаю с себя пиджак и накидываю ей на плечи. — Всё не так. Ну, не так же!

— А как? Если ты выбираешь. Ты решаешь, с кем будешь спать, а с кем — нет. С кем будешь встречаться, а кого бросишь после единственной ночи. У нас, на другой стороне, как ты выразился, выбора нет.

— Выбор есть всегда. И дело не в этом проклятом феромоне. Знаешь что? Поехали. Поехали, если ты мне не веришь. Поговоришь с моим другом биохимиком. Без него я бы и не знал, что дело не во мне, не в моем чертовском обаянии или харизме, хрен знает, чем там ещё обычно обольщают. А дело в какой-то дурацкой химии. Генетическом сбое, в котором я вовсе не виноват. Как не виноват любой урод в своём уродстве. Я не хотел быть таким, Ан! У меня тоже не было выбора. Но я его сделал. У меня есть принципы, есть правила. И я не оставляю за собой разбитые сердца.

— Оставляешь, Эйв, ещё как оставляешь, — качает она головой, глядя мне прямо в глаза. — Чёрт с тобой. Поехали к твоему другу, — кутается она в плотную ткань. — Но знаешь, это уже вряд ли что-то изменит.

— О, господи! Почему?!

— Потому что я чувствую себя… — она разводит руками, — я даже не знаю, как я себя чувствую. Подопытным кроликом. Морской свинкой. Лабораторной крысой, которая заинтересовала тебя только тем, что не похожа на остальных.

— Да нет же! Это не так. Абсолютно не так, Ан. Чёрт!

Такси останавливается на первый же взмах. И всю дорогу до дома Дэйва мы молчим. Опять молчим. Потому что она права и не права одновременно. И я не знаю, что ей сказать.

Я так убит этим разговором, что догадываюсь позвонить Дэйву буквально за пару кварталов до его дома. А когда звоню, не могу даже пояснить ему кто такая Анна, ведь до этого я называл её не иначе как Рыжая. И это ещё больше усугубляет ситуацию. Совершенно дурацкую ситуацию.

Ан сокрушённо качает головой, прекрасно понимая моё неожиданное косноязычие, а Дэйв так и открывает нам дверь — взлохмаченный и с телефоном в руке.

— Дэвид Падески, — топчусь я на пороге, представляя их друг другу. — Анна Ривз.

К счастью, невозмутимый Дэви не особо смущён ни видом своей голой груди, торчащей из выреза поспешно наброшенного халата. Ни тощих волосатых ног, всунутых в стоптанные тапочки. Ни спутанными волосами. Ни срачем в своей квартире, больше похожей на заваленный книгами курятник.

— Я тут только ночую, — чисто формально извиняется он.

Скинув с кресла нечто, похожее на дохлого кота, предлагает он присесть. Анне. Со мной, естественно, не церемонится. И я пристраиваюсь на уголке монументального для его крошечной квартирки двуспального траходрома.

— Так, феромон, феромон, — чешет он лоб, после моих очередных сбивчивых объяснений, словно пытаясь вспомнить, что это за вещь и куда же он её бросил. — Ну, хоть вкратце ты рассказал про апокриновые железы, половое созревание?

— Может быть, не так складно, как ты, но как уж смог.

— А в чём, собственно, проблема? — бухается он на матрас рядом со мной, отчего я подпрыгиваю, но чудом удерживаюсь на краю.

— То есть это не ложь? — уточняет Анна, запахивая поплотнее на себе мой пиджак. — Не какое-то синтезированное в пробирке вещество, которым он обильно поливается, как я поняла из материалов дела, а единственное в своём роде уникальное соединение, которое действительно вырабатывает его организм. И это невозможно контролировать.

— Какие сложные вопросы, — чешет макушку Дэйв. Меня пугают его задумчиво приподнятые брови. Если он сейчас полезет в дебри своих знаний, мы мумифицируемся среди всего этого хлама, но до конца его объяснения так и не дослушаем. Но он и сам вздыхает обречённо, видимо, поняв, что парой фраз от нас не отделаться.

— Кратенько, Дэйв, — подсказываю я. Оглядываюсь по сторонам и закидываю ногу на ногу.

— Дело в том, что если говорить о том, как он вырабатывается, — бросает Дэйв на меня взгляд, который своей тревожностью мне как-то совсем не нравится, — то у меня слишком мало материала, чтобы утверждать это с точностью. Всегда ли выделяется феромон, когда Эйв, например, потеет. Или это как-то варьируется. Например, когда он потеет на велотренажёре, думая о пчёлах — состав его пота один, а когда глядя в «Плейбой» — другой. Хотя попытка провести исследования мной предпринята была.

— Да ты чуть не загонял меня до смерти на том велотренажёре, — возмущаюсь я. И уже знаю, чем не понравился мне его взгляд: не настолько он невозмутим, как мне показалось с порога. Может, к беспорядку он и относится философски, но то, как напряжённо следит за моим взглядом, скользящим по квартире, теперь напрягает и меня.

— К сожалению, безрезультатно, — вздыхает он. И если он при этом о чём и сожалеет по существу вопроса, то только о том, что выборка была нерелевантна. — Потому что опыты пришлось проводить в разные дни, ввиду большой физической изнашиваемости испытуемого. В общем, ничего не дала.

— Но в пробирке его можно синтезировать? — проявляет Ан искреннюю заинтересованность. А я украдкой осматриваю помещение повнимательнее, пытаясь понять, что беспокоит Дэйва.

52. Эйвер

— Тоже спорный вопрос, — снова почёсывает голову Дэвид, говоря со своими тапочками. — Дело в том, что сам по себе феромон, тот, что мы получаем в образцах, как вещество, нейтрален. Активным его делают микроорганизмы, что являются неотъемлемой частью любого живого существа, в том числе человека. Под их воздействием нейтральное вещество расщепляется и обретает свои агрессивные свойства. И набор этих микроорганизмов тоже совершенно уникален. Грубо говоря, сразу после душа он чист как младенец, — показывает Дэйв на меня пальцем, — и так же безопасен.

— То есть чем дольше феромон задерживается на коже и подвергается воздействию всей этой флоры и фауны, тем становится активнее? — смотрит Анна исключительно на Дэйва, словно меня здесь и вовсе нет.

— Совершенно верно, — кивает лохматой гривой Дэйв. — И насчёт уникальности среды. Наши с ним апокриновые железы, например, могли бы вырабатывать одинаковое вещество. Но на его коже оно становится феромоном, а вот на моей — нет. Но могло бы стать, скажем, анти-феромоном.

Дэвид поднимает глаза вроде бы на Ан, но я успеваю заметить, что он скорее бросает взгляд на вешалку за её спиной. И мне всё становится ясно как божий день. И чего он боится. И подоплёку этого пояснения, которое вдруг обретает для нас с ним дополнительный смысл.

— И давно ты это понял? — встаю я. На вешалке висит плащ Иви. Не глядя на Дэйва, я иду по комнате, перешагивая через стопки макулатуры, якобы бесцельно, но теперь точно знаю, что ищу.

— Что именно? — поворачивается ко мне Дэйв, недоумевая.

— Что на твоей коже другая микрофлора.

«Что, когда ты облился тестовым образцом моего феромона, идиот, он на самом деле не работал, потому что остался неактивным», — читает он по моим глазам. Точно вижу: читает. И уже знает, что Ива была с ним в тот день не из-за феромона. А из-за того, что он был так в себе уверен, что не побоялся затащить её в свою койку, надеясь на мой чёртов феромон. Дело не в нём. И не во мне. И не в какой-то чёртовой биохимии. Потому что она здесь. Она услышала меня. Она бросила Ричарда и приехала не ко мне. К Дэвиду.

Я наклоняюсь за матрас. И как следователь, достав из кармана ручку, подцепляю за лямку найденный на полу лифчик. Бросаю его на кровать.

— Чёрт, кто-то забыл, — натянуто улыбнувшись, поспешно засовывает Дэйв чёрный кружевной аксессуар под подушку.

— Угу, — мычу я, выкатывая из того же угла прикрытый какой-то тряпкой чемодан. Чемодан Иви. Я столько раз видел его, что знаю наизусть все наклейки, налепленные на него таможней. Но оставляю своё действие без комментариев. Достаточно того, что Дэйв понял, что я обо всём догадался. Снова присаживаюсь на кровать.

— Когда начал готовиться к суду, — умоляюще всматривается в моё лицо Дэйв. — И я взял ещё один чистый образец, проверил и… позвонил.

Я едва заметно киваю и улыбаюсь, опустив глаза. Нет, я не пойду доставать Иви из того тёмного угла, где она сейчас прячется. Я буду рад, если у них всё сложится. В конце концов, я именно этого и хотел. И хоть нам с Анной в новых обстоятельствах лучше бы побыстрее уйти, я не собираюсь облегчать им обоим жизнь.

— Афермон, — подсказываю я по памяти.

— Что?! — совершенно сбитый с толку, переспрашивает Дэйв.

— Вещество назвали афермон, — поворачиваюсь к Анне, которая наблюдает за нами с любопытством. — Вещество, что имеет прямо противоположный эффект.

— Отпугивать женщин? — удивляется она, не потеряв нить разговора.

— Можно и так сказать, — оживляется Дэйв, понимая, что Ив не грозит разоблачение, и перебирается с кровати на свободный пятачок на ковре, где по мановению его руки оживает ноутбук. — Я тут как раз нашёл кое-что любопытное. Вот. В библиотеке маленького городка штата Огайо в тридцатые годы прошлого века работал некий мужчина, который вызывал у женщин такое стойкое отвращение, что прожил до шестидесяти лет девственником.

Он разворачивает к нам экран. На фото — довольно приятный голубоглазый широкоплечий парень, со всеми задатками того, чтобы нравится слабому полу.

— Да он красавчик, — хмыкает Ан.

— Считаешь? — удивлённо всматриваюсь я в экран. — Ну, тебе видней.

— А что же случилось с ним в шестьдесят? — её интерес только подстёгивает Дейва, переставшего дёргаться и чувствующего себя как рыба в воде в своей любимой теме.

— Я конечно могу ошибаться, — отвечает он. — Но, думаю, в силу возраста просто прекратилась выработка того вещества, что производило такой нежелательный эффект. Или же изменился гормональный фон.

— Или нашлась та, что преодолела это отвращение, — пытаюсь пошутить я.

— Или парень встретил кого-то, — окончательно приходит в себя Дэйв, — и с ним произошла некая трансформация, как и с тобой, только с точностью до наоборот. Как тебе такая теория, Эйв? — не поворачивается он, щелкая по клавишам. — Я, кстати, накидал тут ещё пару версий. Они тебе ещё нужны?

— Давай мы поговорим об этом завтра, — покашливаю я, словно у меня резко запершило в горле. — Пока не о чем говорить. Надо сделать замеры.

— Некая трансформация? — переводит взгляд Ан с него на меня и обратно.

53. Эйвер

— Да, — уверенно кивает головой Дэйв. — При которой выработка феромона стремительно снижается. Возможно, даже прекращается совсем. Помнишь, — поворачивается он ко мне, — я спросил не стал ли ты пользоваться новым гелем для душа, не болен ли, не принимал ли какие лекарства?

— Ты на самом деле не шутил? — не пойму я: он так выруливает, чтобы не сказать вслух, что я влюбился, или таки говорит правду.

— Нет, ведь всё это как раз и могло изменить микрофлору и нарушить баланс.

— Да я тысячу раз менял шампуни, гели для душа, бывало, болел, — возражаю я и зря.

— А способом активного воздержания тоже пользовался? — бьёт он по дых и добивает: — Или тогда тебе некому было предложить свою верность?

— Мы поговорим об этом завтра, Дэйв, — встаю я, помня, что кроме Анны, нас слышит ещё Ив.

— А что произошло с его феромоном? — игнорирует рыжая мой намёк, что пора бы идти, обращаясь исключительно к Дэйву.

— Несколько недель назад уровень его стал катастрофически быстро падать. Возможно, уже даже снизился до нулевой или критически низкой для исследований отметки. Завтра в лаборатории я смогу сказать точнее.

— Дэйв, — пресекаю я его попытку выболтать ещё что-нибудь важное. — Если ты будешь так же необдуманно многословен на суде, это не пойдёт нам обоим на пользу.

— Но, если меня спросят, я ведь не буду лгать под присягой, — захлопывает он ноутбук и тоже встаёт.

— Тебя об этом и не спросят, если ты сам чего-нибудь не ляпнешь.

— Но разве это плохо? — вступается за него Ан. Или за меня?

— Для меня, может быть, и хорошо, — останавливаюсь я посреди комнаты. — Но для суда это как раз и будет похоже на обман, если они запросят свежие результаты. Феромон был и сплыл. И мы не сможем назвать ни одной объективной причины, почему это произошло, потому что сами её не знаем.

— На чём же ты хочешь построить свою линию защиты? — поднимается и Анна, придерживая на плечах норовящий сползти смокинг.

— На правде, Ан. Меня обвиняют в обмане, но это не так. Умышленное воздействие — тоже мимо. И не было никакого сексуального домогательства. Это я отбивался, когда она на меня набрасывалась. Я столько раз сказал ей «нет», что, если этот Джеймс не отстанет, я сам подам в суд на преследование и лишу на хрен эту мозгоправшу лицензии. Ещё и обвиню в клевете.

— Тогда у меня есть вопрос, — выслушав мою гневную тираду, она снова обращается к Дэйву. — Если феромон — вещество, что активируется микрофлорой, то как долго оно может быть активным вне этой среды?

— Это ты к чему?

— Ручка, Эйвер. Что они предъявили в качестве улики. На ней нашли, — она прищуривает один глаз, припоминая, — андростенон?

— Идиоты! — взрывается Дэйв. — Да это вещество есть у каждого мужика. И его как раз легко можно получить синтетически. Его применение даже разрешено. Андростенол добавляют в разного рода духи с феромонами и прочими афродизиаками.

— Так это же замечательно, — оживляется Анна.

— Они испоганили мой феромон. Не смогли правильно определить вещество. Разложили его на составные части. Поставили под сомнения моё исследование. И ты называешь это замечательным? — кипятится Дэйв.

— Конечно, Дэвид, — улыбается она. — Это значит, что вы можете использовать их же улики против них самих.

— На тебя опять подали в суд? — этот голос за спиной я бы не перепутал ни с каким другим. Чёрт! Всё же надо было уйти раньше.

— Привет, Ив, — поворачиваюсь я в воцарившейся тишине.

— Твоя новая девушка? — одетая в коротенький шёлковый халатик она опирается плечом о дверной косяк. Ох уж эти мне неудобные вопросы!

— Тебе не всё равно?

— Да, ты прав, — она отклоняется, чтобы из-за моего плеча посмотреть на Анну. — Это же твоя секретарша, если я не ошибаюсь?

— Уже нет.

— Ах, ну да, пресловутые моральные принципы Эйвера Ханта, — усмехается она, хочет меня обойти и вдруг замирает, словно о чём-то задумавшись. И, будто опомнившись, делает резкий короткий вздох и поднимает на меня тёмные от расширенных зрачков глаза.

О, чёрт! Нет! Нет, нет, нет, нет!

Ив пошатывается, пока я пячусь. Стискивает зубы, опускает голову, сжимает кулаки.

— Ив! — подскакивает к ней Дэвид, обнимает. — Родная! Иди ты к чёрту, Эйв! — рычит он, подняв голову. — Убирайся на хрен!

— Пойдём, — увлекаю я за собой Анну. Она не может оторвать взгляда от Ив, уткнувшейся лбом в плечо Дэвида, и я утаскиваю её почти насильно.

— И всё же ты чудовище, — качает она головой всё ещё под впечатлением, пока я ловлю такси.

— Ты не представляешь себе, как я на самом деле хочу быть нормальным. Чтобы меня ценили за то, какой я есть, а не за то, что я есть. Не представляешь, какое проклятие жить без доверия и искренности. Когда все тебя хотят и никто не любит.

Машина останавливается до того, как она успевает ответить. Если она, конечно, собиралась отвечать. Но это уже неважно. Я, наконец, сказал то, что хотел до неё донести. Только услышала ли она меня?

Но в такси мы, как всегда, оба молчим. И я знаю почему. Она, так же, как и я, не любит ничем делиться при посторонних, даже будь это всего лишь водитель.

— Просто ты сам никого не любишь, Эйв, — возвращает она мне смокинг, скидывая его с плеч на крыльце своего дома.

— Это не так, Ан, — я кладу руку на её талию, скольжу по спине, привлекая к себе. — Не так.

— И я, наверно, рада, что не чувствую твой феромон, — отстраняется она. — Потому что могу сказать тебе «нет».

— Я не принимаю твоё «нет», — уверенно прижимаю её к себе. И положив руку на шею, впиваюсь в её губы дерзким, жадным, требовательным поцелуем.

«Ну давай же, гад! Работай! — умоляю я свой проклятый феромон. — Я знаю, что ты есть. В избытке. Так работай!»

Звонкая пощёчина служит мне убедительным ответом.

— Спокойной ночи, Эйвер Хант! — сверкают гневом глаза Анны, когда я её отпускаю.

— Ан, — боюсь подойти ближе, пока она открывает дверь. — Прости.

— Чёрт, — оборачивается она озабоченно. Я замираю с надеждой. Но она лишь расстроено вздыхает. — Я забыла в ресторане цветы.

Я получил по морде, извинился, отступил. Да что там, я душу вынул и выпотрошил к её ногам, а она сожалеет о каких-то занюханных цветах.

И захлопывает дверь у меня перед носом.

Да я счастливчик! Я не просто влюблён в единственную в мире женщину, не чувствующую мой феромон, кажется, я люблю бессердечную каменную статую.

54. Анна

Прижимаюсь затылком к закрытой двери.

Его лёгкие шаги по лестнице. Хлопок двери машины. Шуршание по асфальту шин отъезжающего такси.

Не знаю, что чувствую. Не понимаю, что со мной происходит. Я в полном раздрае.

Я его ненавижу. И я его люблю.

Я его не знаю. И я знаю его настолько, что вижу, как он потирает щёку, сидя на заднем сиденье.

Я зла на него. И зла на себя.

Я пытаюсь оставить его в прошлом. И надеюсь на будущее.

Но сегодня я уже ни в чём не смогу разобраться. Особенно в себе. Особенно стоя в душе, где стена ещё хранит отпечаток его спины. В душе, где по словам его учёного друга точно не было никакого феромона, смытого горячей водой. А притяжение было. Моё к нему. И его ко мне.

И, растянувшись на прохладных простынях, даже не хочу думать о том, что и так уже знаю: я не безразлична ему. Только что я теперь буду с этим делать — понятия не имею. Потому что я была уверена: это искренне, а оказалось, я заинтересовала его тем, что не реагирую на его «химию». Я просто редкая зверушка в его зоопарке — вот что его так во мне привлекло. Моя устойчивость. Только есть ли она? Или я как раз пала самой первой жертвой его формирующихся гормонов?

И мне бы теперь оправдать себя тем, что я была влюблена насильно, не виновата в том, что была так не сдержана в своих чувствах. Простить себя, наконец, за всё это и забыть. Ведь на самом деле я была обижена не на него. На себя. Была… пока не размотала этот клубок по ниточке и не выяснила, что он не просто посмеялся, что меня подставили, унизили, использовали. Я стала посмешищем даже для собственного мужа. А Эйв меня даже не запомнил.

Что ж, ничего. Сейчас запомнит. И он, и Кора, и Глен. Я не останусь в долгу. Уставший мозг генерирует самые кровожадные картины мести, но утро вечера мудренее. Сдаюсь в плен глубокого исцеляющего сна.

А хмурое субботнее утро встречает меня проливным дождём.

Я слушаю его монотонный умиротворяющий шум, не открывая глаза. И месть уже не кажется мне такой уж хорошей идеей. Во всяком случае, Коре. Эта гадина наказала себя сама. Отравила свою жизнь чёрной завистью. Слила в унитаз и обесценила. Обесценила настолько, что она, ничтожная жалкая лживая и вульгарная, не стоит моих телодвижений. Разве только брезгливо отойду в сторонку и окажу ей милость тем, что не снизойду.

До неё — нет, а вот Глен нарвался крупно и неминуемо. И сегодня очень подходящий день, чтобы его навестить.

Глен Дайсон ненавидит дождь. Он раскисает, как бисквит в молоке, в пасмурную погоду. Становится податливым, сентиментальным, даже плаксивым. Его не вытянешь на улицу, не поднимешь с дивана, особенно в выходные. Он становится по-настоящему больным и жалким.

«Ну что же, дорогой, — резко сажусь я в кровати. — Отличный день, чтобы получить выплаты по счетам. Вот сегодня, скотина ты подлая, я с тобой и поквитаюсь».

Надев платье, которое ему особенно нравилось, убрав волосы в низкий узел, на тонких шпильках, с ядовито-апельсиновой помадой на губах, за которую он прозвал меня Карамелькой, — вид, от которого он всегда был без ума, — я отправляюсь кастрировать его тупыми ножницами.

Но, распахнув свою входную дверь, натыкаюсь на упакованную в пакет газету и мокнущий под дождём букет. Он лежит на крыльце, покрытый крупными каплями. И потёкшие буквы в промокшей записке заставляют меня не кинуть его, не задумываясь, в мусор, а занести в дом.

«С добрым утром!» — написано от руки. И ни слова больше. Ни подписи, ни обращения. Но мне ли не знать этот скверный почерк.

— Что ты делаешь, Хант? — вздыхаю я над поставленными в воду цветами. И то, что вечером показалось мне фальшивым, сейчас рвёт на части душу своей правдивостью.

Это не извинение, не игра, не притворство. Это забота, и его отчаянная попытка показать мне, что я ему важна. И вопрос, над которым я не хочу думать, снова долбится, как непрошенный гость в дверь:

Что я буду со всем этим делать?

«Спасибо, Эйвер! Это было необязательно», — пишу я ему из такси.

«Не хотел, чтобы ты расстраивалась», — откликается он немедленно.

Потом мы оба замолкаем, не зная, что сказать. И хоть очередь отвечать моя, его сообщение прилетает первым: «Я еду к Дэвиду. Присоединишься?»

«У меня дела».

«Тогда удачи! Но мы здесь надолго. Если вдруг надумаешь, это адрес, — прилетает ответ. И после ссылки с GPS-координатами он добавляет: Это важно».

Сухарь! А мог бы написать, что соскучился. Только он явно не привык ухаживать за девушками. Впрочем, мне и не нужны его ухаживания. Просто я не собираюсь упрощать ему задачу по моему приручению. Пусть старается, раз любит сложности.

«Если получится», — отправляю свой неопределённый ответ.

И ему удаётся меня удивить:

«Я буду ждать».

Оставляю за ним последнее слово. И невольно закрываю глаза от подступивших буквально к горлу эмоций. Я была так шокирована вчера, что явно пропустила мимо ушей большую часть того важного, что он пытался до меня донести. Но во всём этом сумбуре событий, чувств и мыслей я уже выбрала одну, что позволит мне не пойти ко дну в море его феромонов, гормонов и обаяния. Не даст захлебнуться в волнах его настойчивости. Не разрешит утонуть в шторме собственных противоречий.

Но как научиться лавировать между желанием быть с ним и отомстить ему, я пока не придумала.

55. Анна

Такси останавливается у дома Дайсона. Учтивый водитель провожает меня под большим чёрным зонтом до самого крыльца. А удивлённый Глен открывает дверь в мятой пижаме.

— Хорошо выглядишь, — отвешиваю я комплимент легкомысленным медвежатам на мягкой ткани и, не обращая внимания на хозяина одежды, лезу в сумку, чтобы достать приготовленное Нарциссу угощение. А ещё, пользуясь тем, что Глен растерян, увидев меня на своём пороге, зажимаю собачку замка, чтобы его дом не превратился для меня в ловушку.

— Нарси! Нарси! — зову я, присев, и присвистываю, подзывая собаку.

— Анна, он, — топчется рядом Глен. — Он на прогулке.

— Ты выпустил Нарцисса на улицу одного? — поднимаюсь я, не веря своим ушам.

— Нет, нет, — как-то смущённо оправдывается бывший муж. — Он на поводке, в наморднике, всё в порядке.

— Да? Ну, ладно. Тем лучше для него, — делаю я вид, будто не желаю знать, что за очередная баба гуляет субботним утром с его псиной, и кладу на столик собачье лакомство. Но наличие подружки — прямо вишенка на торте, который я собираюсь впечатать в его паскудную рожу. — Будем считать, что все формальности я соблюла. И повод навестить собаку не показался тебе надуманным.

Под его озадаченным взглядом я одёргиваю платье и, позволяя Глену вдоволь насладиться зрелищем обтянутых тканью покачивающихся бёдер, прохожу в комнату, цокая по паркету тонкими каблуками.

Слышу, как он плетётся следом, шлёпая босыми ногами. А когда оборачиваюсь, застаю его в тот момент, когда он скрещивает на груди руки. Хороший знак: он уже приготовился защищаться.

— И чем обязан? — уставившись на меня с недоверием, приваливается он плечом к дверному косяку.

— Не знаю. Соскучилась, — невинно пожимаю я плечами и, потупив глаза, иду по комнате. Веду пальцами по спинке стула. Поднимаю брошенную на пол рубашку. И прижав её к себе, вдыхаю запах. — Всё ещё пользуешься моими подарком?

— Он давно закончился. Но я купил новый, — обескураженный Глен явно не знает, как на меня реагировать.

Улыбаюсь ему ласково. И, аккуратно повесив на стул рубашку, глажу по её плечам, словно нежно массирую плечи самого Глена. Протягиваю руку к притаившейся на столе компьютерной мыши. Экран оживает поставленной на паузу игрой.

— Мн-н-н, — опираюсь локтями о стол, выгибаясь в пояснице, и щёлкаю по клавишам, запуская игру. — Всё ещё танки?

— Кое-что не меняется, Карамелька, — осторожно кладёт он руку на мою задницу. А когда я благосклонно её принимаю, стискивает ягодицу. Привычно, грубо, по-хозяйски. А потом воодушевлённо прижимается к ней уже вздыбившейся ширинкой. — Ты, например, всё так же хороша.

— А ты всё так же не любишь дождь, — выворачиваюсь я и сажусь на стол.

— Не люблю, — подтягивает он меня к себе, разводя ноги, и поднимает за подбородок голову. — Но ты умела делать эти дни незабываемыми.

— Я помню, — выдыхаю я хрипло, в предвкушении.

А я думала всё будет дольше, сложнее, труднее. Думала, он включит мозги, не поверит, не поведётся на такой дешёвый развод. И будет отчаянно сопротивляться. Но на улице ливень, в моём томном взгляде тоска и надежда, а в приоткрытых губах столько неистраченной нежности, что у этого уверенного в собственной неотразимости похотливого кобеля просто нет шансов.

И с кем бы он ни жил, он явно про неё забыл, думая не той головой, доверчиво склоняясь к моему лицу. И его любимая помада, которой я не пожалела, остаётся на его губах, щеках, даже на шее и воротнике пижамы, где, словно испугавшись того, что мы творим, я прячусь от его настойчивых поцелуев.

— Я так скучал по тебе, — обжигает он мою шею горячим дыханием.

Сейчас польются покаянные речи. И он найдёт столько проникновенных и красивых слов, на которые я когда-то так легко покупалась, сколько потребуется, чтобы я раздвинула ноги. Только я не хочу всё это слушать. Мне надо, чтобы он остался без штанов, и сама сдираю с него через голову пижамную футболку. А потом, оттолкнув его от стола, спускаю вниз брюки вместе с трусами и, заставив переступить, откидываю подальше, за продавленный, залитый пивом диван.

— А раньше пресс у тебя был покрепче, — усмехнувшись, отхожу подальше от Глена и поближе к выходу.

Он ещё не понимает, что происходит. И стоящий колом хрен не даёт ему думать ни о чём, кроме как о том, чтобы его в меня воткнуть.

— Что-то не так? — застывает этот перепачканный помадой Аполлон Бельведерский посреди комнаты.

— Всё так, мой дорогой, — позволяю себе ласково-издевательский тон, уже не стесняясь. — Просто я пришла не за этим.

— А за чем? — искренне обескуражен он.

Его растерянность даже подкупает. Действительно, ну что ещё может делать бывшая жена в его холостяцкой квартире, как не жаждать встречи с его великолепным членом? Я же истосковалась, бедняжка. Измаялась.

— Пришла сказать тебе, что мне очень не понравилось последнее предложение «Пайз». Не понравилось настолько, что я достала из сейфа всю ту хрень, что собрала на тебя за эти годы, и отдала Йорну.

— Что ты хочешь этим сказать? — напрягается он, уже понимая к чему я клоню.

56. Анна

— Ты заберёшь это говняное предложение, убедишь «Пайз» и близко не соваться к компании моего отца, а потом на хрен оттуда уволишься.

— Ты, случайно не перегрелась? — усмехается этот голый король. Скрещивает на груди руки, царственно выставляя вперёд ногу.

— А ты не перестарался, когда подменил результаты экспертизы в деле Рида? Это раз, — я показываю ему большой палец. — Когда подкупил свидетеля в деле Тейлора, — разгибаю я указательный, а потом сразу средний, — и засудил Мартинеса, хотя точно знал, что тот не виноват.

— Мартинес был болен, ему жить оставалось считанные недели, — подскакивает Глен, словно пол под ним начал жечь ему пятки. И гадкая ухмылочка сползает с его лица.

— А о его честном имени, о его детях, которым теперь с этим жить, ты подумал?

— Но ты же всё уладила? — с сомнением косится он.

— Это я уладила. А вот Кларку, которого уволили по твоей вине, так и не удалось найти новую работу, — разгибаю я следующий палец, придерживая второй рукой непослушный мизинец. — И это уже четыре веских причины оставить тебя без работы.

Он морщится как он зубной боли, но молчит.

— И, наконец, апогей твоей жалкой карьеры, — разгибаю я мизинец. — Ты уничтожил улику. Важный, ключевой, существовавший в единственном экземпляре документ.

— Э-э-э, нет, — оживляется Глен и довольно улыбается, — это ты его уничтожила.

— По твоему приказу.

— Этого ты не сможешь доказать.

— А если я его не уничтожила? — сгибаю я все пальцы, кроме среднего и протягиваю в направлении его вытянувшейся рожи «фак». — Так что, отсоси, Глен.

— Сука! — сжимает он кулаки. — Какая же ты сука. Иди соси у своего Ханта. А мне плевать, я и пальцем не пошевелю.

— Да с удовольствием, — усмехаюсь я, сложив руки на груди так, чтобы приподнять из роскошного выреза грудь — слабое место Глена. — Уверена, ему даже понравится. Только для тебя это ничего не изменит. Ты сделаешь в точности то, что я скажу.

— Не сделаю, — снова выставляет он вперёд ногу, с трудом отводя глаза от моего выреза и с ещё большим трудом собираясь с мыслями. — И знаешь, почему?

— Удиви меня, — едва сдерживаюсь я, чтобы не прыснуть со смеха. Голый, в помаде, взъерошенный. Прямо обед, угрожающий голодной кошке.

— У меня тоже есть на тебя компромат.

— Я не адвокат, Глен. Никто не лишит меня лицензии, которую я так и не получила.

— Я опозорю тебя перед Хантом. И посмотрю, как ты запоёшь, когда он снова над тобой посмеётся. И уверяю тебя, у него будет повод. У меня есть такая красноречивая запись, что точно не оставит его равнодушным. Соберёшь ли ты себя после этого снова? Десять лет прошло, а ты всё не успокоишься.

— Двенадцать. Зато тебя я забыла через неделю, мой проницательный бывший муж, трахавший мою подругу. Трахавший всё, что шевелится, пока я выполняла твою работу. Хочешь поставить свою карьеру против моего душевного спокойствия? Валяй! — делаю я к нему шаг, испепеляя таким ненавидящим взглядом, что он невольно отступает.

— Ты не сделаешь этого, — наконец доходит до него, что я не шучу.

— Я уже сделала. И если в понедельник у Йорна на столе не будет соответствующих документов, ты знаешь сколько продержится твоя голова на плечах.

Я разворачиваюсь к выходу и натыкаюсь взглядом на только что вошедшую в дом Лейлу.

— Анна? — испуганно дёргает она поводок. Но узнавший меня Нарцисс рвётся так, что буквально втягивает её в комнату.

— Ты не закрыла дверь?

— Нарси, мальчик мой, — не обращая внимания на опешившего Глена, кидаюсь я тискать мокрую собаку.

Лейла. Ну надо же! А Йорн был прав, что всё происходящее в офисе сливают. Но я бы никогда не подумала, что это пугливая и глупая, как газель, офис-менеджер. Хотя, я могла бы и догадаться, ведь в первый же день, как я пришла в офис Ханта, Глен прибежал выяснять отношения.

— Глен?! — столбенеет Лейла, глядя на голого, измазанного помадой Дайсона. — Что здесь происходит? — срывается её голос на фальцет, от которого Глен начинает метаться по комнате в поисках, чем бы прикрыться, и, наконец, скрывает свою густую паховую растительность под сдёрнутой со стула рубашкой.

— Это не то, о чём ты подумала, — испуганно переступает он. И ему бы хотелось успокоить её, протянув руки, но они держат рубашку. Отчего Глен выглядит особенно беспомощно и позорно.

— Ты весь в помаде, — переводит она взгляд на меня. Но я поднимаюсь, чтобы вручить Нарциссу принесённое лакомство, и мне больше нет дела до того, что здесь будет дальше происходить.

— Думаю, вам обоим уже сегодня можно озадачиться поисками новой работы, ведь в понедельник ни у одного из вас её не будет, — бросаю я через плечо, выходя в прихожую.

Нарцисс убегает, зажав в пасти искусственную кость, и, пожалуй, он единственный, с кем мне жаль прощаться, когда я иду к выходу.

— Анна, — бежит за мной Глен. — Анна!

Я оборачиваюсь, уже спустившись с крыльца, где останавливаюсь, чтобы достать из сумки зонтик, а совсем не на оклик этого жалкого трахальщика своих информаторов.

— Я всё сделаю, — топчется он на пороге, стыдливо оглядываясь и всё ещё прикрываясь своей рубашкой. — К понедельнику не успею, но к пятнице обещаю, всё будет готово. Пожалуйста!

— К четвергу, Глен, — раскрываю я зонтик и, брезгливо отвернувшись, больше не слушаю, что он там блеет мне в след, объясняя, чего ему это будет стоить. — Только не плачь.

Боже, ну какой из него юрист? Он даже не попросил ничего взамен. Так пересрался, что не поставил условие получить на руки весь свой компромат. Хотя это не важно. Это я только для пущего театрального эффекта досчитала до пяти. Мне хватит материала до конца его жизни.

И, по-моему, он просто обязан не справиться, чтобы мы сделали этому миру одолжение и лишили такого трусливого недоучку лицензии.

Я не отступлю, хотя и догадываюсь, что за козырь он держал всё это время в рукаве. Эта сучка Кора не просто меня подставила. Когда я пьяная и несчастная делилась с ней своим горем, она записала мои откровения. Предложила их Глену. И тот, видимо, их купил.

И ведь я даже не помню, что несла. Помню лишь, как она многозначительно закатывала глаза и хитренько посмеивалась на следующий день. Сучка!

«Да плевать!» — поправляю я в такси испорченный Гленом макияж.

Нет, я не поеду на встречу с Хантом. Я хочу плакать. Я хочу домой.

И я еду домой, чтобы навестить родителей, перед которыми я уже дважды провинилась. Чтобы провести чудесный день, сидя в кресле на веранде с книжкой. Вкусно пообедать в узком семейном кругу. И обрадовать отца хорошими новостями.

В конце концов, всё идёт по плану. И эти непрошенные слёзы, что катятся сами по себе, — пустое. Нервное. Случайное.

57. Эйвер

Давно я так часто не смотрел на часы.

Забыл, когда каждые пять минут заглядывал в телефон.

Но спустя три часа я всё ещё надеюсь, что она приедет. Или напишет. Или (невозможное) даже позвонит.

Скрипучий принтер наконец распечатывает результаты теста. И задумчивый Дэйв долго смотрит в лист, словно забыв, зачем он держит это в руках.

— Дэвид, — окликаю я его. — Что там?

— Прости, задумался, — небрежно откидывает он бумагу. — Ну что, поздравляю! Уровень твоего феромона снова в норме.

— Это точно? — рассматриваю я его с пристрастием. После вчерашнего он почти не поднимает на меня глаза. Видимо, видеть меня ему невыносимо. Все слишком больно, слишком остро, ещё слишком свежо. Но общаться со мной приходится.

— Точно-точно, если не веришь, на, сам посмотри, — тянется он за листом и заставляет меня взять египетские иероглифы, в которых я и с бутылкой не разберусь.

— Значит, сработало? Всё же дело было в воздержании, а не в любви?

— Я бы так поспешно не делал выводы.

— Ну, а какие ещё варианты? Шампунь я не менял, лекарства не пил. Или у тебя есть другие теории? Де-е-йв? — тыкаю я в него распечаткой, когда он снова повисает в прострации. — Дэйв, ты в норме?

— Не очень, — честно признается он. Впрочем, ему и нет нужды юлить, ведь это очевидно. И он встаёт якобы по каким-то срочным делам, но я-то вижу, что он просто бесцельно перекладывает бумаги.

— Наверно, нам надо поговорить?

— О чём? — стоя ко мне спиной, он достаёт с полки абсолютно не нужные ему книги.

— О пандах в китайском зоопарке.

— Да? — поворачивается он со справочником каких-то трициклических соединений в руках. — Кстати, больших панд исключили из списка вымирающих видов, потому что их численность выросла на семнадцать процентов.

— Очень рад за них, — смотрю я в очередной раз на часы. — Дэвид, оно само собой не рассосётся, нам надо поговорить об Иве.

— Эйв, я же всё тебе уже сказал. Она не вышла замуж за Ричарда. Передумала прямо у алтаря. А я, когда понял, что на самом деле не мог воспользоваться твоим феромоном, потому что на моей коже он не работает, набрался смелости и позвонил ей. И она прилетела. Это всё.

— Ты хотел сказать: напился, а не набрался смелости.

— Это одно и то же. Да и неважно. Важно, что что целых три дня мы были счастливы. По крайней мере, я. А потом появился ты. И со вчерашнего вечера она плачет, и я ничем не могу её успокоить.

— Ну, сегодня-то как раз можешь, — бросаю я на стол так и зажатый до этого в руке лист. — Объяснишь ей, что она не виновата.

— Да, да, — рассеянно кивает Дэйв и снова отворачивается. Шарахает о стол своим потрёпанным талмудом. — Как у тебя всё просто, Эйв. Ты не виноват. Она не виновата, — он на пару секунд замолкает, а потом решительно возвращается и садится напротив меня. — Только, знаешь, когда уровень твоего феромона стал падать, первое, что ты сделал, — это рванул его восстанавливать. Хотя до этого целые проповеди мне читал, как тебе на самом деле тяжело живётся. Как ты мечтаешь быть простым, нормальным. Как хочется тебе искренности и любви. И что? Не понравилось быть обычным?

— Да не в этом дело, Дэвид. Не в этом. Не обычным мне быть не понравилось. Я просто должен был проверить, действительно ли Анна не реагирует на мой феромон, или всё дело в том, что его больше нет.

— Да неужели? — просто изматывает он меня своим совершенно оправданным неверием. — Это ты, значит, сугубо в научных целях? Для чистоты эксперимента, так сказать? Чтобы не ошибиться: пала девушка жертвой твоего обаяния или просто, как и все, сдалась под натиском твоего химического оружия.

— И ты туда же? — тяжело вздыхаю я.

— Как же ты жалок, Эйв, выискивая себе оправдания, — и не собирается он меня щадить. — Просто признайся, что ты любишь её. Не мне, хотя бы себе. Я всё и так видел. Там и слепой бы увидел, как ты с ней носишься.

— А ты думаешь, я тупее тебя? Думаешь, боюсь себе в этом признаться? — усмехаюсь я. — Думаешь, струсил, когда нашёл ту, что искал всю жизнь?

— Перед фактом того, что она тебя зацепила, как ни одна другая, может быть, и нет. А вот перед тем, что ты не знаешь, как себя вести с ней — трусишь. И хватаешься за свой феромон как за спасательный круг. Только у неё неожиданно иммунитет. И тебе придётся смириться с этим.

Он снова поднимает лист с результатами и так тяжело вздыхает, что мне даже становится не по себе. Чем он его так расстроил? Что не так?

— Дело ведь не во мне, да? — холодком ползёт по спине догадка. — Ива. Она же плачет не из-за меня?

— Я не знаю, о чём или по кому она плачет, — снова вздыхает он. — Я просто вижу, что она несчастна. Я поторопился с этим звонком. Я недостоин её. Нищий учёный, который десять лет бьётся над одной загадкой. И я вряд ли совершу прорыв. Вряд ли получу Нобелевскую премию. Но даже если когда-нибудь и получу, то не сейчас. А сейчас я не смогу обеспечить Ив тот уровень жизни, к которому она привыкла. Ты же видел мою конуру. Супы из банок. Работа по шестнадцать часов в сутки, большую часть которых я провожу в этих четырёх стенах. Работа, которой не видно. За которую получаю строго отмерянные гроши. И мне одному этого вполне хватает. Но Ив, — он разводит руками. — зря она не вышла замуж за Ричарда.

— Ты боишься, что она плачет об этом? Боишься, что сожалеет?

— Хуже. Мне кажется, она жалеет меня. И мне невыносимо это осознавать.

— Тогда я знаю, чем тебя утешить, — хмыкаю я как можно увереннее. — Ива Уорд не знает жалости, Дэйв. По крайней мере об этом точно можешь не переживать. И то, как она поступила с Ричардом, — наглядный тебе пример. Она так же соберёт свои вещи и уедет от тебя, если захочет. Не дрогнув, разобьёт тебе сердце и даже не обернётся. И это, поверь мне, не беда. Я искренне не завидую тебе, старина, если она решит остаться, — я даже позволяю себе улыбнуться. — Боюсь даже предположить, что будет тогда. А раз она до сих пор с тобой, ты явно вляпался по-крупному, Дэвид Подески.

— Умеешь ты поднять настроение, — усмехается он.

И, глядя, как я снова включаю молчащий телефон, чтобы посмотреть на пустой экран, толкает меня кулаком в плечо.

— Напиши, что она нужна мне для тестов. Не могу же я упустить такой редкий экземпляр.

Меня не нужно просить дважды.

Ответ прилетает почти сразу.

— Она говорит, только никаких велотренажёров, — смеюсь я, читая сообщение Анны.

— Обещаю, — улыбается Дэйв и, пока я пишу, режет меня без ножа: — И лучше, чтобы тебя здесь не было.

— В смысле? — возмущаюсь я.

— В смысле, что, я думаю, ты найдёшь способ очаровать девушку и заманить на свидание и без моей помощи.

— Ах ты меркантильный гад! А я-то думал, друг решил мне помочь, а ты, скотина, все ради своей «нобелевки» стараешься?

— Да ради тебя я стараюсь, идиот. Ради тебя, — улыбается он. — Учись рассчитывать только на себя и забудь про свой феромон. А это, считай, как начать жизнь заново. Думаю, тебе будет непросто.

И, сославшись на какие-то неотложные дела, которые он должен успеть закончить к приезду Анны, Дэйв буквально выпроваживает меня за дверь.

Не рассчитывать больше на феромон? Никак не уловлю, чем не понравилась мне его фраза. И не успеваю разобраться — отвлекаюсь на сообщение Ан.

«Приеду после обеда».

«Дэйв будет тебя ждать».

«А ты?» — заставляет она меня довольно улыбнуться.

«У меня дела» — отвечаю её же словами.

Нет, моя непокорная, я тебя не отпущу. Не потеряю. Не отдам. С феромоном или без, а я тебя всё равно завоюю. Потому что знаю точно, что ты такая одна. Та самая. Единственная. Моя.

58. Анна

«Дела у него, хм…» — я думаю: съязвить или оставить сообщение без ответа.

— Ну что за привычка приходить за стол с телефоном, — поправляя накрахмаленную скатерть, возмущается мама и тем решает мою дилемму.

— Всё, всё, — откладываю в сторону аппарат.

— Я понимаю, конечно, что сейчас это норма жизни, но хоть за обедом ведь можно обойтись без него, — разворачивает она на коленях салфетку.

Мама злится, что я сбежала с её дня рождения, недовольна, что не приехала вчера в Оперу, к тому же с утра у неё мигрень, и я, вздохнув, великодушно прощаю её ворчание.

— Ты сказала, что у тебя хорошие новости? — довольно потирая руки, садится за стол отец.

— Настолько, что я даже принесла из погреба вино, — показываю на открытую и оставленную «подышать» бутылку.

— Ого, — округляет он глаза. — Вижу, серьёзный повод. Ну, тогда я весь в предвкушении.

Разливает и, подняв бокал за тонкую ножку, всем своим видом показывает, что готов слушать.

— Пап, «Пайз» забирает своё предложение и больше не будет лезть в твою сделку.

— Серьёзно? — искренне удивляется отец.

— Я только что говорила с Гленом. Лично, — протягиваю я бокал. — Так что за удачную сделку с «Мерк».

Мы делаем по глотку, и только потом отец добавляет:

— До завершения суда об этом говорить рано. Но хоть эта пиявка отвалится — и уже можно легче вздохнуть.

Большой горкой он накладывает себе на тарелку салат. Если бы мои новости были плохими, это всё равно не испортило бы ему аппетит. Порой я думаю: а не потому ли он так стойко и спокойно выносит все эти передряги, что много и с удовольствием ест? А мама злая и желчная, потому что вечно сидит на диете.

— Честно говоря, я вообще не понимаю, почему нельзя было их просто послать к чёрту с их предложением, — борется она с салатным листом. И по этим её вопросам я догадываюсь, что отец, конечно, уже поставил её обо всём в известность. Обо всём ли только? — На каком основании они вообще выкручивали нам руки?

— Это публичная миллиардная сделка, мам, — вступаю я в дискуссию, пока отец делает вид, что активно жуёт. — Антимонопольный комитет не дал бы добро, когда предложения настолько разнятся по цене. Пришлось бы устраивать торги. В общем, мам, поверь, теперь всё намного лучше, чем было. И когда закончится этот судебный процесс, я уверена, «Мерк» не откажутся от своей первоначальной цены, а, возможно, мы выторгуем и больше.

— Ладно, поверю, — без энтузиазма откладывает она приборы и, не поднимая на меня глаза, вытирает салфеткой обиженно поджатые губы. — Уже жду не дождусь, когда твои прогнозы оправдаются. И мы уедем, наконец, из этого пыльного города в круиз. Хотя бы на полгода.

— На полгода?! — выпучиваю я глаза.

— На полгода, — иронично хмыкает отец. — Бери больше. Она настаивает взять путёвку на год или полтора, чтобы не спеша, со всеми остановками. Чтобы побывать чуть не во всех портах мира.

— Да! Я всю жизнь об этом мечтала! — возмущённо всплёскивает мама руками. — Но у тебя всё то дела, то суды, то ещё какие отговорки.

— Ты ещё скажи, что всю жизнь на этот круиз откладывала, — усмехается он, а потом поворачивается ко мне. — Что-то я сомневаюсь, выдержу ли я с ней столько дней в крошечной каюте, на лайнере, с которого не сбежишь, — довольно улыбаясь, отец откидывается к спинке стула и даже гневный мамин взгляд не стирает эту улыбку с его лица.

— Тогда тебе уже пора морально готовиться, — улыбаюсь я. — Ведь скоро это всё действительно закончится.

— Думаешь? — прищуривает один глаз отец.

— Уверена. Вот только выберу, за кого мне выйти замуж — за Ривера или за Ханта, и можете паковать чемоданы, — улыбаюсь я ещё шире, глядя на маму.

— Ну, моё мнение ты знаешь, — делает она большой глоток вина, и не думая поддаваться нашему благодушию. — А твой Хант… Я, честно говоря, очень недовольна тем, что ты взялась за старое. Если бы я только знала, что ты собралась устраиваться к нему на работу. Если бы только в этом доме я не узнавала новости последняя… — она раздражённо покачивает головой и, оборвавшись на полуслове, делает ещё один глоток, словно эти слова застряли у неё в горле и их обязательно понадобилось протолкнуть.

— Я не взялась за старое, мам, — опомнившись, что опять ничего не ем, кладу себе на тарелку пару ложек салата. Мою шутку явно не оценили. И в ответ на это мамино недовольство всем и вся во мне тоже начинает закипать раздражение.

— А что это? Новое? — хмыкает она. — Ты сбежала с ним из Башни. Он ждал тебя у Оперы.

— Мы уже взрослые, мам. Как вам, кстати, вчерашняя премьера? — выдавливаю сверху на свежие овощи несколько капель лимона.

— Отлично, — снова принимается она за свой постный хрустящий лист. — И, кстати, раз уж ты настолько взрослая, хочу немного протереть твои розовые очки. Твой Хант, между прочим, приехал на премьеру не один.

— Неужели с Йорном? — ещё пытаюсь я выдержать шутливый тон и, нарочито удивившись, поворачиваюсь к отцу. — И как они смотрелись вместе?

— Он приехал с Айлин Соулл, — вздохнув, не поддерживает отец мой весёлый настрой. — Недолго пообщались с сенатором Джоном Миллером, потом Хант оставил её с Морганом и пошёл встречать тебя.

Упоминание красавицы Айлин Соулл рядом с Хантом заставляет меня и вовсе забыть про еду. А если учесть, что дело о наследстве он отдал, то явно встречались они не по работе.

И то, как хмурится отец, говорит о том, что ему это тоже не понравилось, а у него такое чутьё, что мне определённо стоит принять это к сведению.

59. Анна

— Так что, дорогая моя, не строила бы ты на него никаких планов, — бросает мама по многозначительному взгляду на нас обоих.

— Мам, да какие планы. Говорю же, мы взрослые люди, — откладываю в сторону вилку, которая мне так и не пригодилась.

— Он — да, а вот ты… — снова уничижительно качает она головой.

Что-то сыта я по горло этими семейными застольями. И этими беседами, в которых жизнь, как в безнадёжно больном, поддерживается искусственно, но на самом деле говорить нам словно и не о чем, кроме как поучать меня. И это вечное мамино недовольство всем и вся, и её плохое настроение тоже надоело до зубовного скрежета.

Стойкое желание встать и уйти. И к чёрту эту веранду, и мокрый сад, и любимый, зачитанный до дыр «Грозовой перевал». Даже дома я теперь чувствую себя не «дома», а в месте, откуда хочется бежать.

— Ну, а твой Ривер, — бросается на мою защиту отец. — Он же вообще голубой, а ты додумалась — сватаешь его единственной дочери.

— Что значит, голубой? — впивается в него злым ядовитым взглядом мама.

— То и значит, что заднеприводный. Другой ориентации. В меньшинстве… — не жалеет отец эпитетов, отвечая ей столь же едко.

А мне-то казалось, это противостояние будет забавным: отец — за Ханта, мама — за Ривера. Но то, какие непристойные синонимы находит отец, явно глумясь над Томом, мне почему-то обидно слышать. Конечно, он имеет право злиться, ведь Ривер сейчас доставляет ему одни неприятности. И Ривер — знатный говнюк, которому не мешало бы для профилактики открутить голову. Но как бы отец ни был на него зол, такие выражения в свой адрес Том точно не заслужил.

— Папа, прекрати! Нет! — бросаю я на стол салфетку. — Он не гомик. И если учесть, что даже я с ним спала, то с женщинами у него всё в порядке.

Я поднимаюсь в гробовой тишине, воцарившейся в столовой.

— С Ривером? — первой приходит в себя мама.

— Да. Скажу вам больше. Он был у меня первым, — прорывает меня. Конечно, не к добру. Конечно, всё из-за того, что мне больно было слышать про Айлин Соул. Но и они знатно постарались, чтобы подлить масла в этот огонь. Плевать. В конце концов, Ривер заслуживает большего уважения, чем ему отмеряли в этом доме. — И пусть отношения у нас с ним долгие и сложные. Но они есть, до сих пор.

— Первым? — отодвигает тарелку отец. А я-то думала ничто не может испортить ему аппетит. — Значит, парашютный клуб… И весь этот Шекспир… Всё это было уже тогда?

— Да, пап. Но, знаешь, я не только ни о чём не жалею, мне даже приятно об этом вспоминать. Ведь он наполнил мою жизнь чем-то значительным, интересным, необычным. Событиями. Я была важна для него. И чувствовала себя исключительной. Он меня заметил, оценил, раскрыл и стал единственным, кто ни разу меня не унизил. Ни разу. Я благодарна ему за всё это. И мне не о чем сожалеть.

— А вот я сожалею, — встаёт отец и, глядя на меня, покачивает головой, словно не может поверить в то, что я сказала. — Сожалею, что сразу этого не разглядел. Что отмахивался от своих подозрений. Доверял тебе. Верил во все эти дурацкие выдумки про совпадения. Про твою неуклюжесть. Про привычку попадать в неприятности. Всё же это не случайно, да? Тот пожар. И эта авария на мосту. И что там ещё было?

— Под ними обрушилось здание, — великодушно подсказывает мама. — Так это всё действительно устроил он?

— И прекрасно устроил, если вы не заметили, — под их осуждающими взглядами из чувства противоречия, а может, из чистого упрямства, но я встаю за Тома горой только сильнее. — Я ни разу не пострадала. А если и получила какие-то незначительные повреждения, то только по собственной глупости.

— Что-то я не пойму, с чего ты так рьяно его защищаешь? — выходит отец из-за стола и хлопает себя по карманам, разыскивая телефон. — Может, он и не гомик, что мне совершенно фиолетово, но он ведь явно больной на всю голову, если всё это устраивал намеренно.

— Вот потому и защищаю, — зло задвигаю я за собой стул, — что никто не видит в нём самого главного: он потрясающий. Умный, интересный, талантливый, чуткий, заботливый и очень ранимый. А ещё сложный. И не такой, как все. Но это вовсе не значит, что он зло. Кому ты звонишь? — перевожу я взгляд с отцовского лица, на пальцы, которыми он сосредоточенно тыкает в экран.

Он не отвечает и мне приходится повысить голос:

— Папа! Кому ты звонишь?

— Анна, это ты не понимаешь, — встаёт мама, когда отец бросает на меня взгляд, которым можно пытать, как калёным железом. — Он опасен.

— Вы вообще меня слышите? — я иду к отцу, чтобы получить свой чёртов ответ, но мама встаёт у меня на пути.

— Конечно, милая, — обращается она ко мне как к болезной и успокаивающе гладит по плечу. — Я в ужасе от того, что ты только что рассказала. Я и представить себе не могла. Боже, — она прижимает руку к груди, — да мне плохо от одной мысли, что он мне нравился. Что я хотела выдать тебя за него замуж.

Отпустив меня, она тяжело опирается руками на стол, и, перебирая ими для поддержки, неловко садится на стул, словно с ней вот-вот случится сердечный приступ. Правда, такие приступы с ней случаются по пять раз на дню, особенно, когда она остро требует к себе внимания, поэтому никто из нас и не думает бросаться к ней на помощь.

Мама делает два больших глотка вина и обмахивается салфеткой.

Отец, наконец, дозванивается, кому хотел, и выходит, чтобы поговорить, так и не удостоив меня ответом.

А я стою посреди столовой, словно на поля боя. Единственная выжившая. Совсем одна.

И делать мне на этом пепелище понимания действительно нечего. Хотя могу, конечно, подбросить им ещё пороху: рассказать про Кору, про любвеобильность Дайсона, а ещё лучше — про феромон Ханта. Но, боюсь, тогда собственные родители упекут меня в психушку.

Поеду лучше к Дэвиду. Может, хоть он мне объяснит, что во мне за изъян, раз я притягиваю одних уродов. И ведь умудряюсь не просто найти в них хорошее, но ещё и любить.

60. Анна

А в этом районе дождя словно и не было. Сухо. Тепло, даже душно. Преодолев длинную лестницу входа с облегчением погружаюсь в прохладу коридоров большого научного института.

Порог священного алтаря Дэвида Подески — обставленной по всем канонам и последнему слову современной техники лаборатории — пересекаю без страха и даже с энтузиазмом.

Дэвид понравился мне с первого взгляда. Прежде всего, умом. Своей целеустремлённостью и вовлеченностью в работу, но в то же время — эрудицией и широтой мышления. А ещё — длинными спутанными кучеряшками, которые сегодня он стянул в благородный хвост, и улыбкой, что придаёт его лицу воистину одухотворённое выражение.

Сегодня он мне нравится ещё больше. Он не смущается и не суетится в моём присутствии. И хотя мне неловко сдавать некоторые мазки, Дэйв в этом участия не принимает. А поэтому, пройдя все формальности, я обхожу стол, где он возится с полученными пробирками, и отправляюсь осматривать его лабораторию.

— Как дела у Эйвера?

— Х-хорошо.

— Я же правильно поняла, что уровень его феромона стал падать?

— Угу, — не поворачивая на меня головы, кивает Дэйв.

— Значит, сейчас всё в порядке? Уровень восстановился?

— Да, — снова кивает он и снова не поворачиваясь. И мне кажется, я понимаю, в чём причина его немногословности. Из деликатности он не хочет распространяться о подробностях. Ведь у Дэйва дома, как я поняла, они говорили про добровольный целибат Эйвера и явно спорили: причина снижения уровня в нём или не в нём. Уровень восстановился, Дэйв в курсе, что у Ханта был секс. Но уточнял ли тот, с кем? Пожалуй, и я не хочу знать лишнего об Айлин Соулл. И делиться своей личной жизнью тоже не стремлюсь. Поэтому, узнав главное, спешу сменить тему.

— А что подтолкнуло тебя заниматься именно феромонами? — с интересом заглядываю в клетки к суетящимся белым мышам.

— Да, собственно, Эйвер и подтолкнул, — оглядывается Дэйв, а потом снова склоняется над столом. — В универе я писал работу по гормонам. А потом увидел Ханта на одной из вечеринок. И мне показалось очень необычным царящее вокруг него оживление. Очень характерным для воздействия природных веществ, статью о которых я как раз писал. И я решил познакомиться с ним поближе.

— Наверно, он был обвешен девушками, как виноград — спелыми гроздями? — с умилением рассматриваю упитанных и таких же белоснежных, как мышки, кроликов. Вовсе не выглядят они подопытными. Скорее счастливыми.

— Ну, в общем, да, — смеётся Дэйв, проводя какие-то уверенные, но совершенно непонятные мне манипуляции с пробирками. — Очень похоже. Но я бы сказал, что они липли к нему как комары, а он отмахивался.

— Видимо, уже была та стадия, когда он пресытился.

— Возможно, — дипломатично пожимает Дэйв плечами и остальной его монолог звучит, пока он составляет колбочки в огромную центрифугу. — Но в его «неотразимости» к тому времени уже был уверен не только он сам. На него стали делать ставки. Он начал беситься. Отстаивать своё право не быть скаковой лошадью кулаками.

— А зря, — возвращаюсь я за большой, отделанный белым пластиком, стол, удобно устраиваюсь на узком вращающемся стуле, усмехаюсь. — Мог бы зарабатывать неплохие деньги. С его стопроцентными гарантиями.

— В общем, после одной из таких драк мы и познакомились, — живописно пожимает плечами Дэйв, давая понять, что Хант, идиот, конечно, мог, но не захотел. — Я притащил его в студенческую лабораторию под предлогом оказать первую помощь. Ну, там бровь заклеил, ссадины обработал, разбитые костяшки перекисью залил. Разговорились. Я рассказал, над чем тружусь. И когда выяснилось, что он вовсе не обрызгивается ничем специально, я и предложил ему пройти пару тестов и после получения результатов всерьёз задумался заняться феромонами.

— Неплохая завязка для долгих дружеских отношений, — поворачиваю я хитроумные баночки с носиками так, чтобы они стояли ровно и этикетками лицом. — Так ему, выходит, сильно повезло, что он встретил тебя так вовремя?

— Возможно, — привычно обтекаемо формулирует свои выводы Дэйв. — Но, если совсем уж честно и между нами, — вздыхает он, поворачиваясь от вращающейся всё медленнее центрифуги ко мне, — я обратил на него внимание из-за Ив. Она уже тогда мне нравилась. И она всё время крутилась возле Ханта, как собачонка.

— А Хант об этом знает?

— Сейчас — да. Но тогда ему не было никакого дела ни до меня, ни до Ивы. Так что мотивация, с которой я получил грант на это исследование, стала вовсе не Нобелевская премия, как я люблю повторять.

Он переставляет пробирки в подставку на столе, потом сливает с них прозрачную часть жидкости в маленькие квадратные кюретки.

— Ты решил избавить Ив от этой зависимости?

— Даже хуже, — улыбается он и идёт составлять образцы в прибор, стоящий на другом столе. — Я решил избавить от неё самого Ханта.

Громко защёлкивается крышка. Звонко попискивает табло, на котором Дэйв выставляет какие-то цифры.

— Может, по пиву? — огорошивает он меня вопросом, когда заканчивает свои колдовские пасы. — Результатов всё равно придётся подождать.

— Валяй! — легко соглашаюсь я и тут же получаю в руки пакет с солёными орешками.

— Сначала я решил создать вещество, которое бы полностью блокировало выработку его феромона, — он возвращается от холодильника с двумя бутылками, — но все они оказались настолько разрушительны для его гормональной системы, что он мог остаться инвалидом, — хлопнув пробкой, протягивает он мне бутылку.

— Или импотентом, — добавляю я, сделав несложные умозаключения и открыв шуршащий пакетик.

— Или даже так, — кивает он, открывая свою бутылку. — Но этого я, конечно, допустить не мог. И тогда пошёл другим путём: решил создать нечто вроде вакцины.

61. Анна

— Боюсь, с этим тоже возникли сложности, — приподняв бутылку в знак поддержки, делаю я глоток и, слегка передёрнувшись от колючих пузырьков, защекотавших горло, продолжаю: — Не будешь же бегать за каждой девушкой и уговаривать привиться, как от чумы, вон от того парня, который может запросто тебя соблазнить.

— Да, да, да, — смеётся Дэйв и отправляет в рот пригоршню орехов. — Но ты же понимаешь, что мы, учёные, все немного сумасшедшие, — бубнит он, жуя. — И меня больше заинтересовал процесс, чем практическое применение результата.

— И как истинный последователь «британских учёных» ты её создал?

— К сожалению, нет. Но, — взмахивает он запотевшей бутылкой, — во время опроса испытуемых…

— Девушек, на которых ты собрался её проверять, — подсказываю я.

— Да, которым, конечно, не говорилась правда, и моя задача была записать, что именно они чувствуют в присутствии Ханта. Так вот, я собрал просто неимоверное количество данных, — подскакивает он, чтобы притащить из шкафа увесистый талмуд.

— Подозреваю, тебе просто нравилось с ними общаться, — прищуриваю я один глаз.

Водрузив свой гроссбух на стол, он прижимает палец к губам.

— Тс-с-с! Это навсегда избавило меня от застенчивости. Но это будет наш с тобой секрет. Так вот. Я пытаюсь их сейчас систематизировать, — открывает он первую попавшуюся страницу, но книга сама распадается где-то на середине, открыв анкету, которую он, видимо, читал чаще всего. — И замечаю удивительные вещи.

— Например? — веду я пальцем по странице, вчитываясь в незамысловатые вопросы и столь же прямолинейные ответы на них.

Возраст, вес, рост. Семейное положение. Наличие заболеваний, половых отношений и постоянных половых партнёров. Самочувствие. Эмоциональный фон. И потом, кроме анкетных данных, повторяется всё то же, только после воздействия феромона: физиологические реакции, эмоциональный фон, самочувствие.

— Кстати, он говорил тебе, что считает? — отрывает меня Дэвид на том моменте, где некая «респондент № 116» делится наличием постоянного парня, которого она любит, «между прочим» (орфография явно сохранена).

— Что значит считает? — поднимаю я на него глаза.

— Ну, раз, два, три… — машет он рукой как дирижёр. Именно при этом опросе мы и выяснили, что его феромон вызывает одни и те же реакции практически у всех испытуемых.

— То есть?

Вместо ответа он переворачивает страницу и тычет пальцем в нужные строки. «Резкий короткий вздох на счёт четыре». «Расширенные зрачки». «Учащение пульса». «Потоотделение».

— А чем тебе не понравилась предыдущая? — возвращаюсь я к предыдущей зачитанной анкете.

— Я заметил это только сейчас, когда снова полез в эти записи, — снова показывает он пальцем. — Вот.

— Нет расширения зрачков? — следую за ним глазами. — И учащение пульса минимальное? А это что значит? — тыкаю я в наклеенный в верхнем углу страницы белый кружок и пролистываю книгу веером за этот уголок.

Остальные кружки почти все жёлтые и зелёные, но мелькают оранжевые и голубые.

— Это исключённый из выборки образец. Жёлтый код — реакция на счёт «три», зелёный — на «четыре».

— Красный — на «один»?

— Да, но таких нет. А вот голубые — самые устойчивые, на счёт «пять» и выше.

— А почему исключили белый?

— Нестандартная физиологическая реакция, — открывает Дэвид подшивку на другой анкете с белым кодом. Таких на триста шестьдесят испытуемых всего три.

— Подожди, — снова читаю я про отсутствие учащения пульса, повышения потоотделения и расширенных зрачков. — Так, значит, я не одна такая?

— Боюсь, что одна, — показывает он на строку с «коротким и резким вздохом на счёт «пять».

— И что это значит? — пытаюсь я вспомнить, вызывает ли у меня Хант учащение пульса и желание сделать вот этот, очень характерный для пловца, вынырнувшего на поверхность, глоток воздуха.

— Вдох — это физиология. Летучая часть феромона попадает в дыхательные пути, возбуждает определённые рецепторы, и мозг реагирует как на лёгкое удушение, заставляя сокращаться мышцы, участвующие в факте вдоха. Дальше запускаются остальные биохимические реакции, — помогает он объяснять руками, показывая вращение, как у набирающего скорость паровоза. — Жаль мы смогли их отследить лишь на уровне вот таких видимых реакций, хотя некоторые респонденты говорили и о выработке слюны, и даже о повышенном вагинальном секрете, но то были лишь самые смелые, а потому я не брал эти данные в выборку.

— Так и что же оказалось не так с этими «белыми»?

Он открывает третью закладку и зажимает пальцем, чтобы мне легче было читать.

62. Анна

— Хочу проверить, подтвердишь ли ты мою догадку, — улыбается он.

— Ладно, попробую, — с азартом углубляюсь я в чтение, когда стоящий на углу стола необычный принтер оживает, распечатывая что-то на странной перфорированной по краю бумаге. Одна часть её наматывается под стеклом на барабан, словно кассовая лента размером с обычный лист, а вторая выползает наружу медленно и со страшным скрипом.

Но я стараюсь не отвлекаться, листая туда-сюда талмуд и вчитываясь в скупые строки.

— Парень, — наконец, поднимаю я голову. — У каждой из них есть парень.

— Парни есть у большей половины респонденток, — качает головой Дэвид. — Хоть я и подозреваю, что многие из них соврали, как например, «№ 116», — мягко улыбается Дэйв, отрывая первый лист с результатами.

— Но она его «между прочим, любит», не сдаюсь я.

Я получаю в ответ ещё одну улыбку и ободрение продолжить свою мысль, так как я близка к истине.

— Любит, но… — и я вдруг догадываюсь: — Чёрт! Её сердце как бы несвободно, да?

— Любовь — это тоже биохимическая реакция, — довольно кивает Дэвид. — И чем глубже я погружаюсь в это исследование, тем больше убеждаюсь, что прямо противоположная по своей химической сути выработке феромонов, то есть веществ, притягивающих особей противоположного пола. И все примеры животного мира, где есть истинная пара, та же лебединая верность, например, лишь подтверждают это. Ведь человек по своей сути животное моногамное. Только разум, — разводит он руками, словно подтверждая наши расширенные горизонты, — даёт нам большую вариабельность в выборе партнёра. Но даже самые закостенелые бабники рано или поздно, а находят свою половину.

— То есть женщину, которую не могут забыть?

— Да, — вздыхает он и, выдернув из принтера второй лист, погружается в его расшифровку.

— И что там? — робко спрашиваю я, когда, повторно вздохнув, он откладывает результаты.

— Как я и ожидал, — сочувственно пожимает он плечами. — Ничего необычного. Ни «афермона», ни повышенного уровня короткоцепочных органических кислот, так называемых копулинов — женских феромонов. Ни триметилгексеновой кислоты. Отсутствием обоняния, как я понял, ты тоже не страдаешь. И, согласно тестам, — он показывает на папочку, где я несколько раз выбирала одну из двух вроде бы ничем особо и не пахнущих полосок, — на андростенон в чистом виде реагируешь, как и большинство респонденток.

— Хочешь сказать, что я самая обычная? — улыбаюсь я.

— Только с точки зрения биохимии. Никаких видимых отклонений от нормы я не нашёл.

— И всё же я не реагирую на феромон Ханта. Почему же это происходит?

— Мне кажется, ты прекрасно понимаешь, что происходит, — грустно улыбается он. — Твоё сердце несвободно. И рискну предположить, что занято оно не Хантом. — Он захлопывает книгу, и его улыбка сменяется сосредоточенной задумчивостью. — Только я никак не могу понять, как. Как, если вы встретились буквально несколько недель назад… как могла сформироваться у тебя такая устойчивость. Ведь ты даже первичных признаков реакции не проявляешь, — он тяжело вздыхает, сокрушённо почёсывая затылок, а это уникальная, единичная мутация феромона, к которой в принципе устойчивости не может быть.

— Я не просто не вписываюсь, да? Я свожу на нет все твои многолетние усилия?

— Эх, — снимает с волос резинку Дэйв, натягивая её на тонкое запястье. Встряхивает головой, рассыпая по плечам непослушные кудряшки. — А такая красивая, стройная, я бы сказал, идеальная была теория. Что настоящая любовь подавляет у носителя выработку феромона, то есть вещества, призванного привлекать других, уже ненужных особей. А объект воздействия наоборот, делает устойчивым к такому веществу, если он уже нашёл, выбрал свою вторую половинку.

— Да ты романтик, Дэвид, — усмехаюсь я.

— Увы, — снова тяжело вздыхает он, — но хоть это и рушит напрочь мою теорию, такая уж наша учёная доля: почти достигнув конечного результата, начинать всё заново.

И мне это слышать гораздо горше, чем Дэвиду. Его феромон на месте, значит, Эйвер не влюблён ни грамма. Как я и думала: я заинтересовала его своей устойчивостью и трудностью, с которой меня приходилось добиваться. Приходилось, ведь, по сути, я довольно быстро сдалась. Снижение уровня его феромона произошло из-за воздержания. И он его довольно быстро восстановил. А вот я влюблена. Правда, не факт, что в него. Или факт, но Ханту о нём знать не обязательно.

— Боюсь, твоя теория верна, Дэйв, — беру я недопитую бутылку и киваю, побуждая Дэвида последовать моему примеру. — И я, кажется, знаю причину своей устойчивости. Он меня не помнит, но мы учились в одной школе. Моё сердце действительно несвободно. Но это именно его я любила с шестнадцати лет. И, боюсь, до сих пор люблю. — протягиваю я бутылку. — Так что… За твой успех, Дэвид!

— Чё-о-о-рт! Так вот в чём дело! — он поддерживает мой тост, но зависает в задумчивости, так и не отпив. — И, выходит, если он тоже… Вот чёрт!

Дэвид убегает куда-то к стеллажу с книгами, ничего не поясняя. Что-то ищет. Что-то настолько важное для него, что про меня совсем забывает.

Чтобы его не отвлекать, я снова открываю книгу с подшитыми анкетами. И в этот раз начинаю с начала.

— Код жёлтый. «… пришла с головной болью», — читаю я. — «после применения препарата головная боль пропала».

Ну надо же, да его хоть к ранам прикладывай, оказывается. И в голове всплывают слова Теи Андерсен, где она тоже поделилась, что это было сильнее неё, что она даже ходила на работу со сломанной ногой, потому что дома нога болела, а рядом с Хантом — нет.

И, посчитав это занятным, я намеренно ищу анкеты, где в самочувствии указано какое-нибудь недомогание.

«Зубная боль» — вознаграждает меня «респондент № 44». И в конце анкетирования среди необычных реакций: «боль прошла».

— Дэвид, скажи, — оборачиваюсь я к хозяину лаборатории, но он и сам уже подходит, положив на стол раскрытую книгу в мягкой обложке. — Скажи, а ты обращал внимание вот на это, — теперь моя очередь тыкать пальцем, иначе его внимание мне на себя явно не перетянуть.

— Боль прошла? — читает он, ещё не сосредоточившись.

— И вот здесь, — возвращаюсь я на первую страницу.

— Ну-у-у… — как-то неуверенно тянет он, — это, скорее всего, просто сублимация. Когда внимание от одного очага беспокойства перетягивается к другому. Вот организм, увлечённый инстинктом размножения, и забывает о других проблемах.

— Да? Ну, ладно, — пожимаю я плечами. — А у тебя что?

И его несчастное лицо красноречивее ответа.

— Боюсь, у меня всё, — тяжело, просто-таки неподъёмно вздыхает он. — Проиграем мы этот суд. И Ханта к чёртовой матери посадят. От двух до пяти, — показывает он пальцем, и я с удивлением обнаруживаю, что он, оказывается, рылся в Уголовном Кодексе.

— Но ты же сказал, что у него всё в порядке, — ничего не понимаю я. — Уровень феромона восстановился до обычной нормы.

— Я соврал, Ан, — хватается он за голову, запуская пальцы в волосы. — Соврал, потому что… в общем…

— Из-за Ив? — по несчастному выражению на его лице понимаю я.

— Да, — его словно растоптали. — У Ханта больше нет феромона, Ан. По нолям, как у любого обычного человека. И, боюсь, что это уже не исправишь. Ничем. Он любит тебя. Ты любишь его. Финисьён, как говорят французы. Финиш. Финита ля комедия.

63. Анна

Вот уж никогда бы не подумала, что такое поразительное и важное для меня откровение будет произнесено с таким отчаянием и даже равнодушием: Эйв любит меня, я люблю его.

Но пока Дэйв упражняется в языкознании, я вполне прихожу в себя. И сама удивляюсь своему хладнокровию.

— Как же тогда твоё исследование?

— Никак, — сокрушённо качает он головой. — Мне больше нечего исследовать.

— А Эйвер знает?

— Нет, — снова мотает он гривой. — Я не смог ему сказать. Я сказал то же, что и тебе. Что всё в порядке.

— Вот правду пока и не говори. Пусть думает, что у него всё, как прежде. Пусть ведёт себя как ни в чём не бывало. Иначе он точно проиграет этот суд. И это поставит крест не только на его карьере, Дэвид. На всей его жизни.

— Я знаю, Анн. Но если я буду блеять под присягой? Чёрт, я так боюсь его подвести.

— Дэйв, — я встаю, чтобы его обнять. — Ты сделал для него так много. Уверена, не подведёшь и в этот раз. С твоей беззастенчивостью и уверенностью, всё у тебя получится, — похлопываю его по спине, а потом отпускаю, снова устраиваясь на стульчике. — К тому же ты сам сказал, нельзя успокаиваться на одной теории. Может, его феромон ещё восстановится. Может, совсем не в том причина.

— Спасибо, Анн, — снова вздыхает он.

— К тому же Ив. Я же видела, как на него среагировала Ив. Ты уверен, что этот твой прибор исправен? — показываю я на хроматограф.

— Ну, надо же, — вдруг усмехается он. — А ведь она, выходит, никогда его и не любила. И это просто рефлекс. Условный, как у собаки Павлова. Феромона нет, но Ив по привычке среагировала на Ханта. Расширенными зрачками, сердцебиением, влечением просто на его запах, на его присутствие.

— Но это же лечится?

— Конечно. Проходит. Само. Это просто временная рефлекторная связь на основе принципа доминанты. Чёрт, ну надо же, я попался в ту же ловушку, что и сам Хант. Он пытался оправдать гулящего отца наличием у него феромона. А я, не задумываясь, соврал, чтобы оправдать реакцию Иви на него. Поверить не могу, — разводит он руками, — а всё оказалось так просто. Она его даже не любила.

И мне искренне хочется поддержать Дэвида, пытающего проглотить истину, отмерянную ему сегодня таким большим куском, но я и сама потрясена. Его словами.

И я хочу пережить это в одиночестве. Не знаю, разбить что-нибудь, поорать, как-то выплеснуть это, пока меня не порвало. Мне только что научно доказали неоспоримый факт взаимной любви. Словно выдали сертификат на «долго и счастливо». Доходчиво объяснили, что мы созданы друг для друга и бесполезно с этим бороться. И у меня желание выплеснуть это как-то, пока оно меня не задушило, а потом забиться в какой-нибудь тёмный уголок и поплакать.

Потому что это нечестно. Я столько усилий приложила, чтобы стать именно такой, как нравится Ханту, а потом его забыть, а теперь — чтобы его зацепить и отомстить. А он просто взял и влюбился. И ему ничего больше не надо делать, потому что этот проклятый феромон всё сделал за него. Просто взял и исчез. И даже наука оказалась бессильна что-то этому противопоставить.

Люди веками бьются над тайной любви. А ему распечатают её на скрипучем принтере. И он с чистой совестью сунет мне в нос эту бумажку и закажет на удобное время церковь. Потому что какого ж хрена миндальничать, вот написано: любовь. Подпись. Печать.

Не знаю, что за плаксивое у меня сегодня настроение, но день, правда, выдался тяжёлый. А завтра ещё тяжелее. Ведь завтра у меня встреча с Ривером.

Резко заболела голова. И устали ноги, затянутые в узкие туфли ноги. И желание избавиться хотя бы от красивой, но не самой удобной обуви нестерпимо потянуло в сторону дома.

— Дэвид, прости, но мне надо идти, — хлопаю я его по коленке и встаю. — Спасибо за пиво! За всё, что ты мне рассказал. Пожалуйста, не делись моим секретом с Хантом. Не рассказывай ему ничего.

— Обещаю, — встаёт он, чтобы меня проводить. — Иначе мне придётся всё выложить ему и про феромон, а до окончания суда этого никак нельзя делать.

— Да, именно, — тяжело вздыхаю я. — Тогда до встречи, — уже у двери вручаю ему визитку. — Если что, звони. Ив привет не передаю, но хорошего вам вечера.

— И тебе, Анна, — поднимает он руку на прощание.

Но пока иду гулкими пустыми коридорами этого большого исследовательского института, понимаю, что не хочу я домой. До отвращения не хочу. Именно потому, что там уже пролито столько слёз, там так привычно плакать. А мне лучше чем-то отвлечься, занять мозги, загрузить себя на полную катушку. Иначе я наделаю глупостей. Я уже едва сдерживаюсь, чтобы не позвонить Ханту. Чёрт, я злюсь на него и нестерпимо скучаю.

Я выхожу со стойкой уверенностью, что мне надо ехать на работу. Сейчас, срочно, немедленно. Потому что, рассматривая эти анкеты, я вдруг поняла, что нужно делать с иском против «Визерикуса». Нужно систематизировать всех участников. Разложить их по кучкам, присмотреться, и я как никогда уверена, что тогда обязательно найду какую-нибудь закономерность. Что все эти люди чем-то связаны, чем-то ещё, кроме приёма якобы некачественного препарата.

Я так озадачилась этой идеей, что, вышагивая тонкими каблучками по ступенькам крыльца и глядя себе под ноги, чтобы не оступиться на неверных ногах, чуть не врезаюсь в Ханта.

— Чёрт! — вздрагиваю я и останавливаюсь.

— Ого! — присвистывает он, отступая назад и разглядывая меня с нескрываемым восхищением. — Охренительно выглядишь!

— Так себе комплимент, — пожимаю я плечами и презрительно морщусь. — В стиле Эйвера Ханта.

— Зато искренне, — лыбится он. — Но обещаю, я буду стараться.

— Что ты вообще здесь делаешь? — усмехаюсь я в ответ. И хотя я многое знаю про это платье, Хант всё же пал сегодня его случайной жертвой.

— Тебя жду, — не сводит он с меня глаз.

— И давно? — догадываюсь я, что стоит он здесь не первый час, так мы с Дэвидом засиделись.

— Неважно. Прошу, — показывает он рукой в сторону припаркованной за его спиной машины. — Твоя карета, моя заколдованная принцесса.

— Вот так уже лучше, но над лестью ещё работать и работать, — преодолеваю я последнюю ступеньку и иду к машине.

И сегодня это вовсе не Импала. Это нечто совершенно потрясающее. Блестящий в свете заходящего солнца ярко-голубой кабриолет Феррари.

— И куда поедем? — аккуратно опускаюсь на кожаную обивку сиденья.

— Куда скажешь, моя непокорная, — занимает он место за рулём.

— Тогда на закат, — прикрываю я глаза от солнца.

— С тобой — куда угодно, — надевает он солнцезащитные очки и втапливает педаль газа в пол.

64. Эйвер

После тяжёлой неповоротливой Импалы лёгкая манёвренная Феррари летит, чутко повинуясь малейшему движению моей руки. Ощущение, что я могу управлять ей и одним пальцем, а вторая рука мне для того, чтобы нежно коснуться запястья Ан. Скольжу подушечками по горячей коже. Сжимаю её тонкие пальцы.

Без ответа. А потом под предлогом, что хочет снять туфли, она и вовсе забирает руку. И, повозившись с ремешками, кладёт её так, что мне уже не дотянуться.

Нет, я, конечно, могу. Могу даже на ходу. Но я мечтаю припарковать машину и впиться в её сочные губы, покрытые тонким глянцем апельсиновой помады, что ей безумно идёт. И возбуждённая фантазия даже рисует мне эту горячую сцену. Её сопротивление, а потом согласие, а потом…

В общем, ничего этого я, конечно, не делаю. Просто невыносимо по ней соскучился. И сам факт того, что она рядом, что села в машину, а не послала меня далеко и надолго, даёт надежду, что всё, что я запланировал, выйдет.

— Ты всё ещё на меня обижаешься? — приглушаю я музыку, чтобы поговорить.

— Нет, — качает она головой.

— Тогда что я сделала не так, что ты закрылась?

— Я и не открывалась, Эйв. Это был просто секс, — произносит она спокойно и буднично. — Мы взрослые люди, не связанные никакими обязательствами. Вот и всё.

— Нет, это был не просто секс, — мне так хочется смотреть, как ветер раздувает выбившиеся из её гладкой причёски рыжие пряди, но я вынужден следить за дорогой, а потому кажусь, наверно, более равнодушным, чем есть.

— Не обольщайся, — она убирает трепыхающуюся прядь за ухо и больше не добавляет ни слова, хоть я жду. Я весь превратился в чёртов слух, чтобы услышать даже слабый вздох, если она его издаст, ведь она не бесчувственная, хоть и вымораживает меня своим равнодушием. И моё терпение вознаграждается тяжким вздохом.

— Ты чем-то расстроена?

— Нет.

— Был тяжёлый день?

И снова:

— Нет.

— Что сказал тебе Дэвид?

— Он не нашёл никаких отклонений от нормы. Я самая обычная. Так что не нужно так стараться, Эйвер. Есть миллионы женщин, с которыми ты можешь попытать счастья. Умные, добрые, нежные, искренние, кто-нибудь обязательно тебя полюбит таким, как ты есть.

— А мне нужна только одна. И это ты.

— Спасибо. Мило, — мягко улыбается она. — Ты определённо быстро учишься. Хотя тебе, наверно, ни к чему. Зачем эти сомнительные комплименты, если всегда найдётся какая-нибудь Айлин Соулл, утончённая и изысканная, красивая и доступная, искушённая, а ещё всегда открытая для такого рода предложений.

Боже правый! Наконец-то! Неужели это ревность? Неужели я ей всё же не безразличен, раз она приревновала меня к этой фальшивке в драной кошке?

Мне хватает две секунды, чтобы принять решение. Я притормаживаю лишь слегка и разворачиваю машину почти на ходу, не обращая внимания на недовольный вой клаксонов.

— Чёрт, что ты делаешь, Эйв? — поднимает она слетевшую на пол сумку.

— Ты, кажется, хотела поехать в офис? — я не показываю вида, но в душе просто ликую от счастья.

— А ты сказал, что все документы по иску оттуда забрал на выходные.

— Так и есть. Но я только что вспомнил, что у меня есть одно незаконченное дело. И я буду тебе очень благодарен, если ты пойдёшь со мной.

— А я тебе там точно нужна?

И она сама знает, что вопрос глупый. Я бы ни попросил, будь это не так, но это «нужна», я хочу произнести не меньше, чем она — услышать.

— Ты мне очень нужна. На этой встрече. Рядом. Всегда.

Я протягиваю ей руку раскрытой ладонью. И секунду поколебавшись, она всё же вкладывает в неё свою. Наши пальцы переплетаются, не давая ей шансов вырваться, и я прижимаю её руку к губам. Из груди невольно рвётся вздох. Как я люблю тебя, колючая моя. Ты не просто нужна мне, ты — моё солнце. Мой воздух, мой свет, мой океан.

— У нас с Айлин сугубо деловые отношения, Ан. Мы не спали. Я к ней даже не прикасался.

— Ты думаешь, я ревную? — улыбается она. Снисходительно. Так и жду, что она скажет: «Я же предупредила: не обольщайся».

— Думаю, да, хоть и прикрываешься безразличием. И даже знаю, кто сказал тебе о ней. Твои родители, правда?

Лишь взмах ресниц в ответ, но мне и этого достаточно.

— Я обещал представить её сенатору Джону Миллеру, но мне пришлось заехать за ней перед оперой, потому что я кое-что попросил у неё взамен.

— Завербовал её своим информатором?

— Ну, ты же знаешь, — улыбаюсь я, — мы, юристы, именно так и работаем.

— Не знаю. Я не юрист.

65. Эйвер

— Да брось, ты закончила престижнейшую юридическую школу с отличием. Я понимаю, что в жалкой конторке Дайсона тебе приходилось заниматься чем угодно, только не юридической практикой, но сдать лицензионный экзамен тебе не составило бы никакого труда.

— Я думала, ты внимательнее читаешь личные дела своих сотрудников.

— Ну, с учётом того, что ты пришла без резюме и рекомендаций, я подумал, что и это вписывать не стала по какой-то одной тебе известной причине. Может, из гордости. Всё же ты секретарь.

— Нет, Эйв, экзамен я завалила. Сдала этику, получила одобрение от ассоциации юристов, написала все тринадцать эссе, а вот в тесте налажала. И вошла в те позорные два процента статистики, что его не сдают.

— Почему ты не попробовала снова? — не могу ничего с собой поделать — глажу большим пальцем её руку и, даже несмотря на этот серьёзный разговор, невольно вздрагиваю: ощущение её близости пробирает меня до озноба.

— У меня не было времени повторно подготовиться. Всегда было столько работы, — она тоже вздрагивает, когда я касаюсь её руки губами. Какое опьяняющее, окрыляющее, безбрежное чувство — ощущать эту дрожь от таких невинных прикосновений. И точно знать, что её вызываю я, а не мой феромон.

— Я думаю, тебе нужно попытаться снова, — прижимаю её руку к щеке, и сейчас она вздрагивает из-за колкой щетины.

— Сейчас у меня времени ещё меньше.

— И так будет всегда. И чем дольше ты откладываешь, тем сложнее. Но я могу тебе помочь.

— Чем? — она смеётся. — Если только сдашь за меня. Вложить свои знания в мою голову у тебя вряд ли получится.

— Погоняю тебя по тестам.

Сворачиваю в аллею к сенаторскому особняку. Останавливаюсь у пункта охраны. Предъявляю документы. И пока они созваниваются с хозяевами, повторяю свой вопрос.

— Я помогу, соглашайся.

— Мне кажется, или это просто повод проводить со мной больше времени? — усмехается она.

— Тебе кажется, — слегка разворачиваю её лицо с озабоченным видом. — У тебя на щеке, — показываю всем своим видом беспокойство.

— Грязь? Что? — волнуется она.

— Да, немного, — наклоняюсь, чтобы якобы её стереть, легонько поднимаю вверх подбородок и не даю ей возможности даже дёрнуться, накрываю её губы своими.

Я закрываю глаза, ожидая пощёчину, но она отвечает на поцелуй. И я смелею, просовываю руку под шею, обнимаю её за талию.

— Мистер Хант, — из лёгкого опьяняющего забытья меня вырывает голос охранника. — Мистер Хант! В особняке сенатора вас ждут. Можете ехать.

Я даже с достоинством въезжаю в распахнутые ворота. И только потом, остановившись за поворотом, мы начинаем смеяться.

— Мы похожи на несдержанных подростков, — прикрывается она рукой.

— Честно говоря, я именно так себя и чувствую. Со мной всё происходит, словно в первый раз, — откидываюсь я на спинку, поправляя волосы, словно убираю длинную чёлку, что я носил в свои восемнадцать.

— У тебя, — теперь она показывает, что я испачкался. Я подозрительно прищуриваю один глаз, глядя на неё. — Правда, ты весь в помаде, достаёт она из сумки салфетку и, вытерев моё лицо, предъявляет оранжевые следы, оставшиеся на ней. — Зачем мы едем к сенатору?

— Хочу поговорить с его женой.

— Зачем?

— Не знаю, сказал ли тебе Йорн, но я занимаюсь его бракоразводным процессом, — по гладкому асфальту подъездной дороги машина едет почти бесшумно. — Но мне не нравится информация, что нашла для меня Клара. То есть она идёт в разрез с той линией поведения, что решил выбрать Джон. Поэтому я хочу поговорить с его женой с глазу на глаз.

— А чтобы никаких неловких моментов, ты берёшь с собой меня? — опять сомнение в её голосе.

— Чтобы ты случайно не начала меня «не ревновать» к Николь Миллер, — улыбаюсь я. — А от неловких моментов я защищён тремя её малолетними детьми. И, кстати, ты не ответила.

— На что?

— На вопрос о подготовки к тесту.

— Эйв, — машет она отрицательно головой, но вижу, что сомневается. Нет, не из-за меня. Всё же экзамен действительно очень тяжёлый, заковыристый, сложный и проводится целых три дня. А ещё угнетает то, что она прошлый раз не справилась. И боится проиграть снова.

— Ан, — сжимаю её руку. — Я буду рядом. Я не позволю тебе сдаться. И у меня столько опыта, что ни один сложный и запутанный вопрос не поставит тебя в тупик.

— Я подумаю, Эйв.

— Нет, — останавливаю я машину и качаю головой.

— Чёрт тебя побери! Ну, хорошо, хорошо, я согласна, — выдыхает она. — Попробовать.

Чёрт! И почему я не попросил, скажем, выйти за меня замуж? Попробовать. Хм! Довольно, но очень сдержано улыбаюсь, словно именно такое согласие и получил. И получу, как только приручу её говорить мне «да».

— Ну, вот и славно, — нажимаю на газ, и машина плавно подруливает к шикарному особняку сенатора.

66. Эйвер

Николь Миллер, стройная длинноногая ухоженная блондинка, которой ни за что не дашь её «слегка за сорок», встречает нас у бассейна.

— Не ожидала вас увидеть, мистер Хант, — накидывает она сверху закрытого купальника халат. — Но вы, думаю, в курсе, что Джона нет дома. А значит приехали поговорить со мной.

— Совершенно верно, миссис Миллер. Личная помощница моего партнёра Йорна Моргана, мисс Анна Ривз.

— Очень приятно, — пожимает она с энтузиазмом её протянутую руку. — Чего-нибудь выпьете?

— Если только воды, — соглашается Анна.

— С утра казалось, что этот дождь зарядит на неделю, но распогодилось, и такая духота, что мы только к вечеру и вышли на улицу. И детей теперь не вытащить из воды. Маргарет, присмотрите за ними, — обращается она к прислуге, а затем уводит нас в прохладу гостиной. — Лиз, будь добра, воды со льдом и лимоном. Мистер Хант?

— Мне то же самое, — киваю я, присаживаясь на предложенный диван, и Николь Миллер как-то загадочно улыбается, переводя взгляд с меня на Анну и обратно.

— Прошу прощения, оставлю вас на минутку, переодеться, — покидает она комнату. А Ан кидается ко мне стирать оставшуюся на щеке помаду.

— И что она теперь о нас подумала? — поправляет она в маленькое зеркальце свой макияж.

— Мне глубоко всё равно.

Она убирает в сумку косметичку, осматривается в большой гостиной, с интересом разглядывая картины, какие-то вазочки, статуэтки. Я вижу только саму Ан.

— Тебе не кажется она знакомой?

— Если учесть, что я её уже видел, нет.

— Но я-то её видеть вряд ли где могла, но всё же её лицо…

Она не успевает договорить, Николь вплывает в красно-золотом платье с воротником стойкой на азиатский манер, и её безупречная фигура в нём кажется ещё стройнее и выше.

— Простите, что заставила ждать, — вместе с ней приносят и воду, и она сама разливает её по стаканам, подаёт, а потом садится напротив, положив руки на спинку дивана и закинув ногу на ногу. — Я вас слушаю, мистер Хант.

— Спасибо, что согласились меня принять, — начинаю я с любезностей.

— Не стоит. Давайте, пожалуй, начну я, — вздыхает она. — Меня действительно удивил ваш приезд. Ведь я прекрасно понимаю, какую линию защиты выберет Джон. Он так неожиданно стал сенатором и так дорожит своим местом, что непременно захочет баллотироваться на второй срок. Но у обвинённого в измене, разведённого политика мало шансов быть выбранным. А значит есть только один способ — во всех грехах обвинить меня. Я права, мисс Ривз?

— Да, это распространённая практика, — кивает Анна.

— Действительно, ну кто я такая, чтобы со мной церемониться? Просто домохозяйка. Почти прислуга. Пятнадцать лет подававшая по утрам мужу чистые рубашки да рожавшая ему детей.

— Вы утрируете, Николь, — делаю я глоток воды и отставляю стакан. — Сенатор ни разу не сказал о вас плохого слова и даже не обмолвился неуважительно. Я думаю, он очень ценит вас, но есть некоторые обстоятельства, которые толкают его на этот необдуманный шаг.

— Например? — хмыкает она. — Он меня разлюбил? Или запутался в своих любовницах?

— Я думаю, их не так уж и много, если учесть, что до сих пор никуда не просочилась информация ни о его изменах, ни о вашем разводе. Я и сам узнал совершенно неожиданно. И вам не понравится то, что я скажу, но всё же я хочу этим с вами поделиться.

— Я вас слушаю, — складывает она в замок на коленях руки, чем выдаёт свою искреннюю заинтересованность.

— Я подозреваю, что сенатора подставили. И некая Николь Джеймс, по иронии судьбы — ваша тёзка, жена адвоката Питера Джеймса, его теперь шантажирует. Так уж вышло, что по роду работы я хорошо знаком с Питером, и мне приходилось общаться с его женой.

Вижу, как округляет глаза Анна, услышав эти имена, но у неё слишком мало информации, чтобы сделать правильные выводы.

— И чего же она хочет? — сдержано интересуется Николь.

— Как это ни банально, денег.

— Так почему же Джон от неё не откупится?

— Он попытался, но так неумело, что теперь это может выглядеть в глазах суда прискорбно гадко.

— Боже, он такой ранимый, Джон, — подскакивает Николь и начинает ходить по комнате. — Такой дипломатичный, мягкий, сдержанный. Я никогда бы не поверила, что с таким характером он станет сенатором.

— Иногда люди устают от жёсткости и несгибаемости и выбирают сердцем того, кого они искренне уважают за непопулярные решения и любят за его человечность.

— Что же тогда делать?

— Я могу всё устроить так, что развод не понадобится. Но вы должны ответить мне честно: вы сможете простить ему эту измену? Или вы просто решили выторговать себе лучшие условия при разводе?

— Лучшие условия? — вспыхивает она, как угли, и её красно-чёрное платье, переливаясь шёлком, только подчёркивает это сходство. — Да, мне будет очень тяжко, если он со мной разведётся. Мне сорок два года. И кто я такая? Бывшая актрисуля. Никому неизвестная Николь Уайт, сыгравшая в паре порнушек и одном достойном фильме.

— Желтоглазая осень! — восклицает Ан. — Это же вы играли Ирму? Я посмотрела этот фильм раз десять. Ты видел, Эйв?

— Боюсь, что я видел другой фильм, — смущённо потираю я бровь.

Николь заливается громким смехом.

— Сознайтесь, Эйвер, ведь именно этот «другой фильм» вы собрались использовать в суде? Спасибо, Анна! Не думала, что Осень до сих пор кто-то помнит.

— Вы были неподражаемы, Николь, — горят восхищением глаза Анны. Чёрт, какая же она красивая! — Особенно эта сцена на крыше небоскрёба. И каждый раз пересматриваю и до последнего верю, что Ирма не прыгнет.

— Но, согласитесь, ведь если бы фильм закончился иначе, если бы герои остались вместе, разве был ли он столь же сильным, а не скатился в банальную мелодраму?

— Соглашусь, — яростно кивает Ан. — Но почему вы не продолжили карьеру?

— Я вышла замуж за Джона, — пожимает Николь плечами. — И поставила на карьере крест. Потому что он был важнее. Он, наша семья. Я любила его. Я и сейчас его люблю, что бы вы там ни говорили, Эйв. Да, сейчас я не сгожусь даже на третьесортные роли. И уж, конечно, никогда не смогу зарабатывать столько, чтобы содержать троих детей. Поэтому мой единственный шанс, чтобы у них была достойная жизнь и образование, отхватить побольше кусок при разводе. Вот в этом вы правы. И я буду сражаться до последнего цента, потому что у загнанной в угол женщины нет выбора.

— Думаю, тогда это заставит его бороться за опеку над детьми, — вздыхаю я.

— Вы же сказали, что развода можно избежать, — задыхается она на полуслове. — И теперь я понимаю, почему он выбрал именно вас. Да, я навела справки. Вы очень жёстко ведёте дела, Эйвер. Это делает вам отличную репутацию, но как вы потом с этим живёте? Когда отбираете детей у несчастных матерей.

— Вот именно поэтому я как раз корпоративный юрист, чтобы отбирать у одних богатых дядей для других богатых дядей деньги, а не детей у отцов или матерей. Но ваш муж — приятель моего партнёра, Йорна Моргана, поэтому я взялся за это дело.

— Да, да, мы знакомы, — перебивает она. — А эта Айлин Соулл, что вы нам представили в Опере. Кто она?

— Очередная охотница до активов вашего мужа.

— И вам хватает наглости говорить мне это в глаза? — резко садится она на диван, скорее падает, словно дерево, которому подрубили корни.

— Я честен с вами, Николь, потому что искренне не хочу, чтобы вы, или Джон, или тем более ваши дети были несчастны. Я решительно против супружеских измен, и я пять лет не разговаривал со своим отцом после смерти мамы именно поэтому. Но я был всего лишь категоричным подростком. А вот мама, зная всё это, прожила с ним больше тридцати лет. Поэтому как бы мы ни видели это со стороны, прежде всего, это между вами и Джоном. Вы сможете его простить?

— А вы сможете мне доказать, что его подставили, и эта Николь Джеймс была его единственной любовницей? Сможете убедить меня, что сейчас, в данную минуту, он действительно на важной встрече, а не развлекается с этой Айлин?

— Нет, Николь, не могу, — поднимаюсь я. — И даже если бы мог, не стал этого делать. Это между вами с Джоном. А моя задача разделить имущество и выторговать для своего клиента как можно более выгодные условия. И прошу вас учесть, что я не ваш адвокат. Ещё раз благодарю за встречу, — кланяюсь я. — Не провожайте. Мы найдём выход.

— Спасибо за воду, — ставит Анна на стол мокрый и нетронутый стакан.

— Эйвер! — окликает Николь меня уже на выходе. — Вы простили своего отца?

— Нет. Но я принял тот факт, что люди имеют право на слабость. И если это устраивает двоих, значит это их выбор, а остальных это не касается.

Пост охраны мы проезжаем в гробовом молчании.

— Это правда? — спрашивает Анна, когда в сгущающихся сумерках машина встраивается в плотный поток желающих покинуть город. — Про твоего отца?

— Да, — киваю я.

— Так ты правда летал к отцу? — теперь она берёт меня за руку и прижимает её в своей щеке. Я словно знаю её всю жизнь. Словно ждал её всю жизнь. И чувство, что хочу прожить всю оставшуюся жизнь до последнего вздоха именно с ней, заставляет меня прикрыть на секунду глаза.

— Нет, я летал на свадьбу Иви, потому что хотел, чтобы она дала шанс Дэвиду. Но я так и не доехал. Увидел в новостях, как тебя достают со дна реки, и рванул обратно, — останавливаюсь на светофоре и поворачиваюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ан, что ты сказала мне тогда в тонущей машине? То, что я не услышал?

— Я повторила то, что однажды тебе уже говорила, но ты не запомнил, — грустно улыбается она.

— Ты изводишь меня своими загадками.

— А ты меня своими, — теперь она улыбается коварно. — Что ты имел в виду, когда перед приходом Глена сказал мне: «Я думал, что это важнее, но нет?»

— Надо же, а ты запомнила.

— Да, в отличие от тебя, я пока не жалуюсь на память. Так что ты имел в виду, Эйв?

— Отец дал мне один совет, — прощаю ей эту ремарку про свою память. — Что иногда надо отпускать тормоза, чтобы почувствовать настоящий вкус жизни, поступать по велению сердца, без оглядки на «можно» и «нельзя», не думая, что будет потом. И я подумал, что, может быть, это и правда важнее, чем заморачиваться со своими принципами: не спать с замужними женщинами, не совмещать личное с рабочим… — набираю в грудь воздуха и заканчиваю на выдохе. — Но я не смог. Не пошёл против себя. Побоялся, что только всё испорчу. И чуть не испортил.

— Не испортил, — просовывает она свои пальцы между моими.

— Я рад, — сжимаю её руку.

— А куда мы едем? — оглядывается она, когда мы выезжаем на загородную трассу.

— Это сюрприз, — пожимаю я плечами. — Но очень надеюсь, что он тебе понравится.

67. Анна

— Я правильно поняла, что жена Питера Джеймса — любовница сенатора?

Эйв сказал, что дорога длинная, и я снова с удовольствием снимаю туфли и блаженно вытягиваю уставшие ноги.

— Но он думает, что спал с ней я.

— Так вот почему он на тебя так взъелся? И все эти иски о домогательствах…

— Он мечтает показать этому миру моё настоящее лицо: беспринципного бабника, разбивающего семьи и сердца, — улыбается он. — Не чересчур пафосно?

— Нет, вполне в твоём стиле, — усмехаюсь я. — Но с чего он так решил?

— Я забронировал президентский номер на то же время, когда туда приехала Николь Джеймс. Мы немного были знакомы, и вышло, словно повстречались в вестибюле и подошли вместе к ресепшен.

— Но на самом деле?

— Меня пригласили к управляющему и попросили уступить номер влиятельному лицу. Взамен предоставили люкс поменьше. Я согласился. Выяснить, кто именно это был и к кому приехала миссис Джеймс, оказалось совсем не трудно, если знать, где искать.

— И номер остался записан на тебя?

— А камеры наблюдений с лобби, запись с которых получил Питер, запечатлели нашу с ней встречу.

— М-да, я понимаю, почему ты не можешь сказать ему правду. Но что ты решил предпринять сейчас? И при чём здесь Айлин Соулл?

— Ты уверена, что хочешь знать обо мне всё? — улыбается он.

— Да, чёрт побери, Эйв! Да! Я хочу знать всё, — подтягиваю на сиденье ногу и смотрю на него, прижавшись щекой к колену.

— Я натравлю друг на друга этих облезлых кошек, которым в поисках наживы плевать, что они разрушают чьи-то жизни.

— А если жена сенатора всё равно будет настаивать на разводе?

— Ты прониклась её рассказом? — усмехается он. — Тогда мой тебе совет: не позволяй сбивать себя эмоциям. Люди лгут. Иногда без особых причин. А мы просто делаем свою работу.

— Зачем же мы к ней ездили?

— Ты больше не ревнуешь меня к Айлин, — невинно пожимает он плечами.

— Хочешь сказать, что сделал это из-за меня?

— Ради тебя, — проводит он по моему лицу рукой. — А это большая разница.

— Или ради себя? — хитро улыбаюсь я.

— Ради нас, — ведёт он пальцами по подбородку.

И я вся сжимаюсь в комочек от этих его нежных прикосновений, но мягко перекладываю его руку на руль.

С чего я решила, что он не умеет ухаживать? С чего подумала, что это будет ему тяжело? Даже если не умел, он быстро учится. И приручает меня быстрее, чем я успеваю сопротивляться.

Может, он и правда мой? Созданный для меня. Или это я создана из стали, закалённой его руками?

К чёрту это всё! Мне никогда не давался психоанализ. Но я на всю жизнь запомнила слова его отца, который сказал однажды про ковку: «Не удары молота закаляют клинок. Раскалив добела, решительно и без робости его нужно погрузить в ледяную воду. В момент соединения стихий огня и воды он впитывает дух мастера. И от того, каков этот дух, зависит и норов клинка».

«Ты закалил меня правильно, Эйвер, — смотрю я на его сосредоточенное лицо. — Но с таким норовистым клинком легко тебе никогда не будет».

Его неожиданный сюрприз удаётся на славу.

В густых синих сумерках мы приезжаем к дому, построенному прямо на озере.

По крепким мосткам, босиком, зажав в руке туфли, я прохожу в дом. Но не задерживаюсь в залитых мягким тёплым светом комнатах. Выхожу на открытую веранду. И замираю в восторге от нереальной красоты.

Надо мной густо-фиолетовый небосвод, но бледные звёзды не так ярки в небе, как на поверхности чернильной воды. Они мерцают в лёгкой ряби, и кажется, что лежат на дне. Кажется, можно нырнуть и достать со дна любую.

Самозабвенно квакают лягушки. Испуганная птица взмывает ввысь из зарослей тростника. И вселенная не выглядит огромной. Она становится маленькой и уютной, как этот островок безмятежности, и словно заканчивается именно там, где её больше не видит глаз.

— Красиво, правда? — Эйв не подкрадывается, но я всё равно вздрагиваю от его прикосновения. Он осторожно обнимает меня за плечи и прижимает спиной к себе.

— Волшебно, — единственное слово, что приходит в его руках на ум.

— Я думал, мы приедем пораньше. Думал показать тебе закат над озером. Но теперь даже рад, что мы приехали так поздно.

— Почему? — кладу я голову на его плечо, и он прижимается небритой щекой к моему лбу.

— Мне будет чем тебя поразить в следующий раз.

— Сомневаюсь, что твои таланты будут исчерпаны одним закатом. Знаешь какая из этих звёзд Полярная? — показываю я на небо.

— Конечно, — кивает он и вытягивает руку вверх. Но мне почему-то кажется — наугад — так уверенно он это делает. — Вон та.

— Точно?

— Конечно! Это же просто. Смотри, — поворачивает он мою голову. — Большой ковш. Его узнают все. Видишь? Проводи вверх прямую по стенке ковша, противоположной ручке, и упрёшься прямо в Полярную звезду. А чтобы быть уверенной, что это она, найди Малый ковш. Она венчает его ручку.

Я пытаюсь всё это сделать, но меня волнует совсем не она, а созвездие Цефей, расположенное вниз и вправо от неё. Там, где-то внутри неправильного пятиугольника, среди ста сорока восьми видимых глазом звёзд сияет одна, названная именем Анна Роуз. Но ни Цефей, ни свою звезду, боюсь, мне так никогда и не найти.

Вот так же, прижимая меня спиной к себе, мне показывал её Том. На открытой смотровой площадке Башни Макао. На высоте двести тридцать три метра над уровнем земли без всяких поручней и ограждений. Клянусь, тогда мне было не до звезды. Я вцепилась в страховочный трос так, что мне казалось: его оторвут от меня только вместе с руками. А он, засранец, потом ещё ходил по краю и позировал фотографу, свисавшего с края дальше его самого. Тогда Ривер организовал гастроли нашему захудаленькому театру в Гонконг, где, дав всего три представления, мы провели чудесную весеннюю неделю.

Как же это было давно. И как грустно, что Эйв опоздал на целую жизнь. Я постоянно сравниваю его с Томом. И постоянно он оказывается вторым.

— О чём ты вздыхаешь? — снова скрещивает он руки, чтобы меня обнять, но, не дождавшись ответа, отвечает сам: — Если об ужине, то он сейчас будет. Я уже включил мангал. Надеюсь, ты ешь жареное мясо?

— Я ем жареное мясо, Эйв, — улыбаюсь я. — И сильно сомневаюсь, что ты выпытал всё это у моего отца и не купил базилик, запах которого я обожаю в стейках.

— Купил, — шепчет он мне в самое ухо. — Только понятия не имею что с ним делать.

Включенный на веранде свет нарушил единение с природой. Но зато сделал ещё уютнее наш маленький мирок на двоих. А вот этого точно никогда не было с Ривером. И никогда не будет. Пропахнувший запахом мяса и пряностей, пропитанный вкусом вина и сыра, этот мирок, где горячие куски мяса Эйвер выкладывает на блюдо, застеленное ветками свежего базилика, принадлежит только нам двоим.

68. Анна

Я безбожно заляпываю жиром его рубашку, он сам пачкает её горчицей, пока меня кормит. И под ворохом бессмысленных, но забавных историй, что рассказываем друг другу наперебой, мы на время забываем всё: работу и заботы, наши разногласия и похожесть, наше несовершенство и идеальную сочетаемость, что бесспорна, ведь мы даже фразы продолжаем друг за другом, словно целую жизнь уже прожили вместе.

— У меня есть для тебя подарок, — с загадочным видом лезет Эйв в карман и протягивает зажатую в кулак руку. — Но сначала предыстория. Из моей жизни.

— С удовольствием послушаю, — вытягиваю я ноги к разожжённому камину, куда мы перебрались после ужина, и укладываюсь поудобнее на мягкой искусственной меховой шкуре.

— Моя бабушка была из небогатой семьи. И замуж вышла за человека скромного. Жили они в штате горячем и пыльном, в центре континента. Но так уж вышло, что была у неё одна мечта — помочить ноги в море, — садится он, поджав под себя одно колено. — Но съездить куда-то у них с дедом всё никак не получалось. Работа, дети, дом, дела. И денег всё время не хватало. И всегда было что-то важнее этой поездки. И вот однажды, когда дети уже подросли, дед решительно пресёк очередное вложение в покосившийся амбар и на несколько недель арендовал домик у моря.

— И они поехали только вдвоём?

— Да, — кивает Эйв, поглядывая на всё ещё зажатый кулак. — Но он то ли невнимательно слушал владельца, то ли просто, как человек, имеющий смутное представление о чём-либо, не придал значения подробностям. Главное, ведь домик был у моря, а он так хотел исполнить бабушкину мечту… Только когда они приехали, оказалось, что дом стоит на отвесном обрыве. И в обе стороны, сколько видел глаз, тоже был только этот многометровый обрыв. И море, конечно, было, но волны плескались далеко внизу, у его подножия.

Я зажимаю рукой рот, боясь даже представить, какие чувства испытала его бабушка, когда всё это увидела.

— Казалось бы: море было под ногами, но оно оставалось таким же недоступным, как и прежде, — вздыхает Эйв. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что это грустная история. Вовсе нет. Потому что знаешь, что сделал мой дед? Он купил длинную верёвку, привязал к ней ведро и черпал весь день, но к вечеру набрал для бабушки целую ванну «моря».

— Чтобы она могла помочить в нём ноги? — чувствую я, как наполняются слезами глаза.

— И помочить ноги, и даже окунуться с головой, — улыбается Эйв. — И вот в одно из этих вёдер с морской водой попала ракушка, — разжимает он ладонь.

Небольшая, когда-то розовая, но теперь посеревшая от времени, совершенно непримечательная ракушка с отломанным, неровным краем. Но у меня трясутся руки, когда я её беру, и сердце сбивается с ритма: она отполирована прикосновениями, а может, тканью кармана, в которой её столько лет носили.

— Бабушка берегла её всю жизнь как символ любви. Я хранил её в знак того, что никогда, даже в самой трудной ситуации, не нужно сдаваться. Чем она станет для тебя, я надеюсь, ты решишь сама.

— Можно я не буду тебе об этом говорить? — зажимаю я в кулаке ракушку и прижимаю к груди. Возможно, и тем, и другим. Но я пока не готова даже самой себе ответить.

— Конечно. Ведь это подарок.

— Спасибо, Эйв! Это самый трогательный подарок, что я получала в жизни.

— Я очень рад, — опустив глаза, кивает он.

Недолго, но мы сидим молча, а потом он бодро встаёт.

— Ну, что, спать? Здесь две спальни. Выбери любую, и я займу оставшуюся.

— Спасибо! — приняв его сильную руку, чтобы подняться, я целую его в щёку и иду к той комнате, что ближе.

Не иду, бреду, еле переставляя ноги.

Горячим душем и паданием ничком на кровать и заканчивается мой бесконечный день. И я невыразимо благодарна Ханту за то, что он ни на чём не настаивает.

69. Анна

Ранее утро встречает монотонным свистом какой-то птицы, журчанием воды, бьющейся о берег, и запахом кофе. Оказывается, у моей комнаты есть собственный выход на мостки, окружающие этот большой приземистый дом на сваях.

Над озером стоит густой туман. Нескользкие доски покрыты холодной влагой. И я крадусь по ним на цыпочках, решив дойти до спальни Эйва. Но не судьба мне увидеть, как он спит. Сосредоточено сгорбившись над бумагами, он сидит в гостиной с зажатой в руке кружкой.

Не хочу ему мешать. Хочу порадовать его той малостью, что я умею. И, возвратившись окружным путём, попадаю на кухню, где обнаруживаю в шкафу пакет цветного зефира.

— Ты вообще спал? — подхожу я сзади, ставя на стол кружку.

А потом обнимаю его за сильные плечи, целую в шею, вдыхаю его волнующий запах. Это сильнее меня. Это сильнее всего. Это непреодолимо — притяжение к нему.

— Нет, — прижимается он к моей руке губами, трётся щекой, щекочет. — Но я нашёл, что связывает Ривера и Дайсона в этом деле.

Я оглядываюсь в поисках второго стула, но быстрее, чем успеваю за ним пойти, оказываюсь у Эйвера на коленях.

— Смотри, — прижимает он меня к себе и показывает в бумагу. — Я взял эти документы на производстве. Просмотрел, казалось бы, с начала до конца, но только сегодня обратил внимание вот на это замечание про сбой в работе компьютера, следящего за производством той самой субстанции.

— Из-за скачка напряжения? — вчитываясь в сухие строки, подтягиваю ноги, и Эйв вздрагивает от их холодного прикосновения.

— Ужас, какая ледышка, — зажимает он по очереди мои ступни в руках, чтобы согреть. — Дайсон как раз работал в это время юристом у твоего отца. Уверен, начальник производства пришёл именно к нему с вопросом, как правильно поступить. И наверняка принёс результаты экспертизы.

— И зуб даю, что эта экспертиза показала, что нет никаких ухудшений качества, — подаю я ему кружку. — Что этот сбой не отразился на работе производственного цикла и субстанция безупречна.

— Мн-н-н, — блаженно стонет Эйв, делая глоток и перебивая мои утверждения. — Как вкусно!

— Наслаждайся, — усмехаюсь я и возвращаюсь к своим пояснениям: — Качество субстанции однозначно не пострадало, иначе такой трус как Глен наверняка перестраховался бы и ни за что не поставил свою подпись на акте проверки. И плевать ему на убытки. Ведь их понёс бы мой отец.

— Я специально поднял все документы за этот период, когда нашёл за что зацепиться. Договора, сроки поставок. Неустойки за срыв, скажу я тебе, у них грабительские.

— Но каков урод, а? Да плевать ему на эти неустойки. Он промолчал. Ведь отец мог настоять на уничтожении всей партии, чтобы она не бросила тень на его репутацию. А Глен всё замял. Но я больше, чем уверена, что сейчас мы не найдём ни протокола этой дополнительной экспертизы, ни одного другого документа, которыми было подтверждено качество после сбоя, потому что Глен наверняка всё это подчистил, когда уходил, а оригиналы прихватил с собой. Понял, что сможет это использовать. На всякий случай. И очень быстро он ему представился.

— Да, ты выперла его вон. И он решил отомстить.

— Скотина! — презрительно морщусь, вспоминая жалкого, перепуганного, голого Глена на крыльце собственной квартиры. Так ему и надо!

— Согласен, — делает Хант ещё глоток, а потом шевелит спящий макбук. — Я проверил. И ты права. Начальник производства уволился буквально за пару недель до предъявленного иска. Когда возня, затеянная Ривером, уже шла полным ходом. Ему был не нужен такой свидетель.

— И думаю, с возможностями Ривера он заплатил столько, что этот свидетель будет молчать, даже оставшись без работы, а если не сможет, то вырвет себе язык, — усмехаюсь я.

— А в электронных документах компании потёрли все файлы, что могли бы нам помочь, — открывает Эйв пустые страницы, выдающие ошибку.

— Но главное, что теперь мы знаем, откуда раскручивать этот клубок, — спускаю на пол ноги.

— Теперь вся эта мозаика очень легко складывается. Подозреваю, что Дайсон просто продал Риверу эти данные, но сам в этом не участвует. Он решил пойти своим путём и устроился в «Пайз».

«А Ривер потому и может прекратить это в любой момент, что у него есть оригиналы, доказывающие безосновательность иска», — делаю я выводы для себя.

— Риверу большего было и не надо, — открывает Эйв следующий файл. — Список поставщиков, которым отправлялась именно эта партия.

— Ба, знакомые все лица! Те самые семь гигантов, — качаю я головой, не веря своим глазам.

— Далее список лечебных учреждений: аптек, больниц, госпиталей и прочих организаций, куда были отправлены серии выпущенных из этой партии субстанции препаратов. А дальше по рецептам, по которым выдавались препараты, выходим на больных, которые их принимали. А там просто иди по списку и всё. Можно было не пятьсот с небольшим заявителей, все пять миллионов собрать, было бы желание.

— Вот сволочь, — тяжело вздыхаю я. Опираюсь локтями на стол и запускаю руки в волосы. — Он впаял отцу полумиллиардный иск на пустом месте и прекрасно знает об этом.

И если он решил потягаться с Хантом, то не такой уж он и безобидный, и порядочный, как я себе напридумывала. Но если дело во мне… Полгода строить эту пирамиду, чтобы затащить меня в постель — это, пожалуй, покруче, чем купить за полтора миллиона долларов звезду, что была зарезервирована для какого-нибудь выдающегося учёного, или утопить Бугатти.

— Такова система нашего правосудия, — к счастью, не читает мои мысли Эйвер. — Казалось бы, всего лишь скачок напряжения, — зевает он, прикрывая рукой рот, — но если дойдёт до суда присяжных, производителя обязательно признают виновным и, боюсь, твоему отцу придётся нелегко.

— Он обанкротится, Эйв, — качаю я головой, понимая, что он смягчил формулировку, щадя мои чувства. — Его репутация будет не просто подмочена — погублена. Никто не станет доверять такому производителю. Но мы же этого не допустим, правда?

В ответ он только ещё раз зевает, хоть и очень убедительно.

— Иди спать, Эйв. Ты славно поработал, — улыбаюсь я. — Заслужил.

— Да, надо, — встаёт он вместе со мной и спрашивает на ушко, словно по секрету: — Присоединишься ко мне?

— Не сейчас, Эйв, — сажусь я на стул, ещё хранящий тепло его тела. — И спасибо, что ты не настаиваешь.

— Я никогда не повторяю своих ошибок, — целует он меня в шею. — А я один раз уже чуть всё не испортил.

Он на ходу снимает футболку, штаны. И я не могу сдержать смешок, глядя на его задницу.

— Я думала про логотип «Морган & Хант» на твоих трусах — это шутки.

— Это же просто марка белья, — оттягивает он резинку. — Просто те же буквы.

— Иди, иди, — улыбаюсь я. Рассказывает он мне: те же буквы.

В проём двери вижу, как он падает на кровать прямо поверх одеяла. И всё же с трудом сдерживаюсь, чтобы не воспользоваться его предложением и не прижаться к его горячей спине.

И пусть я до сих пор так и не знаю, как он спит, не хочу торопиться, открывая его для себя заново.

70. Анна

Разбираю стоящие на столе коробки и начинаю раскладывать по кучкам анкеты всех пятисот двадцати трёх человек.

По странам. Потом по городам. Всматриваюсь в серьёзные, неприветливые лица. Поговорить с каждым даже по телефону — потребуется не одна неделя. А уж встретится лично — не один месяц. Но ведь есть между ними что-то общее, кроме приёма препарата. Какой-то принцип, по которому из нескольких миллионов человек отобрал их Ривер.

Начинаю с самых близких территориально, с местных, которых больше всего. Если я найду связь между ними, то пойму и остальное. Перекладываю их по годам рождения и району жительства. По диагнозу и семейному положению. Завожу в Облаке даже отдельный файл, где компоную все эти данные, дополняя их теми, что удаётся найти в сети. Не знаю, почему мне кажется это таким важным. Ведь по-хорошему уже всё равно, что объединяет этих людей, когда мы знаем первопричину. Но, во-первых, это живые люди, и их нельзя скидывать со счетов. А во-вторых, у нас нет никаких доказательств. И если это предварительное слушание перерастёт в суд присяжных, Хант прав: ничто не поможет нам его выиграть.

— Номер сорок пять, Ханна Смит, — бубню я себе под нос, щёлкая по клавишам.

— Доброе утро, красавица! — бодрый голос Хант заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности.

— Хант! Чёрт побери! — разворачиваюсь я. Он сладко потягивается, стоя в дверях. И не проявляет никаких признаков смущения, что в трусах у него всё дыбится холмом. — Сколько времени?

— Понятия не имею, — отвечает он мне уже по ходу в ванную.

Только услышав громкое журчание, я встаю, чтобы захлопнуть за ним дверь и посмотреть на часы.

— Я терпеть не могу незакрытые в туалет двери, — кричу я ему в щёлку косяка.

— А стульчак опускать за собой обязательно? — издевается он.

— Нет. Обязательно поднимать.

— А жаль, я вообще-то люблю закрытую крышку унитаза.

Ну надо же! Я тоже. Но разговаривать с ним, пока он там освобождает мочевой пузырь, мне совсем не хочется.

Слышу, как он моет руки. Потом как жужжит его электрическая зубная щётка. Потом приборчик, которым он подравнивает щетину. И когда он выходит, весь такой свеженький, вручаю ему ещё одну кружку его любимого кофе.

Делая вид, что мне тоже срочно понадобилась ванная, придирчиво изучаю раковину, зеркало, тюбик с пастой, даже сливное отверстие в душе — вчера он мылся после меня. Определённо в вопросах гигиены мы сходимся. Он просто патологический чистюля — даже полотенце из-под ног умудрился повесить на бортик ванны.

— Ну, как твои успехи? — с кружкой в руках и уже в знакомых штанах он заходит с веранды в дом мне навстречу.

— Так себе, — кладу я руки на плоды своего труда — разбросанные файлы. — Я выбрала тех, кого мы сможем навестить. Кто живёт здесь и в близлежащих крупных городах. Все эти люди говорят одно и то же: диспептические расстройства, головная боль, нарушение сна. Всё это написано в побочных действиях препарата, как, впрочем, и в побочных действиях любого другого. Но они произносят слова, что вряд ли вообще когда-то были в их словарном запасе. Их явно подучили.

— Не удивительно. Диспеп… дипсе… в общем, это даже я не могу выговорить. А значит, можно смело вызывать их всех в суд прямо по списку. И слушать, как они будут блеять.

— И когда один за другим они будут заикаться и путаться, остальные обязательно запаникуют и не факт, что не начнут отказываться от своих заявлений.

— Точно. Здесь хорошо работается, правда? — подвинув стул он садится рядом к столу. — Люблю сюда приезжать, когда захожу в тупик или бьюсь над какой-то сложной задачей.

— А чей это дом?

— Одного архитектора. Я вытащил его из крупной передряги с подрядчиком. Так что он был мне обязан. Но потом мы просто сдружились. Он здесь не живёт. Наводит порядок, забивает для меня холодильник и иногда заезжает вечерком попить пивка и потрещать за жизнь.

— Даже не думала, что у тебя есть такие друзья.

— Ты вообще многого обо мне не знаешь, — улыбается он.

— Как и ты обо мне, — но не хочу продолжать эту опасную тему: — Может, выберем прямо сейчас, кого ты вызовешь в суд в первую очередь? — смотрю я на часы на его руке.

— А куда торопиться? Даже до полудня ещё уйма времени.

— У меня ещё есть на сегодня дела, — барабаню я нервно по столу. — Отвезёшь меня пораньше?

— Хорошо, — не расспрашивает он, потому что прекрасно знает о моей запланированной встрече с Ривером. — Ну давай, показывай, что там у тебя. Наверняка ведь кого-то уже присмотрела.

И я показываю. Но он не соглашается. Мы спорим, перекладываем дела из одной стопочки в другую, перечитываем, возвращаем всё по-старому, а потом начинаем всё снова. То мне не нравится мать-одиночка, то Ханту — однорукий мужчина. Мне кажется, как та чёртова Эйрин Брокович, за эти несколько часов я уже выучила наизусть не только имена, но и дни рождения, имена детей, адреса и даже скупые показания, что были собраны и тщательно запротоколированы или продиктованы помощниками Ривера, а может, и лично им самим.

Я поджарила тосты и бекон. И Хант одобрил мои бутерброды с салатным листом, горчицей и несрезанными корочками, которые мы поделили три к одному и давно съели, но так и не пришли к окончательному выбору.

— Давай просто ткнём не глядя, — измученная этими спорами, предлагаю я.

— Нет, давай я просто приму твой выбор, — подтягивает он меня к себе вместе со стулом. — Потому что, если ты хочешь уехать пораньше, у нас осталось не так много времени, а я не хочу потратить его зря.

Он не смотрит, он гипнотизирует меня, заглядывая в глаза. Но меня уже не надо просить. Я сама перебираюсь к нему на колени. И, не откладывая больше ни на секунду, он уносит меня в спальню.

71. Анна

Его, губы, его руки, его горячее дыхание, жар его тела, капли пота, стекающие по его вискам. В зыбком мареве его темперамента, в миражах своего исступления я теряю чувство реальности. Он уводит за собой в зыбучие пески блаженства. Туда, откуда нет возврата. Где наши тела становятся единым целым. Где нет границ и горизонтов. Нет форм и содержаний. Есть сотканные из наших желаний узоры, подрагивающие на кончиках пальцах радуги наслаждения и серебристые туманы лёгкого помешательства. Его на мне. И меня на нём.

— Нам пора ехать, — шепчу я его плечу, не открывая глаза.

— Да, — отвечает он так же тихо моей шее и перекатывается вместе со мной, всей мощью своего тела вдавливая меня в матрас. — Только у меня есть стойкое ощущение, что я не могу тебя отпустить.

— А у меня, что я не могу с тобой расстаться, — признаюсь я.

Боже, как же приятна эта его удушающая тяжесть.

— Разве нам обязательно это делать? — застаёт меня врасплох его вопрос.

— Да, — делаю я судорожный вдох, когда он приподнимается на локтях, освобождая мою грудь. Но не могу вспомнить ни одной причины почему «да».

— Давай останемся хотя бы до вечера, — всматривается он, словно ищет ответ в моих глазах. — Дожарим мясо. Допьём вино.

— Нет, — вытираю я его виски.

— Почему?

— Потому что вечером мы останемся до утра. Потом прогуляем работу. А потом погрязнем в праздности и обжорстве. Пьянстве и разврате.

— Дурочка, — смеётся он и отползает в сторону. — Ну, тогда вставай, деятельная моя. Ты же однозначно будешь собираться дольше меня.

— Вставай, вставай, — хлопаю я его по нежно опушённой ягодице. — Поможешь мне с бумагами, пока я сполосну посуду.

— Вот убираться здесь совершенно не обязательно, — кричит он мне вслед. Но я его уже не слушаю.

— Чёрт! Эйвер! Уже четыре. У меня встреча в шесть, а отсюда как минимум два часа ехать, и мне ещё надо переодеться.

— Ну, раз ты всё равно опоздала, — застывает он в дверях, уже натянув свои фирменные трусы. — Давай останемся.

— Нет, — забираю я со стола кружки.

И на самом деле я вдруг понимаю, что не обязана идти ни на какую встречу. Да пусть Ривер там хоть корни пустит, поджидая меня. Привык, что всё идёт по его сценарию. Но один раз его планы я уже сорвала, сегодня порву шаблон окончательно. Не пойду на это свидание.

Только Ханту знать об этом совсем не обязательно.

И, глядя на его невозмутимую рожу, у меня стойкое ощущение, что он тянул время специально. Он ведь видел ту записку, знал, с кем и во сколько у меня встреча. И сделал всё, чтобы я на неё опоздала.

Или это уже паранойя? Ведь не держал же он меня насильно. Но как у нас сил хватило провести в постели два с половиной часа? Правда, слегка трясущиеся ноги дают мне на это убедительный ответ: нам было хорошо вместе. А счастливые часов не наблюдают.

Хант стаскивает коробки в машину, пока я последний раз пробегаюсь по комнатам, оставляя дом таким, чтобы мне было не стыдно перед его хозяином. Втайне я всё же надеюсь, что мы приедем сюда снова. Люди всегда стремятся вернуться туда, где были счастливы.

И как пришла сюда босиком, так босиком обратно и забираюсь в машину.

На встречу я не пойду, но это внутреннее беспокойство, что я опаздываю, всё равно не даёт мне усидеть на месте. Я то тыкаю в магнитолу, но ни одна из песен мне всё равно не нравится. То начинаю перебирать содержимое сумки, вдруг испугавшись, что забыла в ванной расчёску. То начинаю переплетать волосы, хотя в кабриолете на ветру — это совершенно пропащее занятие.

Хант не подаёт вида, но лёгкая улыбка, что так и не сходит с его губ, всё же выпрашивает.

— Ну, и над чем ты лыбишься?

— Ты похожа на мышку в норке, что готовится к зиме. Что-то всё шебуршишься, вошкаешься, беспокоишься.

— А ты на кота, нажравшегося сметаны.

— Знала бы ты, как ошибаешься, — смеётся он. — Я толком и не разогрелся. Ты только разбудила во мне аппетит. Но если не перестанешь суетиться, я нарочно сверну не туда. И буду тебя успокаивать. Как могу.

— Эйв, — качаю я головой осуждающе.

— Подождёт твой Ривер, подождёт. Но пусть на многое не рассчитывает. Я тебя всё равно не отдам, что бы он там тебе ни предложил. Хоть руку и сердце, хоть собственную голову на блюде.

— Очень убедительно, — хмыкаю в ответ. — И я, видимо, должна сейчас захлопать в ладоши от радости, что ты меня себе уже присвоил.

— Я опять сказал что-то не то? — усмехается он.

— Дай-ка подумать, — складываю я руки на груди. — Ты только что назвал меня вещью.

— Да я всего лишь хотел сказать, что ты важна мне.

— Хорошие секретарши нынче на вес золота, да? — язвлю я.

— Ты не моя секретарша, — упирается Хант. — А вообще знаешь, как, по-твоему, я должен реагировать на другого мужика?

— Как на деловую встречу.

— Если бы я не знал о ваших отношениях, не видел эти букеты, не читал записку, я, может, и мог бы притвориться идиотом, хотя… — он чешет затылок, — и тогда, пожалуй, нет.

— И всё же для меня это деловая встреча, Эйв. Это я сделала ему предложение. И он должен мне сегодня на него ответить. Будет странно, если я не приду, — даже в своих глазах, толкнув такую речь, я выгляжу убедительно. Только я ли это сказала? Та, что и близко идти на встречу не собирается.

— Да, да, да, беги. Ведь бедный ранимый Томми расстроится, — кривляется Хант. И то, как дико он ревнует, заставляет меня только сильнее упираться.

Так с перебранкой, где мы скорее меряемся ораторскими способностями и остроумием, чем действительно что-то выясняем, так как каждый остаётся при своём мнении, мы и доезжает до моста. До огромного моста на въезде в город, на котором стоит многокилометровая пробка таких же как мы городских жителей, возвращающихся с уик-энда.

— Клянусь, это не я её устроил, — откидывается Хант и прикрывает глаза, даже не скрывая, что рад, и всем видом давая понять, что он эту вынужденную задержку намерен провести с пользой — выспаться.

Стрелки как раз приближаются к шести.

— Знала бы, взяла с собой какое-нибудь вязание, что ли. Глядишь, пока доехали, и шарф бы связала, и нервы успокоила.

— Я в следующий раз прихвачу. Для тебя, — не открывая глаз, улыбается Хант.

В конце концов, устроившись у него на плече, я тоже засыпаю. И просыпаюсь от того, что мы уже движемся.

72. Анна

— С добрым утром, Спящая Красавица!

— Сколько времени?

— Клянусь, я уже чувствую себя кукушкой. Каждый раз, открывая глаза, ты спрашиваешь у меня время, — он тыкает пальцем в дисплей на панели. — Девятый час.

— Ужас, пока доедем, будет девять, — непроизвольно начинаю я прихорашиваться. Я может и не собиралась на свидание, но то, что Ривер так просто не сдастся, даже не сомневаюсь. А потому припудриваю носик. Слегка касаюсь губ помадой. Натягиваю туфли. Благо хоть немнущееся платье выглядит так, словно только что из магазина.

— Ты собираешься ехать на вертолётную площадку? — вижу, как всё чаще и злее стискивает Хант зубы, чем ближе мы подъезжаем.

— Что? — занятая своими приготовлениями, даже не сразу понимаю я, о чём он говорит.

— На последнем этаже небоскрёба, где он назначил тебе встречу, находится вертолётная площадка. Но если бы я был на его месте, то уже ждал бы тебя у дверей дома.

— Хорошо, что ты не на его месте, но всё равно вези меня домой. Дальше я сама разберусь.

Вижу, как играют желваки, как хочется ему ответить что-нибудь резкое, но тем сильнее он стискивает зубы и до самого дома молчит.

— Иди, иди, — паркуется Хант. — Вон, ждёт тебя твой Ривер. Целовать меня на прощание не обязательно.

Но назло ему я всё равно оставляю на щеке яркий апельсиновый след и легко выпрыгиваю из машины. Пусть не обольщается. И ответом мне служит злое рычание мотора, когда с пробуксовкой он срывается с места.

— Привет! — Ривер стоит, подпирая плечом дерево. Как всегда, невозмутимый, но грустная улыбка на его губах — это что-то новое. — Рад, что с тобой всё в порядке.

Неужели переживал?

— Зайдёшь? — показываю я на дверь.

— О, нет, спасибо, — отлипает он, наконец, от ствола, и поскольку я поднимаюсь по ступенькам, поднимается вслед за мной. — Можем поговорить здесь?

— Конечно, Том, — приглашаю я его присесть на ступеньку, скорее иронично, чем серьёзно. Но он, не задумываясь, устраивается на лестнице и, опираясь локтями на колени, опускает голову, словно рассматривает свои ботинки.

Мне бы пожалеть его, извиниться, смутиться, виновато заглянуть в его глаза. Покаяться, что я не пришла по независящим от меня причинам. Так на самом деле и получилось, но я искренне этому рада, а потому молчу. Потому что извинения — всё это для нормальных людей. И с Ривером я всё это уже проходила. Он снова почувствует свою власть надо мной, и всё начнётся сначала. Чувства, что он во мне вызывал, словно подпитывали его, как какого-нибудь мифического демона, и всё становилось только хуже. Но я не могла, не умела относиться к нему с равнодушием. До сегодняшнего дня. А теперь могу.

— Я тебя слушаю, — беззаботно присаживаюсь рядом.

— Я даже представить не мог, что ты меня так хорошо знаешь, — он не сразу поднимает голову, только когда понимает, что я молчу и не собираюсь объясняться. — Три часа назад этот разговор пошёл бы иначе. Но ты, — он разводит руками. — Мне даже в голову не могло прийти, что ты не придёшь. Я даже представить не мог, что ты не просто опоздаешь, а сделаешь вид, что не получила моё приглашение.

— Его доставил курьер. И ты точно знаешь, что я его получила.

— Ты удивила меня. Да что там, поразила. Убила. Поставила шах и мат, хотя мне казалось, что я выиграл партию, ещё когда ты поставила мне своё условие. Теперь я даже сомневаюсь, что вообще смогу выйти из этой ситуации с честью. Ты загнала меня в угол. В общем, — лезет он в карман и достаёт коробочку, — обойдёмся без дешёвого пафоса с коленопреклонением. Я купил кольцо. Но ты победила, — открывает он бирюзовый бархат с таким серьёзным видом, что я сильно сомневаюсь, так ли это. — Анна Роуз Ривз, пожалуйста… не выходи за меня замуж!

Я удивлённо смотрю на играющий гранями бриллиант. И даже не знаю, что ответить, чтобы не ошибиться с такой необычной формулировкой. Да? Нет? Я подумаю?

А Том ждёт. Напряжённо. Смиренно. Терпеливо.

— Томас Джон Ривер, я… согласна.

Получаю в ответ облегчённый вздох. Но совсем не чувствую себя победившей, глядя на его несчастное лицо.

— Зачем же ты его купил? — ничего я не понимаю, показывая на кольцо.

— Не торопись, — качает он головой и ставит коробочку между нами. — Я его купил, потому что нет ничего слаще, чем вот так щекотать себе нервы. Я смертельно боюсь, что ты не согласишься отступить. Что доведёшь свою игру до конца. Я заслужил. Я понял это, когда стоял там, на вертолётной площадке, один, на холодном ветру, и у меня потели ладони. Никто не заставлял меня чувствовать себя настолько живым, как ты.

— Ты будешь ждать, что я его надену? Несмотря на то, что я уже сказала «нет»?

— Каждый день. Ведь женщины так непостоянны. И так же, как сегодня, у меня будут ноги подкашиваться от страха, что я увижу его на твоём пальце. Ведь я буду вынужден жениться. Я соглашусь. Я уважаю пари. И я это сделаю. Но одна мысль о том, что ты поселишься в моей спальне, что я буду находить на подушке твои рыжие волосы, слышать, как работает сливной бачок, отбивает у меня всякое желание к тебе даже прикасаться. Ну, вот опять, — протягивает он мне в доказательство вспотевшую ладонь.

«А ведь я действительно победила, — усмехаюсь я и победно захлопываю коробочку. — Его нестерпимый зуд как рукой сняло».

— И прости, — отклоняется он, — но ты невыносимо пахнешь сексом и другим мужиком.

Я прикрываю рукой глаза, давай понять, что он меня смущает, а потом, сделав глубокий вздох, снова поднимаю на него взгляд.

— Что случилось с тобой, Том? Когда? Почему ты стал таким… необычным?

— Больным? — улыбается он. — О, нет, ты не услышишь от меня никаких душераздирающих историй. Я таким родился. И мои родители поступили умнее, чем таскать меня по врачам. Они воспитывали меня как обычного ребёнка. И привили свои жизненные принципы. Я, может быть, и не умею любить, жалеть и что там ещё? Но грешу не больше остальных.

— Всё ты умеешь, Том, — кручу я закрытую коробочку от Тиффани.

— Я просто научился симулировать чувства и подражать.

— А ты думаешь, чем занимаются все остальные люди? — всё же открываю ещё раз крышку, чтобы полюбоваться на ювелирную работу. Вынимаю кольцо из коробочки и вижу, как тревожно он замирает. Не отвлекается даже на загоревшиеся уличное освещение.

— Вечер, — констатирует он философски, не сводя с меня глаз.

— Может, всё же заберёшь? — протягиваю я кольцо.

— Нет, — уверенно качает он головой.

— Тогда я домой?

— Конечно, — встаёт он и помогает мне подняться. Но не отпускает мою руку, подтягивает к себе. Обнюхивает как хищник добычу. — Хотя это невероятно возбуждает. Его запах на твоей коже.

— Так, может, зайдёшь? — улыбаюсь я. Зря я тогда на Башне его испугалась. Он сильный, опасный, рискованный, коварный, но только не для меня. — Чай, кофе? Может, чего покрепче, для разогрева? Мы женщины так непостоянны.

— Спокойной ночи, милая, — отпускает он, прекрасно понимая, что я глумлюсь. — И ты даже не спросила про иск. Хотя победила.

— Я же сказала, Том, плевать мне на него. Ты возбудил его не ради меня, а ради Ханта. Вот с ним и разбирайся. Спокойной ночи, Томми.

Я всё же довела эту игру до конца. Но на самом деле я просто не боюсь больше его иска. Хант справится с ним, потому что Хант всегда побеждает.

Том провожает меня глазами. Ждёт, когда я открою дверь.

— Твою мать, Ривер! — вырывается у меня на заставленную белыми розами квартиру.

— Нет, Ан, — улыбается он. — Плевать я хотел на твоего Ханта. Всё это было только ради тебя. А я умею держать своё слово.

Он подмигивает, разворачивается, и начинает спускаться по ступенькам. А я, глядя на его прямую спину, почему-то думаю только о том, что пора бы перестать прятать ключ в цветочном горшке.

А то ходят тут всякие.

73. Эйвер

Утро не бывает добрым, если начинается с суда. А особенно с суда, где я выступаю ответчиком. Но я счастлив.

Не заезжаю в офис, не отвечаю на звонки, никого не хочу видеть, чтобы не расплескать стойкое ощущение полноты бытия и собственного всемогущества, что осталось после выходных. Хоть его немного и подпортил Ривер.

Не то, чтобы он меня беспокоит. Я-то знаю, что недолго этому петушку осталось кукарекать. Но меня бесит, как Анна на него смотрит. И как она меняется рядом с ним. И вообще меняется, стоит услышать его имя.

Конечно, я не мог оставить их там одних. Конечно, дождался, пока он, наконец, свалит. И даже урвал ещё кусочек счастья перед сном, проговорив с ней полчаса по телефону.

Сегодня я даже не могу вспомнить о чём. Точно не о Ривере. Подробности их встречи я даже и не пытался узнать. Расскажет, когда будет готова. Мне важно было слышать её голос. И мы болтали о каких-то милых глупостях. О краске для волос. О кинопремии «Оскар». О шторме на побережье. О новостях, которые пропустили. А ещё об Аманте Уайт, которая стала главой учредительного фонда её мужа Дерека Стоуна, сына директора текстильной компании. Меня наконец посвятили, кто она такая и чем ненавистная Зубочистка так раздражает Ан.

С утра я снова мучился выбором галстука и сбрасывал ей фотографии. Она отвечала плачущими от смеха смайликами, но всё же помогала. В галстуке, получившем её одобрение, я чувствую себя уютнее что ли, не увереннее. Уверенности во мне хоть отбавляй. Но кто же доверит свои дела неуверенному в себе адвокату? Это во мне всё же профессиональное. А вот всемогущим я себя ощущаю, потому что меня окрыляет она.

С Ан я другой. И она по телефону и за городом совсем другая, чем в офисе. Поэтому с утра я и не стал заезжать в контору. Кофе с зефиром она мне там не сварит. А получить её холодный взгляд я могу и после заседания.

Поговорил я только с Дэвидом. Но его, к счастью, уже настроила на победу Ив. И я даже немного жалею, что заседание закрытое. Ни Ив, ни Ан. Но может оно всё и к лучшему. Один раз я уже жиденько обделался в её присутствии — те ещё ощущения. Но Джеймса я не боюсь от слова «совсем».

— Питер! — киваю стоящему у стола адвокату обвинения и вижу, как выпрямляет спину, каменеет на стуле его подопечная. Киваю и ей приветливо: — Лили!

Получаю ответ только от Джеймса, а потом он сам подходит к моему столу.

— Договорённостей не будет, Эйвер, — заявляет он категорично.

— А ты считаешь, я собираюсь от неё откупаться? — достаю я из папки подготовленные бумаги.

— Мне плевать, что ты считаешь, я предупреждаю, что буду настаивать на максимуме, а попробуешь вывернуться, ещё и на лишении тебя лицензии.

— Средство защиты от меня своей клиентке передать не желаешь? — достаю я медицинскую маску. Или нет, погоди, — порывшись в кармане, достаю фольгированную упаковку презерватива, — вот это понадёжнее будет.

— Прекрати, Хант! — вспыхивает Питер и гордо удаляется.

Ну вот! А я ещё, можно сказать, и не начал. Даже жену его не упомянул. Но то, что он рассвирепел — это чудесно. И что эта сучка блондиночка вовсе не уверена в себе и меня побаивается — тоже.

— Господа, — занимает своё место судья Эспозито. — Доброе утро и, пожалуй, начнём.

И то, как по-деловому проводит она вводную часть заседания, не заставляя нас вытягиваться по струночке, как школьников, и жевать то, что и так понятно из материалов дела, нравится мне сразу и бесповоротно.

— Вы признаёте себя виновным, мистер Хант? — после зачитанных обвинений спрашивает она.

— Нет, Ваша честь.

— Принято. Тогда начнём, — поворачивает она голову к истцу. И с подсказки адвоката Лили Гринн занимает место для дачи показаний.

В чём был смысл долго и нудно пересказывать то, что все участники процесса и так видели на записи, видимо, знал только её бестолковый адвокат. Лили же как примерная ученица пресным голосом, боясь даже глядеть в мою сторону, боясь приправить это хоть капелькой эмоций, бубнит, стараясь ничего не упустить.

— Я порядочная замужняя женщина, Ваша честь, и хороший специалист, свято соблюдающий этические нормы своей профессии, и ничем другим, кроме как воздействия на меня каким-то неизвестным веществом, не могу объяснить своё поведение. За которое мне очень стыдно, но я прошу суд защитить мою честь и призвать мистера Ханта к ответственности, — слегка повернувшись в сторону судьи Эспозито, заканчивает она речь и бросает на меня первый быстрый взгляд. Врушка!

— Защитить честь или всё же успокоить совесть? — хмыкает судья, словно себе под нос, а потом обращается к Питеру. — Потому что, мистер Джеймс, на предоставленной суду видеозаписи я увидела совсем другое. Ваша клиентка с самого начала ведёт себя чуть более кокетливо, чем следует врачу с пациентом, что в принципе недопустимо. Но это бог с ним, меня смущает, что первые сорок минут разговора, большую часть которых мистер Хант потратил на телефонные звонки, а миссис Гринн терпеливо разрешала их совершать, хоть и вынуждена была каждый раз начинать заново, но ведь не набрасывалась на него. И не испытывала дискомфорта. А вот после того, как он бросил вызов, повела себя крайне непрофессионально: этот вызов приняла. Где, как, в какой момент мистер Хант воспользовался неким веществом, которое до этого она не замечала, пока осталось для суда загадкой. И даже ручка, которую представили суду в качестве улики, оказалась не его, то есть исключает возможность использовать её как контейнер или не знаю, что там, — поднимает она руки, откидываясь к спинке кресла, — с этим загадочным веществом. Как вы можете прокомментировать это?

Лили испуганно смотрит на адвоката, не зная, что он ответит. А Питер мнётся, сбитый с толку напором судьи. Но я не питаю иллюзий, что молоточек стукнет и суд закончится, толком не начавшись за отсутствием состава преступления, как я и предлагал. Несмотря на некую резкость, эта Эспозито явно настроена именно разобраться. А я настроен продолжать хоть бесконечно.

— Ваша честь, мне кажется, этот вопрос надо задать ответчику, — наконец разражается хоть чем-то Питер Джеймс.

— Всему своё время, советник. Мистер Хант, вижу, истец затрудняется ответить. У вас будут вопросы?

Я не спеша поднимаюсь. Вижу, как нервно сцепляет руки блондиночка, готовясь держать удар. Как сглатывает Джеймс, словно у него резко пересохло в горле.

— Нет, Ваша честь, — поворачиваюсь я к судье. — Как вы помните, я был на этом приёме, и у меня нет дополнительных вопросов.

«Как тебе, милочка, моя снисходительность? Но если ты думаешь, что я снова тебя пожалел, ошибаешься». Просто мне нужно вытрясти всё, что держит в рукаве этот незадачливый адвокатишко, найти слабые места, а потом уже выработать стратегию защиты. И сегодня этот суд точно не закончится, я об этом позабочусь. Не я это начал, но терпеть это изо дня в день, ждать, мучиться в неведении — худшее из наказаний. Только я этим живу, мне всё равно на один суд больше или меньше, а вот мозгоправше придётся несладко.

— Мистер Джеймс, вызываем мистера Ханта для дачи показаний? — не даёт судья и рта раскрыть Питеру. И рукой приглашает меня занять соответствующее место, а обвинению — задавать свои вопросы.

— Скажите, мистер Хант, вы знакомы с миссис Гринн? — начинает Джеймс со своей коронной фразы, тупой настолько, что даже судья качает головой недовольно.

— С доктором Гринн, — поправляю я и отвечаю утвердительно для протокола, уже готовый к тому, что этот Капитан Очевидность пока не получит ответы на все идиотские вопросы, не успокоится. Он словно не знает, как приступить к сути. Распевается, как неопытный вокалист.

— Да, а солнце встаёт на восходе, а садится на западе, — дополняю я свой очередной ответ ремаркой.

— Советник, будьте добры, переходите уже к вопросам, ответы на которые мы не знаем, — не улыбается, но всё же снова поддерживает меня темнокожая судья.

— Кто посоветовал вам обратиться к доктору Гринн? — застывает знаком вопроса Питер.

— Возражаю, Ваша честь. Правильно спросить, каким образом среди других психотерапевтов я выбрал именно доктора Гринн.

— Будьте корректнее, мистер Джеймс, — принимает судья поправку.

Сморщившись, словно кто-то испортил воздух, Питер повторяет мою формулировку.

— Это рейтинг довольно уважаемого издания, — передаю я приставу первый приготовленный документ, — составленный на основании анонимных отзывов пациентов и по другим менее субъективным критериям. На странице стоит дата, когда я сохранил эту закладку в браузере. А во главе списка — как раз фамилия Гринн. Сейчас я думаю, что, конечно, лучше бы воспользовался услугами Боба Дарли, но поскольку меня обвиняют в понуждении к действиям сексуального характера, прошу внести в протокол, что выбрать лучшего специалиста, не ориентируясь ни на пол, ни на возраст, — был мой единственный мотив.

— То есть доктора Гринн вы до встречи не видели? — уточняет Питер.

— На её рабочей странице размещена фотография, а я заходил, чтобы узнать телефон, по которому в последствии и записался.

— То есть вы утверждаете, что не заходили ни на фейсбук…

— Возражаю, Ваша честь.

— Принято. Мистер Хант ничего не утверждает.

— Я заходил на личную страничку доктора Гринн, — отвечаю я невозмутимо. Идиот, он реально думает, что я этого не помню? Или не заставил Илая, своего программиста, найти все следы, что оставила за собой блондиночка? А она, оказывается, намного усерднее готовилась к встрече со мной, чем я к встрече с ней. Зашла даже на сайт юридической школы, следила за новостями в «Морган & Хант». В общем, много интересного я принёс в своей папочке. Но если этот недоучка так и будет затягивать, бедный Дэвид там, за дверями, переволнуется, а ему надо хоть пару минут посидеть на этой трибуне, чтобы к следующему заседанию он уже знал, каково это, и чувствовал себя увереннее.

— Вы проявили интерес задолго до того, как вам была назначена встреча.

— Возражаю…

— Мистер Джеймс, — не выдерживает судья. — Мы не на суде присяжных. Здесь не надо ни на кого производить впечатление. Не давайте показаний, задавайте ваши вопросы, или я буду вынуждена перенести заседание и дать вам время подготовиться лучше. Прошу.

«Давай, давай, доставай всё, что у тебя там припасено», — наблюдаю я, как Питер нервно перебирает бумажки.

— Ваш клиент обвиняет мистера Ханта в использовании неизвестного вещества с целью соблазнения, — подсказывает судья Эспозито. — Может быть, сразу перейдём к этой части?

— Возможно. М-да, — блеет Джеймс, помаргивая глазками, и совсем стухает.

— Может быть, вызовем свидетеля? Специалиста, который лучше меня разбирается в этом вопросе? — делаю я ход конём.

— Кого именно? — опускает судья глаза в документы. — Да, вижу. Пригласите Дэвида Подески, — обращается она к приставу у двери.

И Дэвид, в костюме, гладко выбритый, с зачёсанными в хвост волосами проходит мимо меня, занимая нагретое моей задницей место.

74. Эйвер

— Представьтесь, пожалуйста, — как можно будничнее говорю я, прямо физически источая сейчас не феромон, а хорошее расположение духа.

Он не заикается, не дёргает воротник, не суетится — хороший знак. И я начинаю с вопросов, ответы на которые он дал бы и во сне. Набившие мне оскомину истины про апокриновые железы, настраивая его на деловой спокойный тон.

— И давно вы знаете об этой особенности мистера Ханта? — искренне удивляется судья.

— Десять лет, — с лёту отвечает Дэвид.

— Вы позволите, Ваша честь? — подаёт голос Питер.

— Да, конечно, советник, — разрешает ему судья задавать свои дурацкие вопросы.

— А кто-нибудь ещё знает об этой особенности мистера Ханта? — я не лезу, чтобы не нервировать Дэйва, хоть это тоже неправильный вопрос.

— Возможно, тот, кого Эйвер сам поставил в известность.

— То есть ваши десятилетние исследования всё это время держатся в строжайшем секрете, и убедиться в их достоверности не представляется возможным?

— Они достоверны и подтверждены научными методами, — после недолгого раздумья отвечает Дэйв.

— То есть, если я правильно понял, получив грант, вы занимаетесь исследованием единственного человека?

— Прорыв в науке, описав единственный существующий феномен совершили многие учёные. Например…

— Британские учёные, — перебивает Джеймс и гаденько улыбается. — Но неужели вам выделили столько денег, чтобы работать с единственным образцом…

— Возражаю, Ваша честь, — встреваю я. — Мы обсуждаем сейчас не финансы программы Фулбрайта и решения их комитета по выделению грантов, а другую проблему.

— Хорошо, что вы упомянули Фулбрайта, — неожиданно оживляется Джеймс. — Я поясню, Ваша честь, чем вызван мой вопрос. Насколько мне известно, один из относительно честных способов остаться в этой стране — учёба в вузе, а после — как раз получить такой грант. Мистер Подески, не избрали ли вы такой, соглашусь, трудный способ, но всё же реальный, чтобы остаться в этой стране больших возможностей?

— Что вы хотите этим сказать? — теряется Дэйв.

А я тихонько матерюсь в уголке. О том, что Джеймс будет тыкать в это слабое место Дэвида, я не ожидал.

— Что ваши исследования — фальшивка, мистер Подески. И просто способ пудрить всем мозги. И проведённая нами экспертиза, и предоставленная вами информация Комитету по этике наглядно показывают, что вы изобретаете велосипед. Нет никакого сказочного феромона, а есть обман и фальсификация. Я тут заглянул в научную библиотеку, — уверенно возвращается он к своему столу, а затем передаёт приставу листок. — По вашему абонементу, мистер Подески. Вы запрашивали редкие научные издания, изучали сохранившиеся труды алхимиков, брали очень редкие манускрипты, но все их связывает одно — все они посвящены синтезу, — поднимает он вверх указательный палец. — То есть созданию веществ, даже производству, позволю я себе это слово.

— А как, по-вашему, я мог бы вывести формулу, не обладая данными для сравнительного анализа? — вцепляется в конторку Дэйв. — К тому же, труды того же Бэкона или Ал-Рази, например, — кладезь знаний об афродизиаках.

— Как вы сказали? Афродизиаки? — глумливо улыбается Джеймс. — Это не те ли вещества, что как раз искусственно вызывают половое влечение?

— Да, но… — нервничает Дэйв.

— Это некие снадобья, позволяющие совокупляться по семьдесят раз подряд, — снова перебивает его обвинитель. — Именно так сказано в одной из взятых вами книг буквально на первой странице. Так не одно ли из них вы синтезировали и, совершив сговор, оба выдаёте за природные особенности мистера Ханта?

— Нет, нет и ещё раз нет, — кипятится Дэвид. — В труде Теофраста, на который вы ссылаетесь, описана физиология растений.

— А не вы ли, согласно вот этой накладной, — передаёт он приставу ещё документ, — ежемесячно получаете для своей лаборатории целые мешки определённых видов зелёных растений. Для чего?

— Это корм для кроликов, — обескуражено хлопает глазами Дэвид.

— Насколько мне известно, кролики поедают сено, а не побеги, — вчитывается он в лист, оставшийся на столе, — простите, не знаю, правильно ли прочитаю это на латыни. Кажется…

— Не трудитесь, советник, — перебивает его судья. — Продолжайте.

— Разве это растение не является афродизиаком?

— Для кроликов, — отвечает Дэйв, чем заставляет улыбнуться и меня, и судью Эспозито. — Значение этих веществ для людей сильно преувеличено. И раздуто искусственно для того, чтобы продажи тех же духов с феромонами или других столь же волшебных снадобий шли активнее. Но как учёный, изучающий действие разных феромонов со всех сторон, а не мог не убедиться в этом экспериментально, — получив одобрение, Дэйв воодушевляется и настраивается определённо на нужную волну. — Веществ, способных вызвать столь сильное влечение, что заставило бы женщину вести себя, как загулявшая кошка, в природе просто нет. Их невозможно выделить или синтезировать. По крайней мере, мне этого точно не удалось. Иначе я сидел бы не здесь перед вами, а готовился к получению Нобелевской премии.

Теперь улыбаемся не только мы, но даже невозмутимый пристав.

А проглотивший это Джеймс теряется, глядя на гневно вспыхнувшую Лили. Что, не понравилось сравнение с кошкой? Глотай, милочка, то ли ещё будет.

— У вас будут ещё вопросы к мистеру Подески? — выводит Питера из ступора судья.

— Нет. Нет, Ваша честь, — блеет он.

— Тогда я ознакомлюсь с новыми полученными данными, и мы продолжим в следующий раз. На сегодня заседание закрыто, — стучит она молотком. — И готовьтесь лучше, мистер Джеймс, добавляет она уже вставая. Берегите и своё, и наше время.

— Фух! — вытирает несуществующий пот со лба Дэйв. — Ну, как я?

— Отлично, старина, — хлопаю я его по спине, убедившись, что Лили Гринн со своим мерзким адвокатишкой уже скрылась в дверях.

— Вот он урод, а! Даже траву для кроликов приплёл.

— Вот твои кролики тебя и выручили, — улыбаюсь я. — Хотя с гражданством, признаюсь, даже я не ожидал. Ну, иди, успокой Ив, — вижу я, как нервно она заламывает руки, переступая с ноги на ноги в проходе.

Я машу ей рукой в знак приветствия. Она отвечает, а потом кидается на шею Дэйву, словно он не с рядового заседания суда вышел, а из тюрьмы.

Всё же она не уехала. И всё ещё с Дэвидом. Подозреваю, мои самые худшие прогнозы на её счёт оправдаются, и мы ещё погуляем на их свадьбе.

Мы. Как это слово приятно щекочет в груди. Как пузырьки шампанского. Волнует, создаёт в душе будоражащие ощущения. Мы: я и Анна. Анна и я. Мы. И я почти выбегаю из зала, чтобы побыстрее увидеть её, и на ходу включаю телефон.

Горящий на экране пропущенный звонок приводит меня в ступор.

— Габриэла? — перезваниваю я, спускаясь по ступенькам здания суда, уже предчувствуя неладное.

Отец. Сердечный приступ. Госпиталь. В тяжёлом состоянии. Из её многословной взволнованной тирады я вычленяю только эти слова, всё остальное совершенно неважно и проплывает фоном.

— Я вылечу ближайшим рейсом, — всё, что отвечаю ей я.

Отправляю Сэмми домой, чтобы собрать свой нехитрый скарб в дорогу. И набираю Анну.

— Эйв, что случилось? — уже тревожится она, а я ведь только поздоровался. И после моих разъяснений безапелляционно заявляет, что летит со мной.

75. Анна

Звонок Ханта застаёт меня на пороге офиса Ларри Киркланда. И голос у него такой, что за пару секунд я представила себе всё самое худшее, что только могла себе представить из вариантов, чем мог закончится суд.

Но всё оказалось ещё хуже. Его отец в больнице.

— Это ни к чему, Ан, — пытается он отказаться от моей компании, когда я предлагаю полететь с ним.

— Давай я сама буду решать, что к чему, а что нет, — стараюсь я мягче, но, во-первых, знаю, что нужна ему там, а во-вторых, у меня есть личная причина, о которой ему пока не говорю: — Встретимся в аэропорту.

Только раз уж приехала и держу в руках документы, всё же захожу в офис адвокатской конторы.

Не думаю, что разговор с Теей Андерсон выйдет длинный, к тому же я с таким трудом нашла предлог, чтобы лично с ней пообщаться.

— Анна Ривз, — представляюсь я миловидной брюнетке лет двадцати пяти. Неплохо сложенной и с такими очаровательными ямочками на щеках, что, глядя на неё, невольно хочется улыбаться.

— Я Тея, — приглашает она меня в свой кабинет. И обе делаем по открытию. Я — что у Теи есть собственный кабинет. Она — что я секретарь Моргана, а не Ханта.

— Я привезла документы, что прислали уже после того, как вы получили от нас дело Дианы Соулл, — занимаю я предложенный стул.

— Не стоило беспокоиться, Анна, я уже запросила всё недостающее сама, — занимает она место за столом и задерживает на мне внимательный взгляд. — Или тебя привело что-то личное?

А слухи о ней не преувеличены. Толковая девочка.

— Личное, Тея, — вздыхаю я. — Очень личное.

— И речь пойдёт, конечно, о Ханте? — улыбается она.

— В основном. Я просто читала материалы дела.

Она прикрывает рукой глаза, а потом опускает её с тяжёлым вздохом.

— Честно, я не знаю, что на меня тогда нашло. Это было какое-то помешательство. Вроде нет его рядом — всё нормально, как появится — и начинается. Думала, пересплю с ним — и отпустит.

— Отпустило? — ёкает моё сердечко. Я как-то не рассчитывала на такую откровенность с её стороны.

— Он меня отшил, — безразлично пожимает она плечами. — Мягко, бережно, деликатно, но тогда мне было обидно. Знаешь, каково это, когда ты мужчине чуть ли не в любви признаёшься, а он тебе в ответ, что не приветствует служебные романы?

Я неопределённо киваю. Но она и не ждёт ответа.

— Я психанула, и он решил вопрос радикально — уволил меня от греха подальше. Вот тогда я разозлилась ни на шутку и подала этот иск.

— Понимаю, наверно, я бы тоже впаяла иск.

— Как? Ты тоже? Запала на Ханта? — Тея даже рот открывает от удивления. — Ты поэтому ушла к Моргану?

— Нет, не поэтому. У меня немного другая ситуация. Но я точно знаю, каково это, когда признаёшься в любви, а в ответ… — я вздыхаю. — Но я хотела спросить о другом. Там, в твоих показаниях, есть про сломанную ногу. И что рядом с ним даже болело меньше.

Всё же не даёт мне покоя эта тема, хоть Дэвид и отмахнулся.

— Да? Возможно. Мне тогда рядом с ним и трава, наверно, зеленее казалась, и сахар слаще, — вновь демонстрирует она свои озорные ямочки.

— А сейчас?

И я, конечно, расстраиваюсь, что этот чёртов учёный, скорее всего, оказался прав, но ещё не сдаюсь.

— Я и думать о нём забыла. Сейчас у меня есть парень. И у нас всё хорошо. И мне стыдно, Ан, за тот иск. Очень. И спасибо Ханту за то, что вышел из ситуации с таким достоинством и мне его позволил сохранить. Я ведь так и не нашла в себе силы его поблагодарить.

— А ты любишь его? Своего парня?

— Да, — кивает она уверенно. — И теперь точно знаю, что с Хантом это было просто наваждение. Хотя и оправданное. Им трудно не восхищаться. А когда находишься с ним рядом столько времени изо дня в день — не влюбится в него, наверно, невозможно.

— Если представится случай, я передам ему твою благодарность.

— Только чтобы Клара не слышала, — понижает она голос. — Она меня всегда недолюбливала.

— Это запросто. И последний вопрос. Ты согласишься дать показания в суде, если понадобится?

— Где? Зачем? — пугается она, словно и не помощник адвоката, а человек, который слово «суд» слышал только в страшном сне.

— На Ханта подали аналогичный иск. В этот раз его психотерапевт. И снова обвинителем выступает Питер Джеймс. Думаю, что он обязательно к тебе обратится с этим. Я удивлена, что он до сих пор этого не сделал.

— Боюсь, от моих показаний Ханту будет только вред. Но, — мнётся она, — если Эйв попросит, я выступлю свидетелем.

— А если он попросит тебя, наоборот, на время покинуть страну?

— Если он согласует это с Киркландом, — оглядывается она в сторону кабинета шефа, и на её щеках снова играют лукавые ямочки. — И отправит меня куда-нибудь поближе к морю да за свой счёт… я не против.

— С Ларри проблем, я думаю, не будет, — улыбаюсь я и встаю. А не промах девчонка. — Спасибо, Тея!

— Пока, Ан! — выходит она меня проводить.

Вряд ли Питер Джеймс настолько уверен в своих силах, что даже не собирался использовать против Эйвера Тею. Просто она от его провокационных вопросов защищена адвокатской тайной. А Хант — нет. Значит, её появление в суде сыграет нам на руку. И если что-то вдруг пойдёт не так, теперь у нас есть ещё один козырь.

И всё то время, пока еду до дома, собираю вещи и бесцельно пялюсь в окно такси по дороге до аэропорта думаю о том, как на самом деле Эйверу сложно было со всем этим жить. Как это тяжело, когда даже психотерапевт, к которому обращаешься за помощью, в результате подаёт на тебя в суд. И как это невыносимо, когда все тебя хотят, но на самом деле никто не любит.

И первое, что делаю, когда вижу его в зале аэровокзала, — целую покрепче и со всей силы прижимаю к себе.

— Неожиданно, — разглядывает он меня с удивлением, когда я разрываю объятия.

— Я даже не спросила, как прошёл суд, — игнорирую его удивление.

— Нормально, — он закидывает на плечо свою сумку, берёт мой чемодан и ещё косится на меня, протягивая свободную руку, а потом тянет к кассам. — В самолёте расскажу.

— Как Дэвид? — едва поспеваю я за его широким шагом. Но как же приятно чувствовать его сильную руку.

— Как герой! — оглядывается он, всё ещё присматриваясь. — У тебя что-то случилось?

— Нет, — невинно пожимаю плечами. — Правда, всё хорошо. Ты Габриэле не перезванивал?

— Перезвонил, пока тебя ждал. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врачи дают положительные прогнозы. И знаешь… то, что ты решила лететь со мной… в общем, для меня это очень важно. Спасибо, Ан! — бросает он чемоданы у окошка кассы.

И опять это «важно». Важно, нужно, должно — как же ловко он прячется за своими безликими формулировками. Опасается раскрыться. Боится довериться. Никогда бы не подумала, что скажу это про Эйвера Ханта, но… он не уверен. Только вот во мне или в себе?

— Не за что, — протягиваю я документ. — Надеюсь, с твоим отцом всё будет хорошо.

— А что у нас с Лейлой? — подаёт он документы в кассу. — Сколько ни звоню, трубку берёт кто угодно, только не она.

— В самолёте расскажу, — улыбаюсь я. — Но, если кратко: она у нас больше не работает.

Он удивлённо приподнимает брови, но больше не задаёт вопросов.

Мой билет оформляют первым, и пока распечатывают второй, Хант бессовестным образом пялится в мой паспорт. Нагло лыбится, глядя на фотографию.

— Дай сюда, — возмущаюсь я. — Можно подумать, ты в паспорте красавчик.

— Я всегда красавчик, — хмыкает он, продолжая рассматривать фотку.

Ох уж мне это его самомнение!

— Эйв, дай сюда, — протягиваю я руку.

— Держи, держи, Анна… — сверяется он со страничкой и вдруг что-то словно случается с его лицом. Оно бледнеет, вытягивается, потрясённо застывает. Словно он увидел, как минимум, призрака. Поднимает на меня ошарашенный взгляд. — Роуз? Анна Роуз Ривз? Твоё второе имя Роуз?

76. Анна

— Эйв, ты держишь в руках мой паспорт, — совершенно не понимаю я, чем вызвана его такая странная реакция. Не сводя с меня глаз, он молча протягивает банковскую карточку кассиру.

— Роуз? — он удивляет меня ещё сильнее, когда протягивает руку и касается пальцами родинки над губой. — Но этого же просто не может быть.

— Вижу, анкеты сотрудников ты действительно читаешь невнимательно, — забираю я документы и буквально увожу его от кассы. — В той серой папочке, в которую ты столько раз заглядывал, наверняка именно так и написано. Анна Роуз Ривз. Второе имя мне дали в честь бабушки. И только бабушка меня полным именем и зовёт.

И я понятия не имею, что это с ним, но настала моя очередь тянуть его за руку. Он так потрясён, что только переставляет ноги и, кажется, совсем не понимает, ни что он делает, ни куда мы идём.

— Не знаю, как ты, а я с утра ещё ничего не ела. И у нас есть, — сверяюсь я с часами, оглядывают в полупустом зале. — В общем, достаточно времени, чтобы перекусить.

— Тогда пойдём поедим, Анна Роуз Ривз, — и судя по тому, как уверенно он подтягивает меня к себе за талию, всё же приходит в себя. А может и не совсем. Улыбается он совершенно безумно.

— У тебя какие-то проблемы с именем Роуз? — расспрашиваю я его за столиком фуд-корта, с аппетитом поглощая отвратительный салат.

— Ну-у-у, — морщится он, явно не желая делиться.

— Подожди, я угадаю, — поднимаю я пластиковую вилку. На самом деле, я точно знаю, что он расскажет только когда захочет, и сейчас я не вытяну из него ни слова правды, но хоть позабавиться. — Так звали твою первую девушку?

— У-у, — отрицательно качает он головой, откусывая гамбургер.

— Она разбила тебе сердце?

Он округляет глаза, но его «у-у» остаётся неизменным.

Чёрт! Что бы ещё такое придумать? И дальше в ход идут совсем уж безумные идеи.

— Так звали твою двоюродную тётю, что приезжала к вам на Рождество и нечаянно села на твоего любимого хомяка?

Он ржёт и качает головой. Но я готова нести что угодно, лишь бы видеть его таким. В этой футболке и ветровке, расслабленным, довольным и таким счастливым, что он словно светится изнутри.

И только замечая за ним небольшие странности, я вспоминаю, какой же он на самом деле необычный. Несмотря на бизнес-класс, мы идём на посадку последними, когда очереди уже нет, и никто не стоит к нам близко.

Во время полёта я коротенько рассказываю ему про Лейлу и Глена. Не вдаваясь в подробности, которые Ханту знать ни к чему, хоть и уверена, что Дайсон исполнит всё в точности, как и обещал. Эйв рассказывает мне про суд.

Несколько часов проносятся незаметно.

А по прилёту мы выходим самыми первыми и практически нигде не задерживаемся, или он становится в ту очередь, где последним стоит мужчина. Это выходит у Ханта непроизвольно. И мне становится не по себе, что я не могу сказать ему правду: ему больше не надо бояться действия своего феромона. Но успокаиваю себя тем, что это ненадолго и скоро, очень скоро всё образуется.

Такси. Госпиталь. Расстроенная Габриэла. И тот неловкий момент, когда Эйв представляет меня просто по имени, а худая с окрашенной в тёмный цвет сединой женщина смотрит на меня с любопытством, но задать вопрос, а кто я собственно Эйву, так и не решается.

Сменив Габриэлу, мы долго сидим в палате у постели отца Эйвера и молча слушаем размеренное попискивание приборов.

Не знаю, о чём думает Эйвер. Я, глядя на бледное осунувшееся лицо его отца, вспоминаю, каким его запомнила.

С той поры его отец стал старше на десять лет. Смерть жены и возраст сильно его изменили. Он был могучим, широкоплечим викингом. В неизменном защитном фартуке, клетчатой рубашке с закатанными рукавами и татуировкой в виде рычащего льва на предплечье. С молотом в руке у раскалённой печи он казался мне сошедшим с экрана какой-нибудь игры.

Сейчас они стали похожи с Эйвом даже сильнее, хотя и тогда я находила бесспорное сходство.

Я ходила со школы вместе с пятью парнями в его кузню, чтобы постигать секреты мастерства, но, по сути, приезжала, чтобы хоть раз в неделю видеть эти пасмурного цвета глаза и эти скулы, что достались Эйву от отца. Я, конечно, была обижена и злилась, но всё равно скучала, когда он уехал в свой проклятый университет. Мне даже в школу стало ходить скучно, пока его отец не организовал этот кружок оружейного мастерства. Подозреваю потому, что он тоже очень скучал по сыну.

Я, конечно, не могла поднять даже те куски рессор, из которых что-то ещё и ковали, и боялась до жути шипения, с которым погружали раскалённый металл в масло. Но я просто ходила за мистером Хантом хвостиком и слушала, что он рассказывал: о металлах, оружии, дамасской стали. О чём угодно, обо всём, что он только знал. Но особенно счастлива была в те редкие моменты, когда удавалось услышать что-то об Эйвере, или когда его мама поила нас своим фирменным кофе с зефиром и тоже болтала о сыне.

Так получала я свои новости, без которых не могла жить. Так узнала о Эйвере больше, чем за весь год, что он был рядом.

— Принести тебе чего-нибудь? — встаю, чтобы прогуляться и оставить Ханта одного. Возможно, ему есть что сказать отцу наедине.

Долго слоняюсь по больничным коридорам, изучаю меню полупустой столовой, рассматриваю товары первой необходимости, разложенные в киоске, пью холодную воду из кулера. А когда возвращаюсь, оказывается, что Эйвер уже не один.

Я попадаю в самый разгар стычки с доктором.

— Это всё из-за тебя, Эйв, — сверкает карими глазами темноволосый мужчина лет тридцати, стоя от Эйвера с другой стороны кровати. Я никогда его раньше не видела, но с Хантом они явно знакомы давно. И он хорош. Очень хорош. Высокий, стройный, обаятельный, интеллигентный. Только его правильные черты лица искажает горечь. — Если бы ты не вмешался, Ив бы не сбежала.

Так этот парень в белом халате — Ричард Коул? Несостоявшийся жених Ив? Вот это неожиданность.

— Она сбежала бы в любом случае, Ричи, если так решила. И ты бы её не удержал, и я бы не уговорил, — Эйв выглядит спокойнее и говорит тише, но то, что и в нём кипит неприязнь — очевидно.

— Может, она и сомневалась. Все девушки волнуются перед свадьбой. Но ты прилетел и всё, как всегда, испортил, — кривится Ричард.

— А ты, как всегда, ищешь виноватых, Рич, — Эйвер поворачивается ко мне и протягивает руку в направлении доктора. — Анна, познакомься, Ричард Коул. Мой… брат. Сводный.

Добавляет он по слову, словно выдавливает их с трудом.

— Очень приятно, — по-деловому протягиваю руку. Сводный брат? Сын Габриэлы? Я слышала о нём вскользь, но никогда не видела. А то, что он врач и именно за него собиралась замуж Ив, для меня полная неожиданность. — Анна Ривз.

— Взаимно, — тёплая ладонь Ричарда уверенно пожимает мою. И сейчас я хорошо вижу в нём и тонкокостность Габриэлы, и маслянистый блеск её карих глаз, и длинную шею, что подчёркивает жёсткий воротник его рубашки. И его взгляд, устремлённый на меня, теперь внимательный, понимающий и тёплый. Он переводит его на Эйвера, когда отпускает мою руку. — Где вы остановились, Эйв?

— Пока нигде, — показывает Хант сквозь стеклянную стену палаты на брошенные в холле вещи.

— Тогда приглашаю поехать к нам. Места всем хватит.

— Да нет, спасибо, Ричи, мы лучше в гостиницу, — хмыкает Хант.

— Эйв, — плавно разворачивается к нему Ричард. — Сейчас я думаю время, когда нужно держаться всем вместе. Мама ждала тебя. Нравится тебе это или нет, а мы семья. И все эти разногласия уже давно пора оставить в прошлом.

— Мы не семья, Ричи. Не семья, — стискивает зубы Хант и сверлит брата неприязненным взглядом. — Просто так вышло. Спасибо за приглашение, но мы поедем в гостиницу.

За Ричардом приходит медсестра и прекращает этот бессмысленный спор. А Хант садится у кровати и, поставив с краю локти, зажимает голову руками, словно этот разговор его бесконечно вымотал.

— Может зря ты так… категорично? — кладу я руку на его плечо.

— Я просто знаю, чем всё это закончится. Опять поссоримся, а то и подерёмся, а он прав: сейчас не время для ссор, — он пожимает отцовскую ладонь ободряюще и встаёт. — Можем устроиться в гостиницу прямо при больнице. Но тут вряд ли есть люкс.

— Какой ты всё же сноб, Хант, — сокрушённо качаю я головой.

— Нет, я просто всегда выбираю самое лучшее, — подтягивает он меня к себе одной рукой. — Жильё, виски, тебя.

— Иди ты к чёрту, Эйв, — толкаю я его в каменную грудь. И он, конечно, просто так не сдаётся. Но я всё же вырываюсь из его нежного захвата, когда слышу своё имя, произнесённое слабым голосом.

— Анна? Анна!

— Мистер Хант! — кидаюсь я к открывшему глаза отцу Эйвера. И пусть на самом деле он не сильно стар, сейчас я вижу умудрённого жизнью старца, но вкладываю в это слово скорее уважение к учителю, чем возраст.

— Анна, — гладит он моё лицо неверной рукой. — Вот так сюрприз! А я-то думал, больше никогда тебя не увижу. Кто это там с тобой? — слегка поворачивает он голову на выразительное покашливание Эйва. — Неужели мой сын?

— Привет, пап!

— Здравствуй, сынок!

— Как вы себя чувствуете, мистер Хант? — снова привлекаю я внимание к себе.

— Старым, деточка. Больным, дряхлым и старым. Я же теперь даже молот, наверно, не подниму. Да и не хочу, — отмахивается он и отворачивается, чтобы мы не видели заблестевшие в его глазах слёзы.

— Мистер Хант, — сжимаю я его руку, вдруг почувствовав себя той самой девчонкой, что он когда-то поучал в своей кузнице. — Такая сталь не стареет и не ржавеет, она просто устаёт. И вы обязательно поправитесь.

— У меня стойкое ощущение, что я чего-то не знаю, — огибает кровать Хант и задаёт свой вопрос мне, а не отцу: — Вы знакомы?

— Да она была в моей кузне чаще, чем ты, — хмыкает его отец. — Вот такая ирония судьбы, — сжимает он мою руку, — бог дал двух сыновей, и ни одному из них это оказалось не надо. А ты — девчонка, а впитывала мою науку, как губка.

Мне всё же приходится объяснить нахмуренному Эйву, как я оказалась в кузне его отца.

— Так вот откуда ты разбираешься в клинковом оружии, — не веря своим ушам, качает он головой. — И кофе, — доходит до него, и этим он ещё больше потрясён.

— Твоя мама лично научила меня его варить, — улыбаюсь я.

— Да ты просто… — не находит он слов.

— Создана для тебя? — издеваюсь я, наслаждаясь его смятением.

— Лопни мои глаза, — подаёт голос не менее потрясённый отец. — Неужели вы вместе? А я-то думаю, с чего у меня вдруг инфаркт? Вы же вместе? — переводит он взгляд с меня на Эйва.

— Да, пап, да, — опускает он глаза, а потом поднимает их на меня, словно ждёт подтверждения. — Мы вместе.

И мне так хочется возразить, даже не из вредности, а потому, что на самом деле мы пока каждый сам по себе. Мы не пара. Мы так не договаривались. Но расстраивать его отца выяснением отношений, которых ещё толком и нет, конечно, не собираюсь.

— Но вы же побудете ещё хоть денёк? — зорко следит его отец за нашими переглядками. — До того, как меня выпишут, понимаю, долго. Но хоть на один денёк? Габриэла всё просила, чтобы я пригласил тебя в гости, раз уж мы с тобой худо-бедно, а всё выяснили. Может, заедешь?

— Вы сговорились что ли? Ричард пригласил, теперь — ты.

— А этот засранец что, тоже тут крутится?

— Разумеется, — разводит руками Эйв, — он же здесь работает.

— Мы с ним поссорились. После свадьбы. Я же наговорил там его невесте по твоей просьбе. Вот уж не думал, что она послушается и что всё так получится. А она как с цепи сорвалась. Как была в подвенечном платье, так в такси и удрала. А он давай пытать, что я ей сказал. В общем, — машет он мозолистой рукой, — уже что вышло, то вышло.

И хоть нам совсем не хочется оставлять его, но приходит лечащий врач, и Эйвер отцу даже ответить ничего не успевает. Только «Увидимся!», а в коридоре мы вновь натыкаемся на Ричарда.

— Эйв, поверь, мне самому не нравится эта идея, но мать просила — я передал, — повторяет он просьбу Габриэлы. — У неё есть к тебе важный разговор.

Хант соглашается нехотя, но всё оказывается не так уж и плохо.

77. Анна

Не так уж и плохо, особенно к вечеру, когда все многочисленные родственники Габриэлы, наконец, разъезжаются. После шума и гомона, что создавали племянники и племянницы всех возрастов, становится непривычно тихо. А после душного дня — прохладно. И хотя солнце ещё не село, но спряталось куда-то за небоскрёбы цента, и здесь на окраине города от кучных облаков на землю легла благодатная тень.

Эйв, целый день провисев на телефоне, наконец, уединился с Габриэлой для того важного разговора, ради которого его пригласили. А мы с Ричардом сидим в маленьком садике за домом, где на кусочке запущенного и вытоптанного газона стоят старые кресла, и пьём чай.

— Как вы познакомились с Ивой? — интересуюсь я, после того, как он уже поделился своей нелёгкой историей противостояния с Эйвером, что тянется у них с самого детства, а я взамен рассказала, как мы познакомились. Начиная с работы в офисе, конечно. И о том, как я сдружилась с их отцом.

— Банально, — вздыхает Ричард. — Она потянула ногу. А я как раз дежурил в приёмном покое. Растяжение оказалось пустяковым. Я отправил её домой с тугой повязкой, три дня искал повод, чтобы позвонить. И не придумал ничего интереснее, чем справиться о её здоровье. Вот, собственно, с этого всё и началось.

— Насколько я помню, центральный офис её компании находится именно в вашем городе, но Ива вряд ли сидела на месте, — ковыряю я потрескавшуюся клеёнку на столике между нами. Интересно, она правда потянула ногу или Ричард пал жертвой её хитроумного плана?

— Так и было, — делает он глоток из большой керамической кружки, от которой давно не поднимается пар, но я всё равно чувствую запах бергамота и угадываю в тёмном напитке старый добрый Эрл Грей. — Первое время мы виделись нечасто. Раз в месяц, а то и реже, встречались в каком-нибудь баре выпить, поболтать, как старые приятели, но на этом, как правило, всё и заканчивалось. Ей было неловко, что я всё же брат Эйвера.

А моё воображение рисует эту историю совсем в иных красках: Ив держала его как запасной аэродром, не подпускала ближе, но и не отпускала, видя явную заинтересованность этого симпатичного, но скромного парня. И, зная их сложные отношения с Хантом, приберегала, как козырь в рукаве.

— А потом?

— А потом, — вздыхает он, — так вышло, что она проиграла подряд два дела.

— Проиграла Ханту?

— Одно — ему, но, мне кажется, за эти корпоративные сделки она и бралась только ради Эйвера, — удивляет он меня своей осведомлённостью. Всё же, отдать ей должное, она не держала его за дурака хоть в этом.

— Но разве она не корпоративный юрист?

— Чаще — да, но по духу ей ближе уголовное право. И второе дело — был как раз пересмотр приговора о пожизненном заключении. Новые улики позволили подать апелляцию, и она была настроена оправдать своего клиента.

— И проиграла?

— Борьба стала бесполезной. К сожалению, он умер, не дожив до конца процесса. И это сильно выбило из колеи Ив. Она очень переживала. Вот тогда мы и сошлись, — он делает ещё глоток и показывает на мой остывший напиток. — Может, принести горячий?

— Спасибо, Ричард, я наоборот ждала, когда он остынет, — доказываю я, что это правда, поднимая массивную кружку. У меня бледно-жёлтый настой из крупных листьев зелёного чая, который я окончательно обесцветила лимоном. Но зато освежает. И с удовольствием отпив чуть не половину кружки, я продолжаю свои вопросы.

— Вы решили встречаться?

— И даже больше. Мы решили жить вместе. Сейчас я понимаю, что мы поторопились, но тогда это казалось правильным решением. Я снял квартиру, чтобы нам обоим было удобно добираться. Ив поменяла работу, чтобы не мотаться больше по командировкам. И первые недели всё было прекрасно.

— Вы были счастливы? — интересуюсь я, пока он снова делает глоток.

— Не знаю. Может, нас просто всё устраивало. Сейчас я, правда, уже ни в чём не уверен. Но тогда мне казалось у нас всё хорошо… — он вздыхает. — Пока мы не начали ругаться.

Нет смысла даже спрашивать, кто был инициатором этих ссор.

— Ты не выглядишь человеком конфликтным, — усмехаюсь я.

— Я старался сгладить любой назревающий спор, — не улавливает он иронии. — Но это Ив раздражало ещё больше. С её темпераментом ей хотелось вызова, хотелось сумасшедших скандалов, потом страстных примирений. А меня это выматывало.

— И всё же ты сделал ей предложение? — искренне удивляюсь я.

— Да, но позже. Мы поторопились с этим переездом. То отношений было слишком мало, потом сразу стало слишком много. И тогда мы нашли средний вариант. Нам было уютно после разлуки. Когда Ив возвращалась из командировки или я брал подряд две ночных смены. После пары месяцев затишья, ей предложили повышение, и вот тогда Ив и заговорила о свадьбе.

Чуда не произошло. Всё же это была Ив. А я-то думала, что моя стройная теория вот-вот развалится. К сожалению, нет. Ив выбрала Ричарда не случайно и не сильно им дорожила, пока не поняла, что он не будет бесконечно терпеть её выходки. Она снизила накал и очень красиво и плавно подвела Ричи к принятию решения. Он даже считает его своим.

Но теперь я искренне беспокоюсь за Дэвида. Даже Ричарда с его закалкой и выдержкой это подкосило. Что будет с ранимым Дэйвом, если Ив так же поступит с ним?

Железобетонного Эйва она и то заставила расклеиться. Я хорошо помню его в боулинге. Он не просто напивался. Он страдал.

— Я брал больше смен, чтобы заработать на свадьбу, — продолжает пить чай и делиться Ричард. — Она тоже работала как проклятая. В общем, Эйвер прав: когда она сбежала, я всё искал виноватых. Поссорился с отцом, мечтал поехать и начистить рожу Ханту.

— Ты думал, она уехала к нему?

— Нет. Ведь она никуда не уехала. Заперлась в своей квартире, никого не хотела видеть и ни с кем не желала говорить. Не отвечала на звонки. Не открывала дверь.

— И тебе ничего не объяснила? — снова удивляюсь я. Что же такое передал ей на словах Эйв, что даже непрошибаемую, как кевлар, Иву Уорд пробило?

— Нет. Я до сих пор варюсь в этом горьком маринаде из обиды, разочарования и непонимания. И не могу это отпустить.

— Наверно, ещё прошло слишком мало времени, — строю я оптимистичные прогнозы, но и сама в них верю.

— Думаешь, это пройдёт? Само?

— Не знаю, — допиваю я свой чай. — Может, она просто не готова об этом говорить? Может, ей стыдно?

— Не смеши меня, — радует он меня своей усмешкой. — Ива и стыд — это несовместимые вещи, Анна. Но я понял главное: всё же она меня не любила. И мы слишком разные. Это всё бред, что противоположности притягиваются. Я для неё слишком скучный и правильный.

— А что чувствуешь ты?

Он думает, разглядывая грязную воду в затоптанном детьми надувном бассейне.

— Что это были какие-то неправильные отношения. По крайней мере, мне, кроме редких моментов душевной близости, они приносили одни страдания. Мне казалось, что я всё время делаю что-то не так.

— Или просто ей было не так? — смелое, конечно, предположение, но, мне кажется, не далека я от истины.

— Ей всё было не так. Она терпеть не могла моих шумных родственников. Её бесил этот дом. Не нравилась наша еда. Раздражала моя мать. Ив всё норовила делать по-своему. Даже пыталась заставить родителей сделать ремонт и всё здесь перестроить. Злилась и никак не могла понять, что они с отцом его не делают не потому, что не на что — я тысячу раз предлагал им даже свои деньги, — а дело в том, что некоторые люди не любят ничего менять. И я, увы, один из них.

— Мне тоже нравится приезжать туда, где десятилетиями ничего не меняется. Это так здорово. Словно возвращаешься в прошлое.

— Здесь выросло несколько поколений моих предков. Для меня здесь в каждой сколотой плитке, в каждом разрушенном камне словно оживает время, — с любовью оглядывается он вокруг.

— К сожалению, там, где ты видишь историю, некоторые люди видят лишь пыль и паутину, — философски замечаю я и тоже осматриваюсь. — Хотя убраться здесь действительно немного не помешает, поднимаю я брошенное у шезлонга полотенце.

— Да, этот беспорядок бесил Ив больше всего. Но эти дети, с ними нет никакого сладу, — забирает он мокрое полотенце и идёт повесить на ручку тачки, уткнувшейся в кучу песка. А я, пока он совершает свой поход, вспоминаю захламлённую квартиру Дэвида. Странно, но там Ив этого словно не замечала. Или им с Дэвидом просто было не до уборки?

— Мне кажется, если бы я не стал врачом, то обязательно выучился бы на историка или археолога, — возвращается Ричард в скрипучий шезлонг.

— Мне кажется, Рич, это правильно, что с Ив вы расстались, — наблюдаю я, как полотенце неумолимо сползает и всё же падает в кучу песка. — Обида пройдёт. Боль уляжется. И ты поймёшь, что рано или поздно, а вы всё равно разбежались бы, — легко нахожу я нужные слова, потому что искренне в этом уверена. — Вы такие разные. И совершенно друг другу не подходили.

— Ричи, Даниэлла приехала! — кричит с крыльца одна из его племянниц, смуглая девочка лет десяти. Сбегает с крыльца, подхватывает валяющееся полотенце. — Она ждёт тебя в машине! — и убегает в дом, сверкая голыми пятками.

— Я понял, Кармелла, — смущается Ричард.

— Новая подружка? — проницательно улыбаюсь я на его смущение.

— Скорее старая. Мы когда-то встречались, — ему неловко об этом говорить и оставить меня одну, но вижу, как хочется ему идти. — Ты не обидишься?..

— Иди, конечно, иди, — великодушно отпускаю я.

Он поспешно убегает, а я позволяю себе предположить, что, несмотря на эту историю со свадьбой, всё с ним будет в порядке.

А вот если Ива Уорд и Дэвиду разобьёт сердце, я лично придушу эту гадину.

78. Эйвер

— Кто это с Ричардом? — в окно кухни я наблюдаю вышедшую из машины жгучую брюнетку. И то, как нежно трётся об неё щекой Рич, не оставляет никаких сомнений, какого рода отношения их связывают.

А недолго ты страдал, братец! И дело вовсе не в Ив. В обиде, в позоре, что Ричарду пришлось пережить в церкви, а ещё его закусило, что всё же в этом был замешан я.

— Это Дэнни, — выглядывает из-за занавески Габриэла. И то, с каким теплом она это говорит, окончательно убеждает меня в том, что с Ричи всё будет в порядке. Хотя, кто бы спорил, конечно, он страдал. Ив не просто забыть. Даже я какое-то время промучился.

— А у вас с Анной всё серьёзно? — робко косится на меня Габриэла, не уверенная, что я отвечу. Как бы ни было, а передо мной она всегда робела. Всегда чувствовала свою вину.

— Серьёзнее некуда, — разворачиваюсь я спиной к улице.

— Я очень рада за вас, — теребит она занавеску. — Я просила тебя не рассказывать никому мой секрет, но с Анной можешь поделиться.

— Мне не нужно твоё разрешение, Гэби. Я бы рассказал ей всё равно. Потому что это не только твой секрет. Мне жаль, что пока мама была жива, вы не смогли об этом поговорить. Но она знала, всегда знала, что Ричард отцу не родной. И можешь не бояться рассказать ему. Думаю, для него это вряд ли что изменит. Как и для меня, как и для Ричарда. Отец вырастил нас, и неважно, что показывает тест ДНК. Ричарду он такой же отец, как и мне.

— Мне жаль, Эйв, очень жаль, что я соврала. Я его очень любила. И была зла, расстроена, убита этой беременностью. Не знала, что делать.

— Габриэла, — мотаю я головой, заставляя её замолчать. Второй час всё это слушаю. Но не могу её ни оправдать, ни простить. Только смириться. — Он был женат. И ты прекрасно это знала. И что ребёнок не его — тоже. Но это тебя не остановило. Не вымаливай у меня прощение, я его вряд ли найду сейчас. Что сделано, то сделано. Мы выросли, мама умерла, а жизнь продолжается. И прости, я пойду. Мы всё же заедем ещё раз в больницу и устроимся в гостинице. Не прими за невежливость, просто времени у нас немного, и тратить его ещё и на дорогу туда-сюда не хочется.

— Да, конечно, — кивает она. — Держи меня в курсе, если у вас будут новости.

— Обязательно.

И я специально спускаюсь не во двор, а выхожу на улицу с центрального входа. Якобы поставить Ричарда в известность, что мы уезжаем, но на самом деле всё же смутить его.

— Даниэлла, — представляет он свою подружку именно так, как я и рассчитывал. Смущённо.

— Ричард много о вас рассказывал, легендарный Эйвер Хант, — в отличие от Ричи девушка улыбается открыто, демонстрируя красивые зубы, и пожимает мою руку уверенно и по-мужски крепко.

— Представляю, — потираю я когда-то разбитый им подбородок.

— Нет, нет, он тобой искренне восхищается, — берёт она за руку совсем стушевавшегося Ричи. — Я знаю, что у вас натянутые отношения. Но он гордится, что у него есть такой брат.

И, услышав, что мы уезжаем, предлагает подвести нас с Анной до больницы.

— Я на смену. И вы меня совсем не затрудните, — смотрит на часы на изящном запястье. — У вас двадцать минут на сборы.

— Мы с Даниэллой вместе работаем, — малодушничает Рич, а может, осторожничает. На месте девушки я бы обиделся, но не мне судить, я и сам не нахожу слов, как представлять Анну. И, думаю, этот вопрос надо решить как можно скорее.

— О чём вздыхаешь, красавица? — подкрадываюсь я. Невыносимо хочу её поцеловать, но худенькая девочка лет десяти как раз вышла развесить на верёвке бельё, и я ограничиваюсь тем, что занимаю соседнее кресло и сжимаю тонкие пальцы Анны в своих.

— Как ты думаешь, а с Дэвидом у Ивы серьёзно? — спрашивает Ан.

— Трудно сказать. Но по моим ощущениям, им она дорожит больше, чем кем-то из нас. Со мной она всё время мерялась силами, Ричарда использовала, а над Дэвидом всегда подшучивала. Дразнила и не всегда беззлобно.

— Тогда у них действительно есть шанс, — заглядывает в свою кружку Ан, допивает остатки чая.

— Мне кажется, у них все шансы. Неужели Ричард тебе плакался? — презрительно морщусь и, хрустя льдом, вылавливаю из портативного холодильника бутылку воды.

— За что ты его так не любишь? — она наклоняется, чтобы посмотреть мне в лицо, пока я откручиваю пробку.

— Не знаю, Ан. За то, что он просто был. Рос, хорошо учился, делал успехи. За то, что нас невольно всё время сравнивали. Всё детство я над ним издевался, потому что он был рохля. Худой, хлипкий, безобидный. А во мне кипела ревность или обида, не знаю, но я терпеть его не мог. Меня бесило всё, что он делал лучше меня.

— Наверно, он в тебе и взрастил это упорство, — смотрит она, как жадно я глотаю холодный напиток.

— Только однажды он меня всё же побил.

— Не может быть, — удивляется она.

— Да. Представляешь. Разозлился. И так треснул меня башкой, что рассёк подбородок. И я упал, увидел эту хлещущую кровь, растерялся. А он подбежал мне помочь. В общем, вышло, что я лежу, он надо мной.

— Нокаут, — смеётся она.

— Но, но, нокдаун, — поднимаю бутылку, возражая. — Я встал. Но уже прибежали родители. Меня в больницу. Швы. Все дела. Но вот что странно, ведь я с тех пор больше не заедался. Как отрезало.

— А за что он так разозлился?

— У него пропала любимая черепашка. И он решил, что это я. И это, конечно, был я, но тогда меня и под пытками не заставили бы сознаться.

— Ты убил его черепашку? — ужасается она.

— Конечно, нет! Я выпустил её обратно в пруд, из которого он её и притащил. Уверен, она там до сих пор живёт. Так что я её, можно сказать, вернул на родину. Но Ричард так по ней убивался.

— Какая же ты сволочь, Эйв! — качает она головой.

— Да, определённо тебе со мной повезло, — лыблюсь я.

— Ах, ну да, — улыбается она коварно. И почему, понимаю, только когда она произносит свою следующую фразу. — Мы же вместе.

— Потому что мы вместе, Ан, — протягиваю руку, несмотря на её сарказм. — И что бы ты сейчас ни ответила, это ничего не изменит.

— А ты что-то спросил? — игнорирует она мою протянутую ладонь, но меня это мало беспокоит, я сам дотягиваюсь до её руки и зажимаю в своих ледяных от воды ладонях.

— Нет, — склоняю голову. — Потому что сейчас не время и не место. Но ты сама всё прекрасно знаешь. Не только вопросы, но и ответы на них. Ты создана для меня. И я был бы полным идиотом, если бы этого не понял.

Её глаза блестят так влажно и смотрят на меня так внимательно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать, что люблю её.

Но нет. Только не в этом месте. Не сейчас. Не так. Особенно после того, как я узнал, что это она и есть Роуз. Когда понял, почему никак не мог избавиться от её образа. Она была сама на себя не похожа. Волновалась. И эта косметика. И родинка, которую я не заметил, ведь она просто пряталась под слоем грима, как тогда, в день оперы.

И я дебил. Не узнал. Не увидел. Не запомнил. Но она ведь точно меня помнит. Но какова, а! Как держится! Ни бровью. Ни глазом. Ни намёком.

Хотя нет. Намёки были. И не будь я так зациклен на этом имени, ведь мог бы догадаться. С какой уверенностью она сказала про разбитые сердца, что я оставляю за собой.

Я знаю, любимая, когда-то я разбил тебе сердце. Но клянусь, я склею его. Соберу каждый крохотный осколок, залечу каждую ранку, оставленную своей неумелой рукой, и вымолю твоё прощение.

Она сокрушённо качает головой.

— Ты уверен, что на все твои вопросы я дам правильные ответы?

— Да, — убедительно киваю.

— Завидую я твоей самоуверенности, Эйвер Хант.

— Сомневаешься? Тогда я спрошу. Тебе хорошо со мной? — улыбаюсь, глядя, как она второй раз набирает воздуха в грудь, чтобы ответить, и так и не решается.

— Смотря что ты имеешь в виду.

— Пытаешься меня смутить? — улыбаюсь ещё шире, не сводя с неё глаз. — Я имею в виду всё. Тебе хорошо, когда я просто рядом?

— Да, — прикрывает она глаза, а потом поджимает в лукавой улыбке губы.

— А когда я не просто рядом? — задаю свой следующий вопрос. Она тянет, мнётся, но лишь потому, что знает, как я прав. — Разрешаю соврать.

— Да, — улыбается она.

— Тебе приятно слышать мой голос? Прикасаться ко мне? Вдыхать мой запах?

— Это всё феромон, — хитрит она.

— Пусть так, но это трижды «да», — я наклоняюсь через стол. — Ты скучаешь по мне, когда меня нет?

— Нет.

— Врушка, — легонько касаюсь губами её уха и не позволяю ей отклониться. — Но это всё, что я хотел спросить. И мы вместе, потому что я тоже скучаю по тебе. И схожу с ума, когда ты рядом. И я многого не знаю в этой жизни, но то, что ты моя — знаю точно, — отпускаю её, не позволяя возразить. — Сейчас нас ждёт Даниэлла, чтобы отвезти в гостиницу, но мы ещё продолжим этот разговор.

Поднимаюсь и подаю Ан руку, чтобы помочь встать. А потом прижимаю её к себе, когда она этого уже не ждёт. Веду пальцем по ключице, где остался крошечный ожог, и заглядываю в глаза.

— Ты моя, Ан. И не спорь. Моё всё: счастье, удача, вдохновение. Грядущее, прошлое, мечта. Океан, пасмурное небо и яркая тёплая осень. Всё, что я люблю и никогда не устану любить. Всё, что называют смыслом жизни. Но я скажу тебе это не сейчас. Сейчас я спрошу: мы вместе, Ан?

— Это слишком сложный вопрос, Эйв, — звучит её ответ.

79. Анна

— Это очень простой вопрос, Анна, — равнодушно оплачивает Хант два отдельных номера в гостинице, продолжая наш незаконченный разговор. — Но раз ты не знаешь на него ответ, значит, я слишком рано его задал.

— Хочешь, чтобы я подумала? — уверенно беру с конторки свой ключ-карту. Вижу, как играет он желваками, как расстроен, разочарован. И он взял раздельные номера. Но это мелочи, было бы ещё хуже, если бы я сказала «нет».

— Нет, — качает он головой и подхватывает мой чемодан, чтобы донести до комнаты. — Сколько бы ты ни думала, это ничего не изменит. Мне кажется, не в этом дело.

— Есть кое-что из-за чего я не могу сказать «да», — нагоняю я его у лифтов.

— Я понимаю, — качает он головой, но на меня не смотрит. — Или мне кажется, что понимаю. Только не говори, что дело в Ривере.

— Нет. Дело не в Ривере. Но, наверно, тебе нужно кое-что о нём знать, — лезу я в сумку и подаю Эйву бирюзовую коробочку, когда за нами закрывается дверь лифта.

— Настолько «нет», — открывает он и отворачивается, словно его ослепило до боли, — что ты даже носишь это кольцо с собой?

— Я ношу его, потому что Том не взял его обратно, — убираю подарок в сумку.

— Не оправдывайся. Ты имеешь право сомневаться, — вздыхает он, явно не в силах сдержать этот тяжёлый вздох.

— Я не сомневаюсь. И уж тем более не оправдываюсь. Дело не в нём, Эйв.

— Но он же дал тебе время подумать. А значит, надеется. А значит, ты дала ему повод для надежды, как дала его мне, — в его голосе звенит металл, но он плохо скрывает обиду.

— Всё намного сложнее Эйвер, чем кажется на первый взгляд, — дверь открывается на нужном этаже, и я делаю шаг, словно пересекаю черту, за которой теперь всё будет по-другому.

Но Хант меня больше не хочет слушать. И я больше не стараюсь за ним угнаться. Это выглядит жалко и виновато, а я ни в чём перед ним не провинилась и не собираюсь кричать ему в спину на ходу, за что я его так и не простила. Я просто иду с такой скоростью, как мне комфортно. И застаю у номера только свой чемодан.

Это вовсе не больничная гостиница, хоть отель и находится в шаговой доступности от неё. И не третьесортный номер, а люкс с балконом, шикарным видом и даже роялем посреди гостиной. Но мне не жаль, что я проведу в нём эту ночь одна. Мне жаль, что я два раза сказала, что дело не в Ривере, но Эйв этого так и не услышал.

После душа наливаю себе бокал вина. Я знала, как это будет тяжело, но я честна с собой и с ним поступила честно. Это всё же стоит между нами: его смех, моя боль. И как бы я его ни любила, я не простила. И не хочу строить отношения на таком хлипком фундаменте. И перестану себя уважать, если не доведу свой план до конца. Если Эйв не поймёт, значит, что бы ни утверждала наука, нам не суждено быть вместе. Любовь намного сложнее, чем биохимические реакции. А отношения людей строятся не на одной любви.

С вином или без, а всё же сидеть одной в номере, когда вечер едва начал опускаться на город — невыносимо. Я иду проведать мистера Ханта.

Он мирно спит, а я снова и снова гоняю по кругу события последних часов.

Я упустила свой шанс или ещё не всё потеряно? Он признался мне в любви или, как обещал, сделает это потом? Или всё это уже в прошлом и пора начать забывать всё, что было, и не строить никаких планов. Хант опять закроется, спрячется и не вернётся. Господи, как же с ним сложно. А со мной, наверно, ещё сложнее.

Нет, думать об этом просто невыносимо. И, главное, бесполезно. И я решаю потратить этот вечер не на самокопание, а с пользой. И работа сейчас для меня — настоящее спасение.

Открываю в «облаке» список адресов участников группового иска. Раз уж выпала возможность поговорить с кем-то из них в другом городе лично, почему бы не использовать эту возможность. Йорн тоже должен навестить за сегодня несколько заявителей. Завтра после обеда первое слушание. Если всё будет нормально, Эйвер проведёт его сам, если не успеет вернуться — его проведёт Йорн. Но сидеть и ныть в любом случае не в моих правилах.

И приветливо мигнувшее фарами такси везёт меня по нужному адресу.

Первое, что бросается в глаза, когда долго слушавшая меня из-за двери пожилая женщина всё же её открывает, — это запущенность. Яркие оранжевые коробочки с лекарствами, что стоят прямо на столе, кажутся здесь единственными новыми вещами.

— Простите, миссис Хьюллет, за настойчивость, — сажусь я на предложенный стул. — Я вас надолго не задержу.

Но, глядя, как она шаркает тапочками по стёртому до дыр ковру, как наливает трясущейся рукой воду в сколотую кружку, никак не могу найти нужные слова, и все жёсткие принципиальные вопросы, что я хотела задать, застревают в горле.

— Мне нужно выпить таблетку, — она долго внимательно рассматривает этикетки, открывает один из пузырьков и вытряхивает в руку две пилюли.

— Это ваши собаки? — наконец нахожу я за что зацепиться, увидев на стене фотографии забавных лохматых дворняг.

— Это Джудит, — запив таблетки, она тыкает в рамку пальцем. — А это Купер и Чарли, её мальчики. Сан Дэнс — подружка Купера, а Сторми Уэзер — их девочка.

— И все они живут с вами? — задаю я глупый вопрос, но меня оправдывает лай на заднем дворе дома.

— Нет, — садится она за стол, рядом со своими таблетками. — Все они давно в лучшем мире. Со мной живут Стен, Шалли и Шарлотта, но сейчас они у сестры.

— А их фотографии есть?

— А зачем? — удивляется она. — Ведь они ещё живы.

Я многозначительно киваю. Ладно, у каждого свои причуды, не мне судить.

— Скажите, миссис Хьюллет вы добровольно подписались под этим иском по поводу некачественных таблеток? Вы правда почувствовали дискомфорт, когда начали их принимать?

— Может да, а может, нет, — пожимает она плечами. — Но сестра сказала, что на эти деньги мы могли бы купить кусок земли и устроить на нём собачье кладбище.

— Простите, собачье кладбище?

— Да, а я бы ухаживала за могилками. У меня есть чудный сорт азалий как раз для таких тихих мест. Мы даже поговорили с местными властями, и нам предложили на выбор несколько уютных уголков. Если только мы найдём деньги, то смогли бы хоронить своих малышей рядом, и даже после смерти они бы не расставались.

Я с опаской вглядываюсь в фотографии. Нет, эти псины явно прожили долгую жизнь, а значит хозяйки их любили. Но мечтать о кладбище…

— Вы бы согласились приехать на слушание и дать показания, миссис Хьюллет? — на всякий случай спрашиваю я.

— Боюсь, что мой лечащий врач вряд ли это позволит.

— Да, конечно, — поднимаюсь я. — Ещё раз спасибо за беседу.

Она провожает меня до двери. И я называю таксисту следующий адрес.

В шикарном доме на тенистой алее дверь мне не открыли, хотя в этом богатом особняке ухоженного спального района явно кто-то был.

— Мисс, не настаивайте, — бросив на крыльце какой-то инструмент, идёт ко мне мужчина из соседнего палисадника. — Мистер Вайлвуд не открывает незнакомым людям и без предварительной договорённости.

— Но я прилетела с ним поговорить, потому что его имя стоит в групповом иске и мне нужно уточнить кое-какие детали.

— Мне жаль, мисс. Попробуйте связаться с психоаналитиком, которого он посещает. По крайней мере, мужчина, что был до вас, поступил именно так.

— Такой высокий, с рыжей бородкой?

— Вроде да, сейчас, — приглашает он за собой. — Я принесу вам визитку.

Я иду к дому соседа и вижу, как внимательно за мной наблюдает из-за шторы хозяин дома.

— Вот, — протягивает он скромный белый прямоугольник.

— Благотворительный фонд Этель и Оливера Ривер? — на всякий случай уточняю я вслух и достаю телефон, чтобы сделать снимок. — Вы позволите?

— Можете забрать, — отмахивается он. — Поддержка людей с психическими отклонениями и финансирование проектов по изучению редких психических заболеваний. Это мне вряд ли когда-нибудь пригодится.

Я забираю визитку с благодарностью и ищу указанный электронный адрес прямо в такси.

— Куда дальше, мисс? — оборачивается терпеливый водитель.

— Одну секундочку, — листаю я главную страницу, и фотография основателей фонда не оставляет сомнений. — Один звонок.

Водитель согласно кивает, а я набираю Моргана.

— Йорн, ты ездил сегодня к кому-нибудь по иску?

— Да, я всё в подробностях рассказал Эйверу. Он разве не с тобой?

— Мы об этом не говорили. Скажи, ты не заметил ничего странного?

— Например? — удивляется Йорн.

— Просто я была здесь всего по двум адресам, и в одном случае женщина мечтает построить собачье кладбище, во втором — мужчина ни с кем не общается без своего психоаналитика.

— Вам что там с Хантом нечем заняться? — гнусно хмыкает он. — Но, как ни странно, у меня тоже кое-что есть. Я бы и не заметил, но вот Клара в одном доме увидела, что в огромных книжных шкафах все книги стоят корешками вовнутрь. В другом — был наглухо заложен камин. А в третьем — хозяин ни разу на нас не посмотрел. Как сказала его жена, у него боязнь зрительного контакта.

— Чёрт, Йорн, пробей их пожалуйста, по базе вот этого фонда, — отправляю я ему ссылку. — Кажется, я всё же нашла, что связывает всех этих людей из группового иска. Ривер выбирал их не просто так.

— Но если это психические отклонения, эти люди не имеют право… Бельгийские вафли! Это что, родители Томаса Ривера?

— Да, Йорн. И, честно говоря, я и сама в шоке. Звони, как будут новости.

И он перезванивает, когда мы уже подъезжаем к гостинице.

— А ты вообще в курсе, что это международный фонд? — довольный голос Йорна не оставляет сомнений, что он что-то накопал.

— Не тяни.

— В общем, Ан. Эти люди признаны вменяемыми, — это я тебе своими словами. — То есть дееспособны и имеют право выступать в суде.

— В этом я даже не сомневалась. А что по фонду?

— В том то и дело, что фонд отказал им в помощи. Я проверил наобум несколько десятков фамилий. И в трети случаев они обращались, но получили отказ.

— И Ривер выбрал их из нескольких миллионов пациентов, сравнив базы данных и решив восстановить эту несправедливость таким образом?

— Видимо, да, — даже вижу, как Йорн пожимает плечами и почёсывает свою белёсую щетину. — Думаю, кроме Ривера тебе никто не ответит на этот вопрос. Что там отец Ханта?

— Пару часов назад всё было хорошо. Если к утру его состояние не ухудшится, мы прилетим.

— Ну и славно, а то я Ханту дозвониться не смог. Но подозреваю, он готовится к суду, да?

— Йорн, — сокрушённо качаю головой. — Он не звал меня с собой. Я напросилась, потому что лично знакома с его отцом. И полетела бы всё равно с ним или без него. Его отец относился ко мне как к дочери, которой у него никогда не было. И мне было важно увидеть его и поддержать.

— Неужели поссорились? — делает он свои выводы из моей речи, не особенно церемонясь. — Опять из-за Ив? Или ты нашла новый способ свернуть ему кровь? Он зол как чёрт.

— Это так ты не смог дозвониться?

— Ладно, ладно, поймала, — смеётся он. — Горячей вам ночки. До завтра! — и отключается.

«Горячей ночки! Как же! — еду я в лифте на свой поднебесный этаж. — Скорее, горячего душа. А постель меня сегодня ждёт явно холодная».

— Простите, мисс, — останавливает меня на выходе служащий отеля. Уточняет, в каком я живу номере, и, подведя к диванчику в холле, просит ответить на какие-то дурацкие вопросы.

80. Анна

— Нет, я не пользовалась бассейном. Да, мне нравится, что при спортзале есть бесплатный хамам. СПА-услуги тоже оставили меня пока равнодушной, но, если бы у меня было побольше времени и я приехала не по печальному поводу, возможно, я бы посетила ваш СПА-салон.

Он начинает что-то спрашивать про тренажёрный зал, но его прерывает на полуслове другой служащий. И, может, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, что тот подал ему условный знак, что меня можно отпускать, так резко на полуслове оборвал первый свой незаданный вопрос, извинился и тут же слинял.

Ну, если это опять Ривер, прибью его на том самом месте, где обнаружу. Оглянувшись по сторонам, я с опаской прислушиваюсь у двери. И, чёрт побери, из моего номера звучит музыка.

Делаю глубокий вздох и распахиваю дверь.

Свечи, свечи, свечи… первое, что бросается в глаза. Горящие свечи и лепестки роз. Но по центру комнаты у рояля стоит не Ривер.

— Эйв?

Дверь мягко захлопывается у меня за спиной. А Хант, вытянувшись по струнке в костюме с иголочки, делает ко мне шаг, не давая опомниться.

— Это, наверно, глупо, но наши чувства… мы не можем их контролировать, — не сводит он с меня глаз, держа руки за спиной.

Этого не может быть! Просто не может быть, что он помнит. Это же моя речь. Мои слова, что я сказала ему в том проклятом спортзале.

— Но они откуда-то приходят и… мы чувствуем, что мы чувствуем…

Меня пробирает до костей от его голоса и внимательного серьёзного взгляда. Я так долго повторяла эти слова, прежде чем сказать, и так часто после, что продолжаю невольно, делая к нему шаг:

— Я не хотела тебе говорить, потому что для тебя это, наверняка, ничего не значит. Но ты скоро уедешь, и я подумала: а вдруг я пожалею, что не сказала…

— Вдруг для тебя это важно. Или когда-нибудь, пусть не сегодня, но будет важно… — подхватывает он. — Прости, я так много говорю, но это нервное. На самом деле я хотел сказать только это: Анна Ривз, я люблю тебя!

— Эйв, я… — Чёрт! Я же должна рассмеяться ему в лицо. Откуда эти проклятые слёзы?

А он достаёт из-за спины мягкую игрушку. Господи, где он взял эту лягушку? У неё косят глаза, но она так счастливо улыбается во весь рот. И так забавно машет лапками, когда он её покачивает, что я хмыкаю. Он повторяет, а когда я поднимаю глаза, сводит свои к переносице точь-в-точь как эта квакушка и всё же заставляет меня улыбнуться. А потом посмотреть на него снова и засмеяться в голос.

— Хант, — отмахиваюсь я. И отворачиваюсь, потому что сквозь смех всё равно текут эти проклятые слёзы.

— Прости меня, — обнимает он меня сзади и вручает игрушку. — Клянусь, я побежал тогда за тобой, я тебя искал, я хотел извиниться, сказать что-нибудь в своё оправдание.

— Я пряталась под лестницей. Но ты… — я не могу говорить, меня душат рыдания. — Ты…

— Мне сказали, что это розыгрыш. А потом, когда я пытался тебя найти, назвали имя Роуз. Понимаешь? Роуз, — разворачивает он меня к себе. — Я ничего не забыл, Ан. И я клянусь, что никогда не забыл бы эту родинку, — вытирает он мои слёзы, но её не было видно под слоем косметики. Не видно, понимаешь?

— Я ненавижу тебя, — прижимаюсь я к нему. — Ненавижу, Эйвер. За то, что ты заставил меня это пережить. За это унижение. За то, что я так и не смогла тебя забыть.

— Но я тебя тоже не забыл. Хоть и не смог найти. Хоть и не узнал. И я не простил себя за тот поступок. Я повёл себя как дебил. И хоть я уже давно не тот восемнадцатилетний парень… Прости меня, Ан!.. И, кстати, я только что признался тебе в любви, а ты рассмеялась мне в лицо.

— Хочешь сказать, мы квиты? — задираю я голову, чтобы на него посмотреть.

— Хочу сказать, что я люблю тебя, — упирается он лбом в мой лоб. — Люблю. И для меня нет ничего важнее, чтобы ты была со мной. Мы же вместе?

— Нет, — уверенно качаю я головой, глядя прямо ему в глаза.

Вижу, как он замирает. Застывает восковой статуей Эйвера Ханта.

— Нет? — словно не веря своим ушам, переспрашивает он. — Но я…

— Нет, — зло откидываю я в сторону ещё зажатую в руке игрушку и делаю шаг назад.

Он качает головой, словно не может поверить, сглатывает, облизывает губы, выдыхает, отворачивается. Мучительно, с трудом, со скрипом принимает эту истину.

— Ну, как тебе?

— Херово.

— Уверен? Не хочется посмеяться?

— Ан, — снова этот тяжёлый медленный выдох куда-то в потолок. — Чёрт! Я думал… — он засовывает руки в карманы, и вижу, как там сжимает их в кулаки. — Прости, что… — мучительно подбирает он слова, но, так и не найдя, что сказать, идёт к двери. — Прости. Спокойной ночи!

— Эйв! — окликаю я. Он останавливается, но не поворачивается. — Я люблю тебя, Эйвер Хант!

Он разворачивается так медленно, что мне кажется: это время замедлило свой ход для нас. И смотрит так внимательно, словно ждёт, что сейчас я рассмеюсь.

— Не того мальчишку, в которого когда-то влюбилась, наглого, заносчивого, самонадеянного, а того Эйвера Ханта, которым ты стал сейчас. Со всеми твоими принципами, феромонами и недостатками. Такого, какой ты есть. Наглый, заносчивый и самонадеянный. Видел бы ты сейчас свою рожу, — улыбаюсь я. — И вот теперь мы точно квиты.

— Ну и кто ты после этого? — разводит он руками.

— Твоё вдохновение, счастье и удача. Твоё будущее, прошлое и твоя мечта…

— Моё пасмурное небо, — подхватывает он. — Океан и яркая тёплая осень. Всё это ты. Та, кого я люблю и, клянусь, никогда не устану любить.

— Мы не вместе, Эйв… потому что я — твоя.

— Нет, мы вместе, Ан, — обнимает он меня за талию, привлекая с себе, — потому что я — твой. Наглый, заносчивый и самонадеянный, но весь, без остатка, твой.

81. Эйвер

Оплавленные свечи. Жухлые лепестки роз. Пустые бутылки. Разбросанные вещи.

Утром всё это выглядит не так романтично, как вчера вечером. Но всё это не имеет значения. Потому что главное, что приносит с собой это утро — невероятное ощущение полноты жизни.

Правильности. Совершенства. Красоты.

И робкий солнечный свет, что проникает сквозь незашторенные окна. И плавные изгибы одеяла, что обрисовывают её фигуру. И рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. И лёгкий сонный румянец, что украшает её нежную кожу. Всё это совершенно. Идеально. Абсолютно.

И я улыбаюсь как дурак, лёжа с ней рядом в этой тишине, потому что абсолютно, безбрежно, бесконечно счастлив. Я любим. Я люблю. Что может быть лучше?

Это чувство волной выталкивает меня с кровати, подхватывает пушинкой в водоворот жизни, и я бегу по улице к ближайшей кофейне просто потому, что не в силах усидеть на месте. Мне кажется, если я повыше подпрыгну, то взлечу. И сонные хмурые люди улыбаются, глядя на меня.

Горячий кофе. Свежая выпечка. Ставлю всё это на стол. Не хочу будить свою девочку, ведь мы уснули несколько жалких часов назад. И не могу работать, глядя, как шелковистая ткань обнимает её за талию. Зная, что под этим тонким одеялом на ней ничего нет. Буквально ощущая, как упруга, горяча со сна её кожа.

Это сильнее меня. Я сбрасываю одежду и, откинув одеяло, скольжу рукой по шелковистой ягодице. Такую податливую и сонную заставляю её немного развернуться и касаюсь языком мягких складочек, что ещё влажны и слегка припухли после ночи любви. Я раздвигаю их языком, облизываю, ласкаю, то устремляясь вглубь этого тугого бутончика, то прикасаясь к самому краешку, там, где в бархатистых лепестках прячется бугорок всех её тайных желаний.

И она раскрывается, выгибается мне навстречу. Слегка покачивается в такт моих скользящих движений. Чутко прислушиваюсь к её неровному дыханию, ловлю каждый её сдавленный стон. Я знаю, знаю, любимая, как уже хочется тебе почувствовать меня в себе. Как и мне хочется погрузиться в глубину твоего наслаждения. Но ласкать тебя губами, поглаживать, проникать языком, изнывая от желания и ощущать, как ты подрагиваешь, упруго сжимаешься в ответ, что ты доверяешь, принимаешь, открываешься, готова — дороже моих вопящих инстинктов. И я готов продолжать бесконечно, но чувствую, как требовательно, отчаянно она уже дрожит.

Нежно глажу гладкой плотью по трепещущим складочкам, чуть-чуть дразню, когда мучительно она подаётся ко мне, и мягко, уверенно вхожу, заставляя её издать не стон — хриплый вожделенный рык.

Плоть к плоти. Каждой клеточкой осязающие друг друга, они уже существуют где-то без нас. Трутся, стонут, поглощая вибрации друг друга. Упиваются этим единством. Наслаждаются этой возможностью, этим даром природы принадлежать друг другу именно так. Ощутить во всём своём совершенстве красоту физической близости и, наконец, раствориться друг в друге где-то за пределами этих тел, корчась в муках упоительного экстаза.

— А-а-а! Твою мать! — не выдерживаю я, прижимая её к себе. И сила, что выплёскивает в неё моё семя и не даёт мне сдержать этот вопль, воронкой утаскивает меня в такие глубины, где я понимаю, что не люблю её — я её боготворю. Что я дышу ей, живу и умру тоже только ради неё.

— Ан, — обхватываю я её, прижимаясь к влажной спине. И меня трясёт уже не от возбуждения, от счастья, что я её всё же нашёл. И какого-то суеверного неоправданного страха, что ведь всего этого могло не случиться. — Не знаю, зачем я вообще жил без тебя.

— Чтобы однажды встретить меня, конечно, — усмехается она. И я её отпускаю, но только чтобы она развернулась и обняла меня, устроившись на моих коленях. — С добрым утром, мой ненасытный.

— С добрым утром, красавица, — аккуратно кладу между нами одеяло. И поясняю на её вопросительный взгляд: — Иначе это никогда не закончится. А я принёс тебе завтрак.

— Тогда давай завтракать, — целует она меня в уголок губ, но потом передумывает и захватывает в плен мои губы, заигрывает с языком, кокетничает с его влажным кончиком.

— Я же говорю, это никогда не закончится, — переключаюсь я на её налитую грудь, на дразнящие соски. Моментально затвердевшие, набухшие, требующие ласки.

— Нет, ты прав, — отступает она, улыбаясь на ощущаемую даже через толщу одеяла плотность. — Иначе у тебя ни на что не останется сил.

— У тебя не останется, — улыбаюсь я, вручая ей кофе. И, не найдя ничего другого поблизости, расстилаю на её коленях халат с фирменной эмблемой отеля и вручаю булочку.

— Что это такое? — рассматривает она тонкую запечённую корочку.

— Это бриошь. По крайней мере, так мне сказали во французской кондитерской на углу.

— Вкусно, — с набитым ртом она роняет на халат крошки. И если есть что-то умилительнее того, как она спит, то это то, как она ест. — Какие у нас планы?

— Сейчас посмотрю, что там с расписанием и билетами, — встаю я с кровати. — Проведаем отца и, — наклоняюсь, чтобы поцеловать её в плечико, — летим домой.

— А суд? — беззаботно отхлёбывает она из стакана кофе, но смотрит так, словно ждёт каких-то новостей.

— Думаешь, Йорн не справится?

— Уверена, что справится. Тем более с такой подготовкой.

— Но? — допив свой кофе, выкидываю стакан.

— Думаю, лучше бы нам успеть.

— Как скажешь, — открываю информацию о билетах. — Вылет каждые два часа. Значит, всё будет зависеть от того, как себя чувствует отец и… — смотрю, как она задумчиво рассматривает эмблему отеля, — и от того, как быстро ты соберёшься.

Она сгребает халат, чтобы не рассыпать крошки и, смерив меня уничижительным взглядом, исчезает в ванной. И даже закрывает защёлку. Умная девочка. Удержать меня в рамках рядом с ней так не просто.

Но все мои вещи в другом номере, и, крикнув ей, чтобы меня не теряла, ухожу собираться туда.

— Вот ты больной, взять два номера, — качает она головой, когда я сдаю ключ от второго.

— Я гордый и упрямый.

— Нет, ты сумасшедший, — смеётся она.

Затянутая в броню строгого костюма и от того только ещё более желанная. Я просто не могу, когда она рядом, завожусь даже не с полпинка, я просто перманентно на взводе.

Я схожу от неё с ума. Держу её за руку на улице. Целую в лифте. И даже стоя у постели отца, не могу отказать себе в удовольствии — положить руки на её плечи. И бессовестно гладить большим пальцем по шее, пока она сидит и внимательно слушает лечащего врача.

К счастью, благоприятные прогнозы оправдались. И после врача, поболтав с отцом, Анн встаёт. Пришло время прощаться.

— Ну, давай держись! Теперь всё зависит только от тебя, — обнимаю я своего родителя.

— Не дождётесь, — улыбается он сквозь слёзы и грозит мне узловатым пальцем: — Звони. Хоть иногда. А то знаю я тебя: работа, карьера, некогда, дела.

— На это, надеюсь, я выделю время в своём плотном графике, — нарочито смотрю на часы и тоже улыбаюсь.

Анну отец обнимает куда как теплее и крепче, чем меня. И даже не знаю, каких богов благодарить за то, что послали мне её. Эту рыжую, которая совсем и не рыжая, но вредная, словно натуральной рыжей родилась.

— Домой? — сжимаю её руку, пристёгивая ремни безопасности в самолёте.

— К тебе или ко мне? — усмехается она.

— А у тебя жёсткий матрас? — парирую я. И, вспоминая ту встречу, в больнице, вдруг понимаю, что именно она сказала мне в тонущей машине. «Я люблю тебя!» То, что однажды я уже слышал, но не запомнил.

Я люблю тебя. И мир словно становится шире. Как жаль, что тогда я этого действительно не услышал. А может, и нет, потому что сегодня мне точно не о чем жалеть. С ней рядом я забыл даже о своём феромоне.

И словно в насмешку над моей беспечностью, надо мной склоняется стюардесса, чтобы принять заказ по меню.

Ан показывает пальцем, задавая уточняющие вопросы. А я со всей силы вжимаюсь в спинку кресла, потому что аккуратная причёска девушки от меня в каких-то нескольких дюймах.

— Это всё? — поворачивается она ко мне.

— Всё? — гляжу я на Ан. И только убедившись, что она спокойна и согласно кивает, поднимаю взгляд на стюардессу. — Да, спасибо.

— И вам, — улыбается любезная, но не более того девушка.

Но облегчённо я всё равно выдыхаю, только когда она уходит.

А когда приносит нам закуски и по стаканчику кофе, снова пристально слежу за её реакцией. Не раз случалось мне выходить из самолёта с номерами телефонов стюардесс. Случалось и большее, иногда даже во время полёта. Но или присутствие Ан на неё так влияет, или… что-то опять происходит с моим феромоном, о чём я не знаю.

— Дэйв, — звоню я из зала прилёта, пока Ан говорит по телефону с Йорном. И стараюсь выглядеть беззаботным. — Ты там как? К суду готовишься?

— Как отец? — отвечает он мне вопросом на вопрос.

— Лучше. А ты откуда знаешь? — удивляет он меня своей осведомлённостью.

— Ричард звонил Ив. Рад, что всё обошлось. Что у тебя?

— Всё хорошо. Дэйв, ты случайно ничего не хочешь мне сказать? — кошусь я на девушку, что, осматриваясь по сторонам, встаёт ко мне так близко, что даже простая любезность велит мне отодвинуться, а уж привычка — отпрянуть на безопасное расстояние как можно скорее. Только я не делаю ни того, ни другого.

— Да вроде нет, — отвечает Дэви и замолкает, пока я оборачиваюсь к Ан, что машет руками, что-то поясняя в трубку. И жду реакции девушки, что почти касается моей груди затылком.

— Ой, простите, — наконец, понимает она, что здесь кто-то ещё кроме неё стоит.

— Ничего, — я даже приветливо улыбаюсь. Но она отходит равнодушно и снова крутит по сторонам головой.

— Эйв? — переспрашивает Дэвид. — А что?

— Не знаю. Ничего. Ну ладно тогда, давай! Созвонимся!

— Да, конечно, — соглашается он поспешно и отключается. И опять это странное чувство, когда что-то мне не понравилось в его голосе, заставляет меня даже вернуться к последней встрече и задуматься. Ведь что-то уже тогда было не так. Что?

— Я не могу с тобой поехать, — возвращается Ан, выводя меня из задумчивости, и тяжело вздыхает.

— Что-то случилось? — обнимаю я её двумя руками. Знаю, время поджимает, но мне плевать на всё, кроме того, чем она расстроена.

— Йорн уже в суде. Мой отец тоже. А Клара сказала, что в офисе меня третий час ждёт курьер и отказывается оставить пакет, и отказывается уйти, пока я его не получу.

— Значит, поехали в офис.

— Нет, Эйв. Ты езжай в суд, потому что Йорн всё же на взводе и очень надеется, что ты успеешь. А я в офис за пакетом и присоединюсь сразу, как смогу.

— Хорошо, — прижимаю её к себе. — Сегодня ты в меня веришь?

— Я всегда в тебя верю, Эйвер Хант, — улыбается она, когда я сажаю её в такси.

И вкус её поцелуя ещё хранят мои губы, пока я иду в другую машину.

82. Анна

— Это всё? — растерянно развожу я руками, когда курьер даже не предлагает мне расписаться в накладной.

— Да, мисс Ривз, спасибо, — кланяется Юджин, который сегодня принёс не цветы, а большой запечатанный безликий конверт.

— И от кого это?

— Вы знаете, мисс Ривз, — виновато пятится он, — но я просто нашёл его.

— Значит, аноним, да? — усмехаюсь я.

— Совершенно верно. Всего доброго, мисс Ривз, — улыбается он и исчезает в направлении лифтов.

Я вскрываю плотную бумагу, уже точно зная, что внутри.

Документ, подтверждающий качество субстанции, проведённый независимой экспертизой. Со всеми оригиналами печатей и подписей. Документ, который доказывает, что скачок напряжения и сбой в работе конвейера не привёл к ухудшению качества субстанции. А значит, оснований для иска просто нет. И Ривер прислал мне его, потому что исполнил своё обещание, что всё закончится, если я соглашусь. Ведь я согласилась. Пусть не на то, что он предлагал изначально, но ведь он принял мои правила игры. И я согласилась на его предложение не выходить за него замуж. Я сказала «да» и он прислал документы, на основании которых с компании моего отца снимут все обвинения. А ещё приложил список участников иска.

Уже в такси я внимательно всматриваюсь в даты, что написаны напротив каждой фамилии и, пожалуй, это единственное, чего не понимаю. Что они означают, две даты, разница между которыми то меньше месяца, то почти год? Но думаю, раз Ривер прислал мне этот список, то ответит мне и на этот вопрос.

Том сдержал своё слово. С такими доказательствами это дело рассыплется как карточный домик. Его просто закроют. И забудут. Без последствий. Навсегда. И всё, наконец, закончится.

Что бы ни происходило, это уже неважно. Хотя и интересно было бы посмотреть на их противостояние — Ханта и Ривера. И Хант однозначно победил бы, ведь с этим делом он разобрался даже без моей помощи. Но у меня в руках то, что сводит на нет все эти бессмысленные усилия.

И я уверенно, радостно вхожу в зал суда с твёрдым намерением, наконец, положить этому конец.

— Простите, мисс, — прямо у дверей останавливает меня мужчина в полицейской форме.

— Я сотрудник адвокатской конторы «Морган & Хант», — автоматически представляюсь я, ничего не понимая. Перевожу взгляд с его значка в зал и застываю в ужасе. Там полно полицейских. Все зрители вскочили со своих мест и стоят. И где-то там, далеко, на своём судейском месте озабоченно поправляет массивные очки судья.

— Что… что происходит? — протискиваюсь я в плотной толпе, даже не зная, что думать, только безумно волнуюсь, потому что это не может быть ничем хорошим. И наконец оказываюсь в первых рядах. И единственное, что вижу: как рослый полицейский застёгивает наручники на запястьях Тома.

— Томас?!

— Вы слышали ваши права? — равнодушно продолжает выполнять свою работу дородный детина в тёмно-синей форме.

— Да, сержант, — отвечает Ривер, как всегда, спокойно.

— Эйв! — наконец вижу я Ханта. — Эйв, что происходит?

— Анна! — бросается он ко мне, и его невозмутимость совершенно не вяжется для меня с происходящим.

— Покушение на убийство первой степени, — опережает его с объяснениями отец.

— Папа? Что?! Как? — поворачиваюсь я к нему, пытаясь осознать услышанное.

— Он пытался убить тебя, сбросив на машине с моста, — сухо, безразлично поясняет отец, пока в расступившейся толпе полицейские ведут Ривера к выходу.

— Нет, — пячусь я от отца и, опомнившись, бегу вслед за конвоем. — Том!

Он останавливается и даже разворачивается, несмотря на то, что его подталкивают в спину.

— Я ни за что не причинил бы тебе вреда.

— Я знаю. Том! — пытаюсь я пробиться к нему. Но его уводят насильно, а меня удерживают крепкие руки Ханта.

— Ан!

— Убери руки! — вырываюсь я. — Что ты творишь, Эйв?

— Ан, послушай, — отпускает он.

— Это так ты решил меня обезопасить? Посадить его в тюрьму?

— Он заслужил. Давно нужно было это сделать, — пугает меня его непроницаемое лицо.

— После того, как обещал мне, что не причинишь ему вреда? — шарахаюсь я от него, но натыкаюсь на отца. — Или это была твоя идея? — резко разворачиваюсь я.

— Да, это я написал заявление, Ан. Но единственное, о чём я жалею, что сделал это так поздно. Этот ублюдок давно должен гнить в тюрьме.

— Ты вообще в своём уме, пап? О, господи! — хватаюсь я за голову, представляя, что будет с болезненно щепетильным Ривером на этой казённой койке, в общей камере. — Забирай к чёрту своё заявление! И пусть его немедленно отпустят. Ты не имел никакого права.

— Ан, в полиции сами собрали доказательства. И разговор не только о тебе… — О, боже! Слышу я в голосе Эйва нотки, с которыми недавно говорила со мной собственная мать. Он уговаривает меня как душевнобольную.

— Заткнись! — прерываю я его многословную речь. — Я просила его не трогать, но ты готовил всё это у меня за спиной. Я пыталась до тебя донести, — поворачиваюсь я к отцу, — что пусть он не такой, как все, но заслуживает уважения. И ни один из вас меня не услышал. И вы хотите, чтобы сейчас, я слушала ваши дурацкие оправдательные речи?

— Ан! — пытается взять меня за руку Хант.

— Иди ты к чёрту, Эйв! Проваливай из моей жизни! И мне плевать на твои слова, потому что на самом деле они ничего не значат.

— Простите, господа, — вмешивается судья. — Но поскольку мы ещё в зале суда, довожу до вашего сведения, что обвинением было представлено уведомление, — поднимает он документы. — И в деле по групповому иску вместо Томаса Ривера теперь выступает адвокатская контора Глена Дайсона.

— Что? — звучит одновременно несколько голосов, и мой, наверно, громче всех.

Но судья лишь делает секундную паузу и продолжает:

— Я прошу всех занять свои места, — садится он с облегчением. — И приступим к слушанию.

— Пойдём, — мягко тянет меня в сторону Эйв. — Пойдём, Ан, потом поговорим.

— Нам не о чем больше говорить, Эйв, — вырываюсь я и бросаю ненавидящий взгляд на довольно улыбающегося Глена.

Идиот! Неужели он думает, что выиграет этот процесс? А вот то, что Том заранее составил это прошение о своей замене, вдруг заставляет меня улыбнуться. Значит, он прекрасно знал, что происходит. Значит, был готов. И раз так, хрен вам тогда, господа адвокаты, мои документы. Бейтесь! Хоть глотки себе перегрызите! А я никому из вас не собираюсь облегчать жизнь. Особенно отцу.

— Добро пожаловать в суд, папа! — кланяюсь я и, оттолкнув Ханта, выхожу из зала.

Не хочу их никого ни слышать, ни видеть.

— Ан! — догоняет меня в коридоре Йорн. — Клянусь, я не знал. Я догадывался, что Хант копает под Ривера. Но что они договорились с твоим отцом, узнал только сегодня.

— Тебе что, своих проблем мало, Йорн? — не останавливаюсь я. — Или тебя отправили спросить, что за документы я получила?

— Зачем ты так, Ан?

— Зачем? — я торможу так резко, что он пролетает мимо, и потом разворачивается.

— Они просто хотят тебя защитить. Сделать то, что давным-давно должен был сделать твой отец, потом Глен. Я знаю таких людей Ан, Ривер маньяк, он никогда не остановится.

— Ничего ты не знаешь, Йорн. Когда я столько лет жила с этим один на один, и все тщательно закрывали глаза и делали вид, что ничего не происходит, даже тогда я не просила помощи. Но сейчас, когда она мне больше не нужна, почему никто не спросил меня? Не узнал, чего хочу я.

— А чего ты хочешь? — звенящий металлом голос Ханта заставляет меня повернуться.

— Чтобы Томаса Ривера оставили в покое, — задираю я подбородок.

— Этого не будет. И ты прекрасно это знаешь, — его холодный профессиональный взгляд словно вонзает в моё сердце лезвие.

— Тогда я не буду давать против него показания.

— Будешь. И это ты тоже знаешь, — проворачивает он свой клинок. — Тебе выпишут повестку и будут задавать вопросы. Под присягой.

— Нет, Эйв, — лезу я в сумку. — Не буду. И никто, ни ты, ни даже наш справедливый суд не сможет меня заставить, — достаю я бирюзовую коробочку.

— Не делай этого, Ан, — его испуганный взгляд даже заставляет меня остановиться. — Я просто пытаюсь избавить тебя от него. Навсегда. Это же в твоих интересах. Пожалуйста! Анна. Не надо.

— Ты не оставил мне выбора, Эйв, — достаю я холодно блеснувшее кольцо. — Но никогда больше не говори, что поступил в моих интересах.

Тонкий ободок садится на безымянный палец как влитой. И я даже выдавливаю улыбку, прежде чем с достоинством развернуться. Гордо подняв голову, спокойно, не торопясь я иду к выходу.

И только кто-то там, на небесах, наверно, знает, что на самом деле меня больше нет. Мне безразлично, куда несётся этот мир. Всё равно, что кричит вслед Йорн. Плевать, что происходит вокруг. Я больше не зажимаю слабыми руками эту кровоточащую рану в груди.

Я только что умерла.

83. Эйвер

Не знаю, какие силы удерживают меня на месте. Что останавливает, не позволяет бежать за ней. Сердце рвут на части её злые слова о том, чтобы я убирался из её жизни. И я знаю, что сейчас могу ползать перед ней на коленях, но она переступит. Ей нужно дать время остыть, осознать. Дать возможность подумать, взвесить все «за» и «против». Сейчас, что бы я ни сказал, она меня всё равно не услышит.

И плевать на это кольцо. Когда она его надела, я словно прыгнул вниз с небоскрёба. Но плевать. Чёрт побери, это всего лишь помолвочное кольцо, а не конец света.

— Отправь за ней кого-нибудь из своих людей, Йорн, — отворачиваюсь я. — Не знаю зачем, но так всем будет спокойнее.

— Я всё сделаю, Эйв, — слышу его ответ.

«Она остынет. Всё взвесит и передумает», — уговариваю я себя, сидя в полной прострации в судебном зале.

Нас оштрафовали на десять тысяч за то, что оба адвоката покинули зал заседаний. Но я не мог сидеть на месте, когда за ней побежал Йорн. И я совершенно не понимаю, что там сейчас жуёт Дайсон. И Лион рядом со мной убит и подавлен даже больше меня.

— У защиты будут вопросы? — смотрит поверх своих черепаховых очков судья.

— Нет, Ваша честь, — опережает меня Йорн.

— Может, защита просит отсрочку? Я понимаю, этот арест никого не оставил равнодушным, но, мне кажется, вашему клиенту нужен отдых.

— Будем очень признательны, Ваша честь, — чеканит Йорн.

— Не благодарите, — поднимает молоточек тот. — Прежде всего, это в интересах суда. Заседание переносится, — называет он время нового, ударяет по подставке и первым покидает своё место.

— Лион, пойдёмте, — встаю я.

— Я не понимаю, Эйв, что я сделал неправильно? — продолжает он смотреть в одну точку и не двигается с места. — Да, это была моя чёртова работа знать, что с ней происходит. И я знал, что между вами тогда произошло, знал, что ты разбил ей сердце…

— Лион, я…

— Не перебивай. Я верю, что не со зла. Ей было шестнадцать. В этом возрасте и я первый раз влюбился. Но это проходит. От первой любви ещё никто не умирал. И я радовался, что она взяла себя в руки. Увлеклась этими прыжками с парашютом, пошла в театральную студию. Но чего я никогда не смогу себе простить, что ей доверял. И не смогу простить Риверу, что доверял ему. Ты знаешь, да? — он поднимает на меня пустой взгляд.

Чёрт, с его весом и возрастом тут и до сердечного приступа недалеко.

— Я знаю, Лион, знаю.

— Ей было всего семнадцать. А он… — отец Анны закрывает глаза рукой. — Моя глупенькая малышка.

— Йорн, нам нужен врач, — произношу я шёпотом и выдыхаю, не в силах слышать сдавленные рыдания взрослого мужика. — Эти слёзы добром не закончатся.

— Я понял, — убегает Морган, и я показываю ему знаками, что мы будем здесь и я пока попытаюсь поговорить с отцом Ан.

— Лион, она уже давно большая девочка, — опираюсь я спиной о стол, когда он немного успокаивается. — Настолько взрослая, умная и смелая, что сама прекрасно справляется с любыми трудностями. И в том, что она выросла такой, твоя заслуга. Ты отлично её воспитал. И всё правильно сделал, что предоставил ей столько свободы. Но даже взрослые девочки порой нуждаются в том, чтобы решение приняли за них. Ибо сами не понимают, что творят. И сейчас ты тоже всё сделал правильно.

— Думаешь? — рывками, судорожно вздыхая, вытирает он большим платком покрасневшие глаза.

— Уверен, — заявляю я. Потому что быть уверенным в себе — это моя чёртова работа.

— Я разговаривал с его родителями, — вытирает он крупный нос, а потом заталкивает платок обратно в карман. — У него редкое психическое расстройство. Он с детства не испытывает страха. У всех детей это проходит со временем, а у него не прошло. И он почти не испытывает эмоций. Только самые сильные. И те опосредованно. То есть только тогда, когда кто-то это чувствует.

— Ривер эмпат?

— Наверно. Я не запомнил. Понял, что это признали неопасным. Но если хочешь знать больше, тебе лучше поговорить с его родителями самому.

— Спасибо, не хочу.

— Я только понял, что с его способностями он скорее гений, чем псих.

— Все гении психи, — даже пытаюсь улыбнуться я.

— Но его эмоциональная фригидность всегда требовала отчаянных поступков. Только эмоции он воспринимал через проводника, которому доверял.

— А что может быть ярче, чем эмоции юных девочек, для которых всё в жизни первый раз: первая любовь, первое разочарование, первая боль, — качаю я головой.

— Она идеализирует его, Эйвер. Он ей кажется совсем не таким, какой он есть. Как когда-то она не видела недостатков в тебе, — тяжело вздыхает Лион.

— Боюсь, я давно померк в её глазах, — усмехаюсь. — Но это даёт надежду, что и Ривер померкнет. Если уже не померк.

И не хочу расстраивать её отца, но то, как Ан защищает Ривера, пугает меня не на шутку. Только лезть в дебри этой психологии — на хрен. Я уже однажды попытался. И теперь у меня на один иск больше.

— А ведь когда-то мне казалось, что она делится со мной всем, — снова вздыхает Лион. — Как жестоко я ошибался. Как же я боюсь её потерять, Эйв.

— Как же я этого боюсь, Лион, — отталкиваюсь я от стола. — Мы только всё выяснили, только решили быть вместе. И этот арест, — выдыхаю я, засовывая руки в карманы. — Может, мы и правда сделали что-то не так?

— Вы решили быть вместе? — пристально рассматривает меня Лион Визе. — Серьёзно?

— Серьёзней некуда, — пожимаю я плечами. — Я люблю её.

Он хмыкает, приподнимает густые брови.

— Боюсь, у тебя есть шанс.

— Боюсь, как бы я его только что не упустил. Она приняла предложение Ривера выйти за него замуж.

— Он сделал ей предложение?!

Он пытается встать, но, услышав ответ, хватается за мою руку и грузно падает обратно на сиденье.

— Проклятье! — сокрушённо качает он головой. — И ведь она такая упрямая, если что решит, ни за что не отступит. Их могут поженить в тюрьме?

— Легко, — падаю я на стул рядом с ним и тоже хватаюсь за голову.

— Ты не должен этого допустить, — прижимает он руку к груди.

— Связать и держать силой? — усмехаюсь я и беспокойно оглядываюсь на дверь. Боюсь, мои худшие опасения на счёт его здоровья только что оправдались.

— Ни в коем случае, — кряхтит он и прижимает к груди вторую руку. — Силой ты ничего от неё не добьёшься. Она упрётся, как мул, и тогда её точно не сдвинешь с места. Уговори её, заставь выслушать себя. Ну, она же себе не враг, она всю жизнь тебя любит, чтобы вот так просто от тебя отказаться. Но решение она должна принять сама.

Топот ног и въезжающие в дверь зала носилки. Но я ещё успеваю ответить:

— Я, конечно, попытаюсь. Только знаешь, если она приняла обдуманное решение, я буду его уважать, чего бы мне это не стоило.

— Может быть, ты и прав, Эйвер, — тяжело вздыхает Лион, оценивая меня тяжёлым взглядом, а потом обращается к доктору: — Похоже, пора завязывать с гамбургерами? — пытается шутить, но строгие неулыбчивые санитары остаются немы, укладывая его на каталку.

— Его личный врач, — поясняет Йорн, пока мы наблюдаем, как Лион спорит с пожилым дядькой в белом халате у машины, требуя везти его домой, а не в госпиталь.

— Мы сообщим Монике и будем держать тебя в курсе, — обещаю я, когда врач не уступает. — Поправляйся, Лион.

— Сообщи Анне, жене я позвоню сам, — машет он рукой и дверь машины за ним захлопывается.

— Вот хитрый лис, — качает головой Йорн. — Может, это вышло у него и не специально, но то, что он постарается это использовать, чтобы помириться с дочерью, бесспорно.

— Жаль, что я не могу притвориться умирающим, — вздыхаю я.

— Да, Эйв, — хлопает меня по спине Йорн. — Не завидую я тебе.

Но чёрта с два его беспокоят мои проблемы, когда, улыбаясь, он отправляется к машине. Но это вовсе не его машина. Бельгийские вафли, Йорн! Кутаясь в меховую накидку, у машины его поджидает Айлин Соулл. Неужели женатому отцу троих детей, хоть и сенатору, она предпочла свободного и небедного адвоката? Но, на это мне тоже плевать. Главное, что Айлин Соулл больше не моя проблема. А мне проблем и без неё хватает.

Включаю телефон, чтобы позвонить Анне. Знаю, что не ответит, знаю, что надежды услышать её голос нет, но всё же делаю попытку. Красноречивая тишина в ответ. Да ещё чёртов аппарат сел. Но мне удаётся отправить ей сообщение. И ничего не остаётся, как ехать в офис.

А в офисе поджидает очередной сюрприз. Николь Миллер. Но об этом я узнаю, только выйдя из лифта.

84. Эйвер

— Клара, чёрт тебя побери, — отчитываю я свою секретаршу, увидев в собственном кабинете стройную фигуру жены сенатора. — А предупреждать меня о визитёрах заранее разве не входит в твои обязанности?

— Мистер Хант, я и предупредила вас заранее. У лифта, — невозмутимо одёргивает она кофточку. — Ваш телефон недоступен. И она о своём приезде не сообщала.

— И чего она хочет? И почему в моём кабинете? — шиплю я, не желая признавать, что не прав.

— Я, конечно, могу проводить жену сенатора Миллера в пустой конференц-зал, — хмыкает Клара. — Но мне пока дорога моя работа. Тем более, она попросила проводить её именно в ваш кабинет. И не сказала зачем.

— Ладно, хрен с тобой! — застёгиваю я пиджак и уверенно направляюсь к своему кабинету. — Николь.

— Мистер Хант, — слегка склоняет она голову, поворачиваясь на моё приветствие. — Как прошёл суд?

— Спасибо, хорошо.

— Миленькая коллекция, — показывает она на шары для боулинга. — Особенно вот этот, с цифрами.

— Спасибо, — оставляю я без особо внимания её любезность и показываю на диван.

— Не предложите даме выпить?

— Тяжёлый день? — наливаю в стакан виски.

— Очень, — с благодарностью принимает она выпивку. — Но я пришла сказать вам спасибо.

— Чем обязан?

Она выдыхает, осушает залпом свой стакан, даже не настаивая на компании. Делает глубокий медленный вдох. И снова выдыхает — теперь перед тем как начать разговор.

— Вы спасли мой брак.

— Вот как? Всё же вы приняли решение его сохранить?

— Не сразу. Не сразу. Но вы подали мне идею нанять частного детектива. Он выяснил, где и с кем встречается мой муж. И мне пришлось изрядно потрепать этой стервочке, своей тёзке, её жиденькие волосёнки. Но теперь она точно оставит в покое моего мужа, и никто не сможет сказать, что жалкая актрисулька Николь Уайт не может постоять за себя.

— Эта актрисулька, насколько я помню, стала женой сенатора, так что назвать её жалкой и десять лет назад ни у кого не повернулся бы язык, — улыбаюсь я. — Но если вы всё выяснили и ваш брак в безопасности, зачем нужен вам я?

— Неужели повод с благодарностью не сработал? — улыбается она, пока я пополняю её бокал.

— Она принята, — присаживаюсь я на подлокотник дивана. — Но…

— Вызовите меня свидетелем по вашему делу.

— По какому делу? — она определённо начинает меня удивлять.

— Мистер Хант, ваша психолог — любовница одного моего старого друга. Скажу вам больше: они начали встречаться, когда он был ещё её пациентом. И однажды я их застала у него дома.

— Не хочу показаться грубым, но что в доме вашего друга делали вы?

— Привезла собаку подпилить нечаянно сломанный коготь, — наклоняет она голову, повторяя моё движение. — Да, да, не смотрите на меня так. Он бывший актёр. Порноактёр. А теперь собачий парикмахер.

— Ну, скажем, понимаю: век порноактёра недолог, и надо на что-то жить. Но вы отдаёте себе отчёт, как всё это выглядит со стороны?

— Считаете, это бросит тень на мою репутацию?

— Вас накроет бетонным блоком, а не тенью, миссис Миллер.

— Но ведь у вас закрытое заседание. А у меня есть сведения, которые помогут её наказать, — крутит она в руках бокал.

— Наказать? — ничего не понимаю я.

— Стив чуть не покончил жизнь самоубийством после её лечения. Она мало того, что трахалась с ним, она довела его до срыва, понимаете?

— И вам теперь негде стричь свою собачку? — позволяю я себе грубо пошутить.

Она проглатывает и мою шутку, и вторую порцию виски не морщась. И я в замешательстве, но всё же наливаю ей следующую.

— Он хороший человек, Эйвер, — осуждающе качает она головой. — И это меньшее, что я могу для него сделать — лишить её лицензии.

— Боюсь, на том закрытом заседании судят меня, а не Лили Гринн. И что бы она ни совершила, мне всё же хотелось бы оправдать своё доброе имя, а не заляпывать грязью чужое. Но если мне не удастся одержать победу, я, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением.

— Нет, мистер Хант, — выдохнув, она выпивает третью порцию и, отставив стакан, встаёт. Когда вы победите, обещайте взяться за этот дело.

— Не могу обещать, Николь, — развожу я руками. И понимаю, что рискую впасть в немилость, но не могу. — Я не орудие личной мести.

— Но в любом случае, можете на меня рассчитывать как на свидетеля. Эта похотливая лицемерная сучка выбирает себе пациентов не просто так. Она положила на вас глаз, а вы единственный ей отказали, — уверенно заявляет она и направляется к выходу. — Она не бедная овечка, какой прикидывается.

— Николь, — вызываю для неё лифт, — как вы вообще узнали об этом деле?

— Я — жена сенатора, — пожимает она плечами, делает шаг в кабину, разворачивается, нажимает на кнопку. — А мой муж записался к ней на приём.

Ну, что ж, я всегда знал, что этот мир тесен. Что чем выше поднимаешься по любой лестнице, тем людей всё меньше и площадки всё теснее.

Там, наверху, сенаторы обращаются к лучшим психологам, психологи спят с порноактёрами, актёры общаются с бывшими коллегами по цеху… а я еду в такси туда, где меня не ждут, и мне глубоко наплевать на всех, кроме одной рыжей девушки, которой я везу цветы и шар для боулинга с цифрами «520».

Даже если получу эти шаром по голове и цветами по роже. Даже если услышу в свой адрес столько гневных слов, сколько не слышал за всю жизнь. Всё равно. Я попытаю счастье.

Но её дом встречает меня тёмными окнами, тишиной и какой-то могильной пустотой. Хотя информатор Йорна сказал, что проследил её до дома и больше она никуда не отлучалась.

Сквозь занавески не мелькает экран телевизора. В замочную скважину не пахнет едой. И сколько бы я ни прислушивался, из квартиры не доносится ни шороха.

Я не пугаю эту тишину пронзительным звонком. Поднимаю цветочный горшок. Увы, ключа нет. Поднимаю безрезультатно все цветочные горшки. А потом пробираюсь сквозь кусты и долго всматриваюсь сквозь тонкую штору, пока глаза привыкают к царящей в комнате темноте.

Она спит. Просто спит. Обняв подушку. Свернувшись калачиком. Подтянув к груди колени. Дышит ровно и спокойно. И на её безымянном пальце всё ещё поблёскивает проклятое кольцо. Она не сняла его, даже оставшись одна.

Как верный пёс я сажусь на крыльце на страже её сна. И сейчас моё единственное желание — погасить луну, что выползает на небосклон так не вовремя, чтобы не будила её своим светом. И большего я не хочу. Только чтобы ничто не тревожило её сон. Не мучило. Не беспокоило.

Опираясь затылком на косяк её двери, я рассматриваю тучи, что сгущаются на небосводе. На мигающие звёзды, что то мелькают, то исчезают между ними.

Вытянув ноги, на её крыльце я встречаю ночь.

Подняв воротник, борюсь с холодом и налетевшим ветром.

И даже первые капли дождя не пугают меня.

Не знаю, спал я или грезил наяву, но только к утру, промокнув насквозь и продрогнув до костей, я всё же заставляю себя встать и идти. Втянув голову в плечи, наступая в лужи, я заставляю себя переставлять ноги.

Я заставляю себя уходить от неё.

Всю ночь я думал, что скажу. Искал правильные слова, подбирал красивые аргументы, подключал логику, рассудок и интуицию, но к утру понял какая это всё херня.

Это для меня всё происходит в новинку. Я чувствую себя снова восемнадцатилетним. Словно навёрстываю то, что упустил тогда. А упустил я всё: не любил, не страдал, ни за кем не ухаживал, не писал глупых стихов, не стоял под окнами в надежде увидеть хоть тень, хоть силуэт той, что ранила моё сердце. Этого не было. Я всё пропустил, словно из-за тяжёлой болезни. И заболел я своим феромоном.

Это для меня всё по-настоящему, в первый раз. Моя первая любовь. Мой первый роман, что длится лишь несколько недель. И мои чувства. Они остры, свежи, необъятны. Но Ан столько лет гонялась за призраком своей первой любви, что просто обязана была разочароваться.

Несмотря на все её признания, это всё же была месть. Месть справедливая и изощрённая. Месть, о которой я даже не подозревал.

Для меня это была лишь ошибка юности, которую я попытался как-нибудь исправить. Царапина, на которую капнул йодом и подул. Но для Ан это была не просто обида, не просто порез на коже, а очень глубокая рана, которая всё же должна зарасти изнутри. Затянуться, зарубцеваться, отболеть.

Я так поторопился оставить всё это позади, перечеркнуть, забыть. Поспешил заставить её отказаться от прошлого. От всего, с чем она жила годами. Даже от Ривера, который ей по-своему дорог. Я стремился присвоить её себе, не считаясь с её желаниями, не щадя её чувств, не заботясь о её потребностях.

И так увлёкся собственными ощущениями, что и думать забыл, что для неё это всё, может быть, по-другому. Что она любит меня не так. Что ей надо время. Надо сесть и подумать. Оценить и взвесить. Отторгнуть или принять.

Она сильная, умная и упрямая, но я совсем забыл, какой хрупкой бывает даже сталь. Она отступала, дразня меня равнодушием. Я рвался в бой, стремясь её покорить. Но пришло время отступить и мне.

Я ловлю первое же такси, что попадается на дороге.

В своей одинокой квартире задёргиваю шторы. Выключаю свет. И, кое-как согревшись под горячим душем, падаю ничком на кровать.

Я слишком привык побеждать. Но я никогда не сдамся, даже если сейчас проиграю.

85. Анна

Как странно чувствовать себя ни живой, ни мёртвой.

Фараоном, уложенным в саркофаг. Меня словно заживо забальзамировали. Превратили в безжизненную мумию. В куклу. В ходячий труп.

Я дышу, моргаю, двигаюсь, даже бегаю. Что-то решаю, звоню, записываю, разговариваю с людьми, но меня словно выключили — я ничего не чувствую.

Равнодушный мозг вяло реагирует холодными вспышками на то, что вчера мне было дороже всего на свете.

Сообщение, что моего отца забрали в больницу? Печально. Но с ним всё будет в порядке. Я говорю с его лечащим врачом.

Цветы и шар для боулинга на моём крыльце? Мило. Но надо вернуть это неуместное признание. Тем более, предназначенное когда-то не мне.

Когда-то он страдал по Иве Уорд. Плевать. Потому что теперь мне нужна именно Ива.

Есть своя прелесть в том, что можно не париться из-за таких глупостей, как чувства. Я вхожу в квартиру Дэвида, чтобы поговорить с Ив и не испытываю даже неловкости.

— Мне нужна твоя помощь, — кладу перед Ивой Уорд папку с делом Ривера.

— Ты просишь моей помощи? — небрежно открывает она первую страницу. Ива всё в том же маленьком халатике на голое тело, словно они с Дэвидом не вылезают из постели. Стоя, она скашивает глаза в документ, лежащий на кухонном столе, и одновременно равнодушно откусывает яблоко.

— Я не прошу. Ты возьмёшься за это дело независимо от того, нравится оно тебе или нет, — осматриваюсь я. Надо отдать ей должное, она навела здесь порядок. В квартире стало уютно.

— С чего бы это? — хмыкает она, листая страницы.

— С того, что ты отличный адвокат, а ещё у меня есть на тебя кое-что. По слиянию Баретта. И не только, — кладу я перед ней вторую папочку, не особо церемонясь.

— Шикарное кольцо, — встречает она мой взгляд не дрогнув. Да, в отличие от Глена, у Ивы Уорд всегда были железные яйца. — Неужели Хант сделал тебе предложение?

— Ривер, Ива, — и бровью не веду я. — И ты вытащишь его из тюрьмы или останешься не просто без работы, без лицензии.

— Да ты вроде и без лицензии неплохо пристраиваешься, — снова кусает она яблоко, делая вид, что ей плевать.

— Даже не пытайся, — усмехаюсь я на её жалкие попытки меня задеть.

И хоть ей не нравятся мои угрозы, она всё же присаживается за стол и склоняется над папочкой. Вчитывается в строки, начисто забыв про темнеющий на столе огрызок, пока я рассматриваю висящее на сушилке бельё и от нечего делать заглядываю в пустые кастрюли.

— Если не хочешь давать показания, то нужно заявить о вашем желании пожениться уже сегодня, — загибает она пальцы, что-то подсчитывая в уме. — Потому что повестку тебе вручат в ближайшие часы, а их священник не приходит каждый день.

— Я в курсе, — сажусь напротив неё на стул. — Я взяла это у его предыдущего адвоката. Он меня и просветил. Но теперь я не могу встретиться с Ривером без тебя.

— Ну что ж, — встаёт она. — Тогда поехали, встретимся.

И в том, что я не прогадала, когда выбрала её, становится понятно с первых же секунд нашего появления в прокуратуре. Она даже в офис окружного прокурора входит без стука. И он лично выходит её проводить. Скрипя зубами и натянуто улыбаясь, но явно готовый идти на уступки.

— Я раньше работала тут, — небрежно поясняет она, отвечая на приветствия бывших коллег и старательно растягивая губы в улыбке, когда мы выходим. — И наша задача сейчас не упустить ни одной формальности. При нынешнем прокуроре легче всего развалить это дело, придравшись к несоблюдению протокола. А его адвокату уже отказали в прошении отпустить обвиняемого под залог.

Она решительная. Быстрая. Молниеносная. Я не успеваю ни за ходом её мыслей, ни за звонками, ни за передвижениями. И половины не понимаю из того, что она говорит. Но главное, она знает, что делает. А я знаю, что делаю я.

— Мисс Ривз, — приглашают меня в бронированную дверь.

— У вас десять минут, — выходит Ива, оставляя нас одних с Томом в маленькой комнате.

— Прости меня, Том, — кладу я на стол документы по делу «Визерикуса», сажусь напротив и складываю руки на папку так, чтобы он видел кольцо. — Но так надо.

— Жаль, — гладит он мои пальцы. — Это так самоотверженно с твоей стороны, но я не могу принять твою жертву.

— Нет, можешь, — упрямо поднимаю я подбородок. — Я передумала. Я выйду за тебя замуж. А ты обещал сдержать своё слово.

— Звучит как угроза, — мягко улыбается он. Уставший, измученный, явно почти не спавший, но, как всегда, он спокоен, сдержан и невозмутим. — Жаль, что тебе пришлось принять это решение под гнётом обстоятельств.

— Мы не будем об этом спорить, Том, — накрываю я его тёплую руку. — Я вытащу тебя отсюда. Священник будет завтра с утра. Первое слушание — после обеда. У нас очень мало времени, и давай поговорим о другом.

— Групповой иск? — удивлённо смотрит он на меня. — Я думал, дело по нему закрыли ещё вчера. Твой Хант вряд стал бы церемониться, получив на руки эти документы. Разве только…

— Да, я ему их не отдала.

— Из-за моего ареста?

— Нет, Том. Хант и сам докопался, в чём дело, он бы развалил этот иск и без моей, а уж тем более без твоей помощи. Но дело не в нём. Дело в людях, которые надеются на эти деньги. Ты ведь отобрал участников иска не просто так, да?

— Я всегда знал, что ты умна, — кивает он. — Но это уже не важно. Я основал свой фонд. Помощь, которую они просили у моих родителей, но не получили, они получат от меня.

— Нет, Том. Им заплатит мой отец, — я упираю палец в цифры, которые так и остались мне не понятны. — Что это за даты?

— Первая — дата, когда они обратились в отцовский фонд.

— А вторая, когда получили официальный отказ? — догадываюсь я.

Он снова кивает.

— Ты помогаешь тем, до кого никому нет дела? Поэтому все эти дела «про бона» и бесплатная работа, за которую ты берёшься?

— Можно сказать и так. Но если твой отец пойдёт на мировую и выплатит этим людям хоть по центу, он автоматически признает себя виновным.

— И что? Его акции упадут? — усмехаюсь я. — Он продаёт свою компанию, Том. Подумаешь, получит за неё не двадцать, а девятнадцать с половиной миллиардов. Новое руководство всё равно будет с радостью ссылаться на его просчёты ещё не один год. Только ему уже будет глубоко всё равно. Он устал. И так давно мечтает жить на проценты со своих капиталов, что будет готов и принести извинения, и заплатить, лишь бы уже всё закончилось. А у этих людей будет реальный шанс воплотить в жизнь свои мечты. Пусть странные, пусть несовершенные, но всё же это мечты, правда?

— Слышал, ты навестила миссис Хьюлетт, — улыбается он. — Она мне звонила.

— Жаль, что я не видела её азалии.

— О, они прекрасны. А мистер Вайлвуд, которого тебе увидеть не удалось, любит надувать воздушные шары. Когда меня выпустят, мы съездим к нему. И ты увидишь, как он радуется, когда их отпускает.

Не знаю, что там он твердил про свою бесчувственность, но то, как светятся его глаза, когда он говорит про этих людей, не оставляет сомнений — ему нравится с ними общаться.

— Ты строишь планы? — улыбаюсь я.

— Прости, — спохватывается он. — Но ты так уверенно заявила, что меня вытащишь. А я никогда в тебе не сомневался, — невинно пожимает он плечами.

И я не могу понять, что вдруг пробило мою броню, но она треснула. Я не хочу строить с ним планы. Не хочу быть его женой. Я первый раз по-настоящему это представила. И первый раз с того момента, как я надела это кольцо, мне нестерпимо хочется плакать.

— Мне пора, Том, — оглядываюсь я на кивнувшую мне из двери Иву.

— До встречи, Ан, — наблюдает Ривер, как, не глядя на него, я складываю документы. — У тебя ещё есть время передумать. Но скажи Иве Уорд, что я никогда не соглашусь, чтобы меня признали больным.

— Ива предложила психиатрическую экспертизу? — уже поднявшись, замираю я в ужасе. Да, это тоже вариант: признать его невменяемым. Его выпустят, только… Нет, нет, нет. Я никогда не сделаю это. И потому, что не считаю его больным. И потому, что… — тогда решения по всем делам, где ты выступал адвокатом, отменят и они попадут на пересмотр. И все эти люди, которым ты когда-то помог… всё это начнётся для них заново.

— И всё это случится и в том случае, если меня признают виновным, — снова мягко улыбается он.

За мной словно с лязгом захлопывается клетка. А его осудят, если выслушают мои показания. Выбора у меня просто нет.

— Этого не будет, Том, — подхватываю я свои бумаги. — Я не передумаю. До завтра!

Вслед за Ивой, ничего не видя вокруг, я выхожу на улицу. И как назло почти врезаюсь в Ханта.

— Ива! — гневно разворачиваюсь я.

— Прости, — разводит она руками. — Это не в моих интересах, но я не могла ему не позвонить.

— Твоя повестка, — протягивает он свёрнутый лист бумаги. И я вижу только его красивую руку, узкий манжет, дорогую рубашку, застёгнутый пиджак. И галстук. Этот проклятый совершенно не подходящий к рубашке галстук, что рвёт мне на части сердце. Но я не сойду с этого места, если начну думать, как Эйв будет без меня.

— Разве её не должны были вручить лично? — разворачиваю я лист. И делаю вид, что смотрю, но буквы сливаются и складываться в слова упрямо не хотят. Но я должна. Должна взять себя в руки.

— Её принесли в офис, но поскольку тебя не было на работе, я взял на себя смелость её забрать. Но можешь порвать. Если я не ошибаюсь, это ничего не изменит.

— Не изменит, Эйв, — отворачиваюсь я.

— Анна, нам надо поговорить, — у него такой спокойный голос.

— Говорите, — делаю шаг в сторону и усмехаюсь, повторяя когда-то сказанные им слова. — Не буду вам мешать.

Но на самом деле на пустой площадке стоим только мы вдвоём. Ива болтает у машины с Сэмми. А из такси, на котором приехали мы, звучит музыка и торчит локоть разговаривающего по телефону водителя.

— Ан, я приму любое твоё решение. Но для меня это ничего не изменит.

— Ты и не сможешь ничего сделать, Хант.

— Ошибаешься. Я могу многое. Ты думаешь, меня можно испугать каким-то кольцом? Мне ведь ничего не стоит предупредить твоего Ривера, что одно моё слово, и он окажется в общей камере. И он не просто сядет на сорок пять лет, он даже до суда не доживёт.

— Ты не сделаешь этого, — впиваюсь я ногтями в ладони.

— Но я могу. И знаешь, страх смерти всегда сильнее страха где-то там на свободе иметь жену. Он откажется от этого брака.

— Не сделаешь, — упрямо качаю я головой, глядя в его холодные глаза.

— Нет, Ан. Но только потому, что пытаюсь уважать твои решения. Какими бы спонтанными они ни были. Как бы ты ни была несправедлива ко мне или к своему отцу, я смирюсь. Но знай, что я никогда не сдамся.

— Если он не выйдет, если его осудят, то пострадает не только он. И мой отец мог этого не знать. Но не ты. И всё же ты допустил это. Поступил по-своему, когда Ривера уже можно было оставить в прошлом. В нашем прошлом. Когда он отступил. Когда он согласился оставить меня в покое.

— И при этом не забрал своё кольцо?

— У меня полно его подарков. И кольцо просто стало бы очередным.

— Нет, Ан. Это не просто подарок. Ты не понимаешь.

— Это ты не понимаешь, Эйвер. Потому что это я его вынудила. Я предложила ему на мне жениться. Тогда, на крыше Башни.

— Перед тем, как мы…

Господи, что я делаю? То есть я знаю, что делаю: я заставляю его поверить, что замутила с ним как на «девичнике» перед свадьбой. Оторвалась последний раз, перед тем как выйти замуж, и это вовсе ничего не значит. Но только, господи, что же я делаю!

— Ты ему предложила? Сама? — не верит он моим словам.

— Мы живём в демократическом обществе, где женщины имеют равные права с мужчинами.

— Да к чёрту эти права! — хватает он меня за плечи и встряхивает, словно желает разбудить. Только я не сплю. — Ты хочешь связать свою жизнь с ним? Действительно хочешь?

— Нет, — сбрасываю я его руки.

Он набирает воздуха в грудь, медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться.

— Тогда, чтобы не давать против него показания, тебе не обязательно выходить за него замуж. Ты можешь уехать за пределы страны.

— Я не оставлю его здесь одного, Эйв. Я вам не доверяю. Тебе, отцу, Иве. Вы поступите не в его интересах. И не в интересах всех тех людей, что он когда-то защищал.

— Да плевать на это, Ан, — выдыхает он. — Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты меня не любишь.

— Я люблю тебя, Эйв, — задираю я подбородок. — Люблю. Тебя одного. Давно. Всегда. Но жизнь сложнее игры в «любит-не любит». И иногда нам приходится совершать поступки вопреки тому, чего требуют наши чувства. Я дала ему слово. Я взяла на себя обязательства, — показываю я ему окольцованный палец. — И я их выполню.

— Я просто хотел тебя защитить, Ан, — упрямо не веря в то, что слышит, качает он головой.

— Я тебя ни в чём и не виню. Ты сделал так, как посчитал нужным. По-своему. А я привыкла решать свои проблемы сама. И тоже рискнула. И теперь мы имеем, что имеем. Прости, мне ещё нужно поговорить с Йорном, подготовить новое предложение по делу отца.

— С Йорном? Не со мной? — поворачивается он вслед.

— Да, ведь я же его личная помощница, — получается у меня улыбнуться тепло и даже ласково напоследок. — Не пытайся больше искать со мной встречи, Эйв. Прощай!

86. Эйвер

Как быстро летит время.

Казалось, только вчера она сказала: «Прощай!», но уже прошло почти два месяца. Пятьдесят девять чёртовых дней.

Последняя неделя сентября выдалась на редкость жаркой.

Юные жительницы города снова переоделись в топы и шорты. В офисах без передышки молотили кондиционеры. А в пруду Центрального парка цвела вода.

Сняв ненавистный в такую погоду пиджак, я сижу на лавочке у покрытой ряской глади, наблюдаю за неторопливыми черепахами, говорю по телефону с отцом и всерьёз думаю о том, чтобы поехать в отпуск.

Вот проведу сегодня последнее слушание и больше не возьму ни одного дела.

— И что я буду делать в вашей дыре? — отбиваюсь я от тут же поступающего предложения отца приехать в гости, хоть и несправедливо обзываю «дырой» один из крупнейших городов в стране. — Не, спасибо. Я лучше сяду в Импалу, врублю погромче музыку и укачу куда глаза глядят.

Много всего случилось за эти два месяца. Но для меня по сути ничего не изменилось. Я всё ещё люблю Её.

— Как Анна? — хмыкаю я, когда отец словно читает мои мысли. — Думаю, хорошо… Нет, Лион Визе вышел из больницы, — лишь из его вопросов и понимаю, как же давно я с ним на самом деле не говорил. — Суд полностью оправдал «Визерикус», но Лион всё равно принёс свои извинения и выплатил каждому участнику группового иска по сто тысяч.

Не пойму, отца это радует или возмущает, но на всякий случай всё ж поясняю:

— По сто тысяч долларов, а не тугриков. «Мерк» купил его компанию за двадцать три миллиарда. И они с Моникой укатили в кругосветный круиз. И я теперь завидный жених, да, — улыбаюсь я проходящим мимо двум девушкам с подтянутыми животами, выглядывающими из-под коротких топов. — Наша компания сказочно разбогатела на этой сделке. Поэтому мы с Морганом можем позволить себе отпуск.

Сумма на банковском счёте действительно возбуждает некоторых девушек похлеще, чем какой-нибудь феромон. Вот Йорн с Айлин, например, планируют свадьбу. Ну а я… отрицательно качаю я головой на предложение девчонок присоединиться и без сожаления провожаю глазами их упругие попки… мне было проще работать, и чем больше, тем лучше, поэтому жизнь в нашем офисе привычно кипела. И, может, эта жара так действует, но сегодня я вдруг резко невыносимо устал.

После завершения сделки Лион даже подарил мне новый шар для боулинга с эмблемой нашей компании. И теперь он занимает почётное центральное место вместо того, алого, с цифрами «520».

Алый так и остался у Анны. Не знаю, оставила она его на память или просто забыла вернуть, но с отцом она помирилась ещё до окончания суда, а потом сразу уволилась.

И хоть я с болезненной тщательностью слежу за каждым её шагом, перепадает мне не много. Центральная пресса её своим вниманием не жалует.

— Пап, она замужем, — отвечаю я на очередной вопрос отца об Анне. Наши мысли с ним словно движутся параллельно. — И не прикидывайся, ты прекрасно знаешь, что она вышла замуж за Ривера… Нет, она живёт не у него. В доме своих родителей.

И что я могу сказать ему про тот дом? Да, я пару раз ездил, с надеждой просто постоять под её окнами. Но постоял лишь у поста охраны, да и то втайне.

— Она замужняя женщина, пап. Это факт, с которым я пока ничего не могу сделать. И я прекрасно знаю, как ты к этому относишься, — вздыхаю я. — Но я не ты.

Ив оправдала Ривера, найдя столько нарушений в оформлении документов при задержании и других тонкостей, в которых она всегда была сильна, что судебной системе всерьёз бы задуматься: не слишком ли она бюрократизирована. И тем, как красиво она выпуталась, произвела такое неизгладимое впечатление на прокурора, что получила предложение вновь работать в прокуратуре.

— Ну и что с того, что Анна ни разу не навестила его в тюрьме, пап, — делаю я вид, что меня это вовсе не волнует. — Томас Ривер выходит завтра. Почему не сразу? Говорят, административные проволочки, которыми Иви всё же отомстил прокурор. Но зато есть большая вероятность, что дело Ривера, благодаря ей, больше никогда не достанут из архивов.

И то, что там похоронят, знает только она.

И Анна… что ни разу не навестила мужа в тюрьме.

Я не пытался даже узнавать почему. По моим сведениям, завтра она будет встречать его за воротами. Анна. И я. Потому что… да кому какая разница, где и как я хочу проводить свой отпуск.

— Мистер Хант, — голос Сэмми заставляет меня обернуться. Запыхавшийся мокрый толстяк усердно машет мне рукой. — Опоздаем, мистер Хант.

— Иду, иду, Сэмми, — сдёргиваю со скамьи пиджак. — Ладно, пап, до связи! Конечно, позвоню.

Чёрт, и правда я что-то засиделся. Но за два месяца я уже выпил столько крови с этой Лили Гринн, что пусть ещё напоследок понервничает, что я не приду. Хотя сегодня их там явно трясёт вместе с Питером только от списка свидетелей.

— Добрейший денёчек, Питер! — стараниями своего водителя я всё же приезжаю вовремя. — Лили! Вы заметили, какая чудесная погода?

Она нервно улыбается на моё приветствие. Исхудавшая, измученная, от заседания к заседанию она выглядит всё бледнее. Ведь с каждым новым свидетелем всё нелицеприятнее становится правда. И пусть я не отрицал особенности своего феромона и не отказывался, что он именно так и действует, жена сенатора оказалась права: Лили та ещё штучка. Или сучка. И сегодня я могу показать её суду во всей красе. И уже задача судьи, а не моя, сообщить куда следует о подобном поведении лицензированного психотерапевта.

— Хант! — не подходит, подбегает Джеймс. — Ты не имеешь права приглашать мою жену.

— Это почему же? — невозмутимо достаю я свои бумаги. — Она же спала со мной. А потому кто, как не она, может в подробностях рассказать, как оно на самом деле происходит.

— Тея Андерсон с тобой не спала, но ты её тоже пригласил, — трясёт он списком.

— Лили Гринн тоже не спала, но не она ли обвиняет меня в домогательствах?

— Мы согласны на сделку, — дёргает он галстук.

— Не помню, чтобы я её вам предлагал, — усмехаюсь я. — Но твою клиентку настолько задело, что такой козёл, как я, посмел уйти и не перезвонил. Кстати, — достаю я из середины стопки бумаг список звонков. — Как я мог про это забыть? Это ведь она мне звонила. Трижды. Жаль, что я поместил её в чёрный список и не заметил. Но такие подробности всплывают, когда начинаешь копаться. Она хотела выставить меня домогателем, добивающегося своего грязными методами? А в результате рискует потерять лицензию? Сочувствую, Питер.

— Эйвер, — поднимается Лили.

— Тебе нельзя обращаться напрямую ни к истцу, ни к адвокату защиты, — предупреждающе поднимаю я руку, не глядя на неё.

— Эйвер, пожалуйста! Я извинюсь.

— Что-что? — поднимаю я глаза на Питера. — Ты что-то сказал?

— Она извинится.

— Как интересно, — хмыкаю я. — Вы пытались обвинить учёного в незаконном производстве наркотических веществ. Вы хотели изобличить нас в заговоре. Вы два месяца отрываете людей от работы, нервируете и вынуждаете оправдываться. И после этого она извинится? Нет.

— Господа, — строгий голос судьи Эспозито. — Продолжим?

— Эйв, пожалуйста! — ещё стоит перед моим столом Питер.

— Советник, будьте добры, займите своё место, — обращается к нему судья. — Мистер Хант, кого приглашает защита?

«Всё, что угодно» — передаёт мне записку Питер.

Всё? Только чего я, собственно, теперь хочу? Честно говоря, его жене я и повестку не выписывал. Моей целью было заставить её отказаться от шантажа сенатора. Но с ней Николь уже разобралась сама.

Да и Тея позвонила сама, после того, как у неё была Анна. Но её я и не собирался таскать по судам даже в качестве свидетеля.

Ну, а зарвавшаяся психолог уже достаточно наказана. В списке непосвящённых ещё, кстати, её незадачливый муж. Но его я в первый же день пожалел и вычеркнул. Пусть сам решает свои проблемы.

Да, остался нерешённый вопрос с сенатором. Именно этого же и добивалась Николь, чтобы Лили Гринн никогда не смогла его принять или «принять», что сказать правильнее.

— Дайте нам пять минут, Ваша честь.

Она подтверждает своё согласие рукой.

— Переезд в другой штат. Подписка о неразглашении. О полном неразглашении. Нигде никогда ни слова, ни даже намёка. И если эта нимфоманка не перестанет спать со своими клиентами, я узнаю. И тогда всё это, — показываю я на стопку бумаг, — оправится по нужному адресу.

— Мы согласны, — хватается Питер за руку Лили так, что даже судья Эспозито округляет глаза.

— Куда катится этот мир? — многозначительно прикрывается она рукой, когда мы подходим. — Но надеюсь, мне просто показалась.

Показалось ли ей, что Лили Гринн спит и со своим адвокатом? Вот так ткнёшь наугад и никогда не знаешь куда попадёшь. Я-то думал, Питер боится, что вылезет правда о его жене, а он боится, что жена узнает правду о нём. Но в любом случае больше это не моя проблема.

— Дело закрыто и пересмотру не подлежит, — ударяет судья молотком. И подзывает меня пальцем, когда довольный Питер убегает собирать свои манатки. — Признайтесь, мистер Хант, вы умышленно её мурыжили. Я бы присудила вашу правоту ещё на первом заседании, но вы были настроены так решительно.

— Нет, что вы, Ваша честь, такова система, а всего лишь следовал букве закона.

— Бесспорно. А ваш биохимик всё же пройдоха, — улыбается она и говорит так тихо, что мне приходится наклониться к ней непростительно близко. — Я так часто подзывала вас к себе, — касается она меня щекой и произносит в самое ухо, — но так ничего и не почувствовала.

Она отклоняется и разводит руками: «Увы!»

Встаёт, собирая свои бумаги и всё так же улыбаясь, покидает зал суда.

«Мой чёртов биохимик не просто пройдоха, — доходят до меня все его недомолвки. — Он ещё приличный врун».

Я покупаю шампанское, чтобы отметить окончание дела и звоню этому засранцу.

— Ну что, как прошло? — спрашивает Дэйв взволнованно в трубку.

— Придётся предоставить свежие образцы феромона, — беззаботно сообщаю я.

— Как? Почему? — теряется он.

— Это закрытое дело, Дэйв. Ты же понимаешь, я не могу поделиться с тобой информацией с заседания. Только то, что касается тебя. Но я уже еду с запросом из суда. Скоро буду.

87. Эйвер

Вот гад! Неужели он правда думал, я не замечу? Или раз кроме Ан для меня теперь не существует других женщин, то я и не пойму, что лишился своего феромона? И пусть я не особо об этом парился, но ведь он, сволочь, знал и промолчал.

— Эйв, какие данные им нужны? — бегает он по своей лаборатории как обкуренный таракан.

— Свежие, — равнодушно пожимаю я плечами, оставляя у порога сумку и стараясь, чтобы она не звякнула.

— Свежие? А что именно? — натыкается он на стул, и пугливые кролики испуганно мечутся в клетках на этот грохот.

— Ну, вон те перфорированные распечатки, — равнодушно показываю я рукой на принтер и начинаю привычно раздеваться, чтобы якобы занять место на велотренажёре. — Да чё ты паришься, я, конечно, устал, но после долгого дня поразмяться не помешает.

— Нет, Эйв, подожди, — останавливает он меня. — Чёрт, чёрт, что же делать? Этот принтер делает обязательный дубликат, и я бы мог дать старую распечатку, но, если они приедут сюда… Чёрт!

— Да в чём проблема, Дэйв? — застёгиваю обратно ремень на брюках. — Ну, покажешь им свежие результаты. Пусть сравнят, ничего же не изменилось.

— Чёрт! — обессиленно падает он на стул. — Эйв, ты не понимаешь. Всё изменилось. И я уже позвонил Ан.

— Кому ты позвонил?! — застываю я.

— Анне. Она уже едет, — трёт он расстроено лоб.

— Ты вообще в своём уме?! Зачем? Зачем ты ей позвонил?

— Потому что я сам не знал, как тебе сказать. А она меня поддержала.

— Поддержала в чём? — не верю я своим ушам. — Соврать мне? Сказать, что всё в порядке с моим феромоном, когда на самом деле это не так? — нависаю я над ним, но он только испуганно хлопает глазами. — Да её здесь и близко не было, когда ты тыкал мне в нос свою сраную распечатку и уверял, что всё в порядке.

— Но потом она приехала, и я ей сказал, — мямлит он. — Не ори, Эйв. Сядь. Надо решить, что нам теперь делать, а ты не даёшь мне думать.

— Ах, не орать? А о чём ты думал, когда врал мне, глядя прямо в глаза? И какие на самом деле были результаты? — всё же сажусь я напротив него.

— По нулям, Эйв, — закрывает он рукой глаза и расстроено скользит ладонью вниз по лицу. — Его не было. Уже тогда. И вряд ли он уже когда-нибудь снова у тебя появится.

— Почему? — не могу сказать, что я сильно этим расстроен, но он так уверенно это заявляет.

— Потому что это как ключ к замку, — соединяет он ладони. — Ты и она. Влечение — это химия. Любовь — это химия. Ты любишь её. Тебе больше никто не нужен. И твой организм перестал вырабатывать феромон.

— И она это знала?

— И то, что любит тебя, — тоже. И это сильнее твоего феромона.

— Может быть. Но всё же это не помешало ей выйти замуж, — тяжело выдыхаю я. — Не за меня. Успокойся, Дэйв. Этот суд закончен. Меня бы оправдали, но мы пришли к мировому соглашению. Собственно, это всё, — встаю я.

— Прости, — склоняет он голову как на плаху.

— Я много видел в жизни предательства, но что ты тоже предашь меня, Дэйв, я никак не ожидал.

— Он не предавал тебя, Эйвер. Он просто пытался защитить Ив.

Меня словно простреливает навылет от её голоса.

Господи, она в двух шагах позади меня. Какая Ив! О чём мы вообще говорим? Какое всё это имеет значение, когда она пришла. Когда она так близко.

— Привет, Дэйв! — до боли знакомое «та-там! та-там!», когда она останавливается рядом со мной. — Эйвер.

— Привет! — поворачиваюсь я.

Я же поворачиваюсь? Потому что силой притяжения сейчас явно случился конфуз и меня держит на ногах не она, а девушка, которую я с трудом узнаю. Но это Анна. Та, на тонкой ключице которой белеет пятнышко ожога. Та, что загорела за это лето и стала, кажется, ещё стройнее. В этом лёгком белом платьице с чёрным принтом, что так ладно обхватывает её фигурку, она чудо как хороша. Но её волосы…

— Ты… — не нахожу я что сказать, глядя на слегка загнутые к подбородку концы русых волос.

— Не рыжая, — убирает она за ухо одну прядь.

Боже, мне нельзя это видеть: как она опускает ресницы. Нельзя стоять к ней так близко. Мне даже думать о ней нельзя. Но я всё ещё стою, живу, и даже набираю в грудь воздуха, чтобы спросить:

— Значит всё дело в Ив? — и мне надо бы адресовать этот вопрос Дэйву, но я не могу оторвать от неё взгляд. Она такая…

— Ив считала, что любит тебя, — в отличие от меня Ан держится неплохо. Или мне кажется? Очень уж ненадёжно она покачивается на своих тонких каблуках.

— Она ненавидела меня как раз за мой феромон, — засовываю я руки в карманы. И лучше бы мне сесть на них, так невыносимо хочется к ней прикоснуться. А ещё лучше уйти. Немедленно. Сейчас. Потому что чем дольше я рядом с ней стою, тем больше понимаю, что уйти я не смогу. Никогда. И никогда не смогу себя уговорить, что она больше не моя. Никогда не соглашусь в это поверить. И прибью этого Дэвида. Просто к херам придушу за то, что он устроил эту встречу.

— Да, пока именно он и не помог ей понять, что это было что угодно, только не любовь. Обида, уязвлённое самолюбие, привычка, желание стать для тебя чем-то большим, чем просто подружкой, — звучит её ровный голос.

И каким-то чудом я даже разбираю слова.

— Она и была всегда для меня чем-то большим. Другом. Правда, до того момента пока не бросила мне вызов. — Ого! Я даже могу отвечать. Даже складно. И я даже вспомнил, зачем я, собственно, вообще сюда припёрся. Чёртов предатель Дэйв! — Но похоже у меня больше нет друзей, — и вот теперь я всё же поворачиваюсь к Дэвиду. — И когда ты собирался мне сказать?

— Эйв, для Дэвида потеря твоего феромона намного тяжелее, чем для тебя.

— Это почему же? — заставляет она меня снова повернуться. И снова зависнуть, глядя ей в глаза. Эти янтарные всполохи в глубине сапфировой синевы. Как безумно я по ним скучал.

— На нём было построено всё его исследование. И вся его теория. Которая верна, но теперь её невозможно доказать. Потрачены годы труда, но всё, что у него осталось, — это кролики. Правда, счастливые кролики, — неожиданно улыбается она.

— И они, кстати, показывают неплохие результаты и хороший приплод, — подключается обнадёженный её защитой Дэйв.

— Будешь торговать кроликами? — усмехаюсь я. — Но какие исследования тогда ты предоставишь, чтобы оправдать свой грант?

Её спокойная ровная уверенность и способность не терять голову даже в самые отчаянные моменты всегда меня восхищала. И сейчас она словно приводит меня в чувства. Словно чувствует, каково мне, и заставляет меня держаться. А ещё махнуть рукой на этого раздолбая. В конце концов, она права, какая уже разница: соврал мне Дэвид или нет. Ему выкручиваться с этим намного тяжелее, чем мне.

— Как раз по кроликам, — почёсывает он макушку. — С натяжкой, конечно. Но, я думаю, этого будет достаточно, но тюрьма за незаконно потраченный грант мне не грозит.

— Но, если что, у тебя есть знакомый адвокат, — снова усмехаюсь я.

— Два адвоката, — хорошо поставленный голос Ив эхом раздаётся в лаборатории. Она бросает на стул свою сумку и, расстегнув, вытаскивает какие-то бумаги. — Хорошо, что ты тоже здесь, — и это она не мне, Анне. Мне достаётся лишь её кивок. — Что обсуждаете?

— Что Дэвида депортируют, если ему не удастся продлить грант на свои исследования, — следит Анна за её движениями с тревогой. — Ривера не выпустят?

Я прикусываю изнутри щёку, чтобы справится с этой болью. Её волнение за своего мужа так искренне. И видеть его мне просто невыносимо.

— Завтра, как и обещали, — бросает Ив на меня короткий взгляд, проходит мимо и, положив на стол документы, обвивает шею Дэйва руками, как плющ — здание нашего университета. — И депортация моему гению тоже не грозит.

— Погоди, погоди, — не могу сказать, что я чувствую себя неловко, пока они там целуются у нас на глазах. Мне глубоко плевать. Просто интересно знать, что же она придумала. — И я искренне рад за него, но хочу внести ясность: почему?

— Мы решили пожениться, — отстраняется Дэйв мягко, но совершенно сконфужено.

— Я выхожу за него замуж, — показывает Ив мне через голову «фак», предназначенный, видимо, продемонстрировать кольцо на её безымянном пальце. — И я буду работать, а он — заниматься своими исследованиями.

Я поворачиваюсь к Ан, чтобы удостовериться, правильно ли я расслышал. Она разводит в ответ руками: мол, да, могу не сомневаться, всё так. Но эта тревога с её лица, несмотря на заверения Ив, так и не сошла.

— Ну что ж, раз уж и мне решили сообщить эту неожиданную новость, — улыбнувшись ей, чтобы поддержать, дать понять, что всё в порядке, иду я за своей сумкой. — Предлагаю за это выпить. Тем более поводов целых два.

— А второй? — опирается Ан бедром на лабораторный стол, у которого стоит, и улыбается в ответ так мягко, что меня качает, как пьяного, пока я несу бутылки с шампанским.

— Он выиграл суд над своим психиатром, — Ив нежно стирает помаду с лица Дэвида и, наконец, разворачивается к нам.

— Не выиграл, — ставлю я шампанское на их стол.

— Это неважно. Уверена, ты бы выиграл. Но она и так получила своё.

— Ты-то откуда знаешь? — снимаю я фольгу, пока Дэвид уходит за бокалами.

— Пф-ф-ф, — садится Ив на стол, прямо на свои бумаги. — Ты забыл, где я теперь работаю? Но если ты наивно подумал, что просто потреплешь ей нервы, а прокуратура не заинтересуется таким вопиющим случаем…

— Честно? — перебиваю я, с силой вцепившись в пробку. — Мне глубоко на неё плевать. Так что, делайте, что считаете нужным.

Пробка вылетает с хлопком. И Ан подходит ближе, когда я наполняю пенистым напитком бокалы.

— Держи, — подаю я ей бокал. На один, всего на один короткий миг наши пальцы соприкасаются. Она перехватывает тонкую ножку, но я вижу, всё же вижу, как дрогнула её рука.

— За твою победу! — поздравляет она.

— Но, но, за нашу, — возражает Дэйв. — Всё же без меня у него вообще ничего бы не получилось.

— Однозначно, — улыбаюсь я. — За тебя, гений свидетельских показаний!

— За тебя, жалкий адвокатишко, померкнувший на фоне силы моего слова.

— Какое же слово ты сказал? — подходит ещё ближе Ан, почти касаясь меня плечом.

— Как какое? — улыбается Дэйв, и произносит с пафосом: — Кролики!

Звон бокалов, заглушает стук моего сорвавшего в галоп сердца, когда Ан всё же касается меня плечом.

— Кстати, Анна, — едва отпив, торопится поделиться с ней Дэйв, — я всё же подумал над твоей теорией и понял, что зря её так решительно отверг.

— Над какой теорией? — произносим мы с Ивой почти одновременно.

— Представляете, Анна обратила внимание, что некоторые из респондентов довольно странно реагировали… — завладевает Дэйв общим вниманием и что-то поясняет про боль, которая вдруг проходила под воздействием моего феромона. Наверно, это интересно. Наверно, даже важно. Но я не слышу. И ничего не чувствую, кроме свободно опущенной вниз руки Анны у моего бедра.

— И ты решил это проверить? — накручивает Ив на палец одну из длинных кудряшек Дэвида. Она словно не может его не трогать, когда он рядом. Как знакомо.

И, может, мне только кажется, что этим двоим совершенно плевать на нас. Но всё равно перехватываю бокал с шампанским и, опустив руку, словно нечаянно касаюсь пальцев Ан. И она не отдёргивает их, нет. Замирает.

Я допиваю до дна. «Чёрт, убейте меня! И лучше сразу, чтобы не мучился», — легонько сжимаю я её тонкие пальцы. И закрываю глаза, получив лёгкое пожатие в ответ.

Боже, ну за что? Чем я так жестоко провинился, что мне дали всё, что я только мог пожелать, а потом забрали?

— И ты можешь его синтезировать? — не знаю, это звонкий голос Ив или едва слышный вздох Анны приводят меня в чувства, но я снова начинаю вникать в то, что поясняет Дэйв.

— Я попробую. Не зря же я получил эту формулу, — отвечает он. — И, если мне удастся заключить договор с какой-нибудь фармацевтической компанией, возможно, мне даже удастся создать не имеющий аналогов анальгетик.

И то, как скромно он вставляет эти «возможно» и «попробую» почему-то подсказывает мне, что он уже активно над этим работает.

— Но мы хотели выпить… Чёрт! Я заговорился и совсем забыл, за что ещё мы хотели выпить, — беспомощно поворачивается он к Ив.

— За нашу помолвку, чудик, — смеётся Ив, запуская руку в его волосы.

— Ах да, — смеётся он. И я точно знаю, что для этих двоих сейчас весь мир вращается только вокруг них. А вот для нас…

— Как ты? — перехватываю я руку Ан, но, увы, она её мягко забирает.

— Я сдала тест на лицензию адвоката.

— Серьёзно? — разворачиваюсь я.

— Да, — кивает она. — Результаты ещё не получила, поэтому не знаю, может, опять провалилась.

Теперь я понимаю, как она продержалась эти два месяца. Моя сильная, упрямая девочка. У меня хоть была работа. А она… она придумала себе тест.

— А как внутренние ощущения?

— Да я и прошлый раз думала, что написала хорошо, — улыбается она. — Поэтому не буду делать прогнозы.

— Давайте, давайте ваши бокалы, — разливает шампанское Ив.

— Мне немного, — пытается остановить её Анна.

— Нет, нет, тебе как раз надо до самых краёв.

И я ни черта не понимаю, о чём она, но хорошо знаю этот насмешливый тон Ив. А испуганное выражение лица Ан заставляет меня снова ни на шутку насторожится.

— Только не говори, — ставит она бокал на стол, потому что держать его просто не может. — Не говори, что он не подписал.

— А ты действительно поверила в эти административные накладки? — выливает Ив остатки шипучей жидкости в бокал Дэвида.

— А не должна была?

— Конечно, нет, — отставляет Ив в сторону пустую бутылку. — Только я ни за что не выпустила бы этого Ривера из тюрьмы, пока он не подписал документы. Вот что ты должна была знать про Иву Уорд, когда просила меня заняться этим делом, — громогласно заявляет она.

— Но он завтра выходит, — Анна держится за стол, но у меня ощущение, что ещё чуть-чуть и она рухнет без чувств, так она побледнела.

— Так вот и твои документы, — выхватывает Ива жестом фокусника из папки бланк. И, покрутив им у меня перед носом, вручает Ан.

— Открывай ещё одну бутылку, ковбой! — толкает она меня плечом. — Тебе тоже не помешает. И что бы ты там ни думал обо мне, а сегодня я выплатила и по твоим счетам. Так что не благодари, Эйв, мы квиты!

Я отвлекаюсь на Ив всего на пару секунд, но, когда поворачиваюсь к Ан, в её глазах уже стоят слёзы.

— Анна! — отставляю я проклятый бокал, чтобы подхватить её.

— Он сдержал своё слово, Эйв, — утыкается она в мою грудь. — Он подписал развод.

— Что? — я прижимаю её к себе скорее машинально, но смысл её слов до меня доходит не сразу.

— Она свободна, что, — передразнивает Ив и обнимет Дэвида. — Котик, может, ты откроешь вторую бутылку? С этих двоих сейчас никакого толку.

— Подожди, Томас Ривер подписал развод? — растерянно хлопает глазами Дэвид.

— Значит, на счёт «котика» ты уже не возражаешь? — отпускает его Иви, пока под их воркование я словно собираю себя по кускам.

Когда наконец начинаю понимать, что это не сон, не мираж, не дикий бред моего воспалённого возражения. Что Анна больше не замужем. Уже сегодня. Уже прямо сейчас. Что я… что мы…

— Ан, — это единственное, что я могу сейчас сказать.

— Эйв, — поднимает она голову, а потом обнимает меня за шею и прижимается щекой к моей щеке.

— Девочка моя, — обнимаю я её покрепче.

Тяжело вздохнув, она утыкается в мою шею.

— Как я соскучилась.

— Я чуть не сдох без тебя.

— Это были худшие два месяца в моей жизни.

— Пятьдесят девять дней, — уточняю я, полной грудью вдыхая её запах и всё ещё не веря в происходящее.

— Ты пятьдесят девять раз написал мне «С добрым утром!»

— И пятьдесят восемь «Спокойной ночи», — прижимаюсь я губами к её виску.

— И тысяча шестьсот двадцать три раза прислал странное сообщение с цифрами «520».

— Правда? — немного отстраняюсь я, чтобы достать из кармана телефон. — Наверно, какая-то ошибка.

Её телефон брякает, она тянется за ним в сумку. И улыбается, читая сообщение.

— Тысяча шестьсот двадцать четыре, — улыбаюсь я. — И ты все их прочитала.

— Ты никогда не сдаёшься, да?

— Никогда, — уверенно качаю я головой, а потом в руке у меня брякает телефон.

«Поехали домой»

— К тебе или ко мне? — обнимаю я её двумя руками.

— Удиви меня, — просовывает она свою руку в мою ладонь.

Мы идём к выходу на цыпочках, как воришки.

Но Дэвиду с Ив определённо не до нас. Дэйв размахивает руками, объясняя наверняка что-то глобальное, а Ив смотрит на него такими влюблёнными глазами, что я точно знаю: мне это не кажется.

Осторожно закрываем дверь, оставляя за собой прошлое.

И только беззаботные кролики провожают нас понимающими взглядами.

88. Анна

Наверно, стоило его потерять, чтобы чувствовать это сейчас так остро.

Горячую гладкость его кожи. Прямой напряжённый рельеф его плеч. Голубую венку, дрожащую на шее. И эту ямочку, над которой замер кадык.

Как это упоительно — вспоминать и одновременно открывать его заново. Колоться о жёсткую щетину и скользить по атласной гладкости губ. Обводить их пальцами, зная про них так много и не зная ничего, что таит их сомкнутая молчаливость.

Эти упрямые скулы. Сколько слёз было выплакано над их неприступной угловатостью. Сколько раз они грезились мне в чьих-то чужих чертах. Но идеальность их форм, оставшаяся навсегда в слабой девичьей памяти, не смогло затмить ни одно скульптурное совершенство.

Это опасно — держать в руках мечту. Но ещё опасней — обрести её и не справиться. Я им грезила, травилась, болела. Разбивалась вдребезги и воскресала вновь ради него. Пыталась забыть, погасить, вырвать. И снова вспоминала, разжигала, растила. Он был мечтой, которой не суждено было осуществиться. А стал явью, которую не с чем больше сравнить.

Он вытеснил всё. Осознанное. Бессознательное. Навязчивое. Он сделал даже невозможное. Он оказался лучше себя самого. Себя, так бережно хранимого, цитируемого, переписанного на все лады моей памятью. Но он стёр себя прошлого и стал единственным. Первичным, нулевым, абсолютным. Настоящим. Воплощённой, сокровенной и чарующе непознанной мечтой.

Сейчас он послушный. Я скольжу кончиками пальцев по его коже, едва касаясь. И он замирает каждый раз, когда я останавливаюсь.

Мне нравится, как он замирает. Как каменеют напряжённые мышцы. Как сжимают пальцы тонкую простыню. И судорожно дёргается кадык, ожидая продолжения.

Я обожаю, когда он отмирает. Как опадает его сильная грудь, готовясь к новому вздоху. Как скрываются тугие вены живота, словно русла подземных рек. И упругие бёдра, на которых я сижу, делают стремительное движение вниз, чтобы подхватить меня снова, едва мои пальцы остановятся.

Есть какое-то совершенно особое наслаждение в этой чувственной, эстетически безупречной пантомиме, когда он так мужественно терпит уже не кончики пальцев, а скользящий по его шелковистой коже язык.

Я не знаю, можно ли любить его ещё сильнее, но безбрежней — нельзя. Он для меня как небосвод. Как океан.

От коралловых рифов его обласканных соков, между островов мышц по полоске прибоя от мелководья пупка до густых зарослей волос я опускаюсь, чтобы прикоснуться к оконечности архипелага, давно расположенного строго на север. И эта стремительная колонизация ещё не заставляет его застонать, но зато выгнуться, как Новая Гвинея в сторону экватора.

— О, нет, нет, нет, не делай этого.

— А то что? — останавливаюсь я. — Разбужу спящий вулкан?

— Совсем не спящий, — подтягивает Эйв меня вверх, ни о чём не спрашивая. — Ан, у нас ещё будет время на всё на это. Обещаю. Мы откроем новые острова. Доберёмся до самых потаённых уголков этой планеты. Но я так истосковался по тебе, что хочу только одного…

Я жду, что же он скажет. А он подхватывает меня под ягодицы.

— Родная моя, — склоняется он к моемо уху. — Давай тупо секс.

И наше первое утро мы трахаемся, как два дорвавшихся до доступного тела подростка. Как обезумевшие от воздержания дембеля. Как… чёрт, как нанюхавшиеся феромонов кролики.

В общем, первое утро нашей новой встречи удалось. Как и вечер. Как и ночь.

Откинувшись на подушки, чтобы отдышаться, я искренне надеюсь, что таким будет и день, и новый вечер, и следующая ночь тоже.

— Нам точно никуда не нужно идти? — разворачиваясь, придавливает он меня тяжёлой рукой, словно заранее намекая, что уйти без него мне будет затруднительно.

— Чёрт! Ривер! — закрываю я рукой глаза.

— Точно. В полдень, — поворачивает Эйв голову на часы.

— Тогда у нас ещё куча времени, — выскальзываю я, на ходу натягивая халат.

— Для чего, Ан? — кричит он мне в след.

— Для завтрака. И бельгийских вафель.

— Ты решила переделать всё и сразу в первый же день? — вытирая голову полотенцем, он садится за стол, разглядывая вынутое из формы печенье с квадратами углублений.

— Нет, но я три дня как вернулась в свою квартиру. И волновалась, потому что ждала результаты экзамена. А когда волнуюсь, я всегда готовлю.

— Какая полезная особенность, — обжигает он пальцы, схватив верхнюю вафлю. — Чёрт!

— Может, так? — достаю я из холодильника мороженое и клубничный джем и щедро накладываю поверх вафли. — И вот это ещё, — ставлю перед ним чашку его любимого кофе.

— Я же тебе уже говорил, что тебя люблю, — привычно тянет он меня к себе на колени.

— Пару раз, — показываю я на стоящие на окне шар для боулинга с цифрами «520» и зелёную лягушку с косящими глазами.

— Точно, — улыбается он. — И знаешь, я заранее согласен со всем, что ты там напланировала. Но, Ан, ну его на хрен, я не буду косить этот газон.

— Что? — поднимаю я его лицо за подбородок, чтобы посмотреть в глаза. — Повтори-ка. Какой газон?

— Ну, как же, — пожимает он невинно плечами. — Огромный дом. Запах кофе по утрам. Топот маленьких босых ножек. А ещё горячие вафли, — показывает он на тарелку. — Большая добрая собака, розы, бассейн…

— Так. Неси её сюда, — встаю я и грозно протягиваю руку.

— Кого? — невинно хлопает он глазами.

— Запись. Уверена, ты принёс её с собой, — не даю ему ни секунды на раздумья.

И прикрываю от стыда глаза, воткнув старенькую флешку в гнездо ноутбука.

На видео сидя на кровати Коры, я толкаю пьяные речи о том, как мне плевать, что Эйвер Хант рассмеялся. Потому что мы всё равно поженимся. Ну, а потом расписываю, как я, собственно, придумала нашу с ним жизнь.

— И я буду целовать его, пропахшего свежескошенной травой.

— Моё любимо место, — заявившись с тарелкой в руках, Хант довольно облизывает ложку, а я прикрываюсь уже двумя руками от стыда.

— Я…

— Тс-с-с! — не даёт он договорить.

— …вытаскивать из волос застрявшие травинки, смеяться и выгонять его на улицу, чтобы он не топтался грязными сапогами в прихожей.

— Глен, да? — поднимаю я голову, когда он останавливает запись.

Тарелка мягко стукает о стол.

— Нет, моя упрямая, — пересаживает он меня к себе на колени. — Твой отец говорил, что ты всегда добиваешься своего. Но это не я, это ты никогда не сдаёшься.

— Я сдаюсь, Эйвер. Но, наверно, это было сильнее меня. И задумано где-то свыше, не нами. А я просто всегда знаю, чего хочу.

— И чего же ты хочешь? — заглядывает он в глаза.

— Чтобы ты сам косил траву, — улыбаюсь я.

— Ни за что, — упирается он.

— Хант, где ты взял эту запись?

— У Коры.

— Ты ездил к Коре? — замираю я.

— Звонил. Но она назначила мне встречу, пришла такая нарядная и, — коварно улыбается он, — вручила эту запись.

— А ты?

Он берёт мою руку, вздыхает и прижимает к щеке.

— Ну, что ещё я мог сделать? Рассмеялся ей в лицо и послал на хрен. Думаю, ты можешь мной гордиться, хоть это и не делает мне чести. Но плевать, она заслужила. Хотя спасибо ей. Если бы у меня не было этой записи, этой твоей мечты, даже не знаю, как бы я прожил эти два месяца, — убирает он за ухо мои волосы, не сводя с меня глаз.

— Пятьдесят девять дней, Эйв.

— Пятьдесят девять бесконечных дней, Ан. Не знаю, как бы я продержался без этой записи и сообщений, которые ты всё же читала.

— И жила словно в промежутках от одного до другого, — обнимаю я его за шею двумя руками. Прижимаюсь губами к его виску. — Жила, зная, что ты меня ждёшь. Веря, что ты не сдашься. Тысяча шестьсот двадцать три сообщения, Эйв. А потом звонок Дэйва, чтобы я приехала.

— Жалкий трус, — хмыкает он. — Но траву у нас всё равно будет косить садовник. По-моему, у тебя что-то там горит.

— Бельгийские вафли! Это же вафли! — подскакиваю я под его смех.

И после проветривания кухни, сборов, быстренького перепиха в ванной, от которого мы ну никак не могли отказаться, и новых поспешных сборов мы, наконец, садимся в пригнанную водителем Импалу.

К зданию тюрьмы мы приезжаем за пару минут до назначенного времени.

Кроме нашей машины на пустой дороге стоит большой тонированный чёрный лимузин, и больше никого.

— Значит, ты сразу знала, что этот брак будет недолгим? — обнимает меня Эйв, опершись спиной на багажник своей машины.

— Разве можно что-то знать наверняка, когда дело касается Ривера? — оборачиваюсь я на лимузин, но там такая тишина, словно никого нет. — Но да, мы так договорились, что как только его оправдают, мы разведёмся. Только какова была вероятность того, что следствие не продлится год, два, пять?

— Невелика, — согласно кивает Хант.

— И что он выполнит свои обещания — тоже. Хотя он ни разу меня не подводил.

— Но ты ни разу его не навестила, — прижимается он губами к плечу.

— А ты бы меня простил? — умалчиваю я, что всё же приезжала. По делам его фонда и всегда в присутствии Ив. Но он ведь имеет в виду совсем не это.

— Не знаю, — тяжело вздыхает он. — Мне было бы невыносимо об этом думать. Но Дэйв женится на Ив, а Ривер был не только твоим законным мужем… в общем, не будем об этом. Никогда. Хорошо?

— Хорошо, — киваю я. — Ив сказала, ты хотел приехать встречать Тома вместе со мной, правда?

— Хочешь знать правду? — усмехается он. — Я хотел тебя украсть, Ан. Посадить в Импалу. Дать по газам и провались оно всё, к чертям. Так что, вот, Нерыжая, — легонько дёргает он меня за ухо. — Я бы не ушёл отсюда без тебя.

— А я бы, наверно, уехала с тобой.

— А я бы тебя и не спрашивал, — улыбается он. — Но скажи, зачем ты приехала, раз вы развелись?

— Том просил. И мы здесь, потому что для него это тоже важно.

— Значит, своё мнение о нём ты так и не изменила.

— Скажу тебе больше: оно стало даже лучше. Потому что он не просто помогает людям, он помогает им осуществлять свои мечты. Ну, или тайные желания, — почти смущённо ковыряю я капот. — Странные, сумасшедшие, порой неисполнимые, но Эйв, — смотрю я на него, — кому как не мне верить, что они сбываются.

— Да я давно понял, что ты такая же сумасшедшая, как и он, — улыбается Хант. — Но хорошо, что у тебя есть я. Серьёзный, ответственный…

— Скучный, — смеюсь я и отворачиваюсь от него, потому что тяжёлая дверь, наконец открывается.

Ривер похудел, зарос щетиной, даже стал старше, но его безмятежное спокойствие ему не изменило.

— Анна, — кланяется он немного издалека. — Эйвер.

И в тот момент, когда я сомневаюсь, стоит ли мне подойти и его обнять, сразу все двери лимузина распахиваются и из них огромными охапками вылетают вверх воздушные шары.

— Господи, что это? — восклицает Хант.

— Это мистер Вайлвуд, — улыбаюсь я, глядя, как Том помогает вылезти из машины затянутому в строгий костюм пожилому мужчине. Так вот зачем он меня позвал. Он обещал мне показать, как мистер Вайлвуд отпускает свои шары. И даже это своё обещание он исполнил.

— Держите, держите, — вручает он нам охапки связанных шаров. Мне, Эйверу, мистеру Вайлвуду, водителю лимузина, а ещё худенькой смуглой девушке, что тоже выходит из машины.

— А это что за тибетская школьница? — шепчет мне Эйв, пока мистер Вайлвуд расставляет нас в известном только ему порядке.

— Это Аруна, — шепчу я. — Ривер нашёл её в Непале. И она считает себя непальской принцессой.

И вижу то, что вряд ли заметит Хант: как смотрит Ривер на эту робкую девочку с эбеновой кожей, обвешанную цветными бусами и не понимающую ни одного слова на нашем языке.

— А на самом деле она кто? — двигается Хант к начерченной для нас носком ботинка мистера Вайлвуда линии.

— Она и есть непальская принцесса. Только незаконнорождённая.

— Она же ещё совсем девочка, — морщится он.

— Ей двадцать два, Эйв. Я видела её документы.

— И о чём же мечтает она?

— Не знаю. Наверно, стать законнорождённой, — отвечаю я, и он смешит меня своими поджатыми губами, дразня за серьёзность.

И я хочу ответить, но мы замолкаем, потому что мистер Вайлвуд, поднимает руку, оглядывается, словно сверяется с ветром и делает взмах, как опытный дирижёр.

Цветные шары, вырвавшись из наших пальцев, рассыпаются в воздухе фейерверком. И дружно, подчиняясь потоку воздуха, поднимаются вверх, словно сказочное облако, покачивая на ветру разноцветными ленточками.

Они так храбро летят в свою неизвестность, что невозможно отвести глаз от этого свободного и красивого полёта.

— До новых встреч! — с восторгом провожает мистер Вайлвуд улетающие шары.

И все уже опустили головы, и только он и Хант, всё ещё стоят, не в силах оторваться от этого зрелища.

— Пусть не только его мечты сбываются, — подмигивает мне Ривер.

Он подходит сам. И, крепко обняв меня на прощанье, передаёт меня из рук в руки Ханту.

— Береги её, Эйвер! Она лучшее, что случилось с тобой в этой жизни.

— Да пошёл ты, Ривер, — показывает ему Хант средний палец.

И Том не остаётся в долгу, а потом, церемонно раскланявшись, последним запрыгивает в лимузин.

— Мне кажется, я чего-то в этой жизни не понимаю, — качает головой Хант, глядя вслед уезжающей машине.

— А может, понимаешь? Может, он прав? Просто надо верить в свои мечты. И любить себя такими, как мы есть. Со своими странностями и глупостями, с мечтами и заморочками. Любить худыми и толстыми…

— Рыжими и не очень, — поправляет он за ухо мои волосы.

— С феромонами и без, — кладу я голову на его плечо.

— И на каждого Ривера обязательно найдётся своя вечная девственница.

— Хант, — возмущённо толкаю я его локтем вбок.

— А на каждый феромон — такой аппетитный, и очень упрямый афермончик, — прижимает он меня к себе.

— Слушай, а может… — оживляюсь я.

— Нет, нет, нет, — прикладывает он палец к моим губам. — Это к Дэвиду. С меня больше никаких исследований и «может». И, уже подойдя к машине, снова задирает голову в небо:

— Но, пожалуй, ты права. К чёрту садовника! Я буду сам косить этот дурацкий газон.

Конец

Content

Елена Лабрус, Алекс Чер
Феромон

1. Эйвер

2. Анна

3. Анна

4. Эйвер

5. Эйвер

6. Анна

7. Анна

8. Эйвер

9. Эйвер

10. Эйвер

11. Анна

12. Анна

13. Анна

14. Эйвер

15. Анна

16. Анна

17. Анна

18. Эйвер

19. Эйвер

20. Эйвер

21. Анна

22. Анна

23. Хант

24. Эйвер

25. Анна

26. Анна

27. Анна

28. Эйвер

29. Эйвер

30. Анна

31. Анна

32. Эйвер

33. Эйвер

34. Эйвер

35. Анна

36. Анна

37. Эйвер

38. Эйвер

39. Эйвер

40. Анна

41. Анна

42. Анна

43. Анна

44. Анна

45. Эйвер

46. Эйвер

47. Анна

48. Анна

49. Анна

50. Эйвер

51. Эйвер

52. Эйвер

53. Эйвер

54. Анна

55. Анна

56. Анна

57. Эйвер

58. Анна

59. Анна

60. Анна

61. Анна

62. Анна

63. Анна

64. Эйвер

65. Эйвер

66. Эйвер

67. Анна

68. Анна

69. Анна

70. Анна

71. Анна

72. Анна

73. Эйвер

74. Эйвер

75. Анна

76. Анна

77. Анна

78. Эйвер

79. Анна

80. Анна

81. Эйвер

82. Анна

83. Эйвер

84. Эйвер

85. Анна

86. Эйвер

87. Эйвер

88. Анна