Евгения Перова

Нет рецепта для любви

Часть первая

Амнезия

Хозяек, желающих придерживаться выдачи провизии, назначенной в этой книге, прошу иметь в своей кладовой: во-первых, столовую серебряную ложку…

Елена Молоховец

Глава 1

Незнакомец в доме

Он очнулся. Голова просто раскалывалась от боли, поэтому некоторое время он полежал, с недоумением рассматривая обстановку вокруг: белый потолок с трещинами, желтая стена, на ней – разноцветные картинки непонятного содержания. Другая стена почему-то голубая. Шкаф, ломящийся от книг и безделушек, дверь с нарисованной наискосок радугой, окно без занавесок, в углу – огромный фикус в кадке. Он сделал было попытку сесть, но стены поплыли и закружились. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить, как здесь оказался. И где это – здесь? Ничего не вспоминалось, в окружавшей его сознание беспросветной тьме возникали только какие-то неясные – не в фокусе – образы. Словно глубоководные рыбы, они медленно всплывали и опять тонули, сверкнув на мгновение бликом на чешуе. Вскоре около него образовалась какая-то жизнь – что-то шевелилось, шелестело, пыхтело, попискивало, покашливало и шепталось:

– Как тебе кажется, проснулся он или нет?

– Не знаю.

– Ну посмотри, посмотри на него – вполне приличный. И лицо такое интеллигентное.

– Да уж.

Он открыл глаза, с трудом повернув голову на звук, и чуть не упал с дивана: перед ним выстроилась удивительная группа – большой черный кот, маленькая лохматая собачка, низенькая пухленькая девушка и высокое тонкое создание в бесформенном сером свитере с белой крысой на плече. Толстушка смотрела на него с явным интересом, а создание – скорее брезгливо.

– О, проснулся! – сказала толстушка. – Привет. Как ты?

– Ни… ничего, спа… спасибо…

– Вот видишь, воспитанный.

– Ну да, – с сомнением в голосе произнесло существо в свитере.

– Вы кто? – спросил он, морщась от головной боли.

– Мы? Я Наполеон.

– Кто?!

– Бонапарт, – пояснила толстушка и повернулась в профиль, заложив руку за борт воображаемого сюртука.

– Бо… Бонапарт?

– Ну да. Вот это – Киви и Дуся, а это – Гамлет и товарищ Шариков.

Он с трудом сел, чувствуя, что ум заходит за разум. Ну с товарищем Шариковым все ясно: лохматая дворняжка радостно скалила зубы и молотила хвостом. Гамлет – черный кот с белой искоркой на груди – был явно и определенно беременным. Существо в бесформенном свитере носило совершенно неподходящее имя Дуся. И еще крыса, которую почему-то звали Киви. Просто зоопарк какой-то.

– Хочешь кофе? Пошли на кухню.

Все, не мешкая, удалились. Последней, подозрительно оглядываясь, ушла кошка по имени Гамлет.

Ничего по-прежнему не понимая, он с трудом поднялся – процесс занял массу времени и потребовал приложения нечеловеческих усилий – и поплелся на запах кофе. Кухня оказалась очень маленькой и светлой, а на окне висели разноцветные стекляшки на леске, сверкавшие на солнце и пускавшие вокруг радужные блики. От блеска у него еще больше заломило в висках. Кошка Гамлет сидела на подоконнике и умывалась, товарища Шарикова и Наполеона не было видно, а создание с крысой на плече мрачно разливало по чашкам кофе.

Щурясь от обилия света, он разглядел за окном голые деревья и несколько белых многоэтажек – типичный пейзаж московского спального района. По небу быстро плыли серо-лиловые облака. Ноябрь, что ли? Или март? Какой сейчас месяц-то? Куда он попал? И почему та странная девица называла себя Наполеоном, а беременную кошку – Гамлетом? Надо бы выяснить, как он здесь оказался.

– А почему кошку зовут Гамлет? – спросил он.

– Ну не сразу народ понял, что кошка. Думали, кот.

– А почему Наполеон?

– Ей так нравится. Считает, что похожа. Особенно в профиль. Не заметил? А вообще-то Ира. Пошла с собакой гулять. Еще вопросы есть?

Создание поставило перед ним чашку с кофе, который оказался горячим и в меру сладким. Именно это ему сейчас и было нужно.

– Спасибо, Дусенька.

– Какая я тебе Дусенька?

– А как же?

– Я Киви. А Дуся – вот она, крыса.

– Извини, я не понял. Но почему ты Киви?

– А что, нельзя? Ирка – Наполеон, я – Киви. А тебя-то как зовут?

– Меня?

И тут он вдруг похолодел, а стены снова угрожающе заколыхались вокруг: он не помнил, как его зовут! Он не помнил вообще ничего: ни имени, ни фамилии, не говоря уж об отчестве. Ни адреса, ни профессии, ни возраста. Никакого представления вообще, кто он такой! От ужаса потемнело в глазах, и он почувствовал, что теряет сознание…

– Эй! Эй, ты что?

Перед ним загадочно мерцали глаза – золотисто-коричневые с темными ободочками, они были окружены длинными ресницами и сияли, как звезды. Медовые глаза…

– Твои глаза – цвета гречишного меда…

– Ну вот, очнулся. – Киви выпрямилась: не в силах поднять его с пола, она просто помогла ему сесть и плеснула в лицо водой. – Что это ты? С тобой все в порядке?

– Нет. Со мной все не в порядке, – сказал он, вытирая рукой мокрое лицо. – Представляешь, я ничего не помню. Совсем ничего.

– Что такое гречишный мед, ты помнишь?

– Вот только это и помню. А все остальное – нет. Ни – кто я, ни что – я, ни – где я… И кстати, где это я?

– Ты у Наполеона. То есть у Иры. Ира Кольцова, моя подруга. Она тебя вчера вечером подобрала на улице.

– На улице?

– Ну не совсем на улице. Короче, ты сидел на лавочке у ее дома и засыпал. Холодно было. Она тебя пожалела и подобрала. Не помнишь?

– Не помню. Я что, пьяный был?

– Не знаю. Ирка говорит, вроде не пахло. Она решила, тебе плохо. Она такая: всех подбирает. Кошек, собак, крыс. Теперь вот мужика подобрала.

– Боже! А где это все находится?

– Что – все?

– Ну, эта улица, где она меня подобрала?

– Где эта улица, где этот дом! Улица Строительная, дом двенадцать. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Нет, ни о чем.

– Что же с тобой делать?

Киви мрачно смотрела на него своими медовыми глазами. В коридоре загрохотало: Наполеон и Шариков вернулись с прогулки.

– Наполеон, что с ним делать? Он ничего вспомнить не может и в обмороки падает. Я тут с ним не останусь. Ни за что.

Наполеон, отбиваясь от Шарикова, ввалилась в кухню. Кошка раздраженно зашипела, а крыса, до этого шуровавшая в мусорном ведре, ловко залезла Киви на плечо.

– Может, ему давление померить?

– Думаешь, поможет? – скептически возразила Киви.

– А вообще, надо Катерине звонить.

– Вот ты и звони.

– Ладно, я позвоню, а ты померяй все-таки ему давление.

– Закатай рукав, – попросила Киви.

Он послушно закатал рукав белой рубашки, а Киви ловким движением приладила манжету и уставилась в монитор. Крыса тоже смотрела. У нее – у Киви, а не у крысы – были маленькие, совсем детские пальчики с коротко постриженными ноготками без маникюра. Он смотрел, как она хмурит брови, как двигаются пальчики, как дышит белое горлышко за высоким воротником свитера, такое тонкое и беззащитное, как бьется на нем синяя жилка, как шевелятся губы в такт биению его сердца… Вот придурок… Только что, можно сказать, восстал из небытия, а туда же – пальчики, губки! Идиот.

– Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта. Стало быть, инсульт тебе не грозит.

– Ты что, врач?

– Я – нет. Врач скоро придет. Я надеюсь.

– Я дозвонилась, – вернулась взволнованная Ира-Наполеон. – Катерина сейчас прибежит. Ну, как он?

– Клиент скорее жив, чем мертв.

– Послушай, На… Наполеон, расскажи поподробнее, как ты меня нашла, а? Ира присела на табуретку, задумалась и торжественным тоном произнесла:

– Смеркалось…

– Наполеон! – одернула ее Киви.

– Киви, правда же, смеркалось! Я иду с Шариковым, а он – то есть ты – сидишь на скамеечке у нашего дома, смурной такой, в одной рубашке и галстуке. А холодно было. Я говорю: «Молодой человек, вы где живете-то? Давайте провожу, а то замерзнете!» А ты засыпаешь на ходу… Ну, я к себе и привела. А то бы замерз.

– Послушай, а больше у меня ничего не было с собой? Ни куртки, ни портфеля, ничего?

– Нет, все, что было, – при тебе.

Он оглядел себя: мятая рубашка, не менее мятые брюки, несвежие носки. Он проверил карманы, в них – ничего. Ни документов, ни ключей. Что же с ним произошло? При малейшем усилии что-нибудь вспомнить в голове гудело, как в пустой бочке.

– Слушай, а как это, когда совсем ничего не помнишь, а? – Ира разглядывала его с интересом.

– Наполеон! – Киви опять шикнула на подругу, отличавшуюся, как он уже понял, удивительной непосредственностью.

– Киви, интересно же!

– Интересно ей, – проворчала Киви, доставая сигарету.

Он прислушался к собственным ощущениям и поёжился:

– Голова пустая. Только сквозняк гуляет.

– Ужас! – ахнула Наполеон, а Киви, мрачневшая на глазах, спросила:

– И что будем делать? Может, его в полицию сдать?

В полицию ему как-то совсем не хотелось. Ему смертельно хотелось домой. Принять душ, побриться, переодеться, поесть, наконец. Но где этот дом? Черт, что же это такое?

– Не надо меня в полицию, пожалуйста! Можно, я тут у вас немножко посижу? Должен же я что-нибудь вспомнить?

– Киви, ну ты представляешь – в полицию! Они же пристанут: кто, что, откуда, почему? – заволновалась Наполеон. – А у меня поезд через три часа. И потом, мне он кажется вполне приличным человеком.

– Приличным! Приличные люди в одних рубашках зимой не бегают и на скамейках не спят. А ты тоже. Вызвала бы ему «Скорую», и все дела.

Киви была в ярости. Целую неделю она жила предвкушением грядущей свободы: Наполеошка уедет, и она останется наконец одна – кошки-собаки не в счет. Такое счастье – никто не давит на психику, никто не пристает. Можно делать что угодно! Ничего такого особенного она делать не собиралась, но возможность порыться всласть в книгах, поваляться на диване, посмотреть спокойно видео, послушать любимую музыку и даже немножко потанцевать под нее – все это было так заманчиво. А тут – на тебе! Конечно, она подозревала, что с Наполеошкой все гладко не пройдет, но чтобы такое!

Жизнь у Киви была не слишком веселая. Обычно она до последнего сидела на работе, а потом каталась в метро, уткнувшись в книжку или электронную читалку. Иногда заходила в торговый центр около дома и бродила там, разглядывая витрины. Летом можно было просто погулять по улицам, но осенью и зимой, когда рано темнеет, да и вообще холодно, торговый центр был спасением. Обычно она звонила оттуда или от метро Ире-Наполеону, и та, выгуливая Шарикова, провожала ее до подъезда.

Дома Киви быстренько ужинала, стараясь не попадаться на глаза матери, если в холодильнике еще оставались купленные ею самой йогурты или сыр. Она давно питалась сама, в основном фастфудом – совсем отделилась от родителей после очередного скандала. Потом она скрывалась в своей комнате, включала ноутбук и, нацепив наушники, отрешалась от происходящего в квартире. А происходить там могло все, что угодно – от внезапной перестановки мебели до бурного выяснения отношений с рукоприкладством: отец время от времени запивал, и мать учила его уму-разуму. Да и комнатку, где она ютилась, Киви с большой натяжкой могла назвать своей: мать заходила когда хотела и наводила собственный порядок. Такой же порядок она пыталась наводить и в жизни своей никчемной дочери, но Киви не давалась. Вот и вчера – в очередном припадке любви к «дочуне» мамаша попыталась осчастливить Киви новой трикотажной кофтой ярко-красного цвета. Все немногочисленные одёжки Киви были серые либо чёрные, поэтому красная кофта с воланами никак не вписывалась в ее гардероб. Она вообще старалась одеваться неброско и выглядеть как можно более незаметно, чем ужасно раздражала мать:

– На кого ты похожа? От людей стыдно. Что это такое? Не девушка, а… поганка какая-то. Кто тебя замуж возьмет?

– А я и не собираюсь замуж! – выкрикнула Киви в ответ. Она привыкла к ругани, но «поганка» обидела ее ужасно. – На себя посмотрела бы.

Мать невольно обернулась к зеркалу и окинула взглядом свою мощную фигуру и наряд: темно-синюю юбку и лиловую кофточку с ярко-розовыми и белыми хризантемами, дополнительно украшенными блестками.

– Галюнечка, ну что ты кричишь на девочку! – встрял слегка поддатый отец, который обожал свою дочь. – Ей все к лицу. Я уверен, что мальчикам она нравится.

– А ты вообще молчи! Понимал бы что. Ладно, не хочешь такую красивую кофту – не надо. На работе продам. Стараешься для нее, стараешься. Никакой благодарности.

– А ты не старайся. Оставь меня в покое раз и навсегда. Я сама разберусь.

– Как же, разобралась одна такая. Нет, вы только посмотрите на нее! Мышь серая.

– Галюнечка, ну что ты… – опять влез отец.

– Не встревай! Ты мусор вынес? Ладно, пошли ужинать. Мышь, ты идешь?

– Я попозже поем.

– Ага, йогурты свои будешь лопать? И так худая – одни кости, без слез не взглянешь. Ну, пойдем, не капризничай. У нас сегодня курочка, запеченная на картошечке, жирненькая такая. Капустки достану квашеной, помидорок. Пойдем, дочунь.

– Не надо мне твоей курицы! Опять станешь куском попрекать…

– Ну и сиди на йогуртах. Скоро вообще одна тень останется.

И мать выплыла из комнаты, а отец, виновато улыбнувшись, быстро чмокнул дочку в макушку и побежал следом. Дочка всхлипнула – редкая отцовская нежность пробивала сквозные дыры в ее защитных доспехах. Киви была очень похожа на отца, только характером потверже, поэтому с бо́льшим успехом противостояла сокрушительному материнскому напору. Утром Киви с огромным облегчением сбежала из дому к подруге, где ее ждал сюрприз в лице таинственного незнакомца…

Раздался звонок в дверь. Шариков залаял и ринулся в прихожую, крыса юркнула под плиту, а кошка Гамлет насторожила уши.

– Ура! – закричала Наполеон.

– А это еще кто?

– Это обещанный врач, Катерина Полякова! – ответила Киви, тоже слегка оживившись.

Катерина ворвалась как цунами. Она была рослая, пышная и жаркая: куртка нараспашку, белый халат расстегнут, в вырезе розовой кофточки видна сдобная грудь, слегка прикрытая фонендоскопом.

– Ну, что тут у вас?

– Кать, представляешь, он ничего не помнит! И в обморок упал почему-то. Я давление померила – ничего особенного, сто двадцать на восемьдесят.

– Понятно. Что пили, товарищ?

– Да не помнит он ничего!

– Не помню я ничего…

– Так, давайте всё сначала.

– Ну, в общем, Наполеошка вчера вечером гуляла с Шариковым. Видит – на лавочке сидит этот товарищ и пытается прикорнуть. На улице – мороз, а он в одной рубашоночке.

– Ага, хорошенький такой!

– Ну ты Наполеона знаешь. Короче, она привела его домой. Говорит, спиртным от него не пахло. Ночь он проспал, а утром – вот, ничего не помнит.

– С ума от вас сойдешь! Как можно приводить домой совершенно незнакомого человека, да еще в непонятном состоянии? Ладно, Наполеон, а ты-то куда смотрела?

– Я тут при чем? – взвилась Киви. – Я только утром пришла. Наполеошка в Питер уезжает, Пифагор в Лондоне, а меня она вызвала за зверьем присматривать.

– Хорошенькое приобретение для вашего зоопарка. Вот только такого зверя вам и не хватало. Хотя бы Пифагор дома был!

– Ты не знаешь Пифагора? Наполеошка снежного человека приведет – он не заметит.

– Это верно. А если бы он умер тут у вас? «Скорую» ты не догадалась вызвать?

– Кать, ну не умер же, – возразила Ира-Наполеон, которая все это время растерянно переводила взгляд с одной подруги на другую. – А «Скорую»-то зачем? Просто человек выпил и спать хотел…

– Выпил! Ты же говоришь: не пахло? А вдруг он наркоман?

– Да нет, не похоже.

– Не похоже! Много ты видела наркоманов? А если он маньяк?

– Послушайте, девушки. – Предполагаемый маньяк наконец опомнился и прорвался в бурный девичий спор. – Нельзя же так. Я, конечно, ничего не помню, но пока все слышу и даже что-то понимаю. Никакой я не маньяк. И не наркоман. Даже не алкоголик.

– Откуда вы знаете? Вы же не помните ничего.

– Я уверен.

– Уверен он…

– Ну откуда, откуда я могла знать, что он утром ничего не вспомнит? – всхлипнула Наполеон. – Я думала, выспится и уйдет себе. Что нам теперь делать-то?

– Наполеон, не реви. Ну-ка, больной…

– Я не больной.

– А какой? Здоровый, что ли? Дыхни-ка. Скажи: «А-а-а-а». Направо посмотри, теперь налево… теперь вот сюда…

Катерина ловко произвела осмотр, ощупала голову и шею, потом, развернув к свету, заглянула в глаза.

– Раздевайся. Ну, рубашку сними. Наполеошка, отвернись. Не видишь, человек стесняется. Та-ак. Ссадин и гематом нет, следов уколов нет… Давай-ка еще раз давление померяем. Теперь послушаем. Дыши. Не дыши. Какой сегодня день недели? Ладно, я и сама не знаю. А число? Месяц какой сейчас? Не помнишь. А год? Ясно. Сколько будет семью восемь? Правильно. В больницу ты не хочешь?

– Не хочу.

– Ну да, без документов тебя и не возьмут. Нет документов? Нет. А в полицию?

– Тем более не хочу. Чем мне полиция поможет? Послушайте, я, конечно, ничего не помню, но я приличный человек. Мне так кажется.

– Ну ладно. На алкоголика ты не похож, на наркомана тоже. Но все-таки что-то ты принял такое… своеобразное, что тебе память отшибло. Хорошо бы, конечно, томографию сделать… Вдруг у тебя… Ладно, будем надеяться, что нет ничего такого. Пожалуй, анализ крови помог бы прояснить ситуацию… Хотя… Да, уже порядочно времени прошло. Ну ладно, попробуем что-нибудь сделать. Я вернусь через полчасика.

– Кать, так что с ним такое? – волновалась Наполеон.

– Ретроградная амнезия, похоже. Из-за чего, пока неясно.

– А это пройдет?

– Будем надеяться.

– А когда? Когда я все вспомню? – Он с волнением смотрел на Катерину.

– Трудно сказать. В любой момент.

– Может, его по голове стукнуть? – предложила Киви весьма кровожадно.

– Вот спасибо! – Он обиженно взглянул на Киви, которая скорчила ему рожицу.

– Боюсь, не поможет. Ну что, мальчики-девочки? Когда Наполеон уезжает?

– Сейчас.

– А возвращается?

– Через четыре дня.

– А Пифагор?

– К Новому году.

– Киви, тогда придется вам с подкидышем как-то продержаться до возвращения Наполеона, – сказала Катерина, внимательно глядя на насупившуюся Киви. – Ты выдержишь? Деться ему некуда, как я понимаю.

– Да пусть он тут остается. А я домой пойду. – Киви совсем расстроилась.

– Нет, один я тут ни за что не останусь. Лучше уйду.

– Да куда ж ты пойдешь? Без документов, без памяти! Полиция тебя сдаст в психушку, и все дела.

– Я не хочу в психушку, – испугался он.

– Киви, одного его лучше не оставлять. Мало ли! Так-то с виду здоровый, но кто его знает. А ты «Скорую» в случае чего вызовешь. Или мне свистнешь. Потерпи, а? Я кое-что выясню пока по своим каналам. А ты, товарищ беспамятный, веди себя прилично. У меня муж – сотрудник МВД, понял? И чашечку эту я с собой возьму, там отпечатки. Проверим еще, такой ли ты приличный, каким кажешься. Ну-ка, улыбочку! – И Катерина шелкнула мобильником, сфотографировав «товарища беспамятного».

Наконец она отхлынула. Шариков зевнул с подвываньем, а кошка Гамлет, презрительно дернув хвостом, плавно перешла с подоконника на стол и свернулась клубочком. Он машинально погладил ее по голове, и кошка замурлыкала.

– Ну вот, включил шарманку, – пробормотала Киви и отвернулась к окну, явно собираясь заплакать. – Просто черт знает что…

– Киви, прости меня, пожалуйста! – захныкала Наполеон. – Не могла же я оставить его на улице морозной ночью. А зато как интересно. Амнезия у человека. Прямо как в кино.

– Ага, бразильский сериал. Если ты такая добренькая, так и оставайся с ним тут, а я пойду.

– Ну, Киви! Ну, заинька! Ты же знаешь, у меня уже билеты куплены, и вообще меня там ждут. А он совсем безобидный. И даже вполне симпатичный, ты посмотри.

– Я безобидный. И очень даже симпатичный.

– Мне кажется, вы себя переоцениваете. – Киви раздумала плакать и закурила.

– Киви, а вдруг он – наследник миллионера и его хотели устранить конкуренты, а?

– Ну да, вылитый миллионер. Просто Рокфеллер.

– А вдруг он, например… хакер! И нашел код доступа к Центральному банку США? И за ним охотится…

– ФБР! Или ЦРУ? – засомневался «хакер». – А вдруг я вообще шпион?

– Конечно, агент Ноль Ноль Семь! – Киви окинула его недружелюбным взглядом. – Так, прекратили. А ты вали в свой Питер. Никогда тебе не прощу.

– Ну тогда я побежала. Ты все запомнила? Гулять два раза, кормить тоже, фикус поливать через день… Я позвоню. Пока, зайка! Пока, Джеймс Бонд! Чао-какао!

И Ира-Наполеон исчезла. Они остались одни, если не считать Шарикова, лаявшего под дверью вслед ушедшей Наполеошке, Гамлета, спавшего на столе, и где-то шуршавшей крысы Дуси. Да, еще фикус в соседней комнате.

Киви смотрела на него довольно мрачно.

– Послушай, я же не виноват. Мне самому все это неприятно.

– А кто виноват? Я, что ли? Навязался на мою голову. Я-то мечтала хоть недельку спокойно пожить, а тут ты…

– Хочешь, я сейчас уйду?

– Куда?

– Пойду в полицию.

– То-то они тебе обрадуются. Ладно, живи.

– Вот спасибо. Слушай, а можно мне душ принять? А то я какой-то…

– Да, синьор, вы какой-то не такой, как все. Иди в душ. Полотенце сейчас дам.

– А может, и футболку какую-нибудь найдешь? Этого, как его – Пифагора. А кто он, кстати?

– Пифагор – он Пифагор и есть. Вообще-то он Наполеошкин брат, Лёша. Пифагор – потому что сильно умный. Даже не знаю, что на тебя налезет. Наверное, все коротко будет. Пойду посмотрю.

– Послушай, а какое все-таки сегодня число?

– Вообще-то десятое декабря. Суббота.

Он печально разглядывал свою физиономию в зеркале ванной. Да-а. Кто вы, товарищ? Эх, товарищ, товарищ… У товарища была ничем не примечательная физиономия: удлиненное лицо, прямой нос, серые глаза, рот на месте, уши не торчат, волосы светло-русые. То, что называется «без особых примет». С трудом поворачиваясь в тесной ванной, он снял рубашку и брюки. На кафельном полу что-то брякнуло. Он нагнулся и, не веря своим глазам, поднял вывалившийся из заднего кармана номерок гардеробной – плоскую жестянку с номером и выбитыми по краю словами: «Гусарская баллада».

– Киви! Смотри, что я нашел. – Забыв, что почти не одет, он выскочил было в коридор, но, увидев, как шарахнулась Киви, спрятался за дверь ванной и высунул оттуда руку с номерком. – Смотри, номерок! Я был в какой-то «Гусарской балладе». Ресторан, наверное.

– Похоже. Знать бы еще, где он находится.

– Слушай, если номерок у меня, значит, там что-то осталось в гардеробе. Куртка… Точно – куртка! Еще там был гардеробщик в ментике, ужасно нелепый, с усами.

Он увидел полутемный зал – толстая свеча на белой скатерти, огонек дрожит, бликуя на стенках бокала… все вокруг плывет, двоится… какие-то лица напротив… потом – белая раковина унитаза… холодный цветной кафель пола… Его замутило. «Значит, это там все и произошло. В «Балладе» этой. Я что-то выпил. Или съел? Мне стало плохо, и я ушел». Он вспомнил, как шел, подгоняемый инстинктом, – так в страшном сне убегают от опасности: ноги не слушаются, увязают, и, как ты ни стараешься, быстрее не получается. Как же он прошел в метро в таком состоянии? Метро он тоже вспомнил: желтый нереальный свет, толпы народа, грохот – все мелькало, как кадры видеоклипа…

– Я приехал сюда на метро.

– А с кем ты был, не помнишь?

Он напрягся. Какое-то подобие лица расплывалось, двоилось, троилось, наконец распалось на кучку пазлов.

– Нет, не получается.

– Слушай, уже хорошо! Ты хоть что-то вспомнил. Процесс пошел.

Он с наслаждением поливался теплой вялотекущей водой. Настроение у него улучшилось: процесс, как справедливо заметила Киви, пошел. Ура, господа присяжные заседатели! Процесс пошел! Но далеко не ушел: на этом все его воспоминания кончились, и, как он ни старался, основным результатом была одна головная боль.

После душа он вернулся на кухню. Обстановка была все такая же напряженная. Общения между ними не получалось: Киви молчала, а он никак не мог найти тему для разговора. Звери куда-то подевались. Киви опять курила, а он исподтишка разглядывал ее. Странная девушка. Одно имя чего стоит: Киви! Что это такое? Но глаза красивые, медовые. Только смотрит сурово. Такое ощущение, что она в латах и шлеме, а забрало опущено. И копье в руках. В общем, выражение лица из серии: «Что вам, товарищ?» Волосы чуть рыжеватые – как будто природа собиралась сделать ее рыжей, но на полдороге передумала. А прическа дурацкая – вихрами какими-то, как будто дня три не причесывалась. Наверное, так модно. Шея красивая… Но этот свитер бесформенный… И почему это девушки – хорошенькие притом – носят такие свитера?

Хорошенькая девушка в это время слегка нервничала: она вела очень замкнутую, одинокую жизнь и общалась только со старыми друзьями и коллегами по работе, поэтому «подкидыш» страшно ее напрягал. Киви плохо понимала, как с ним разговаривать, и вообще немного побаивалась. Вон он какой здоровый! Хотя и правда – симпатичный… Киви покосилась на «подкидыша», который уныло вертел в руках чайную ложку, и у нее вдруг вырвалось:

– Не пытайся согнуть ложку. Это невозможно.

Он усмехнулся:

– Ну да, ложки нет, я знаю. Ты тоже любишь «Матрицу»?

– Ага! Классный фильм. Я раз двадцать смотрела. Но «Перезагрузку» и «Революцию» не люблю, особенно третью часть.

– Правда, сиквелы всегда получаются хуже. А какой у тебя любимый эпизод?

– Когда Нео оживает и крушит всех агентов. Так здорово, что он поверил в себя. Помнишь, как он пули остановил?

– Да, супер! Такое выражение лица у агента было! Надо же, а я думал, ты скажешь – эпизод с поцелуем.

– Да ну. Это так избито.

– Но если бы Тринити его не поцеловала, он бы и не ожил.

– Ну и что? И вообще, мне Тринити не нравится.

– Мне тоже.

– Да? Она же такая крутая.

– А мне не нравятся крутые.

Киви недоверчиво на него взглянула, и на секунду они зацепились взглядами, но тут же отвернулись, смутившись. Киви закурила очередную сигаретку и спросила, глядя в окно:

– Что будем делать?

– Да надо бы туда съездить, в эту «Балладу», и забрать куртку. Вдруг я еще что-нибудь вспомню? И гардеробщика расспросить с официантами.

– Ага. Только где эта «Баллада»?

– Вот именно. Послушай, а еда какая-нибудь в этом доме есть? Мне страшно неловко, но такое чувство, что я не ел дня два.

– Еда-а? – протянула Киви, как будто понятия не имела, что это такое. Она открыла холодильник и осторожно в него заглянула. – Сыр, йогурты, трава какая-то. Будешь?

– Ну, сыру я бы съел. А супа нет? Или еще чего посущественней?

– Су-упа? Нет. А еще чего-нибудь… Что-то тут в морозилке есть.

– А какое оно?

– Замороженное. Если ты думаешь, что я буду готовить тебе еду, ты глубоко заблуждаешься. Я не умею готовить.

– Не умеешь? – поразился он. – А что же ты ешь?

– Что бог пошлет.

– Ну и ну! А яиц там нет?

– Есть.

– О! Давай я омлет, что ли, сделаю.

– Делай.

Он зажег газ и сам произвел ревизию холодильника, добыв черствый сыр, яйца, упаковку йогурта, масло и вялую петрушку. Разбил яйца, вывалил туда йогурт, посолил и взбил вилкой. Не найдя терки, порезал помельче сыр, заодно и петрушку и смешал все вместе. Киви смотрела с интересом.

– Учись и запоминай: чтобы получился хороший омлет, сковорода должна быть горячей, а масло – холодным. Вот так.

– Здоровско! Давай уже есть.

– Да ты же не ешь?

– Ты все перепутал – я не готовлю. А съесть – всегда пожалуйста. Или тебе для меня омлета жалко?

– Для тебя – ничего не жалко.

– То-то же.

Они с чувством съели омлет. Уже по собственной инициативе он обследовал морозилку и выловил оттуда кусок какой-то рыбы. Мясо тоже было, но размораживать его долго, а рыбе необязательно до конца оттаивать – он чувствовал, что на одном омлете не протянет.

– Слушай, а вдруг ты повар? – спросила Киви, дожевывая кусок хлеба, которым до блеска вытерла тарелку.

– Все может быть. Давай ты съездишь в «Гусарскую балладу» и заберешь мою куртку, а я приготовлю обед?

– Во-первых: мы не знаем, где эта «Баллада». Во-вторых: очень надо мне утруждаться. И что я там скажу? Здравствуйте, я ваша тетя? В-третьих…

– Ты скажешь: «Мой муж (на слове «муж» Киви нервно дернулась) вчера тут перебрал и забыл куртку». Предъявишь номерок. Я бы сам съездил, но в чем я поеду? На улице же холодно.

– Все равно мы не знаем, где это.

– Это верно…

Они помолчали. Какая-то мысль зашевелилась у него в голове. Можно же… как это называется…

– Послушай, а нет этого, как его… компьютера? Интернета?

– Компьютер? Компьютер-то есть. И Интернет есть. Слушай, а ты не придуриваешься, а? Если ты ничего не помнишь, откуда ты знаешь про интернет? И как омлет делать? И про «Матрицу»?

– Да не придуриваюсь я, как ты выражаешься. Я про себя ни хрена не помню! Про себя! А все остальное – пожалуйста: семью восемь – пятьдесят шесть, Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес.

– Ну ладно, извини. Давай попробуем влезть в Сеть. Только я все равно не поеду. Пошли.

Они перебрались в комнату – не ту, где он спал на диване, а в другую, где тоже было полно книг и загадочных картин. Художница она, что ли, Наполеон-то? Или этот, как его? Пифагор! Киви включила компьютер, он уселся перед монитором. Ему было так привычно прикасаться к клавишам компьютера, и в Сети чувствовал себя как дома. Может, он и правда – хакер? После недолгих манипуляций экран высветил длинный перечень всяческих «Гусарских баллад», большая часть которых имела отношение к фильму Рязанова.

– О, нашел! Смотри-ка: «Гусарская баллада» – ресторан на Полянке. Открыт ежедневно с двенадцати дня до четырех утра. Бизнес-ланчи, обеды, ужины. «У нас вы можете попробовать фирменные гусарские блюда: судак а-ля Денис Давыдов, мясо по-походному, жжёнка…»

– Попробовать только, а съесть не дадут, что ли? А что это – жжёнка?

– Напиток такой типа пунша, – ответил он. – Ёрш вообще-то. Коньяк, шампанское, мускат какой-нибудь, еще фрукты и жжёный сахар. Кусковой сахар кладут на специальную решетку, обливают коньяком и поджигают. Горит синим пламенем. Сахар карамелизуется и стекает в напиток. Очень весело. А гусары, которые жжёнкой увлекались, клали сахар на скрещенные над котлом шпаги. Бронебойная вообще-то штука.

Киви внимательно на него смотрела:

– Слушай, ты даже не задумался, сразу ответил. Может, ты и правда повар?

– Понятия не имею. Ну что, съездишь, а? Ну, пожалуйста!

– Нет.

Киви так произнесла это «нет», что стало ясно – не поедет ни за что. Это было не просто нежелание «утруждаться», как она заявила, а что-то более сложное.

– Тогда найди мне что-нибудь вроде куртки.

Он представил, как будет выглядеть в этой куртке: в футболку он еле влез – мелковат этот загадочный Пифагор.

Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что они оба подскочили. Это был все тот же тайфун по имени Катерина. Она ворвалась с чемоданчиком, загнала всех обратно на кухню – там светлее. Тут же сбежались животные. Шариков путался в ногах и радостно лаял, кошка Гамлет чинно села в угол, укрыв хвостом лапки, последней пришла крыса Дуся и с ходу полезла к Киви на плечо.

– Ты моя радость!

И как это девушки могут сюсюкать со всякой… гадостью длиннохвостой?.. Кошка в своем углу зажмурилась от отвращения – она тоже этого не понимала.

– Ну как тут наш подкидыш? Ничего не вспомнил? – Слушая сбивчивые рассказы «подкидыша» про «Гусарскую балладу», Катерина доставала какие-то медицинские штучки, среди которых он с содроганием опознал шприц.

– Кать, а может так быть, что он только про себя ничего не помнит, а все остальное знает?

– Может. Частичная амнезия. Ну, товарищ беспамятный, давайте руку. Поздновато, конечно, но – что делать.

Она ловко взяла пробу крови из вены.

– Да, я тебе тут свитер привезла, рубашку, еще кое-что.

– Спасибо! Вот спасибо! Теперь я смогу съездить в эту «Балладу», будь она неладна.

– Это Кирилловы, что ли, рубашки? – спросила Киви.

– Да.

– Помирились?

– Не совсем. Но теперь есть повод, так что… Кстати, Поляков обещал посмотреть его пальчики и фотку, а потом сам заедет, когда сможет. Слушай, мне кажется, тебе одному не нужно туда идти, на Полянку. А вдруг они следят за рестораном – ждут, что ты вернешься за одеждой? Что там у тебя – куртка? А пиджак твой где? Похоже, изначально ты в пиджаке был.

Он посмотрел на Катерину и Киви. А ведь верно, пиджак-то где? Тоже там остался?

– А кто… они?

– Не знаю. Но ведь должны быть какие-то «они». Или – «он», или – «она». Не сам же ты… того.

– А может, он съел чего-нибудь?

– Ага, грибочков поел – и память отшибло. Не-ет, не так все просто.

Пока «товарищ беспамятный» ездил с Катериной на Полянку, Киви слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Она нервничала из-за этой странной ситуации, в которой оказалась помимо своей воли. А если поездка ничего не даст? Если он так ничего и не вспомнит? Им же придется провести ночь вместе! То есть в одной квартире. А может, и не одну ночь… А из-за этих зверей даже дверь в комнату нельзя будет закрыть, иначе такой вой подымется! Ну, Наполеон! Только вернись – мало тебе не покажется. Нет, он, конечно, выглядит вполне приличным человеком, к тому же сам напуган. Вообще-то ей было даже жалко парня, но… Она предпочла бы жалеть его на безопасном расстоянии.

Киви вздохнула и огляделась по сторонам: она сидела в кресле под фикусом, а весь зоопарк расположился перед ней – Шариков на полу, Гамлет на диване, крыса на подоконнике. И все они смотрели на Киви.

– Эй, вы чего?

Шариков замолотил хвостом и ухмыльнулся, кошка зевнула, а крыса спрыгнула на пол.

– А ну – кыш! Я кому сказала! Пошли вон!

Крыса мгновенно дематериализовалась, Шариков потрусил к двери, неодобрительно покосившись на Киви, но кошка не сдвинулась с места, продолжая гипнотизировать ее своими желтыми глазами.

– Ну и чего ты пялишься? Думаешь, такая умная?

Кошка не шевельнулась, но словно бы пожала плечами.

– Ничего ты не понимаешь!

«Да что тут понимать-то? – словно бы говорила кошка. – Тут и понимать-то нечего. Струсила – так и скажи».

– Ничего я не струсила…

Это было странно, но все волнения Киви прекратились, как только человек, занимавший ее мысли, вернулся домой. Он был расстроен – ничего так и не вспомнилось, но пытался шутить над своим незавидным положением. Посидев минут десять в мрачном молчании, он отправился на кухню и приготовил замысловатый обед. Потом предложил посмотреть какое-нибудь кино, чтобы отвлечься. Перебрав кучу дисков, они наконец остановились на «Дживсе и Вустере» – «Матрицы» у Наполеона не нашлось. Оказалось, он даже не слышал о сериале, не говоря уж о книгах Вудхауза. Они до ночи хохотали над приключениями незадачливого Вустера, а потом разошлись по разным углам, причем кошка предпочла остаться в комнате с фикусом вместе с «подкидышем». Он долго не мог заснуть и с тоской глядел в полутьму – при тусклом свете уличного фонаря фикус казался каким-то странным существом, которое того и гляди вылезет из кадки и отправится в поход по квартире, помахивая жесткими глянцевыми листьями. Но потом замурлыкала притулившаяся в ногах кошка, и под тарахтенье ее «моторчика» он задремал…

– Тёма!

– Иду, мама, иду!

Он вскочил с дивана, стряхнув кошку, она возмущенно заорала, и он опомнился: он же не дома! Сердце колотилось как ненормальное. Мама? Боже мой! Мама! Это был ее голос! Он чувствовал, он все время чувствовал – кто-то ждет, беспокоится, кто-то зависит от него! Мама! Она же совсем беспомощная, а его нет который день!

– Что случилось? – Киви заглянула в комнату. – Она что, рожает?

– Кто? А, кошка. Нет. Я ее столкнул нечаянно.

– Эй, тебе плохо?

– Да.

– Что с тобой?

– Меня зовут Тёма. Артём.

– Ты что – вспомнил?

– Вспомнил. Лучше бы не вспоминал.

– Почему?

Ему сдавило горло: «Я не смогу, не смогу этого вынести – этих мыслей о маме! Господи, только представлю, как она… Нет, нет, нет! Не могу…» После того позорного обморока утром он держался весь день, стараясь не думать, что с ним будет, если он так ничего и не вспомнит. Просто отгонял эту мысль. Но сейчас… Когда он услышал мамин голос! Что будет с ней, если он ничего не вспомнит!

– Да что с тобой?

Он как мог объяснил.

– Слушай, перестань сейчас же. Не думай об этом.

– А о чем мне еще думать?

Киви молча смотрела на него. На какие-то секунды выражение ее лица вдруг смягчилось, стало совсем детским, трогательным и нежным, и он почувствовал теплую волну сострадания, хлынувшую на него. Но она резко отвернулась и отошла в сторону. Не поворачиваясь, произнесла каким-то неприятным, жестким тоном:

– Прости, я не умею утешать. Я не знаю, как тебе помочь.

– Поговори со мной. Просто поговори.

– О чем? – Киви села на диван, поджав ноги. Выражение лица у нее снова было прежним, замкнуто-отрешенным.

– Как тебя на самом деле зовут?

Киви хмыкнула:

– Олеся. Олеся Кивилёва, отсюда и Киви. И вообще, мне эта птица нравится. Смешная. Птица, а не летает.

– А пингвины? Они тоже не летают.

– Пингвины под водой летают. Они знаешь как здорово умеют плавать и нырять! А киви не умеет. Ни плавать, ни нырять. Прямо как я.

– Ты что, летать не умеешь?

– А ты умеешь?

– Конечно.

Киви чуть нахмурилась, вглядываясь в улыбающегося Артёма, потом усмехнулась:

– Завидую. А я вот не умею. Даже во сне никогда не летала.

– Просто тебя никто не учил летать.

– Разве птиц учат?

– А как же! Обязательно. У них тоже не сразу получается.

– А может, я просто боюсь оторваться от земли.

– Возможно. Знаешь, стрижи, например, не умеют взлетать с земли. И они никогда не садятся на землю, даже пьют на лету.

– Да ладно!

– Правда. Но ты не похожа на стрижа. И на киви не похожа. Ты… журавлик!

– Слушай, о чем это мы разговариваем? И вообще, хватит уже про меня. Не хочу.

– Ну давай про… про Наполеона поговорим. Она кто?

– Подруга.

– Вы давно друг друга знаете?

– С детства. Мы втроем дружили: я, Ира и Катя. Еще Пифагор. Мы с Катериной раньше на одной площадке жили. Она на три года старше. У нее такая семья хорошая! Я у них часто спасалась. Потом Катька замуж вышла, и они квартиру разменяли. С Наполеоном мы учились вместе: они с Пифагором к нам в четвертом классе перешли. У них тоже бабушка была просто замечательная. Два года как умерла. А родители их развелись и детей поделили, представляешь? Отец взял дочку, мать – сына. Но они ужасно страдали – близнецы же! Ирка сама от отца к бабушке ушла. Ей всего-то было лет девять, а она с другого конца Москвы взяла и приехала, одна! А Пифагора уже бабушка забрала: мама с ним не справлялась, хотела в интернат сдать. Да он бы там точно загнулся! Лёша – он немного странный.

– А почему он Пифагор?

– Прозвали так. В детстве Лёша очень смешной был – маленький, толстенький, в очках. Вот и дразнили: Пифагоровы штаны во все стороны равны! В общем, доставали его. Но мы с Иркой защищали как могли. С тех пор она и Наполеон. Сейчас он астрофизик. Школу экстерном окончил, в четырнадцать на физфак поступил, в двадцать два уже кандидатскую защитил, представляешь? Страшно умный. Сейчас он в Лондоне.

– А Наполеон?

– Ирка работает в музее.

– А кем?

– Научным сотрудником.

– Это ее картины? Такие… своеобразные.

– Картины – ее. Она у нас супрематистка.

– Кто?

– Су-пре-ма-тист-ка. Малевич, Кандинский. Черный квадрат, слыхал?

– А зачем она в Питер поехала?

– В Питер-то? За картинами. У них выставка совместная, так Русский музей настоял, чтобы к ним приехали сохранность экспонатов принимать.

– Как это?

– Ну, когда принимают чужие экспонаты на выставку, хранитель должен все осмотреть и сверить с паспортом сохранности – а то мало ли что, потом отвечать придется. Обнаружатся на демонтаже какие-нибудь царапины, и доказывай, что это не твой музей виноват. А так – пожалуйста! Паспорт им в нос: вот она, ваша царапина, отродясь была.

Киви наконец разговорилась. Она рассказывала про выставку, которую задумала Наполеон, и ее медовые глаза сверкали. Пришел Шариков, попыхтел и улегся у ног. Кошка мурлыкала под боком.

– Ты так хорошо все это знаешь!

– Да просто я там же работаю.

– Ты тоже научный сотрудник?

– Нет. Я реставратор по стеклу и керамике. Но стекло я больше люблю.

– По стеклу и керамике? Как это?

– Реставрирую разные стеклянные и фарфоровые штучки – бокалы там, тарелки, изразцы, горшки какие-нибудь археологические. И стекло всякое. Даже елочные игрушки раз склеивала! В общем, размах крыльев с Античности до наших дней.

– А разве стекло было в Античности? Я думал, его не так давно изобрели. В восемнадцатом веке, что ли…

– Да ты что! Стекло – очень древнее изобретение. Еще в Египте было известно, а то и раньше.

– А как ты это делаешь? Реставрируешь?

– Ой, слушай, ну что я тебе в два часа ночи буду ликбез устраивать?

– Ладно, потом расскажешь. А как ты стала этим заниматься?

– А-а… – Киви махнула рукой. – Случайно вынесло. Я в нашей компании самая никудышная…

– Это почему же? – возмутился Артём.

– Сам посуди: Пифагор кандидат наук и вообще гений, Наполеон в аспирантуре, Катерина медицинский окончила, сына родила. А ее Кирюха уже старший сержант, представляешь? Ему повышение в награду дали – он какого-то важного преступника поймал. Все люди как люди. А я… Я даже не знала, что мне после школы делать. У Катерины родители врачи, она по их стопам пошла. Наполеон вся в искусстве. Нет, я тоже искусство люблю, но в меру. В общем, поступила в одно учебное заведение – экономика, менеджмент, всякое такое. Потом бросила…

Киви вдруг сильно помрачнела и замолчала – Артём смотрел с тревогой. Она вздохнула и продолжила:

– Ну вот. Наполеон меня в музей пристроила, сначала лаборанткой, потом я в реставрацию прибилась. Я вообще люблю руками что-нибудь делать: и вязала, и бисер низала, да много чего. А стекло всегда нравилось, особенно цветное. У нас дома кувшинчик был красного стекла, так я его прямо обожала. Но никогда не давали – разобьешь. На верхней полке стоял. Раз родителей дома не было, я и полезла за кувшинчиком. Разбила, конечно. Влетело мне! Но пробочка не разбилась. Я все детство с ней носилась, даже под подушку прятала. До сих пор жива! Мой талисман. Посмотришь сквозь нее, и мир кажется таким прекрасным… и совсем не страшным… – Киви вдруг очнулась, увидела, какими глазами смотрит на нее Артём, и покраснела: – Почему я тебе все это рассказываю?

– А что такого? – удивился Артём. – Я бы тебе тоже что-нибудь рассказал, но ты же видишь – я пока только имя вспомнил.

Внезапно зазвонил телефон, и они все, включая крысу, дружно подпрыгнули.

– И кто это звонит в такое время, третий час уже.

– Кто-кто… Наполеон, кто ж еще!

Киви некоторое время слушала верещание Наполеона в трубке, выражение лица у нее было ироническим. По ее ответным возгласам Артём пытался понять, о чем речь.

– Ну конечно. Как же, как же. Да ладно!

– Ты представляешь? – Киви повесила трубку. – Эта зараза не сказала нам самого главного. Ты думаешь, почему она тебя пригрела? Она тебя раньше видела. И не один раз: в метро, на улице, в магазине. Глаз на тебя положила. Она думает, ты живешь где-то здесь, в этом районе.

– Вот это да!

– Слушай, а что, если тебе завтра… то есть уже сегодня… походить вокруг? Вдруг ты вспомнишь?

– А если нет?

– Попробовать-то можно? А потом, прикинь: ты был в полном отрубе, когда из кафе ушел, так?

– Ну так.

– И ты добрался сюда на автопилоте. Может, твой дом – в двух шагах отсюда? Может, ты вообще в этом же доме живешь.

– На автопилоте? – Тёма задумался: а ведь верно. – Так что, мне ходить по квартирам и спрашивать, а не тут ли я живу, люди добрые?

– Надо снова включить автопилот.

– Как? Напиться, что ли?

– Да нет. Знаешь, бывает: о чем-нибудь задумаешься глубоко и – бац! – сам не заметил, как проехал нужную станцию. То есть наоборот…

– Вот именно, проехал. А вообще, в этом есть рациональное зерно. Послушай, ты просто гений. Точно, утром попробую.

– Надо только думать о чем-нибудь совершенно постороннем.

Артём смотрел на Киви с умилением: лицо ее сияло, щеки разрумянились. Какая же она хорошенькая! Несмотря на то что три дня не причесывалась. А ножки у нее – очень даже ничего… Вот только футболка опять на пару размеров больше, чем надо.

Заметив, как он ее разглядывает, Киви фыркнула, потом вскочила и исчезла за дверью.

– Крысу, крысу забери!

– Бои-ишься? Дуся, Дуся, Дуся! Иди к мамочке. Не пугай Тёмочку. Тёмочка крысок боится… Ты моя радость!

– Тьфу!

Глава 2

На автопилоте

На следующий день Тёма отправился в метро. Он нарочно добрался до самого конца длинной ветки, а теперь возвращался обратно. Вагон покачивался и громыхал, пассажиры входили и выходили, объявлялись следующие станции…

Осторожно, двери закрываются!

Он перебирал свои немногочисленные воспоминания, как бусины четок. Вспоминать было особенно нечего. Прошел всего день с небольшим, как он очнулся на чужом диване в компании целого зверинца. Он представлял себе всех по очереди: Наполеона, Шарикова, кошку Гамлета… крысу, бр-р!

Вспоминал, как они двигаются, какие издают звуки, как смотрят…

Наполеон – надо же, Наполеон! Она смешно таращит глаза – один слегка косит, и на щеке у нее родинка. На редкость непосредственная девушка. Добрая и смелая. Что с ним было бы, если б не Наполеон! А Катерина? Пышная, громкая, решительная. И еще неведомый Пифагор до кучи. Забавная компания.

У Шарикова одно ухо черное, а глаза разные: левый – желтый, а правый – зеленый. У кошки Гамлет на груди – белый клок шерсти, и самый кончик длинного хвоста – тоже белый. А мурлычет она как маленький трактор. Крыса Дуся… Вот про Дусю ему совсем не хотелось вспоминать.

Киви он оставил напоследок. Прозвище странное, а имя милое – Олеся. И сама милая: смешные рыжеватые вихры; глаза цвета гречишного меда, с темными ободочками по краям; длинные ресницы; тонкие руки с бисерными браслетами на запястьях; нежная беззащитная шея, прячущаяся за высоким воротником свитера… Дурацкий бесформенный свитер с неимоверно длинными рукавами, так что видны только пальцы – маленькие пальцы с квадратными ноготочками без маникюра.

Интересно, сколько ей лет? Тёма не знал, сколько ему самому, но чувствовал, что значительно старше этих девчонок, даже Катерины. Так, если вспомнить, что Наполеон уже в аспирантуре… Допустим, она поступила сразу после школы, лет пять училась… Ну, плюс пару лет на всякий случай… Двадцать три – двадцать четыре? Как-то так. А Катерине на три года больше. Надо же, он не дал бы Олесе больше восемнадцати!

Артём невольно улыбнулся, представив, как Олеся смотрит на мир сквозь красную стеклянную пробочку от графина. Такая прелестная и забавная девочка. Журавлик, одно слово. То и дело дерзит, курит длинные коричневые сигаретки, не умеет готовить и очень ловко прячется в своих железных латах: «Что вам, товарищ?» Но он видел, видел! Он видел это мимолетное выражение на ее лице – сострадание, нежность, детская беззащитность. Видел – и погиб. И что теперь делать?

А в это время Киви сидела на диване и таращилась на телефон. После того как Тёма ушел «проверять автопилот», она ничем не могла заниматься. Она дала ему свой мобильник, а теперь ждала и переживала. Киви плохо спала остаток ночи, мучаясь от нахлынувших вдруг чувств. Нет, как она могла столько рассказать ему о себе? Совершенно постороннему человеку! Еще неизвестно, кто он такой. Это она-то, которая последние пять лет жила в полной изоляции, пугаясь любой тени, и общалась только со своей компанией. И шла по жизни в доспехах – конечно, не слишком удобно, но зато безопасно. И вот, пожалуйста! Да, что-то в нем есть такое… располагающее. Надежное. И Наполеон сразу прониклась, а ведь она, при всей ее непосредственности и мягкосердечии, вовсе не дура. И Катерина! Катерина, которая почти все знала про Киви, не побоялась оставить ее наедине с Артёмом. И кошка его полюбила. И крыска… Киви невольно усмехнулась, вспомнив, с каким ужасом он смотрел на Дусю. А как Тёма распереживался из-за мамы! Кажется, он хороший человек. Хороший сын – это точно. И вообще, симпатичный. Не красавец, но вполне. А как готовит! Да-а, не мужчина, а мечта. Только вот зачем ему такое несуразное создание, как Киви?.. И несуразное создание вздохнуло: «И о чем я только думаю, дура? Главное, чтобы у Тёмы все получилось».

А Тёма, пребывая в мечтах об Олесе, незаметно для себя добрался до своего дома и теперь стоял перед дверью, обтянутой коричневой кожей с написанным белилами номером квартиры. Да, это его квартира, точно! Он сам и намалевал номер после того, как у них три раза подряд сперли цифры на липучках. И как же войти – ключей-то нет? Позвонить? Почему-то страшно. Так страшно, что руки сводит. Пока он раздумывал, открылась соседняя дверь, и показалась соседка – Марь Петровна, тут же вспомнил он.

– Здравствуй, Тёмочка! Ключи, что ли, потерял? На, возьми. Давно хотела отдать, да, видишь, пригодились.

Артём поблагодарил, решительно отворил дверь и прислушался: в квартире стояла такая мертвая тишина, что он невольно поёжился. Уже открывая дверь – да нет, еще когда брал запасные ключи из рук соседки! – он знал, что дома никого нет. Знал, но не хотел знать. Артём прошел по большой комнате, толкнул дверь в маленькую. Стол, шкаф, диван, накрытый клетчатым пледом. Мамина фотография на стене. Он сел на диван, потом упал на подушку, уткнулся в нее, как когда-то ребенком утыкался в мамину грудь, и заплакал, испытывая одновременно два противоположных чувства: облегчения и невыразимого горя. Мама не страдала без него. Она больше не может страдать. Мама умерла. Артём вспомнил всё. Его собственная жизнь обрушилась на него, словно лавина, и едва не сокрушила.

Тёме казалось, что он целую вечность провел на этом диване, но прошло, как оказалось, всего десять минут – он машинально взглянул на часы. Посидел еще немного, потирая лицо, потом набрал номер:

– Это я, Артём.

– Ну как? Получилось, нет?

– Получилось. Я дома. Всё про себя вспомнил. Я приду через полчасика, мобильник верну.

– Ты расскажешь, что случилось?

– Да этого я как раз и не знаю. Последние дни начисто из памяти выпали. Сплошной туман.

Артём быстро принял душ, побрился, переоделся, нашел заначку и запихал деньги прямо в задний карман джинсов, выскочил из квартиры и быстро побежал вниз по лестнице. Состояние у него было странное – еще бы: в тридцать четыре года заново привыкать к себе самому! Заново горевать по маме… И чувствовать пробуждение совершенно новых чувств: вспоминая Олесю, он каждый раз улыбался.

Пока он спускался, перепрыгивая через ступеньки, вверх неспешно полз лифт, который остановился, выпуская пассажирку, как раз на четвертом этаже, с которого только что сбежал Артём. Он вышел из дома и, не сбавляя хода, помчался в соседний торговый центр, не заметив, как из стоящей неподалеку машины вынырнул парень в черной куртке с капюшоном и быстро пошел за ним, на ходу говоря по мобильнику.

Артём накупил целую гору продуктов: куриное филе, салями, ананас, сыр, коробку зефира, красное вино, конфеты, виноград, маслины… Потом увидел цветы. Долго стоял и смотрел: лохматые хризантемы, орхидеи, какие-то искусственные на вид гвоздики. Наконец решился и купил одну желтую розу – нежную и слегка угловатую, совсем как Олеся. Купил и засомневался: а может, зря? Может, он слишком торопится начинать новую жизнь, толком не разобравшись со старой?

Торговый центр был большой, но бестолковый, всего с одним входом. Артём заленился возвращаться, а потом обходить снаружи длинный прямоугольник здания, чтобы попасть на нужную улицу, поэтому заглянул в одну из служебных дверей:

– Привет труженикам прилавков!

– О, Артём! Давно не виделись!

– Как тут у вас, все в порядке с компами?

– Пока не жалуемся, спасибо тебе!

– Ну зовите, если что. Слушай, не откроешь мне запасной выход? А то обходить лень.

– Да пожалуйста! – И парень в синей куртке охранника открыл ему малозаметную заднюю дверь, Артём вышел и помахал:

– Спасибо, друг!

– Для хорошего человека чего не сделаешь.

А преследователь Артёма, все это время наблюдавший за ним, выругался и круто развернувшись, помчался к выходу. Но когда он наконец добежал до той двери, из которой вышел Артём, того и след простыл.

– Твою ж мать! – Преследователь снова стал названивать по мобильнику.

Перед самой дверью Наполеоновой квартиры Артём тоже достал мобильник и, обливаясь холодным потом от волнения, набрал номер. Если сейчас она угадает… Вернее, если это он угадал правильно! То у них все получится.

– Алло?

– Это я, Тёма. Послушай, ответь мне сразу, не думая, быстро: какие ты любишь цветы?

– Цветы?

– Не думай, говори первое, что в голову придет! Давай! – Сердце у него перестало биться совсем.

– Ну… даже не знаю… наверное… розы.

– Какие?

– Пожалуй… желтые. Точно, желтые розы! А что? Ой, подожди, кто-то в дверь звонит!

Она открыла дверь и увидела Артёма, красного от волнения – в одной руке желтая роза, в другой пакет с продуктами. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. У Киви было испуганное выражение лица, словно она не знала, заплакать или рассмеяться. Увидев цветок, она сразу же поняла, что Артём загадал. О том, что именно он загадал, ей не хотелось и думать, но выразительная физиономия Артёма говорила сама за себя. Этого только не хватало!

Да-а, не так он себе это представлял. Конечно, он и не надеялся, что Олеся сразу бросится ему на шею, но… все-таки. Артём смотрел, как меняется лицо Киви, и чувствовал, что пропадает окончательно. Если сейчас он ее не поцелует, то просто умрет от разрыва сердца! Он решительно шагнул вперед, уронив на пол пакет с продуктами. И в этот самый момент что-то весьма ощутимо садануло его по ноге. Он подскочил и посмотрел вниз – там стояло дитя в фиолетовом комбинезончике, вооруженное лопаткой.

– Это что такое?

Дитя размахнулось и садануло его по другой ноге.

– У!

– Ты что делаешь?

Киви подхватила дитя на руки.

– Это Катерины, что ли?

– Ага. На нем прямо написано, что Катькин, правда? Ах ты, Зямба!

– Зямба? Это как же полностью?

– По-олностью? Полностью мы называемся Андрей Кириллович! А для друзей и близких просто – Зямба.

– Зямба! – четко выговорило дитя и замахало лопаткой.

– Ну-ну! – строго сказал Тёма. – Смотри у меня.

Подхватил пакет с продуктами и прошел на кухню.

– Ой, сколько еды! – изумилась Киви. – Ты зачем столько накупил? И вино!

– Надо же отпраздновать. Я хочу курицу с ананасами сделать.

– Ух ты! Тогда я Катерине позвоню, чтобы приходили с Кириллом, да? Нет, не сейчас, попозже. Они там мирятся. Вчера начерно помирились, а сегодня окончательно.

– Поэтому и Зямбу тебе подкинули? А они что, часто ссорятся?

– Ну да. Но это так, разминка, как Катерина говорит. Не всерьез. Семейные игры. Типа: не поссоришься – не помиришься. Но я этого не понимаю. Ужасно не люблю ссориться. Особенно когда кричат. А ты долго будешь готовить? Через полчаса, например, я могу звонить? Они тут совсем рядом живут.

– Тогда лучше минут через сорок. Смотри-ка, мы все тут рядом живем. Я в семнадцатиэтажке. Знаешь, за торговым центром? А ты где?

– Я в другой стороне. Около школы.

Пока они разговаривали, Артём ловко управлялся с готовкой: отбил куриное филе, натер сыр, очистил и нарезал ананас. Киви завороженно смотрела, а Зямба пыхтел на полу, колотя лопаткой по мусорному ведру.

– Слушай, а чего он в комбинезоне-то? Жарко мальцу. Вон, красный какой.

– Да не дается он! Я хотела раздеть, а он ни в какую.

– Ах, вот оно что! Ну-ка! – Артём подхватил малыша на руки и подкинул к потолку. Зямба радостно завизжал, а очутившись на полу, запрыгал, протягивая ручонки вверх:

– Есё! Есё!

– Есё! – передразнил его Тёма. – Если хочешь еще, надо снять комбинезон. Как ты на это смотришь?

Малыш закивал, и Артём присел к нему, расстегивая молнию. Киви спросила:

– А у тебя дети есть?

– Детей у меня нет, – ответил Артём и улыбнулся, заметив, что Киви покраснела. – И я не женат. Ну вот, так же лучше, правда?

Освобожденный от комбинезона Зямба еще пару раз взлетел к потолку, а потом был отпущен на свободу.

– Я вообще-то забыл представиться, – сказал Артём, запихивая противень с курицей в духовку. – Артём Викторович Ба́харев, тридцать четыре года, не женат, детей нет, кошек и собак тоже. Программист.

– Точно не повар?

– Нет, не повар. Но подумываю об этом.

– Артём, а что с твоей мамой? Ты так волновался, а не говоришь ничего?

– Мама умерла. Еще летом. Так что я зря волновался, – ответил Тёма, не поворачиваясь.

– Мне очень жаль. Прости, – произнесла Киви.

– Ничего, все нормально. Ну что, пожалуй, можно накрывать на стол и звонить Катерине. Ты посмотрела бы, что там младенец делает, а то подозрительно тихо.

– Ой, и правда!

Киви метнулась в комнату и увидела, что оставленный на свободе Зямба сосредоточенно разбирает нижние полки книжного шкафа: на полу уже выросла внушительная горка папок, из которых вываливались листы с текстами и вырезками – разоренный архив Иры-Наполеона.

Они кое-как запихали обратно папки, накрыли на стол и присели отдохнуть – Киви на стуле, Артём на диване с Зямбой.

– Что ты на меня так смотришь? – спросил Тёма, и Киви смущенно отвернулась: она действительно все это время невольно его рассматривала. – Ты меня не узнаешь? Это я, все тот же, что вчера и сегодня утром.

– Ты изменился, – еще больше смутившись, сказала она.

– Конечно, еще бы. Не дай бог кому пережить потерю памяти. Я был просто в отчаянии. Такое счастье – знать про себя все.

– Ну да, правда…

Киви чувствовала себя странно: приходилось заново привыкать к Артёму. Во-первых, возраст: он оказался чуть не на двенадцать лет старше. Исчезли неуверенность и растерянность, а его внутренняя сила, которая чувствовалась и раньше, теперь увеличилась неимоверно. Артём притягивал ее, как большая планета притягивает мелкие кометы и метеориты, и Киви боялась, что может не справиться и разбиться об эту твердыню. Нет, еще одного падения в пропасть она не переживет. Но ей было так тепло рядом с Артёмом, так надежно и безопасно! И, может быть, уже пора выбираться из своего убежища? Нельзя же всю жизнь провести в доспехах. Или можно? А вдруг появление Артёма – это знак судьбы?

Терзаемая противоречивыми чувствами, Киви весь вечер оставалась в задумчивости, вздыхала, старалась поменьше таращиться на Артёма и краснела, натыкаясь на его нежный взгляд: как это у него получается – улыбаться одними глазами?

Когда пришли Катерина с Кириллом, Олесе сразу стало легче: Катерины было так много! К тому же Зямба принимал самое активное участие в застолье, хватая то одно, то другое – когда не гонялся за Шариковым, который не смог усидеть под диваном, учуяв соблазнительные запахи. Кошка наблюдала за всем этим безобразием, сидя на безопасной высоте шкафа, а крыса дематериализовалась окончательно.

Разговаривали за столом тоже в основном Катерина с Артёмом – Кирилл изредка задавал вопросы, но слушал очень внимательно и так же внимательно приглядывался к Артёму: нормальный вроде мужик, уверенный в себе, сдержанный, обаятельный, с юмором. Понятно, почему девчонки сразу к нему прониклись. Просто на лбу написано: «Порядочный человек!» Ладно, еще посмотрим, такой ли ты порядочный, каким кажешься. Артём честно отвечал на все вопросы, стараясь не смотреть в сторону Киви, которая смущалась больше него и даже зашипела на Катерину, когда та спросила, почему Артём не женат.

– Да все нормально! – усмехнулся Артём. – Сначала вроде рано было, а когда стал задумываться на эту тему, мама заболела. У нее вообще-то всю жизнь здоровье слабое: постоянные мигрени, сосуды плохие, головокружения, всякое такое. А тут – инсульт. Не до женитьбы. Я работал много, за мамой приглядывал. Как-то так.

– А у вас что, нет никаких родственников?

– Никого. Ну да, еще отец. – Артём поморщился и залпом допил вино. – Но мы с ним не общаемся.

– А что так? – спросил Кирилл, задумчиво жуя стебель кинзы.

– Да сволочь он последняя. Мама от него ушла, когда мне пять лет было, но я все помню. Он некоторое время нас доставал, потом прекратил. Нашел, наверное, другой объект для издевательств.

– Он что, бил вас? – спросила Киви, с ужасом глядя на Артёма.

– Всякое бывало. А еще интеллигентный человек, врач.

– А какой он врач? – спросила Катерина.

– Да я точно не знаю. Гинеколог, что ли. Или педиатр. В роддоме, кажется, работал. Да, точно.

– А мама твоя кем была?

– Мама вообще-то педагог. Литературу в школе преподавала.

Он вздохнул и опустил голову, а все молча на него смотрели.

– Ну ладно, – неожиданно громко сказал Кирилл. – Давайте-ка выпьем за Артёма – чтоб все у него в жизни наладилось.

Все дружно чокнулись, выпили, а потом переключились на закуску.

– Значит, ты программист? – спросил Кирилл.

– Ну да, сисадмин. Системный администратор. Я на Нагатинской работаю. Там есть такое высотное офисное здание, много разных фирм, так я сразу в двух местах успеваю. Бегаю целый день по этажам, налаживаю компы этим чайникам. И еще так подрабатываю, у себя в районе.

– А-а, так это ты «честный компьютерный мастер Артём»? Я объявления видел. Нелегальный бизнес, между прочим. Налоги-то не платишь?

– Кирилл, оставь его в покое! Какой там бизнес – одни слезы небось! – встала на защиту Артёма Катерина.

Покончив со своим куском курицы, Кирилл предложил Артёму «поговорить по существу» в соседней комнате. «Девчонки» стали было возмущаться: «А мы тоже хотим, а как же без нас?», но Кирилл сурово пресек их возгласы, заявив, что участие женщин в следственном процессе не предусмотрено.

– Ну и пожалуйста, не больно-то и хотелось! Правда, Киви? – сказала Катерина и показала мужу язык. – А мы тогда весь зефир съедим, вот.

– Это сурово! Хоть по штучке-то нам оставьте, – улыбнулся Кирилл, а Артём вдруг вспомнил:

– Ой, Кать, я совсем забыл о вещах, что ты мне приносила! Свитер, рубашка! Как снял дома, так и бросил! Я постираю и верну, хорошо?

– Может, еще и погладишь?

– Могу и погладить.

– Вот, учись! – сказала Катерина мужу. – Видишь, какие мужики бывают: постираю и поглажу. А ты что? Эх, вот ведь кому-то муж достанется – просто из чистого золота!

– Да куда мне. Я и не претендую, – усмехнулся Кирилл. – Пошли поговорим, пока твое золото не потускнело.

И мужчины скрылись в другой комнате, а Катерина покосилась на Киви, которая с отрешенным видом чистила мандарин. Зямба копошился на диване, пытаясь залезть на спинку, а Катя придерживала. Увидев мандарин, он закричал:

– Дай!

– Не давай, не давай, у него диатез от цитрусовых! На.

И Катерина сунула малышу огурец, который он тут же запихнул в рот, а Шарикову кинула кусочек сыра – тот хапнул на лету, в момент заглотил и стал недоуменно оглядываться по сторонам и нюхать пол: куда ж оно делось-то?

– Вот балда! – рассмеялась Катерина и дала ему еще кусочек.

Киви машинально улыбнулась, думая о чем-то своем – вид у нее был расстроенный.

– Ты как, в порядке? – не выдержав, спросила Катерина.

– Все нормально, – очнулась Киви. – Ну что, чай? Я поставлю.

И ушла на кухню, а Катя проводила ее взглядом и вздохнула: она хорошо знала подругу и понимала, что с той происходит, но, как помочь, не знала. Да и как поможешь? Олеся сама должна решиться «выйти из сумерек» и начать новую жизнь. Пора бы! Все-таки пять лет прошло. Да, бедная Олеська! А ведь такой был солнечный зайчик…

И Катерина вспомнила свое знакомство с Олесей Кивилёвой – они с бабушкой вышли из лифта и увидели, что на коврике у соседней двери сидит девочка. Впрочем, сначала обе приняли Олесю за мальчика: короткая стрижка, шортики, футболка. Оказалось, Олеся играла во дворе и потеряла ключи, а родители на работе. Бабушка с Катей позвали соседку к себе, напоили чаем с домашним печеньем, потом все вместе долго искали ее ключи на детской площадке.

Ключи нашлись – висели на ветке дерева, куда сама Олеся их и прицепила: боялась, что вывалятся из кармана, когда она будет лазить по турникам и качаться на качелях. Бабушка научила Олесю пристегивать ключи булавкой к карману. Потом девочки долго играли вместе. Так они подружились, и Олеся проводила у подруги почти все время, хотя мать и ругала ее: «Что ты все там отираешься? У тебя свой дом есть. Мешаешь только людям». Но потом осознала, что эта дружба идет ребенку на пользу: семья интеллигентная – врачи, Катя постарше и помогает Олесе с уроками. Они забавно смотрелись рядом: рослая толстушка Катя и худенькая Олеся – тонкая и звонкая, как говорила Катина бабушка: ишь бубенчик! Потом-то они слегка подровнялись – Катя похудела, Олеся подросла.

Катерина чувствовала себя виноватой – бросила Олеську, и вон что случилось! Ну как бросила: замуж вышла, переехала. Конечно, продолжали встречаться всей компанией, и Кирилл принял ее как родную, но разве это сравнишь с прежней дружбой. Катя вспомнила собственную свадьбу: ах, какой подружкой невесты была Олеся! Яркая, веселая, красивая, легкая, как лепесток на ветру. Солнечная! Приятели жениха глаз с нее не сводили, а у свидетеля – такого же оперативника, как Кирилл, – так просто крышу снесло. Но Олеся никакого внимания на него не обратила – она впервые пришла тогда со своим Вовчиком, который никому из друзей не понравился: симпатичный, конечно, но уж очень легкомысленный. Пустозвон, одним словом. В этот день Катерина последний раз видела, как танцует, кокетничает, смеется и валяет дурака ее лучшая подруга. Они не виделись несколько месяцев, а когда встретились… Катя старалась не вспоминать то страшное время. Из жизни Олеси надолго пропали и танцы, и смех, и цвет – жалкая серая птица Киви запряталась в пожухлой листве и даже клюва не высовывала. Что же будет теперь? Катя не могла не заметить возникшую между Олесей и Артёмом симпатию – так быстро возникшую! Почти мгновенно. Парень он вроде бы неплохой. Уж точно не Вовчик. Хотя и вляпался в какую-то непонятную историю. Ничего, Кирилл во всем разберется.

А Олеся в это время рассеянно глядела на электрический чайник, который давно сам отключился, и думала примерно о том же, что и Катерина. Артём так внезапно свалился ей на голову – ворвался, как метеорит, в ее тусклую и размеренную жизнь. «Я не готова, нет! Я не хочу! Или хочу? Мне страшно!» – метались мысли Олеси. Она сознавала, что ее пребывание «в зоне сумерек» затянулось и пора выходить на свет. Может, с Артёмом это и получится? Или нет? Неужели он и правда влюбился? Так смотрит на нее!

Пока девушки размышляли и вздыхали, герой, занимавший их мысли, выжидательно глядел на Кирилла, курившего у приоткрытой балконной двери.

– А ты не куришь, что ли? – спросил Кирилл.

– Нет.

– Загадочная личность. Не куришь, водку не пьешь. А как насчет девушек?

– С девушками у меня все в порядке.

– Уже хорошо. – Кирилл выкинул окурок с балкона и сел напротив Артёма. – Нравится она тебе?

– Кто? – изумился Артём.

– Кто-кто. Киви. Дурацкое прозвище.

– Да.

– Что – да? Нравится или прозвище дурацкое?

– И то и другое.

– И сильно нравится?

– А что, так заметно?

– Смотришь на нее как кот на сметану. Я тебе вот что скажу: если это серьезно – флаг тебе в руки. Но если ты решил просто так перепихнуться, то лучше и не начинай, не морочь Олеське голову.

– Послушай, тебе не кажется, что это наше с ней дело?

– Конечно. Но Олеська мне как сестренка младшая, понял? Я за нее любого на куски порву. Поэтому подумай как следует, стоит ли овчинка выделки. Я тебя предупредил. А теперь давай рассказывай, что с тобой случилось.

– Да я и рассказать-то толком ничего не могу! Я, конечно, все вспомнил. Все, кроме последней пятницы, когда это и произошло. Почему я пошел в это кафе на Полянке, с кем – ничего не помню.

– Что у тебя пропало в кафе?

– Пиджак! А вместе с пиджаком – паспорт, бумажник, смартфон и ключи от квартиры.

– Ага! Уже интересно. А что в бумажнике было?

– Паспорт как раз там и был, две кредитки и немного денег, тысяч двадцать. На кредитках тоже ерунда – одна почти пустая, на другой около семидесяти тысяч.

– Да, негусто. Заблокировал?

– Не успел. Я так обрадовался, что память вернулась, не до того было.

– Надо заблокировать. И заявление подай об утере паспорта, завтра же. В квартире ценности какие-нибудь есть? Ты посмотрел – все на месте?

– Нет, специально не смотрел. Да и какие ценности, я тебя умоляю! Ну, ноутбук, телевизор. Заначка цела. Еще у мамы немножко украшений было, но это такая ерунда.

– Ладно, зайдем с другого конца. Ничего странного с тобой в последнее время не происходило? Любая мелочь. Новые знакомства, нелепые происшествия – что угодно. На работе ничего необычного не случалось?

– Да нет вроде бы. Все как всегда.

– Расскажи, как ты живешь, где бываешь.

– Пока мама была жива, я вообще привязан был: работа, дом. Ну, если кто вызовет комп чинить, и то всё по соседству. А когда мамы не стало… Ты знаешь, я очень долго в себя приходил. Вроде бы свобода – а ничего не хотелось. Совсем. Только готовил как сумасшедший.

– Готовил?

– Да. Мне нравится готовить. Успокаивает. Ну, я и переводил продукты. Наготовлю, а есть не могу. Соседку подкармливал, на работу носил. Там уже смеяться стали, что мне пора фирму открывать – обеды в офис.

– А отпуск как провел?

– Отпуск у меня в августе был. Купил сразу два тура – в Турцию и на Кипр. На пляже валялся, на экскурсии ездил. Ничего серьезного. Ни с кем телефонами не обменивался, встречаться не собирался.

– А вообще, встречаешься с кем-нибудь?

– До маминой болезни встречался, даже жениться думал. Но не сложилось. А потом не до того было. Кстати, о девушках. Не знаю, может, мне только показалось… Но все-таки странно.

– Что странно?

– Где-то в сентябре она появилась. Милена. Имечко, да? Позвонила, позвала новый ноутбук наладить, к сети подключить. Прихожу к ней вечером, часов в девять. Открывает мне дверь такая цаца! Я чуть не упал. Блондинка, ноги от ушей, сама вся гламурная, словно только что с подиума. На высоченных шпильках! Брюки в обтяжку, блузка с вырезом чуть не до пояса, грудь роскошная…

– Да, произвела она на тебя впечатление!

– Ты бы ее видел! Ну, я челюсть с пола подобрал, пошел к компу. А она надо мной нависает – в затылок дышит, грудью прижимается, я аж взмок. И верещит все время: «Ах, как у вас все дивно получается! Ах, а я совсем ничего не понимаю! Ах-ах!» И ресницами хлоп-хлоп. Ну, настроил комп, отвалил. Так она звонит через пару дней: «Ах, у меня там опять что-то не так!» В общем, за эти полтора-два месяца она мне раз десять звонила: то в компьютере что-то, то телевизор настроить, то помочь с покупкой айфона. И чувствую: клеится ко мне, представляешь?

– А что тут такого?

– Кирилл, да ты посмотри на меня! Я же никакой! Сразу видно – не миллионер: одет небогато, часы дешевые, машины нет. И сам вовсе не красавец накачанный. Зачем я ей, ты подумай? Да я весь меньше стою, чем одни ее сапоги на шпильках! В общем, я ускользал – делал вид, что не понимаю ее намеков.

– А вдруг влюбилась? Может, ей миллионеры надоели, на простоту потянуло?

– Да ладно, влюбилась. И потом, она из себя такую блондинку-блондинку строит, а взгляд – острый, хитрый. А еще – сама она одета очень дорого, а квартирка так себе. Обычный совок. Простенько очень для такой цацы. И мне все больше кажется, что в ту пятницу я как раз с ней и должен был встретиться. Но не уверен. У меня все в смартфоне записано, все вызовы. Но где теперь тот смартфон…

– Интересно. А компьютер свой ты не посмотрел? Почту?

– Да нет, я сразу сюда рванул.

– Знаешь что – давай-ка мы сейчас к тебе сходим, посмотрим твой компьютер. Вдруг там какие-нибудь зацепки найдутся.

– Ну, давай.

Но до квартиры Артёма они добрались не сразу: сначала пили чай, потом всей компанией проводили домой Катерину с Зямбой и отвели обратно Киви с Шариковым. Артём под строгим взглядом Кирилла смущенно попрощался с Олесей, она так же растерянно ответила: «Пока!» – и ушла в подъезд, а Тёма вздохнул.

– Смотрю, сильно она тебя зацепила, – сказал Кирилл.

– Слушай, не начинай все снова, а? Ты меня предупредил – я понял.

– Просто я беспокоюсь. Мы все беспокоимся. Понимаешь, ее жизнь слегка поломала. Да нет, вообще-то серьезно. Мы боялись, она вообще никогда в себя не придет. Олеська всего год как улыбаться начала и в люди выходить, а то шарахалась ото всех. Ты первый, кто ей понравился.

– Думаешь, понравился?

– А почему она с тобой осталась у Наполеона? Только поэтому. Могла уйти и дверью хлопнуть, это в ее духе.

– Да ты что, она меня сначала просто ненавидела!

– А потом понравился. Я ведь и за тебя тоже волнуюсь. За вас с ней. Это сейчас ты в полном упоении, а что потом будет, когда она тебя пару раз мордой об стол приложит? С ней будет очень трудно, учти! И подумай, нужны тебе эти заморочки или лучше сразу фитиль прикрутить.

– А что с ней случилось?

– Это она сама должна тебе рассказать, я не стану. Да и не все знаю. С родителями у нее вечная напряженка, и парень попался – полное говно. И еще кое-что было. Еле выжила, вообще-то. Вот я и боюсь: ты завоюешь ее доверие, а потом надорвешься и в кусты, а она опять… Ты подумай.

– Ладно, подумаю. Черт!

– Что?

– У меня свет горит!

– Может, забыл выключить?

– Да я и не зажигал.

– Интересно…

Они поднялись на четвертый этаж – Артём на лифте, а Кирилл побежал по лестнице. Дождавшись Кирилла, Тёма осторожно открыл дверь, и Кирилл первым вошел в квартиру – тут же из комнаты раздался душераздирающий девичий визг:

– А-а! Вы кто? Караул! Убивают! Полиция!

Артём кинулся вслед за Кириллом и с изумлением увидел забившуюся в угол перепуганную блондинку.

– Спокойно, – сказал Кирилл, доставая удостоверение. – Полиция уже здесь.

– Как ты тут оказалась? – воскликнул Артём.

Блондинка переводила взгляд с одного на другого, потом опомнилась и снова завопила со слезами в голосе:

– Тёмочка! Где ж ты был? Я чуть с ума не сошла!

Она кинулась к Артёму – тот шарахнулся, а Кирилл ловко перехватил девушку:

– Вы кто такая?

– Как кто? Тёмочка, скажи ему. Я жена!

– Чья жена?

– Твоя! Ты что, не помнишь? Мы же в пятницу расписались! Вот!

И она в подтверждение сунула Артёму паспорт. Он посмотрел – там и правда стоял штамп загса.

– Откуда у вас паспорт гражданина Бахарева? – строго спросил Кирилл, усаживая блондинку на стул. – Артём, ты ее знаешь?

– Это Милена. Я тебе рассказывал только что.

– Так где же вы взяли его паспорт?

– Как – где? Он сам мне дал! Мы расписались днем, отмечали в ресторане, Тёмочка вышел в туалет и пропал. А пиджак остался. Вот он! Где же ты был, дорогой? Я так волновалась!

И девица опять намылилась плакать. Мужчины переглянулись. Пиджак и правда висел на спинке стула, а на столе лежали бумажник и смартфон – Артём проверил: кредитки и деньги на месте.

– Ну, что скажешь? Расписывался ты с ней или нет?

– Нет! Я, конечно, не помню, но… С какой стати я стал бы с ней расписываться? Я ж тебе рассказывал – мы виделись всего несколько раз. Она мне и не нравится вообще-то, если честно.

– Как? – возопила Милена. – И ты говоришь это после всего, что у нас было?

– Да не было у нас ничего!

– Давайте-ка успокоимся, – сказал Кирилл. – Документы у вас какие-нибудь имеются, гражданочка?

– Конечно! Сейчас, они в сумочке…

Блондинка встала – она действительно была на высоченных шпильках – и вышла в прихожую.

– Слушай, честное слово, не было у нас с ней ничего, – волновался Артём. – И она мне правда не нравится – насквозь фальшивая, ты же видишь. Какого лешего я бы поперся с ней в загс?

– Что-то она там долго возится, – задумчиво произнес Кирилл, прислушиваясь, а потом вскочил и рванул в прихожую, но поздно: блондинки и след простыл. Он побежал по лестнице, но когда выскочил на крыльцо, увидел только хвост отъезжающей машины с заляпанным грязью номером.

– Твою ж мать! – пробормотал он и потащился обратно. Вдвоем с Артёмом они осмотрели квартиру: в шкафу лежали какие-то женские вещички, в ванне обнаружилась косметика и кокетливый халатик, диван был разложен и заправлен на двоих, на кухне появились новые чашки.

– Кирилл, я тебе клянусь – всего этого с утра не было!

– Да-а, успела дамочка подготовиться. Значит, так. Никому не открывай. Срочно смени замки. Завтра приходи в отделение, напишешь заяву. Хотя… О чем заявлять? Вещи все на месте, еще и с прибавком. Покажи-ка паспорт – какой там загс указан? Ага… Я, пожалуй, в этот загс наведаюсь. Дай мне какую-нибудь свою фотку, посмотрим, опознают тебя в загсе или нет.

– Так ты мне веришь?

– Верю всякому зверю, а ежу – погожу, – задумчиво произнес Кирилл. – Доверяй, как говорится, но проверяй. Интересно, зачем ты им нужен, а? Из-за квартиры, что ли? Так не пентхаус…

– Им? Думаешь, она не одна действует?

– Конечно. Машину мужик какой-то вел. Кстати, похоже, это та самая машина, что преследовала вас, когда вы на «Скорой помощи» по Полянке раскатывали.

– Нас тогда преследовали?

– Катерина тебе не сказала? Решила не волновать, видно. Машину мы тоже проверим – Катерина номер запомнила. Золото мое самоварное! Ей бы самой на Петровке работать, честное слово. Слушай, а ты мне все рассказал? Может, ты подпольный миллионер? Что им от тебя надо?

Артём только махнул рукой: да какой там миллионер. Он показал Кириллу свою почту, вызовы и смс в смартфоне – ничего особенного не нашлось, потом Кирилл записал все данные Артёма и дал ему свой номер мобильника – звони, если что. И, уже уходя, вспомнил:

– Да, самое главное забыл. Адрес и телефон Милены. Посмотрим, что это за штучка. Завтра я тебе ребят пришлю, заберут ее вещи и отпечатки снимут. Ну, вроде бы все. А ты давай – активнее вспоминай. Видишь, какая вокруг тебя каша заварилась.

Оставшись один, Артём некоторое время посидел в мрачной задумчивости, пытаясь пробиться сквозь туман в голове к пятничным событиям, но бесполезно. Он смотрел на телефон и размышлял, стоит звонить Олесе или нет – после всего, что наговорил ему Кирилл. Может, и правда не надо пока форсировать события – вон, сколько всего непонятного навалилось. Но ему так хотелось услышать ее голос! И она наверняка переживает – Артём уже понял, что Журавлик существо очень хрупкое, поэтому и прячется за своими воображаемыми латами и реальными бесформенными свитерами.

Интересно, что с ней такое случилось? Бедная девочка. Олеся встретилась в самый тяжелый момент его жизни – может, поэтому его так тянуло к ней? А, пропади все пропадом! Артём решительно набрал номер телефона и весь расплылся в улыбке, услышав голос Олеси, которая явно обрадовалась:

– Ой, это ты! Как дела?

– Да ничего нового. – Он не стал рассказывать про Милену, надеясь, что и Кирилл не станет посвящать Катерину в подробности. – Я просто хотел поблагодарить тебя. Ты меня так поддержала. И вообще, что бы я без всех вас делал, не представляю. Может, соберемся, когда ситуация прояснится? Я царский обед вам приготовлю. Как тебе идея?

– Здорово!

О чем еще говорить, оба не знали.

– Ладно, увидимся. Спокойной ночи! – попрощался Артём.

– Пока…

Положив трубку, он вздохнул. Потом вздохнул снова, но уже совсем с другим чувством – существовала еще одна проблема, с которой следовало немедленно разобраться. Прямо завтра, не откладывая. Впрочем, проблемой это стало только после того, как в его жизни появилась Олеся, а вернее, после рассказов Кирилла, которые заставили Артёма задуматься о серьезности его собственных намерений.

А Олеся в это время сидела с телефоном в руках, мечтательно глядя в пространство. Потом опомнилась, положила мобильник и покосилась на кошку, которая притулилась рядом с выжидательным видом:

– Да, это он звонил! Ну и что?

Кошка плюхнулась на бок и замурлыкала, и Киви осторожно погладила ее выпирающий живот:

– Когда же ты, мамочка, разродишься? Надеюсь, хозяйку дождешься? А то я не умею кошачьи роды принимать.

Олеся встала и подошла к окну – семнадцатиэтажку, где жил Артём, отсюда не было видно. Повздыхала немножко, а потом набрала номер Наполеона: надо же ей рассказать о новостях.

На следующий день Артём развил бурную деятельность: вызвал слесаря, купил новый замок, пообщался с Кириллом и даже сумел сделать томографию – по совету Екатерины, так что на работу он попал только во второй половине дня. Порасспрашивал коллег про пятницу и не узнал ничего полезного, посмотрел пару компьютеров в разных офисах, выпил кофе – в общем, оттягивал как мог встречу со своей «проблемой».

Пока Артём занимался своими делами, некий молодой человек невыразительной наружности слонялся по офисному зданию и осторожно разведывал обстановку, даже с охранниками поговорил. Он приехал гораздо раньше Артёма, и к тому моменту, когда тот наконец решился и направился в сторону лифтов, молодой человек уже догадывался, куда тот намылился. Артём поднялся на седьмой этаж и скрылся за одной из дверей – его преследователь подошел, изучил табличку, понимающе усмехнулся и приложил ухо к двери. Послушал некоторое время, что-то записал в блокнот и удалился.

Вечером того же дня, когда Артём мыл помидоры и огурцы к салату, а в духовке запекалось мясо, раздался звонок. Только что ушел слесарь, вставивший новый замок, и Артём никого не ждал. Он посмотрел в глазок, обрадовался и распахнул дверь:

– Привет! Заходи, как раз ужин почти готов.

Решительно вошедший в прихожую Кирилл, ни слова не говоря, размахнулся и ударил Артёма – тот отлетел к стене, но тут же опомнился и с силой толкнул Кирилла:

– Ты что? Охренел совсем?

Но Кирилл ловко заломил ему руку и грозно спросил:

– Ты почему не рассказал мне, а? Я же тебя предупреждал. Какого лешего ты к Олеське клеишься, когда у тебя баба есть? Только не ври, что ты и про нее забыл.

– Как ты узнал? Да пусти!

Кирилл отпихнул его, и Артём потер скулу:

– Чёрт, больно!

– Мало тебе. Очень просто узнал: мой человек о тебе информацию собирал и выяснил, что у Бахарева Артёма Викторовича роман с некоей дамочкой…

– Какая она тебе дамочка! Ты за словами-то следи! А не сказал, потому что не хотел ее в это дело впутывать. Она вообще-то замужем. Так что сам понимаешь…

– Замужем? Да она развелась еще год назад!

– Как… развелась?

– А ты не знал?

– Нет! Я думал…

Артём нахмурился, развернулся и скрылся в кухне, Кирилл направился за ним. Он покачал головой, глядя на мрачного Артёма, и принюхался:

– Слушай, у тебя горит что-то!

– А, чёрт! Мясо!

Пока Артём спасал мясо, Кирилл сел к столу, ухватил помидор и откусил сразу половину – сок так и брызнул. Справившись с помидором, он сказал:

– Я вообще-то пришел сказать, что мы нашли твою «жену» и ее хахаля.

– Какая она мне, к черту, жена!

– Не знаю, не знаю. Милена упорно утверждает, что ты обещал жениться, а теперь делаешь вид, что ничего не помнишь.

– Кирилл! Я тебе клянусь!

– Но ты же не помнишь?

– Не помню. Но ты сам посуди: если у меня есть женщина, зачем мне еще какая-то Милена?!

– А красивая потому что.

– Знаешь, красота не главное!

– Да что ты?

– Послушай, я не из тех, кто за всеми юбками подряд ухлестывает!

– А как же Олеся? Ты сам говоришь, что у тебя есть женщина, а ты…

– Послушай, когда я влюбился в Олесю, я не помнил ни про какую женщину!

– Но сейчас-то вспомнил?

– Вспомнил. Я разберусь с этим.

– Да уж, ты разберись, кто тебе жена, кто просто женщина, а в кого влюблен. И вообще, чтобы ты знал: я влез в это дело только ради Олеси. Так и подмывает бросить тебя и посмотреть, как ты станешь сам выпутываться.

– Нет! – ужаснулся Артём. – Брат, не бросай меня! Пожалуйста!

– Брат! Ишь засуетился. Ладно, прости, что врезал. Разозлился я сильно. В общем, ты определись со своими бабами, хорошо?

– Да нет никаких баб! Только она. Я разберусь.

Ужинать Кирилл отказался, так что Артём в мрачном одиночестве съел свое слегка подгоревшее мясо и помидоры с огурцами, которым так и не довелось стать салатом. Настроение у него было паршивее некуда: почему? Почему она не рассказала о разводе? Артём чувствовал себя обманутым и преданным – и не имело никакого значения, что он сам вчера собирался расстаться со своей «дамочкой». Собирался, да. Но не получилось. Но теперь, когда он знает про развод! Ничего, он все ей выскажет. И Артём потянулся к телефону.

В следующее воскресенье все снова собрались у Иры-Наполеона – хозяйка вернулась из Питера. Девчонкам не терпелось узнать, как продвигается расследование, но ни Кирилл, ни Артём не собирались пока посвящать их в подробности дела. Дверь Артёму открыла Киви. Оба смутились и довольно долго таращились друг на друга, бессмысленно улыбаясь.

– Страшно рад тебя видеть, – наконец выговорил Артём, и Киви покивала в ответ, что, очевидно, должно было означать, что и она страшно рада видеть Артёма.

– А почему у тебя синяк под глазом? Ты дрался?

– В проем не вписался!

– Что так?

– Да вот, задумался не вовремя! Вспомнил одну знакомую девушку.

– Это кого же? – Олеся чуть покраснела.

– Есть одна такая. С глазами цвета гречишного мёда…

Хотя в квартире было довольно много народу и зверья, никто не прошел мимо, не заглянул, не спугнул их уединение – даже крыса. Неизвестно, сколько бы они так простояли, но тут явился Кирилл и сразу разрушил чары. Киви исчезла, а Кирилл вопросительно поглядел на Артёма.

– Не просвечивай меня своим рентгеном! – сказал Артём. – Там все кончено. Мы расстались. Так что я свободен.

– В курсе. Я с ней вчера беседовал. Такая с виду божья коровка, а на самом деле… Да, сильная женщина! Страдаешь?

– Это тебя не касается!

– Ну-ну… Моя-то здесь?

Катерина тут же материализовалась в прихожей и сунула Кириллу Зямбу:

– Давай, займись сыном! – и повернулась к Артёму: – Тём, а ты котят видел?

– Гамлетша окотилась? Пошел смотреть. – Артём быстренько ретировался, а за его спиной Катерина зашипела на мужа:

– Что ты все к нему лезешь? Они с Киви сами разберутся!

– Как же, разберутся они…

Вместо того чтобы пройти в дальнюю комнату, где обреталась кошка, Артём вышел на балкон и постоял там некоторое время, рассеянно глядя вдаль. На душе у него было тяжело: только позавчера он окончательно расстался со своей женщиной – далось это непросто, и ехидный вопрос Кирилла оказался щепотью соли на незажившую рану. Может, не надо было действовать так решительно? Может, нужно было подождать немного, определиться? Прийти в себя, наконец. Все-таки там довольно долгая связь, а что получится с Олесей, пока непонятно. Хотя… Она так обрадовалась, увидев Артёма! Ладно, что сделано, то сделано. Артём вздохнул и отправился к котятам, где, как и следовало ожидать, обнаружилась Олеся, которая гладила кошку Гамлета – та терлась о ее колени и довольно мурлыкала, а слепые котята пищали и тыкались в стенки внутри коробки.

– Господи, какие крошечные… Никогда таких мелких не видел.

– Да, да, ты красавица! – ворковала над Гамлетом Киви. – Ты моя умница. Ты моя золотая мамочка! Иди, иди к деткам! Слышишь – пищат.

«Пищат, оглоеды!» – согласилась кошка, посмотрела в коробку, прыгнула туда и плюхнулась на бок, а котята тут же полезли к ней. Их было четверо: два совершенно черных, один дымчатый и еще один обыкновенный – серо-полосатый.

– Правда они прелесть?

– Ну да, – осторожно согласился Артём.

– Три мальчика и девочка. Нам так кажется. Наполеон уже имена придумала. Вот эти черненькие…

– Розенкранц и Гильденстерн.

– Ты знал, да? Ты знал!

– Догадался. Если кошка – Гамлет, то и дети должны быть из Шекспира. А кто Офелия?

– Дымчатая. Да ну тебя! Так неинтересно.

– А полосатого как назвали?

– Догадайся, раз такой умный.

– Даже не знаю… Йорик? Лаэрт? Ну ладно, скажи!

– Озрик!

– Озрик? Да нет там никакого Озрика!

– А вот и есть!

Они смотрели друг на друга с веселым вызовом, и чем дальше, тем больше Артёму хотелось ее поцеловать. Он даже шагнул к Олесе – она растерялась и заморгала, но тут на сцене появилось новое действующее лицо – невысокий полноватый молодой человек в очках, чрезвычайно серьезный с виду:

– Привет, Киви. Ну, где тут наши котята?

– О! Пифагор! Откуда ты взялся? Ты же должен был только через неделю приехать?

– Почему? – возразил Лёша-Пифагор. – Я как собирался, так и приехал. Это Ирка все перепутала, как всегда. Здравствуй, Артём.

Киви вытаращила глаза:

– Откуда ты знаешь Артёма?

– Так это и есть Пифагор? – воскликнул Артём. – Черт побери! Это ж надо!

– Конечно, знаю, – спокойно ответил Лёша. – Он компьютер мне чинил.

– Точно! Лёша один был, без Наполеона, и я только в эту комнату заходил, в другие и не заглядывал. Вот и не узнал тут ничего.

– Вот это да! – Киви была потрясена. – Значит, если б Лёша был дома в ту субботу, мы бы сразу узнали, кто ты такой! А ты столько времени мучился!

– Да в чем дело-то? – удивленно спросил Лёша, поправляя очки. – Почему вы так кричите?

Новый год отмечали все там же, у Наполеона. Артём взялся запекать гуся с яблоками, а Наполеон с Киви суетились по хозяйству, ожидая прихода Поляковых: Катерина должна была отвести Зямбу к родителям, а Кирилл, как всегда, задерживался на работе. Пифагор в хозяйственные мелочи не вникал – у него как раз завязалась оживленная дискуссия по скайпу с кем-то из лондонских коллег. Потом Наполеон решила, что неплохо бы выгулять Шарикова, и оставила Киви с Артёмом накрывать на стол.

Гусь был уже готов, и Артём выключил духовку. Они с Киви сидели на кухне и не знали, о чем говорить. С того воскресенья, когда неожиданно приехал Пифагор, до сегодняшнего дня они виделись всего один раз: Артёму каким-то чудом удалось вытащить Киви на свидание. Он уговорил ее пойти на каток в Парк культуры – сначала Киви держалась настороже, но постепенно смягчилась и уже не огрызалась на каждую реплику Артёма. Они катались до одурения, извалялись в снегу и устали так, что Киви к концу дня просто повисла на Артёме, чему он только радовался. Он попытался завлечь ее к себе домой, чтобы накормить, но Киви отказалась наотрез, так что пришлось идти в «Шоколадницу» около метро «Октябрьская», где с трудом нашелся столик и было так шумно, что они почти не слышали друг друга. Артём проводил Киви до дома и даже поцеловал в щечку, но, когда позвонил ей на следующий день, она уже опять была насмешливо-отчужденная. Артём еще не знал, что ему каждый раз придется начинать заново приручение этой дикой птицы. Вот и сегодня она встретила Артёма весьма холодно, но, пока с ними была Ира-Наполеон, это не так чувствовалось. Вздыхая про себя, Артём разглядывал профиль сидящей за столиком Олеси – прямой носик, нежный рот, мягкая округлость щеки, длинные ресницы… пёрышки рыжеватых волос… розовое ухо. Ни разу в жизни Артёму не приходило в голову рассматривать уши, чьи бы они ни были, а теперь он не мог глаз оторвать от этого чуда природы. Чудо природы становилось все розовее, и наконец Киви прикрылась рукой:

– Хватит пялиться! Что ты уставился?

– Я просто любуюсь.

Киви вскочила и убежала. Он посидел, озадаченно хмурясь, потом пошел за ней. Она курила на лоджии и не повернулась, когда Артём открыл дверь.

– Извини, что так таращился. Понимаешь, какая штука – я не могу не смотреть на тебя, не могу не думать о тебе. Похоже, я… ну… в общем, влюбился.

Олеся затянулась и выпустила колечко дыма, не глядя на Артёма.

– А я тут при чем?

– Как это? – поразился Артём. – Я же в тебя влюбился!

– Ты влюбился – твои и проблемы.

– Но… Нет, как же это? Тебе что, все равно?

Киви не ответила и отвернулась от Артёма.

– Я что, тебе совсем не нравлюсь? Ни капельки?

Она пожала плечами.

– А может, ты все-таки попробуешь узнать меня получше? Вдруг я тебе больше понравлюсь?

Она упорно молчала.

– Ну ладно… Раз так… Прости… Я пойду.

Артём развернулся и быстро ушел, а Киви замерла, прикусив губу, – сигарета дымилась, нарастал столбик пепла, потом рука задрожала, и пепел осыпался. Киви сжала окурок в ладони, прислонилась лбом к стеклу лоджии и заплакала. Сквозь слезы и падающий за стеклом снег она видела, что внизу Артём о чем-то разговаривает с Наполеоном, а Шариков сидит между ними и смотрит поочередно то на одного, то на другого. Вдруг Артём поднял голову и взглянул вверх, прямо на Киви – она отпрянула и вернулась в комнату. Походила вокруг стола, поправила и без того ровно лежащие вилки, потом, вздохнув, взяла кусочек сыра и принялась рассеянно жевать, печально глядя на наряженную ёлку. «Что ж я за дура такая?» – мрачно подумала она и машинально взяла с тарелки еще один ломтик сыра.

– Ну вот, я освободился. А где все? Чем это пахнет? Вкусно!

Лёшин голос прозвучал так неожиданно, что Киви чуть не подпрыгнула – она совершенно про него забыла.

– Это гусь запекается. А все сейчас придут.

– Гусь? Здорово! А ты чего грустная такая? Новый год же.

– Да так.

– Поссорились, что ли? С Артёмом?

Киви с изумлением уставилась на Пифагора: вот откуда он всегда все знает? Ничего вокруг себя не видит и не слышит, весь в своей науке, а как скажет что-нибудь – и в точку.

– Мне кажется, тебе надо рискнуть, – сказал Лёша, привычным жестом поправив очки. – У вас с ним должно получиться.

– Почему ты так думаешь?

– Вы хорошо друг друга дополняете. Есть резонанс.

– Резонанс?

– В небесной механике есть понятие орбитального резонанса. Долго объяснять. Если коротко: два небесных тела оказывают друг на друга такое гравитационное влияние, которое стабилизирует их орбиты. А вы с Артёмом явно притягиваетесь. Вот у нас с тобой нет никакого резонанса. Хотя я тебя люблю. Ну, ты знаешь.

– Лёшечка…

Конечно, Киви знала. Он сам ей сказал – еще в школе, но тогда ей как-то удалось перевести все на дружеские рельсы, и Лёша смирился. Киви надеялась, что со временем он найдет себе более подходящую девушку, хотя бы немного разбирающуюся в астрофизике, но – увы! Лёша с головой погрузился в науку, и никакие девушки на горизонте не маячили.

– Значит, думаешь – рискнуть?.. А если не получится?

– Ну, пока не попробуешь – не узнаешь.

– Тоже верно.

А в это время Артём все еще разговаривал с Лёшиной сестрой – выскочив из подъезда в полном расстройстве чувств, он сразу же наткнулся на нее и Шарикова.

– Эй, ты куда? – изумилась Ира-Наполеон. Выслушав путаные объяснения Артёма, она вздохнула: – И что, ты так от нее и откажешься? С Олеськой трудно, я понимаю. Но если ты действительно любишь…

– Ир, а что мне делать? Если она меня отшила?

– Ну да, она у нас девушка-«нет». Первая реакция – оттолкнуть. А сейчас наверняка рыдает.

– Думаешь?

Артём невольно взглянул вверх, на балкон, но Киви там уже не было.

– Тебе решать, конечно. Но если у тебя это серьезно…

– Серьезнее некуда.

– С ней всегда было непросто. Трудный характер. Так что подумай. Или ты борешься за нее – с ней самой, или отступаешься.

– И что мне делать?

– Я бы на твоем месте сейчас вернулась. Она обрадуется. Знаешь что? Ты дойди до магазина, возьми хлеба… Есть у тебя деньги? Остынешь немножко, подумаешь. И приходи – вроде как за хлебом бегал. Только когда вернешься, сделай вид, что ничего не было. Словно она тебя не отталкивала. Она же сама не рада.

Артём отправился за хлебом. Обернулся он довольно быстро, с замиранием сердца вошел. Киви, увидев Артёма, сама подошла, виновато заглянула ему в глаза и на секунду прислонилась головой к плечу, словно прощения попросила. И Артём растаял. Новый год удался на славу, как и гусь, который прошел на ура. Правда, Кирилл, обгладывая доставшуюся ему ножку, пробормотал:

– А пересолил-то как! Влюбился, что ли?

И тут же заработал пинок ногой от бдительной жены, а Киви покраснела. Она вообще была сама кротость, и Артём не мог отвести от нее нежного взгляда, так что почти ничего не ел и не замечал, как переглядывается остальная компания, наблюдая за влюбленной парочкой. Прикончив гуся, отправились на улицу – пускали фейерверки, катались с горки, хохотали, валяли дурака, провожали Кирилла с Катериной, потом Артёма. Киви осталась ночевать у Наполеона. Артём не решился поцеловать Киви на глазах у друзей и затосковал.

Скоро это стало для него привычным состоянием, потому что Олеся очень медленно поддавалась его настойчивым ухаживаниям: Артёму приходилось долго уговаривать ее о встрече, так что чаще всего виделись они в общей компании. А когда все-таки оказывались вдвоем, Киви сначала держалась холодно, но чем дольше длилось свидание, тем больше оттаивала. Так что расставались они очень даже нежно, чтобы в следующий раз повторить все сначала. Период холодности, конечно, сокращался, да и прощания делались все нежнее, но тем больнее становилось Артёму, когда он замечал отстраненное выражение лица Олеси, которое про себя называл: «Что вам, товарищ?»

У него никогда не было таких мучительных отношений – вернее, такой долгой прелюдии к отношениям: он, конечно, целовал Олесю на прощание, но на этом все и заканчивалось. «Журавлик» никак не позволял себя приручить, и Артём порой ловил себя на мыслях о «синице», которую зря выпустил из рук: несколько раз даже набирал знакомый до боли номер, а потом сбрасывал, вспоминая ее прощальные слова: «Я не буду запасным аэродромом, не надейся. Умерла – так умерла».

Часть вторая

Ника

Зачем ты сделал меня такою живою,

Вынашивающей терпение, нежность,

усталость

Так, как другая вынашивала бы

под сердцем ребенка…

Екатерина Симонова

Глава 1

Развод и прочие неприятности

За полтора года до описываемых событий в небольшом офисе на седьмом этаже высотного здания, расположенного недалеко от метро «Нагатинская», плакала женщина. У нее только что окончательно завис компьютер, и это оказалось последней каплей среди всяческих неурядиц сегодняшнего дня.

Веронике Валерьевне Заварзиной сегодня исполнилось сорок пять лет, и эта дата совершенно ее подкосила. Как это может быть? Когда успело пройти столько времени? Она еще и не жила, а только собиралась – и вот, уже пятый десяток! А ей-то кажется, что она все та же восемнадцатилетняя девочка, которая мечтала «о морях и кораллах»! Никаких морей, никаких кораллов, да и кораблик ее оказался «из газеты вчерашней».

Выглядела Ника в свои сорок пять пусть и не на восемнадцать, но на тридцать пять вполне: маленькая, стройненькая, с черными, коротко стриженными волосами и яркими синими глазами, внешние уголки которых слегка опускались книзу, что придавало ей чрезвычайно трогательный и беззащитный вид. Если бы не короткая стрижка и не синие глаза, Ника была бы вылитая принцесса Лея из «Звездных войн»! Первым это заметил племянник Кузьма – для домашних просто Курзик. Он фанател от «Звездных войн», обожал принцессу и безуспешно упрашивал тетю Нику завести себе такую же прическу, как у Леи, – с косой вокруг головы.

Собственная кукольная внешность Нику слегка раздражала, поскольку совсем не соответствовала ее решительному и упорному характеру, а порой и мешала в работе: Вероника Валерьевна была нотариусом, и клиенты иногда сомневались, способна ли эта куколка справиться с их проблемами. Но «куколка» была на самом деле очень опытным юристом и прекрасно разбиралась во всех заморочках, с которыми являлись клиенты. Ей, конечно, хотелось бы стать повыше ростом – в семье Ника была самая маленькая: и мама, и отец, и младшие сестры смотрели на нее сверху вниз. А еще Веронике страшно не нравились собственные щеки – все казалось, что их слишком много, и время от времени она пыталась похудеть, хотя совсем не была толстушкой. Но щеки не сдавались, и она в конце концов махнула на них рукой – пусть!

«Но зато я похожа на маму Лизу!» – утешала себя Ника. Дело в том, что у нее было две мамы: Лиза и Соня. Та, что родила, и та, что вырастила. Ника всегда знала, что маме Соне она неродная. Да и как было не знать, когда фотография мамы Лизы висела на почетном месте, и отец иной раз стоял перед ней в задумчивости. И на кладбище к маме Лизе Ника ездила с самого детства – сначала с Соней или с бабушкой Леной, потом сама. Отец же всегда навещал могилу первой жены в одиночестве.

Бабушек у Ники тоже было две: баба Даша – Сонина мать, и бабушка Лена – мать Лизы. Бабушку Лену Ника не очень любила и даже слегка побаивалась – благо, виделись они нечасто. Зато бабу Дашу Ника просто обожала, а та – ее. Да и как было не любить такого прелестного ребенка, как Вероника? Мама Соня наряжала ее в собственноручно сшитые платьица с оборками, а таких бантов, как у Ники, ни у кого на целом свете не было. Все родные лелеяли и баловали девочку, рано оставшуюся без матери. И это, как ни странно, нисколько ее не испортило и не сделало капризной эгоисткой. Нежное сердечко, лучик света, девочка-улыбочка – так называл ее отец. Ника выросла умной, доброй, внимательной и заботливой девушкой. Но, несмотря на наличие мачехи и двух сестер, она нисколько не напоминала Золушку. Ника невольно стала маленькой хозяйкой их большого дома – и отец, и мама Соня всегда прислушивались к ее мнению и спрашивали совета. И младшие сестры со всеми бедами сразу шли к Веронике, потому что довольно скоро вслед за ней научились скрывать свои неприятности от родителей: уж очень переживала мама Соня, да и отец тоже, хотя и старался не подавать виду.

Это была дружная и счастливая семья – каждая из сестер мечтала создать такую же, и ни у одной не получилось. Татьяна, средняя, долго не могла выйти замуж, хотя поклонников вокруг нее крутилось много, а потом вдруг нашла себе итальянца и уехала в Рим. Своих детей у нее не было, но сыновья мужа относились к ней неплохо. Анечка, самая младшая, находилась в долгих и мучительных отношениях с женатым мужчиной, который метался между двумя женщинами, ни в силах расстаться ни с одной из них. Анечкиному сыну Курзику недавно исполнилось двенадцать. Родители, конечно, переживали за младших дочерей и радовались за Нику, у которой с виду все было в полном порядке: хорошая работа, шикарная квартира на Зубовском бульваре, прочная семья: муж – успешный бизнесмен, дочь – красавица. Но только Ника знала, что скрывается за этим блестящим фасадом. Она почти никогда не жаловалась родным, стараясь сама решать все свои проблемы. А их за двадцать с лишним лет брака накопилось достаточно.

В последнее время Ника чувствовала себя загнанной в тупик. Почти два года назад им с мужем на голову свалилась свекровь, которая сломала руку – хорошо не шейку бедра! Из больницы Нинель Павловну привезли прямо к ним, она давно выздоровела, но съезжать обратно не собиралась. Собственно, она и не смогла бы: Нинель Павловне было уже за восемьдесят. Ника давно предлагала мужу нанять матери сиделку, но Миша категорически воспротивился: «Не хочу, чтобы за моей матерью ухаживал чужой человек». В результате за все больше впадающей в маразм свекровью ухаживала именно Ника: ежедневно звонила, навещала каждую неделю, возила еду, убиралась, помогала помыться, вызывала при необходимости врача, выслушивала бесконечно повторяющиеся рассказы и терпеливо отвечала на такие же бесконечные вопросы. А муж только страдальчески вздыхал: «Бедная мама!» И норовил поменьше с ней общаться, потому что общение обычно заканчивалось бурной ссорой с криками и последующим питьем валокордина. Кричал и пил валокордин муж, а свекровь, к счастью, все забывала через десять минут.

Конечно, с одной стороны, Нике стало значительно удобнее – не надо ездить на другой конец Москвы. Но, с другой стороны, работы у нее прибавилось неимоверно: приезжая к свекрови, Ника убиралась по-быстрому, не нарушая тот привычный порядок, а вернее, беспорядок, в котором жила Нинель Павловна. Теперь же этот беспорядок расползался по всей квартире, и Ника после работы только и делала, что ликвидировала последствия не всегда разумных действий свекрови: вытирала, мыла, перекладывала, перемывала, зашивала, собирала и выбрасывала. Ника постоянно пребывала в раздражении: все ее разговоры о домработнице или сиделке муж пропускал мимо ушей, хотя по своим доходам мог нанять целую роту сиделок! Ника не собиралась платить домработнице из своих заработков, несравнимых с мужниными, но чувствовала, что к тому идет: мало того, что она каждый раз с боем вытрясала из него деньги на крупные хозяйственные нужды и одежду дочери, стараясь обходиться собственными силами, так теперь еще и свекровь ей придется содержать за свой счет? Свекровь резко сдала после пребывания в больнице – стала гораздо хуже слышать и соображать, но упорно лезла во все дырки и встревала во все разговоры, так что любимая внучка Алина скоро стала закрываться от бабушки в своей комнате, а муж совсем пропал на работе, появляясь дома ближе к ночи. Так что Ника принимала весь удар на себя. После очередной «аварии», случившейся с Нинель Павловной, Ника совершенно озверела: ей пришлось вымыть полквартиры, начиная с туалета. Дождавшись мужа, Ника устроила ему небольшой скандальчик, требуя вернуть маму домой и нанять ей сиделку:

– Я вам не домработница. И не нянька, – кричала Ника. – Вы с Алиной палец о палец не ударите, а я должна бегать за вами с тарелками и тряпками, а теперь еще и дерьмо подтирать за твоей мамой. Я устала.

– Я, что ли, буду подтирать? Я работаю, между прочим. Деньги зарабатываю.

– Вот и найми человека. Я тоже работаю.

– Могла бы и не работать.

– Ну да, окончательно превратиться в уборщицу? Еще не хватало!

– Конечно, ты такая деловая. Можно подумать. А со своей дочерью сама разбирайся. Вырастила лентяйку.

– Я вырастила? А ты ни при чем?

Нику просто бесила эта Мишина манера мгновенно отрекаться от провинившейся в чем-нибудь Алины, которая в обычное время была обожаемой папиной принцессой. «Твоя дочь!» – говорил он и умывал руки. В этот день они доорались до того, что Ника чуть было не ушла из дома, в таком бешенстве она пребывала:

– К черту! Хватит с меня! Живите как хотите, а я ухожу. Пусть твоя мать остается, а я перееду туда.

– Куда? – изумился муж. – В ее квартиру?

– Это, вообще-то, моя квартира, если ты забыл.

Именно из-за этой квартиры и случился их первый с Мишей кризис, из которого они выбрались с большим трудом. Поженились они по любви, и Ника была преисполнена благих намерений и самых радужных надежд: Миша Заварзин казался ей той самой каменной стеной, о которой мечтает любая женщина: взрослый, умный, серьезный, перспективный, обеспеченный, воспитанный и привлекательный. Но в нагрузку к этому «подарочному набору» прилагалась Мишина мама, с которой им предстояло существовать вместе. Большая трехкомнатная квартира на Зубовском бульваре была предметом особой гордости Нинель Павловны – Садовое кольцо, практически центр! Дышать, правда, в этом центре совершенно нечем: днем и ночью грохочут автомобили на Садовом – еще счастье, что одна из комнат (самая большая) выходит окнами во двор. Конечно, именно там и жила Нинель Павловна в окружении антикварной мебели, ковров, хрустальных вазочек, вышитых крестиком подушечек, плюшевых собачек, фарфоровых куколок и фотографий незабвенного мужа Аристарха Филипповича, который, как не сразу поняла Ника, скончался уже лет десять тому назад, а вовсе не в прошлом году.

Нинель Павловна с успехом играла роль безутешной вдовы, хотя кавалеров, желающих ее развлечь, было предостаточно. Когда юная Ника вошла в семью, свекрови едва перевалило за шестьдесят, и выглядела она великолепно: не особенно красивая, но весьма женственная и кокетливая, она умела привлечь к себе мужское внимание. Нинель Павловна за всю свою жизнь не работала ни дня: Аристарх Филиппович, важный номенклатурный работник, полностью обеспечивал ее запросы. Домашним хозяйством она тоже не утруждалась – в семье всегда были домработницы и разного рода приживалки. После мужа остались приличные накопления и связи, так что будущее сына было надежно обеспечено.

«Ах, – восклицала Нинель Павловна, – я всю себя посвятила Мишеньке, просто всю себя!» Мишенька при этом слегка морщился и отворачивался: на самом деле Нинель Павловна всегда занималась только и исключительно собой. Ника первый раз столкнулась с таким явлением, как Нинель Павловна, и не сразу осознала, что Мишина мама просто самовлюбленная эгоистка, капризная стерва и паталогическая врунья. Хотя, наверное, вруньей ее называть было неправильно: свекровь свято верила собственным измышлениям и фантазиям – правда, все они каким-то удивительным образом играли ей на пользу.

Надо сказать, что Нинель Павловна тоже обманулась в невестке: маленькая и хорошенькая Ника показалась ей безобидной и кроткой куколкой, но очень скоро выяснилось, что за ангельской внешностью скрываются крепкий характер и ясный ум. Первым пробным камнем стала уборка квартиры: Нинель Павловна как раз поругалась с очередной приживалкой и попыталась свалить на Нику все домашнее хозяйство. Ника работала, училась на вечернем и убивать все свободное время на уборку не собиралась. К тому же она не понимала, что мешает неработающей, здоровой и не сильно еще старой женщине самой взять тряпку в руки?

Конечно, их с Мишей «любовная лодка» не сразу разбилась о быт, но первая течь появилась именно тогда. Довольно скоро между свекровью и невесткой началась холодная война – Миша самоустранился, стараясь не слушать жалобы Нинель Павловны: он любил Нику и слишком хорошо знал собственную маму с ее неуемной фантазией. Ника же старалась не жаловаться и избегала общения со свекровью, как только могла.

Это было тяжелое для молодой семьи время: поженились Заварзины накануне перестройки, которая изменила весь расклад – прежние связи рухнули, а накопления сожрали дефолты и реформы, так что Мише пришлось начинать свой бизнес практически с нуля. В это время Ника оформила опекунство над бабушкой Леной, которой уже исполнилось восемьдесят, и надеялась, что когда-нибудь они с Мишей смогут съехать с Зубовского бульвара и поселиться в доме на Чистых прудах, где появилась на свет и выросла ее мама Лиза. Бабушка Лена умерла, когда Ника была на восьмом месяце беременности – после двух выкидышей это стало настоящим чудом! Родители Ники сами сделали ремонт в бабушкиной квартире, и Ника планировала после родов переехать туда, но из роддома муж привез ее обратно на Зубовский бульвар: последний месяц Ника лежала на сохранении, и за это время свекровь сама переехала на Чистые пруды. У Ники случилась истерика:

– Это моя квартира! – кричала она на Мишу, который только страдальчески морщился. – Как она посмела? Почему ты пошел у нее на поводу?

– Она сказала, ты не против. И вообще, все к лучшему – эта квартира больше, и мы будем тут одни, как ты всегда и хотела.

– Мы с ней вообще это не обсуждали, никогда.

Ника так разъярилась, что позвонила отцу с просьбой забрать ее домой – и уехала. С Алиной на руках и с двумя сумками, полными детского барахла. Она прожила у родителей полтора месяца, а Миша каждый день умолял ее вернуться. В конце концов общими усилиями ее уговорили, и Ника вернулась на Зубовский бульвар, хотя простить Мишу не могла еще долго, а со свекровью не разговаривала несколько лет.

Ника прекрасно понимала, почему свекровь решилась на такой шаг: ей совсем не улыбалось существовать рядом с младенцем, да еще, вполне возможно, как-то помогать. И остаться одной на Зубовском бульваре ей вовсе не хотелось: а кто же будет наводить порядок в огромной квартире? А квартирка на Чистых прудах совсем маленькая, только что отремонтированная, там она как-нибудь справится, к тому же какая прекрасная возможность – рассказывать всем знакомым, что она пожертвовала собой ради сына и его семьи. «Ах, я всю себя отдала Мишеньке, просто всю себя! Конечно, некоторые не способны это оценить. Бедному мальчику так не повезло с женой. И что он в ней нашел, не понимаю?» – Ника так и слышала жеманный голос Нинель Павловны.

И вот теперь Нике приходится ухаживать за ненавистной свекровью. Что за насмешка судьбы! И как разрешить эту проблему, она не представляла – не уходить же, в самом деле, на Чистые пруды? К тому же вдруг выяснилось, что это и не удастся, потому что Миша за спиной Ники эту квартиру кому-то сдал.

– Временно, – объяснял он, отводя глаза. – Это временно. У людей чрезвычайная ситуация, пойми.

Ника смотрела на мужа в растерянности:

– Почему ты мне не сказал?

– Замотался, прости. Послушай, ну сколько еще маме осталось? Может, ты как-нибудь пока справишься? Черт с ним, пусть кто-нибудь приходит убираться, что ли! Только ты контролируй. Нет, не знаю… Посторонний человек в доме…

Кончилось тем, что он дал Нике денег – неожиданно много! – и она, плюнув на все, добавила из своих и купила новую машину, а то старая совсем дышала на ладан. «Черт с ней, со свекровью – как-нибудь потерплю. Действительно, не будет же она жить вечно», – подумала Ника. И теперь лихо разъезжала на зеленом «Мини-Купере», который обожала и ласково называла козявочкой. Это была ее единственная радость на фоне бесконечно длящегося «дня сурка»: одно и то же изо дня в день, одно и то же, до одурения. А ей так хотелось… цветов и музыки – как называла это состояние подруга Нонна.

Вот и сегодня утром, как всегда, Ника встала пораньше, чтобы приготовить три разных завтрака: муж предпочитал яичницу с беконом и черный кофе, свекровь – творожники и чай, а дочь требовала по утрам свежеотжатый апельсиновый сок и мюсли с йогуртом. Впрочем, если не уследить, свекровь могла после сырников смолотить и Мишину яичницу – на мюсли она не покушалась. Сама Ника хватала какие-то кусочки, запивая чем попало. Муж, слава богу, вставал сам, а Алину надо было еще поднять, что было делом долгим и мучительным. Поднять, накормить, собрать, выпроводить – и все это под неумолчное бормотание свекрови, которая просыпалась первой и медленно перемещалась по квартире, путаясь у всех под ногами и занимая ванную в самый неподходящий момент. А уже потом собраться самой и постараться не опоздать на работу. Какие уж тут цветы и музыка.

Ника накрасила один глаз, когда вдруг вспомнила, что сегодня пятница. Пятницы она особенно не любила – впереди выходные, заполненные бесконечными домашними делами. Тоска. А потом осознала, что у нее день рождения. И опять огорчилась. Конечно, они тоже забыли, если уж она сама не помнит. Ника постояла, рассеянно глядя на себя в зеркало, потом вздохнула: «Ну и ладно. Не буду напоминать. А то придется собирать в субботу гостей, весь день торчать у плиты и суетиться по хозяйству, пока они там пьют за мое здоровье, а вечером рухнуть без сил. Нет уж, лучше вообще никакого дня рождения, чем так».

Ника решительно докрасила второй глаз и выбрала помаду поярче. А что? Она еще вполне ничего. Конечно, и морщинки есть, и верхние веки как-то набухли, и уголки губ слегка опустились книзу, но никакой седины в блестящих черных волосах и ни грамма лишнего жира во всей ее стройной фигурке. Ника вздохнула и взяла сумочку, проверив, на месте ли ключи от машины.

– Веро́ника! – в прихожую выползла свекровь. Она с самого первого дня стала так называть невестку, словно Ника была героиней мексиканского сериала. – Веро́ника! Мы с кем сейчас воюем? С Наполеоном?

Никогда нельзя было догадаться, что придет свекрови в голову в следующий момент, вот и сейчас ее вдруг озаботил Наполеон. Ника хотела было сказать, что Нинель Павловна всю жизнь воюет вовсе не с Бонапартом, а с собственной невесткой, но передумала. Она быстренько объяснила свекрови про Наполеона, стараясь говорить погромче, и выскочила за дверь, чувствуя привычное утреннее раздражение, которое только усилилось, когда она увидела свежую царапину на капоте машины. Ника так разозлилась, что раздумала покупать на работу тортик в честь дня рождения – все равно никто наверняка не помнит, еще напрашиваться на подарки, да ну!

Они работали в конторе втроем – нотариус Ника и пожилая супружеская пара адвокатов Левиных: Натан Львович и Инна Ефимовна. Да еще секретарша Ксюша, которая записывала клиентов, выписывала им пропуска и бегала вниз встречать самых непонятливых клиентов. А еще варила кофе, зависала «ВКонтакте» и трещала не умолкая.

Впрочем, Левиных на работе не оказалось, так что тортик Ника купила бы зря: Ксюша сладостей категорически не ела.

Так целый день все и шло у Ники наперекосяк: и тортик не купила, и в пробку попала, и клиенты попались один бестолковее другого, и вот теперь компьютер сломался. Только-только упорхнула, отпросившись пораньше, Ксюша, которая хоть что-то понимала в компьютерах, как он и завис. Да еще флешка там застряла! И что теперь делать?

Вероника Валерьевна похлюпала еще немножко: что-то так жалко стало себя, всеми забытую, никем так и не поздравленную, лишенную не только цветов и музыки, но и тортика. И компьютера. Потом встала и пошла в туалет, где долго умывалась, вздыхала и уныло разглядывала себя в зеркале. Хотела было накраситься заново, но потом махнула рукой. Все равно сейчас она сядет в машину и поедет домой, а домашние и не замечают, как она выглядит. «Ну что ж ты страшная такая? – спела она сама себе. – Ты такая страшная! Ты ненакрашенная страшная и накрашенная!» И показала язык своему отражению, вполне миленькому, а вовсе и не страшному, несмотря на покрасневший носик и опухшие от слез глаза. Выходя из туалета, она на кого-то налетела и чуть не упала – оказался высокий молодой мужчина, который в это время проходил мимо по коридору. После взаимных извинений они разошлись было в разные стороны, но вдруг Ника остановилась и оглянулась:

– Молодой человек. Простите. Можно вас на минутку?

Он повернулся и направился к ней – Ника тут же пожалела, что не накрасилась.

– Простите, пожалуйста, вы же занимаетесь компьютерами, да? Вы не могли бы мне помочь? Я вам заплачу. Вас, кажется, Андрей зовут? Я Вероника, можно просто Ника.

– Я Артём, – улыбнулся он. – Что у вас стряслось?

Он выслушал ее сбивчивые объяснения, посмотрел на часы и сказал:

– Ну давайте посмотрим, что там у вас. Если смогу, поправлю.

Артём потыкал в разные клавиши, почесал затылок и сказал:

– Так, понятно. Можно мне от вас позвонить?

– Да, конечно.

Из короткого разговора Ника поняла, что Артём предупреждает кого-то о своем опоздании, и взволновалась:

– Я, наверное, нарушила все ваши планы? Необязательно заниматься этим прямо сейчас. Может, лучше в понедельник?

– Спокойно. Я вполне могу задержаться. Тут не так много работы. А вы пока сделайте мне кофе, хорошо? Или чай.

Ника засуетилась, пожалев, что так и не купила тортик: вот чем сейчас угощать этого милого молодого человека? Сухими хлебцами? Она заглянула в холодильник и, к счастью, обнаружила там сыр, который сама же и принесла два дня назад. Хлебцы с сыром, вполне ничего. И лимон нашелся, и сахар. И мармелад, не совсем еще засохший. Ника накрыла на стол и пошла поглядеть, чем занят Артём. Он сосредоточенно шелестел клавишами и, мельком взглянув на Нику, улыбнулся:

– Уже скоро. Ничего страшного не случилось. Я сейчас налажу, а в понедельник еще зайду, поставлю вам новый антивирус.

– Спасибо вам огромное!

Он опять покосился на Нику и спросил:

– Это вы из-за компьютера так расстроились?

– Да нет. Просто это стало последней каплей. У меня сегодня день рождения. А никто так и не поздравил.

– О! Я вас поздравляю! Желаю здоровья и счастья в личной жизни.

– Спасибо! – невольно улыбнулась Ника и подумала: «Ну вот, напросилась».

– Вы знаете, мне тоже почему-то всегда грустно в день рождения, – улыбнулся Артём.

– Правда? А вообще, как-то достало всё. У меня свекровь в полном маразме, так что… сами понимаете.

– А сколько же лет вашей свекрови?

– Восемьдесят шесть.

– Почтенный возраст.

– Мы с ней никогда не ладили, а теперь вот приходится…

«И зачем я ему все это рассказываю?» – изумилась Ника, обычно очень сдержанная с незнакомыми людьми. Но Артём сочувствующе покивал:

– Да, это тяжело и с близким человеком, а уж когда отношения плохие… У моей мамы инсульт недавно был, так что я вас очень даже хорошо понимаю.

– Так это к ней вам надо было бежать? А я вас задержала. Боже мой, простите!

Артём рассмеялся:

– Перестаньте. Это было четыре месяца назад, сейчас мама в приличном состоянии. К тому же за ней соседка присматривает, так что не волнуйтесь. А ваш муж – он что, намного старше вас?

– Почему вы так решили? Старше, да. Но всего на девять лет.

– Но у него такая престарелая мама…

– Да, она поздно родила – в тридцать два.

Артём повернулся и задумчиво вгляделся в Нику – чувствовалось, что он считает в уме:

– Подождите… Вы что хотите сказать… Что вам за сорок?

– Сорок пять сегодня стукнуло, – призналась Ника: ей было приятно недоверчивое изумление Артёма.

– Да ладно!

– Могу паспорт показать, хотите?

– Даже паспорт меня не убедит. Никогда не дал бы вам больше тридцати.

Ника рассмеялась:

– Ну и льстец же вы! Знаете, как охмурить женщину, да?

– Нет, не знаю, – очень серьезно ответил Артём. На какую-то долю секунды они встретились взглядами, и у Ники ёкнуло сердце. – Я не по этой части. Сказал, что думал, и всё. Ну вот, порядок. Кажется, кто-то обещал кофе? Или чай!

За чаем они застряли надолго – все разговаривали и разговаривали. Артём рассказал Нике про маму, про девушку, которая его бросила, про свои мечты стать поваром.

– Поваром? – удивилась Ника.

– Шеф-поваром. Вы знаете, что лучшие повара – мужчины? Мне очень нравится готовить, как-нибудь я вас угощу своим фирменным блюдом – чахохбили.

– Вы любите грузинскую кухню?

– Не только грузинскую. Я собираю разные рецепты. Давно, еще со школы. Мама работала много, а я был на хозяйстве. «Кухонный мужичок» – так мама шутила.

– А почему же вы сразу не пошли в повара?

– Не хотел маму огорчать. Она учительница литературы, так что профессия повара ей казалась какой-то… несерьезной. И Ольга Петровна не одобряла. Ольга Петровна – это… сложно объяснить. Ну, скажем, наша родственница, почти бабушка. Тоже учительница, только математики. Ну вот, я и стал программистом. А готовка так, хобби. У меня знаете сколько кулинарных книжек? Даже Молоховец есть! Прижизненное издание, с ятями. Истрепалась вся, правда. Там такие забавные рецепты. Одни названия чего стоят! «Испанский ветер», например. Или «Баба капризная».

– А что это?

– «Испанский ветер» – это такое пирожное: безе с миндалем. Я раз делал, вкусно.

– А «Капризная баба»?

– Булочка сдобная! Как ромовая баба – знаете? А капризная она потому, что трудна в приготовлении. Молоховец пишет, что баба чрезвычайно вкусна, когда удается, но редко удается. У меня вроде как получилась, маме понравилось.

– Вы очень любите маму, да?

– Да. Нас только двое, никого больше нет.

– Ой, а нас много! У меня еще две сестры, племянник.

– А дети у вас есть?

– Дочь. – И Ника вздохнула. – Алина. Сложный ребенок. Мне с ней трудно. Знаете, я выросла в очень теплой семье. Мы все старались помогать друг другу. Даже не надо было просить о чем-то – каждый сам знал, что сделать для другого. Такие дни рождения устраивали, домашние спектакли, сюрпризы, розыгрыши! А когда замуж вышла… Понимаете, я не жду никакой особой благодарности, но… Все, что я делаю, принимается как должное. Мне кажется, меня и замечают только тогда, когда обед не успела сварить, например. Муж меня даже по имени не называет! Так, междометиями обходится. И дочь… Да что это я? Загрузила вас своими проблемами!

– Ничего страшного. Я рад был с вами поговорить. Моя жизнь тоже не слишком веселая. – Артём вдруг поднялся. – Вы знаете, я вспомнил: у меня кое-что есть для вас. Я быстро. Не уходите, хорошо?

– Ладно, – улыбнулась Ника: что он еще придумал? Артём действительно вернулся очень быстро – Ника так и ахнула, увидев у него в руке два больших красных цветка на одном длинном стебле:

– Амариллис! Какой красивый. Откуда вы его взяли? А-а! – догадалась она. – Срезали? Где ж такой расцвел?

– Места надо знать.

– Спасибо! Это так мило. – Ника пристроила цветок в банку с водой и поставила на окно. – Но какой же красивый! Красный цвет – это праздник души, правда?

Она обернулась к Артёму, глаза ее сияли просто нестерпимой синевой.

– С днем рождения! – сказал Артём и поцеловал Нику в щеку, вполне невинно, а Ника, поддавшись порыву, привстала на цыпочки и тоже чмокнула его, попав в уголок рта. И в этот момент с ними случилось что-то странное: пространство свернулось в тугой кокон, притянув их друг к другу. Ника не сразу осознала, что не только позволяет Артёму обнимать ее и целовать, но и сама весьма пылко ему отвечает. С трудом оторвавшись от губ Ники, Артём не отпустил ее – они никак не могли разомкнуть объятий. Потом Ника тихо сказала:

– Лучше всего, если ты прямо сейчас уйдешь. Немедленно.

Артём отступил на шаг и скрылся за дверью, а Ника плюхнулась на стул и некоторое время смотрела в одну точку. Потом кое-как собрала себя по частям и вышла из офиса, осторожно оглядевшись по сторонам: больше всего она боялась, что Артём ждет ее где-нибудь за углом. Но никакого Артёма на горизонте не наблюдалось, и Ника беспрепятственно добралась до машины. Она села за руль, рассеянно посмотрела на ключи, зажатые в руке, и задумчиво сказала сама себе: «День рождения явно удался!» А потом вдруг рассмеялась.

Немного успокоившись, Ника поехала домой, но всю дорогу переживала: зачем она целовалась с молодым человеком – пусть и милым, но совершенно незнакомым? Зачем столько рассказала ему о себе? Зачем жаловалась на дочь и мужа? А кому ей еще пожаловаться? Только незнакомцу. Словно случайному попутчику в поезде. Может, они больше и не увидятся. Хотя… Он же сказал, что зайдет в понедельник! Какой ужас.

Ника действительно почти ни с кем не обсуждала свою семейную жизнь. Со школьной подругой Нонной они виделись редко: та меняла мужей как перчатки и растила троих детей от разных отцов. Только с сестрой Анечкой Ника была откровенна, но Аня в последнее время что-то неважно себя чувствовала, и Ника старалась ее беречь. После того давнего «квартирного кризиса» Ника совсем перестала рассказывать что-либо родителям: все хорошо, все нормально, все в порядке. Но все было далеко не в порядке: когда Алине исполнилось три года, Ника узнала об измене мужа. Они не развелись, но так и не смогли толком наладить отношения, даже разошлись по разным спальням. После вселения свекрови им пришлось снова существовать в одной комнате, и обоим это давалось тяжело. К тому же Миша страшно храпел. Он почти не бывал дома, отговариваясь делами, а в последние года полтора стал совершенно невыносим: срывался в ответ на малейшее замечание и постоянно пребывал в мрачном настроении. Ника решила, что у него какие-то неприятности в бизнесе, но на все ее осторожные расспросы муж огрызался, и Ника отступилась. Она подозревала, что Миша по-прежнему ей изменяет с какой-нибудь секретаршей, но не пойман – не вор.

Гораздо больше огорчений доставляла Нике дочь. Долгожданная, выстраданная, обожаемая Алина, такая красивая и способная! Она словно забрала все самое лучшее от обоих родителей: высокая и длинноногая, как отец, черноволосая и синеглазая, как мать. Свои длинные волосы Алина теперь собирала в хвост, а ведь еще совсем недавно Ника с такой нежностью расчесывала густые тяжелые пряди и заплетала дочурке косички! Теперь Алина справлялась сама и только по большим праздникам позволяла матери заплести ей какую-нибудь особо сложную французскую косу. Алина вообще с младенчества была весьма самостоятельна и настойчива, даже упряма, и умела добиваться своего: да и как отказать такому прелестному ребенку? Но прелестный ребенок с возрастом превратился в капризную, своенравную и весьма эгоистичную девицу. Алина все больше отдалялась от матери и замыкалась в собственном мире. Что с этим делать, Ника не представляла. Она не понимала, почему у нее с дочерью не сложилось таких теплых и доверительных отношений, как с сестрами или родителями.

Не сразу Ника осознала, что Алина – другая. Первые звоночки начались еще в детстве: Алина все время фантазировала. Все дети любят что-то сочинять, выдумывать несуществующих друзей, но истории Алины были какими-то уж очень фантастическими – и реальными одновременно. Настолько реальными, что в первый момент было трудно не поверить. Потом-то Ника научилась сразу опознавать выдумки Алины, но поначалу просто впадала в ступор. А как еще реагировать, если воспитательница детского сада с участливым видом расспрашивает тебя о самочувствии: пятилетняя Алина на полном серьезе, со слезами на глазах рассказывала всем подряд, что мама тяжко больна и вот-вот умрет, а папа их бросил, так что Алине придется жить с бабушкой, которая ее кормит только хлебом и водой! Ника долго разговаривала с девочкой, даже ходила с ней к психологу, но ничего не помогло. В отличие от свекрови, черты которой Ника с содроганием узнавала в собственной дочери, Алина не получала никаких выгод от своего вранья, которое рано или поздно разоблачалось: проверить ее выдумки было раз плюнуть.

– Зачем? – с тяжким недоумением спрашивала Ника. – Зачем ты сказала учительнице, что папа перекупил «Макдоналдс»? Ты же знаешь, что это не так.

Алина только моргала с невинным видом и в следующий раз сочиняла еще что-нибудь настолько же неправдоподобное. Училась она хорошо, хотя Ника подозревала, что пятерки ей часто ставят незаслуженно: красавица Алина прекрасно умела манипулировать взрослыми. Но только не матерью – Ника видела дочку насквозь, чувствуя, что именно поэтому та и отдаляется. Так горько было осознавать, что произвела на свет ребенка, из которого получился совершенно чужой человек.

Подъезжая к дому, Ника остановилась у супермаркета и купила все-таки тортик, бутылку красного вина и большой букет алых роз, таких же алых, как амариллис, оставшийся на работе. Дома, как ни странно, были все: муж сидел у компьютера и одновременно говорил по мобильнику, свекровь дремала перед телевизором, Алина с кем-то болтала по скайпу и при виде матери тут же свернула окно.

– Вы ужинали? – спросила Ника, любуясь дочерью. Невозможно было не любоваться такой красоткой: черная блестящая челка, ангельский взгляд. И капризный голосок:

– Папа в городе поел.

– А ты?

– Да ела я, ела.

«Отстань!» – так и слышалось Нике.

– А бабушка?

– Какую-то кашу хомячила, я видела.

– А я тортик принесла. Пойдем попьем чаю?

– Ну, ма-ам, ты же знаешь, мне вредно мучное и сладкое. Ты нарочно, что ли?

Фигура у Алины была великолепная, но она упорно придерживалась версии, что с огромным трудом поддерживает идеальные формы, сидя на жесткой диете и занимаясь фитнесом. На самом деле она могла слона съесть без ущерба для стройности, унаследовав эту особенность от матери.

– Ладно, не хочешь – мне больше достанется.

И Ника в полном одиночестве расположилась на кухне – поставила в центр стола вазу с розами, открыла вино, отрезала себе внушительный кусок торта… И тут зазвонил мобильник. Это был отец, который виноватым тоном поздравил Нику с днем рождения, а потом передал трубку маме. «Что-то они слишком взволнованы!» – подумала Ника, но тут позвонила сестра Таня из Рима, потом Курзик, потом подруга Нонна, коллеги Левины и даже секретарша Ксюша – всех как прорвало к вечеру. Ника запивала вином телефонные поздравления и закусывала тортом. Настроение у нее становилось все лучше и лучше. Пока Ника наслаждалась жизнью, Алина, которой на самом деле страшно хотелось тортика, прискакала на кухню, увидела розы, вино и услышала, как мать говорит по телефону. Ой! И Алина побежала к отцу:

– Па-ап! Там мама вся в цветах! Пьет вино! Тортик купила! Ей все звонят! Слушай, у нее же день рождения. А у меня подарка никакого вообще нет.

– День рождения? А какое сегодня число? Точно… Вот черт! Погоди… Сколько же ей исполнилось?

– Папа, сорок пять! Помнишь, прошлый раз все шутили на эту тему?

– Ну да: сорок пять – баба ягодка опять. Надо же, как неловко. А, погоди! У меня есть кое-что! Сейчас…

И отец извлек из ящика стола небольшую фирменную коробочку – Алина ахнула:

– Папа! Это что – от Fendi? Из новой линии? Я тоже такие хочу.

– Рано тебе такими духами пользоваться.

– Ну, па-ап.

– Алина, отстань. Мы маму поздравляем, забыла?

Ника была весьма удивлена такому подарку – Миша сроду не дарил ей духов. Наверное, Алина надоумила, решила Ника. В конце концов, день рождения на самом деле удался: розы, пусть и купленные самой именинницей, благоухали, вино плескалось в бокалах, а тортик исчезал с невиданной быстротой. К семейному чаепитию присоединилась и проснувшаяся свекровь – в полном убеждении, что празднуют ее именины. Но даже это недоразумение не могло сбить Нику с радостного настроя: она только посмеялась. И если бы кто-нибудь ей сказал, что это последний праздник в семейном кругу, она бы искренне удивилась, потому что все-таки решила собрать завтра вечером гостей и долго не могла заснуть, придумывая, как их угостить. Проснулась Ника посреди ночи, как от толчка. Она села, прислушалась – Миша не храпел. Ну да, его попросту тут нет – соседняя постель была пуста. Ника встала и отправилась на кухню – страшно хотелось пить. На кухне и обнаружился Миша в одних трусах и с мобильником, в который он тихо и страстно бормотал:

– Ну, прости, прости. Я знаю, что обещал. Люсь, ты пойми: у нее завтра юбилей, гости придут. Не могу я слинять, никак не могу. Да поговорю я с ней, поговорю. Но не завтра, хорошо? Надо правильно выбрать время. И вообще. Ну, заинька! Я прошу тебя! Ты же знаешь, как я тебя люблю!

– И как? – спросила Ника, а Миша подскочил от неожиданности. – Как ты ее любишь? Значит, заиньку зовут Люсей?..

Ника прошла к холодильнику, открыла дверцу, посмотрела рассеянно, забыв, зачем полезла. Увидела недопитую бутылку вина, налила себе в первую попавшуюся чашку и залпом выпила. Миша следил за ней с растерянным взглядом, а в трубке все бился встревоженный женский голосок.

– Ты ответь девушке-то. А то вон как надрывается, – заметила Ника.

– Я перезвоню, – буркнул Миша в трубку и отключил телефон. – Послушай, я тебе все объясню.

– Да не надо мне ничего объяснять. И так все ясно. Я спать пошла, а ты как хочешь.

Ника легла, а Миша, судя по звукам, доносившимся из темноты, оделся и ушел – Ника услышала, как хлопнула входная дверь. Она снова встала, зажгла свет, посмотрела – да, ушел. Ника села на кровать, прикусив губу и тупо глядя в пространство… К утру у нее в голове сложилась вся картинка: началось это года полтора назад – именно тогда Миша и стал таким нервным. А духи явно предназначались неведомой Люсе. Ника вспомнила, что этот аромат она почувствовала от Миши где-то полгода назад – он страшно смутился, когда Ника спросила, чем от него так приятно пахнет, и тут же сказал, что пахнет туалетной водой, которую ему подарили на работе. Давно подарили, еще на Новый год, да вот только сподобился открыть. На следующий день он принес домой эту туалетную воду: «От Fendi, о!» – с почтением в голосе произнесла тогда Алина. Ника в брендах не очень разбиралась, но то, что с тех пор количество туалетной воды в фирменном флаконе не уменьшилось, заметила: Миша вообще-то никогда в жизни не пользовался никакой туалетной водой.

Значит, Люся. Интересно…

Вдруг Нике пришла в голову одна странная мысль, и прямо с утра она отправилась проверять это безумное предположение: нет, не может Миша быть таким мерзавцем! Или может? Она приехала на Чистые пруды к одиннадцати и долго сидела в машине, собираясь с духом. Потом решительно направилась к подъезду старого дома, так хорошо ей знакомого. Поднялась на лифте и, чуть помедлив, нажала на звонок. Через пару минут дверь распахнулась: на пороге стояла высокая, очень красивая молодая блондинка в пестрых легинсах и свободной блузе-тунике. В руке она держала ложку. Блондинка вопросительно посмотрела на Нику, потом на ее лице появилось выражение ужаса – она явно знала, кто такая Ника.

– Люся? – осведомилась Ника и шагнула в прихожую.

– Миша! – истошно закричала блондинка, прижавшись к стене. – Миша! Она пришла!

В дверном проеме показался Миша. На руках он держал ребенка, совсем маленького, с румяной мордочкой, перемазанной каким-то бледно-зеленым пюре. Некоторое время Ника с Мишей смотрели в глаза друг другу, потом Миша сунул ребенка Люсе и шагнул к Нике.

– Послушай…

– Это не то, что я думаю, да?

– Ника…

– Все, с меня хватит. Я подаю на развод. Немедленно. И прошу освободить эту квартиру! Завтра же! Мы с дочерью будем жить здесь. А пока переедем к моим родителям. Прямо сегодня. Всего хорошего.

– Ника, подожди!

– Как ты мог так подло со мной поступить? Я не хочу тебя больше видеть! Все кончено, прощай.

– Ника…

– Ах да! Я забыла! Возвращаю вам духи. Я немножко подушилась, уж простите. Я ж не знала, что они для вас. – И Ника кинула флакон на пол к ногам Люси. Та испуганно шарахнулась.

По дороге домой Ника просто пылала от ярости: нет, какая же сволочь! Поселил любовницу в квартиру, принадлежащую жене! Сэкономил! Конечно, поэтому он и маму не хотел туда возвращать. Поэтому и возражал против домработницы, чтобы Ника, занятая домашними делами, как можно меньше вникала в его жизнь. Сволочь, сволочь! И Ника заплакала, с силой ударив несколько раз руками по рулю. Сзади загудели, и она рванула вперед, с силой нажав на клаксон – вот вам!

Вернувшись, Ника сразу же пошла к дочери – Алина сидела перед монитором и неохотно повернулась к матери: недовольное личико в обрамлении блестящих черных волос, ярко-синие глаза, капризный рот… Синий маникюр на длинных ногтях – и как только они не мешают Алине стучать по клавишам? Тесная короткая футболка, туго обтягивающая молодую грудь и не скрывающая белый живот с пирсингом в пупке – предмет страданий Ники. И длинные ноги, обтянутые почти такими же легинсами, какие были на этой проклятой Люсе. Каждый раз, видя дочь, Ника искренне удивлялась, как ей удалось произвести на свет столь совершенное существо. Ну, если не считать пирсинга. Вот и сейчас она почувствовала привычную гордость и нежность, быстро сменившуюся тоже привычным раздражением: в комнате у дочери царил бардак. Стараясь не смотреть по сторонам, Ника села на кровать:

– Алина, нам надо серьезно поговорить.

– Что опять не так?

– Дело в том… Послушай, ты не могла бы отвлечься от компьютера?

– Ну, ма-ам. Вечно ты…

– Алина!

Алина надула губы и прищурилась на мать:

– Да слушаю я, слушаю.

Ника начала рассказывать про измену мужа – сердце у нее колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Но Алина, как ни странно, нисколько не взволновалась – Ника запнулась на полуслове и нахмурилась:

– Ты что… Ты знала?

– Я случайно узнала, правда! Совсем недавно. Я все думала, говорить тебе, нет…

– Что ж, тем лучше. Собери свои вещи – самое необходимое, остальное возьмем потом. Я сейчас тоже соберусь, и мы поедем к бабушке с дедушкой, поживем там, пока отец не освободит ту квартиру.

– Почему?

– Что значит – почему? Потому что я развожусь с твоим отцом. Я не стану это терпеть, хватит.

– Ну вот! Я так и знала! Ты не могла подождать, пока я доучусь? Мне что, менять школу накануне выпускных?

– Не надо менять, зачем?

– И что, мне через всю Москву в школу ездить? На метро?

– Я буду тебя отвозить. И забирать. В чем проблема?

– Ну да, знаю я тебя! Пару раз отвезешь, а потом…

– Хорошо, что ты предлагаешь?

– Ма-ам, давай все останется по-прежнему, а?

– Алина, прежнего больше не будет! Как ты себе это представляешь? Делать вид, что ничего не произошло?

– А что такого? Все так живут.

– Не знаю, как все, а я так не живу. Твой отец меня предал, если ты не поняла. Завел другую семью. У него там ребенок!

– Ну и что? Может, у него любовь. Может, он всегда хотел сына. И я тоже мечтала о братике. А ты не захотела больше детей. Ты и меня-то не хотела, я знаю. И вообще, ты никогда папу не любила. Вышла за него из-за денег. Всегда только о себе и думала.

– Алина… Что ты говоришь? – Ника так растерялась, что не находила слов.

– Никогда! – кричала Алина. – Ты никогда меня не понимала! Ни меня, ни папу! Только пилишь нас без конца! Конечно, ты такая правильная! А мы все ничтожества, да? Никуда я с тобой не поеду, мне и тут хорошо. А ты катись куда хочешь!

Ника вскочила и отвесила дочери мощную пощечину. Впервые в жизни. И заплакала, закрыв лицо руками – заревела и Алина. Опомнившись, Ника попыталась обнять дочку:

– Ну прости меня, детка, прости. Я сгоряча. Больно? Давай холодный компресс приложим?

– Отстань! – Алина с ненавистью взглянула на мать и оттолкнула ее руку.

– Хорошо, я отстану. – Ника выпрямилась и гордо подняла голову. – Но прежде, чем уйду, я все-таки скажу. Не знаю, откуда у тебя в голове такие мысли – подозреваю, что бабушка постаралась. Мы поженились с Мишей по любви. Он просто обожал меня, на руках носил. А я без него жить не могла, пылинки сдувала. Никаких денег не было и в помине – в девяносто первом году мы потеряли почти все. Как раз ты родилась, а тут – денежная реформа. Потом дефолт, потом бабушка вложила, что осталось, в МММ. Мы начинали с пустого места. И я всегда помогала твоему отцу, всегда! Так что его бизнес – и мое детище тоже. Я очень хотела большую семью, много детей. Но не получилось. До тебя у меня было два выкидыша, я долго лечилась, а когда наконец забеременела – такое счастье было! Такое счастье…

Ника улыбнулась сквозь слезы. Она не смотрела на Алину, а та исподлобья мрачно поглядывала на мать.

– И от токсикоза страшно мучилась, и целый месяц на сохранении лежала – буквально. Месяц лежала на спине. Все равно – счастье! Только бы ребенок здоровенький родился. Бабушка была против – такое тяжелое время, а они ребенка заводят. А мне уже под тридцать… Господи, какая ты была крикунья! Целый год спать нам не давала. Ночи напролет тебя укачивала, ходила по квартире туда-сюда, туда-сюда… И болела ты много… Да, тяжело пришлось. Но я не жалуюсь. Я благодарна судьбе за свою чудесную девочку. Но больше я рожать не могла, понимаешь? Физически не могла.

Чудесная девочка опустила голову. Ника смотрела на нее с болью в душе:

– Когда тебе было три года, твой отец мне изменил. Я простила. Он клялся, что больше никогда. Теперь я не могу простить. Все кончено. Я ухожу, а ты как хочешь. Прости, что ударила. Мне так же больно, как тебе.

Ника вышла из комнаты дочери, постояла, сжав кулаки – внутри у нее все мелко тряслось от напряжения. Она накормила обедом свекровь, позвонила родителям – предупредила о своем приезде, потом Нонке и прочим друзьям – отменила празднование дня рождения и отправилась собирать вещи.

Ника снесла все вниз и запихнула в машину, потом вернулась за сумочкой, ноутбуком и норковой шубкой. Ах да! Она сгребла из ванной свою косметику и ссыпала все в пластиковый пакет. Потом прошла в комнату, постояла, посмотрела по сторонам, вздохнула, с трудом стянула с пальца обручальное кольцо и положила в хрустальную пепельницу: прощай, Миша. Все это время Алина не показывалась из своей комнаты, и Ника, не выдержав, крикнула из прихожей:

– Алина, я ухожу!

Увидев мать с норковой шубкой, перекинутой через руку, Алина вытаращила глаза:

– Ты что, правда, уходишь?

– А ты думала, я шучу?

– А как же я?

– Ты сделала свой выбор. Надеюсь, Люся будет тебе лучшей матерью, чем я.

– Ну, ма-ама!

– Что?

– Как может какая-то Люся заменить тебя, ты что? Ты… Ты больше не любишь меня, да-а? – Алина страдальчески подняла брови, и слезы ручьями полились из ее синих глаз. – Ты меня теперь ненавидишь, да-а?

– А тебе нужна моя любовь?

– Нужна-а! Очень нужна! Мамочка, прости меня! Я наговорила тебя всякой херни… Ой…

Алина испуганно прикрыла рот рукой, а потом зарыдала, некрасиво распустив губы и сморщившись:

– Прости меня-а… Я больше не буду-у…

– Ах ты, господи! Горе ты мое! Ну, как я могу тебя разлюбить, не выдумывай. Иди ко мне. Ну, что ты, детка. – И Ника обняла «детку», которая была на голову выше матери, но рыдала вполне по-детски, горько и отчаянно. – Маленькая моя, не плачь. Я все равно тебя люблю. Ты моя девочка…

Наконец, Алина успокоилась и заискивающе заглянула матери в лицо:

– Ты меня простила?

– А ты меня?

Алина закивала, и Ника несколько раз поцеловала соленые от слез щеки дочери:

– Солнышко мое.

– Мамочка, ну пожалуйста, можно я останусь здесь? Школа рядом, все друзья тут, и вообще… И тебе не надо будет меня возить, время тратить!

– Но мы же с тобой уже все решили.

– Так я остаюсь, да?

– Будем надеяться, ты уживешься с Люсей.

– А если не уживусь, папа купит мне квартиру.

Ника, вздохнув, покачала головой:

– Алина, я умоляю, ты только не расслабляйся. Впереди экзамены, помни. Если что – сразу звони. Я всегда рядом. Для нас с тобой ничего не изменилось, все по-прежнему. Хорошо? Ах, я забыла! Подожди-ка…

Ника сунула дочери мешавшую ей шубку и вынула из ушей маленькие бриллиантовые сережки, которые Миша подарил ей на сорокалетие – Алине они всегда страшно нравились. Вернее, Миша дал денег, а купила сама Ника, да еще и сэкономила на очередную куклу Götz, по которым Алина тогда просто сходила с ума.

– Вот, возьми. Теперь будут твои. Давай я помогу надеть…

Алина ахнула – слезы мгновенно высохли, и она, покраснев от удовольствия, уставилась на себя в зеркало:

– Класс! Светка удавится от зависти. Спасибо, мамочка!

– Носи на здоровье. Ты не позвонишь папе? А то я не могу.

– Хорошо-хорошо, я позвоню!

– Веди себя прилично. Не опаздывай в школу.

– Мам, да ладно тебе. Я справлюсь.

– Хочешь, разбужу тебя в понедельник?

– Ты что – приедешь? – изумилась Алина.

– Нет, не приеду, – улыбнулась Ника: так далеко ее материнская любовь не простиралась. – Я позвоню.

– Не надо! Я поставлю будильник. Должна же я привыкать к самостоятельности.

– Вот именно. Да, и не забудь проследить, чтобы бабушка поужинала и не легла спать одетой.

– Бабушка! – ахнула Алина: она только сейчас осознала все последствия материнского ухода.

Ника поцеловала растерянную дочь и ушла. Алина постояла в задумчивости, потом полюбовалась на себя в зеркало и наконец набрала отцовский номер:

– Па-ап! Приезжай домой! Мама ушла. Совсем. Я ей ничего не говорила, честно. Она сама как-то узнала. А-а, вон что! Не знаю. Сейчас посмотрю. – Алина побежала в комнату родителей и проверила шкафы. – Все забрала, ага! Только кольцо оставила обручальное. Пап, а вы разведетесь, да? Ужас какой! Пап, а я с тобой останусь, мама разрешила. Что? К своим поехала, к бабушке с дедушкой. Да только что ушла, минут пять назад! Папа?

Но папа уже отключился – звонок дочери застал Мишу в машине, он как раз ехал домой. Он тут же позвонил Нике, но она сбрасывала его звонки, а потом прокричала в трубку: «Я не хочу с тобой разговаривать! Все кончено» – и вырубила телефон. «Твою мать!» – Миша надбавил газу. Он был на полпути к Зубовскому бульвару, но развернулся в другую сторону и в результате приехал к дому родителей Ники гораздо раньше – сама она довольно долго рыдала в машине, потом приводила себя в порядок, да и ехала весьма медленно: куда ей теперь торопиться-то? Некуда. Увидев подъезжающий «Мини-Купер», Миша вылез из машины, но Ника, не останавливаясь, прошла мимо, так что Мише пришлось схватить ее за рукав.

– Оставь меня в покое, – Ника отдернула руку.

– Давай поговорим. Я тебе все объясню.

– Я буду разговаривать только с твоим адвокатом. В понедельник подаю на развод.

– Я не хочу с тобой разводиться!

– И что ты предлагаешь? Шведскую семью? Всю жизнь мечтала! Дай мне пройти.

И Ника, решительно оттолкнув мужа, скрылась в подъезде, а Миша беспомощно посмотрел ей вслед, потом вернулся в машину – посидел, глядя пустым взором на полутемный двор, потом резко дал по газам и рванул в сторону дома.

Глядя на себя в зеркало, висевшее в кабине лифта, Ника изо всех сил старалась успокоиться. В квартиру родителей она вошла, улыбаясь, но улыбка продержалась недолго: ей открыл испуганный Курзик, а в кухне она нашла заплаканную маму и расстроенного отца. В доме явно пахло бедой – и валерьянкой. Оказалось, что еще в пятницу Анечку увезли на «Скорой» в больницу: что-то в животе заболело, как сказал Курзик. Сегодня их к Анечке не пустили, велели до понедельника не приходить. Все трое смотрели на Нику с надеждой, по привычке ожидая, что она сейчас все объяснит и решит. Ника стала звонить на Пироговку – оказалось, что у Анечки сдвинулся камень в желчном пузыре и ей в срочном порядке сделали лапароскопию.

– Это очень несложная операция, правда, под общим наркозом. Поэтому и не пустили: Анечка в реанимации, – успокаивала Ника родных, между делом накрывая на стол. – Ничего страшного, она поправится. Все будет хорошо.

К концу чаепития мама улыбалась, отец заметно повеселел, а Курзик совершенно успокоился. На фоне Анечкиной операции известие о разводе Ники не вызвало особенно бурных эмоций, хотя мама, конечно же, ахнула, а отец мрачно сказал: «Этот твой Миша никогда мне не нравился!»

В трехкомнатной родительской квартире места хватило всем. У Анечки была собственная жилплощадь, и Ника сначала было решила, что поживет там вместе с Курзиком, но потом подумала, что вместе у родителей им будет лучше. В конце концов они договорились, что по утрам Ника будет отвозить Кузьму в школу, а забирать его после занятий станет отец. А в воскресенье они – назло врагам! – все-таки отпраздновали Никины сорок пять.

– Да, ягодка ты моя! Хорошенький подарок тебе муж приготовил! Вот козел, – сказала подруга Нонна, помогая Нике прибирать со стола.

– И не говори.

– И что, прямо разведешься?

– Да. Нон, а что делать? Ведь это второй раз. А может, и двадцать второй – только я не знала. Нет, все – хватит с меня.

– Алина-то какая засранка, ты подумай!

Но Ника ничего не ответила, отвернувшись к раковине, и Нонна вздохнула: она тоже удивлялась отношениям Ники с дочерью – ее собственные дети просто обожали Веронику Валерьевну.

Глава 2

Красный амариллис

В понедельник Вероника Валерьевна металась по Москве, как угорелая белка: отвезла Курзика в школу, позвонила в офис и перенесла часть встреч на другое время, потом подала, как и собиралась, документы на развод и съездила к Анечке в больницу. Выглядела та бледно, но улыбалась и рвалась домой. От бесконечной езды по городу у Ники разболелась голова, она приняла пару таблеток, после чего тут же заболел желудок: она так нигде и не пообедала, так что пришлось просто выпить кофе в конторе. Наконец этот суматошный день подошел к концу. Прибирая бумаги, Ника по привычке обдумывала, надо ли заезжать в магазин и что приготовить на ужин, а потом опомнилась: какой ужин? Сейчас она поедет на другой конец Москвы, к родителям! Может, позвонить Алине? Но сегодня утром Ника уже звонила ей, чтобы разбудить в школу – пожалуй, дочь взбрыкнет.

Ника вздохнула и опустила голову на руки. «Жизнь дала трещину», – уныло думала она, чувствуя, как тоска накрывает ее с головой. Внезапно раздалось деликатное покашливание – Ника обернулась и ахнула: в дверях стоял Артём. В руках у него было ярко-желтое пластмассовое ведерко, полное разноцветных тюльпанов. Ника совершенно забыла и про Артёма, и про пятничный поцелуй, но сейчас, увидев его смущенную физиономию, вдруг ужасно обрадовалась – так и вспыхнула от неожиданного всплеска счастья:

– Ой! Это мне?

– Ну да, с днем рождения! С прошедшим.

– Какая красота! Спасибо! Я так мечтала о тюльпанах, но не попались – пришлось розы купить.

Ника сунула нос в тюльпанное разноцветье и блаженно зажмурилась, а Артём смотрел на нее со странным выражением лица: он прекрасно понял, что Ника сама себе подарила розы. А сейчас она просто сияла от радости: щеки горели, глаза сверкали синевой…

– Что ж такое-то, – пробормотал Артём, забрал из рук Ники ведерко с тюльпанами и поставил его на подоконник.

Ника открыла было рот, но так и не произнесла ни слова. Артём сдвинул бумаги на край стола, вынул Нику из компьютерного кресла – она только изумленно пискнула, – посадил на стол, обнял и стал целовать. И опять пространство свернулось тугим коконом, так сильно прижав их друг к другу, что дышать стало трудно.

За всю более чем двадцатилетнюю жизнь с мужем Ника ни разу не испытывала ничего похожего! Ее сознание, похоже, пребывало в глубоком обмороке, так что тело весьма успешно действовало самостоятельно. Они с Артёмом даже не вспомнили, что хорошо бы запереть дверь, но никто не заглянул, не постучал, никто не позвонил по телефону. Мир забыл о них…

Наконец волшебный кокон, в котором они были стиснуты, развернулся и выпустил их на свободу – растерзанных, тяжело дышащих, изумленных. Ника неловко слезла со стола, оттолкнув руку Артёма, и отвернулась к стене, приводя себя в порядок. У нее за спиной Артём занимался тем же самым, а потом стал подбирать бумаги, которые они скинули на пол в порыве страсти. Ника не могла взглянуть на Артёма. Она так и стояла у стены, закрыв лицо руками: «Боже мой, что я наделала! Как я могла? С практически незнакомым человеком! На столе! Я сошла с ума, не иначе». Чувственное потрясение, которое она только что испытала, не шло ни в какое сравнение с потрясением душевным. Больше всего ей хотелось, чтобы Артём немедленно исчез, провалился сквозь землю, улетучился. И тогда она как-нибудь справится со стыдом и раскаянием и попытается примириться с этой новой Никой, о существовании которой даже не подозревала. Но Артём никуда не исчез – он подошел, обнял Нику и поцеловал в шею, прошептав:

– Перестань. Не надо.

Ника вздрогнула: даже сейчас, в разгар душевных терзаний, его объятие и поцелуй вызвали мгновенный отклик ее тела. «Да что же со мной такое?» – чуть не взвыла она.

Артём подхватил Нику на руки и сел в кресло, усадив на колени. Они довольно долго молчали – Ника решительно не знала, что надо говорить, поэтому тихонько вздыхала, положив голову Артёму на плечо. Несмотря на смятение, Нике было так уютно в этих сильных объятиях, что она начала успокаиваться. Наконец Артём, который все это время нежно поглаживал ее спину и плечи, сказал:

– Знаешь, такая неприятность – у тебя колготки порвались. На коленке. Я куплю тебе новые.

Он взял ее ногу за щиколотку, слегка приподнял и, нагнувшись, поцеловал колено, белеющее в дыре черных колготок. Ника ответила дрожащим голосом:

– Ничего страшного. У меня есть запасные.

– Как ты? – спросил Артём, целуя ее в висок.

– Не знаю… Ужас какой-то… Что ты теперь обо мне думаешь?

– А ты обо мне что думаешь? – вздохнул Артём.

Ника невольно выпрямилась и взглянула ему в лицо – такая постановка вопроса ее озадачила:

– Но ты же мужчина!

– И что? Знаешь, я вообще-то не склонен набрасываться на малознакомых женщин. Со мной еще никогда ничего подобного не случалось.

– Нет, так нечестно! – воскликнула Ника. – Это я должна была говорить, а не ты. Это со мной никогда ничего такого не случалось.

– Послушай, да не расстраивайся ты так. Знаешь, что я думаю? Ты – женщина, лишенная любви. А я тоже… одинокий мужчина. Вот нас и притянуло друг к другу. Я совсем не предполагал ничего такого, когда шел к тебе с цветами. Хотел извиниться за пятницу. Я все выходные переживал, между прочим. Обычно я так нагло себя не веду, а тут… Просто как лавиной накрыло! Точно, давай будем относиться к этому как к стихийному бедствию?

– Не понимаю, что со мной такое! Мы ведь даже не влюблены. Просто поговорили один раз, и все.

– Мы вообще-то долго разговаривали. А представляешь, были бы влюблены – да от твоей конторы вообще ничего не осталось бы!

Ника невольно рассмеялась.

– Ну вот, слава богу! Но признайся: неужели ты никогда не мечтала о сексе с незнакомцем, а? Правда же, в этом есть что-то такое… возбуждающее?

– Да ну тебя. Ты меня смущаешь.

– А ты мне всегда нравилась. Когда видел тебя в лифте или в холле, каждый раз думал: какая хорошенькая маленькая женщина. Просто куколка. И взгляд как у ангела.

– Никакой я не ангел. И вообще, ты все это сейчас сочинил.

– Клянусь! Знаешь, я тут подумал… Я пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. И постараюсь не попадаться тебе на глаза. Но… Может быть… Что, если мы продолжим наши отношения? А? Как ты считаешь? Такого потрясающего секса у меня еще не бывало.

– Ты хочешь продолжения?

– У нас с тобой довольно тоскливая жизнь, так почему бы не подарить друг другу немного радости и утешения? Тем более что у нас все так замечательно получилось!

– Я не знаю. Это же нехорошо.

– Кому от этого будет плохо? Я понимаю, мне легче – я свободен, а ты замужем. Но твой муж… Ты сама сказала, что стала для него пустым местом! Он даже по имени тебя не называет. И в постели у вас, наверное, довольно прохладно, нет?

– Ледниковый период, – мрачно ответила она.

– Ну вот! И давно?

– Сто лет.

Артём явно обрадовался, что ему не придется делить Нику с мужем, а она задумалась: а может, и правда? Сколько ей еще осталось того женского счастья? Впереди климакс, старость. Кому она будет нужна? А Артём… Он все понимает… Конечно, ему не такую бы надо женщину… Но в его ситуации…

– А сколько тебе лет? – вдруг спросила Ника.

Артём усмехнулся: он давно ждал этого вопроса.

– А ты как думаешь?

– Ну-у… Где-то под сорок, да? Тридцать восемь?

– Примерно. – Он не стал уточнять.

Пока они разговаривали, Артём целовал Нике то руку, то шею, щеку или висок, потихоньку расстегивая блузку, которую она только что застегнула. Потом погладил и стиснул ее грудь – Ника закрыла глаза, затихла, даже дышать перестала и повернула голову, подставляя Артёму губы для поцелуя.

И они сделали это еще раз.

Теперь уже в полном сознании.

Кстати, в кресле оказалось гораздо удобнее, чем на столе!

В этот вечер Ника долго не могла добраться домой. Артём проводил ее до машины – донес ведерко тюльпанов, на прощание нежно поцеловал в губы и помахал рукой. Ника улыбнулась ему и бодро отъехала, но нервничала страшно – руки дрожали, бросало то в жар, то в холод. Пару раз она машинально сворачивала в сторону прежнего жилья, потом спохватывалась. Чувствуя, что добром это не кончится, Ника остановилась у какого-то кафе: надо немного успокоиться. Ей страшно хотелось красного вина, но с этим придется подождать до дома. Подумав, она выбрала свежевыжатый апельсиновый сок – села в уголке и призадумалась, рассеянно помешивая коктейльной трубочкой в высоком стакане.

Ее сексуальная жизнь всегда оставляла желать лучшего. Сначала Ника была слишком неопытна, а Миша чересчур нетерпелив, но их это даже забавляло, и Миша в шутку говорил: «Твой мотор слишком медленно разогревается!» Но терпения как следует «разогреть мотор» ему явно не хватало. К тому же присутствие свекрови не позволяло расслабляться: та имела ужасную привычку без стука врываться к ним в комнату. Ника расстраивалась и смущалась, Миша сердился и однажды, когда Нинель Павловна возникла на пороге в самый патетический момент их близости, устроил матери скандал, по завершении которого сделал задвижку на дверь спальни. Свекровь не разговаривала с ними две недели (чему Ника только радовалась) и дефилировала по квартире с трагическим выражением лица.

Потом у Ники случилось два выкидыша подряд, третья беременность протекала тяжело, Алинка родилась раньше срока, много болела, орала с утра до ночи – какой уж тут секс! И только года через три после рождения дочери Ника вдруг ощутила в себе жажду близости, да такую сильную, что переносила это с трудом. А отношения с мужем как раз достигли минусовой отметки – пока она страдала своими женскими болячками и мучилась с беспокойным ребенком, он потихоньку завел любовницу. И Ника даже не очень удивилась: молодой, здоровый мужик: если жена никуда не годится, должен же он где-то находить понимание! Но, конечно, расстроилась сильно. Они без конца выясняли отношения, муж клялся, что «там» все кончено и «никогда больше». Ника простила и поверила, муж торжественно «вернулся домой», хотя никуда, в общем-то, и не уходил. Она простила, он раскаялся, но в постели ничего хорошего у них не получалось, хотя оба честно старались. «Ну ладно, пусть так, – думала Ника, вздыхая. – Все лучше, чем никак».

Длилось это мучение года полтора, но мысль о другом мужчине даже не пришла ей в голову, а в то время поклонники так и вились вокруг Ники, находившейся в самом расцвете красоты. Предполагаемый роман на стороне вызывал у нее отвращение: как она могла позволить чужому мужчине прикасаться к ней? Да и самой трогать чужое тело? Фуу…

Хотя… Был один случай, о котором Ника старалась не вспоминать: она только что узнала о предательстве мужа и на дне рождения Нонны с горя напилась. Ну не так, чтобы и правда напилась, но шампанского явно перебрала. Она чувствовала, что слишком взвинчена, однако не могла остановиться и кокетничала со всеми мужчинами подряд. Один был особенно настойчив и вызвался проводить. Провожание вышло своеобразное: он привез Нику к себе домой. Она с каким-то мрачным ожесточением целовалась с ним в такси, но, когда дошло до дела, ничего не получилось. Ника вдруг увидела всю эту «эротическую сцену» словно со стороны и разразилась истерическим хохотом: она сама, с задранной к поясу юбкой, лежала поперек кровати, а герой-любовник в рубашке и галстуке, но без штанов и в полной боевой готовности, никак не мог справиться с презервативом.

– Что ты смеешься? Помогла бы! – возмущенно воскликнул герой-любовник.

Это вызвало новый припадок смеха. Ника кое-как привела себя в порядок и сбежала. Дома она целый час провела в душе, пытаясь смыть ощущения от прикосновений и поцелуев незадачливого кавалера. Больше она таких эскапад не устраивала, и постепенно любовная жажда сошла на нет – холодный душ, активная гимнастика, побольше хозяйственной суеты, и все в порядке. И вот теперь ее загнанная вглубь чувственность вырвалась на свободу!

Допив сок, Ника поняла, что зверски проголодалась, заказала стейк и салат, а, подумав, еще и кофе с пирожным – гулять так гулять. Уминая за обе щеки оказавшийся неожиданно вкусным стейк, она все пыталась разобраться, почему же так легко поддалась Артёму? Что в нем особенного? И вдруг замерла, не донеся до рта вилку с куском мяса – ну да, конечно! Железобетонная уверенность в себе, вот что сразу же поразило ее в Артёме. Он хотел Нику – и он ее взял. Ника вспомнила его решительные объятия, требовательные поцелуи и до боли прикусила губу: столь сильно действовали на нее эти воспоминания. Неужели ей именно это и нужно: не долгий разогрев, не ласковая прелюдия, а властный мужской напор? Артём совсем не был груб или резок – Нику возбудила его ничем не сдерживаемая страсть.

Да что врать самой себе! Он понравился Нике еще тогда, в пятницу. С Артёмом было так хорошо разговаривать, Ника чувствовала идущую от него теплую волну восхищения, и, когда Артём целомудренно чмокнул ее в щеку, Нике явно захотелось большего. И сегодня она все поняла, как только он взял у нее из рук ведерко с тюльпанами и взглянул прямо в глаза: Нику обдало жаром, мурашки побежали по телу…

– Простите, вы кого-нибудь ждете? – вторгся в ее сладкие мечты неожиданный баритон.

Ника подняла голову: ей искательно улыбался молодой мужчина.

– Нет, никого не жду.

– Позвольте к вам подсесть? Такой красивой женщине не стоит коротать время в одиночестве.

Ника вздохнула, подумав про себя: и этот туда же.

– Подсесть вы, конечно, можете, только я уже ухожу. Всего хорошего. – И Ника решительно допила кофе, рассчиталась прямо на кассе, не дожидаясь официанта, и направилась к машине.

До дому она доехала без приключений и больше не думала об Артёме, пока не легла спать. Ее мысли упорно возвращались к сегодняшнему приключению: «А ведь он самый обыкновенный, – думала Ника. – Не такой уж и красивый. Лицо совсем простое, но улыбка хорошая, и взгляд удивительно выразительный. А как он умеет смеяться одними глазами! Такой спокойный, надежный, уверенный… Сильный…» И Ника глубоко вздохнула, засыпая.

Снилось ей, что она, совсем еще маленькая, лежит на диване у бабушки Даши. Диван покрыт старым ковром, слегка потертым. Под боком у Ники – бабушкин кот Пантелеймон, тоже старый, но совсем не потертый, а плюшевый, мягкий, сизо-серый. Он ростом почти с Нику и старше ее в три раза, вот какой почтенный кот! Ника не умеет выговорить длинное котовье имя и зовет его «Пилимон», кот отзывается. Ника обнимает «Пилимона», а тот мурчит ей в ухо. Негромко бормочет телевизор, тикают часы-ходики, мурлычет кот, на кухне бабушка Даша печет оладушки. Яркая и милая картинка детства во сне фантастически преобразилась: и диван был не диван, и кот – не кот: оказалось, что это Артём, и он обнимает Нику, примостившуюся у него на коленях. И оладушки на кухне жарит тоже Ника. И подает их Артёму, сидящему за кухонным столом, покрытым яркой клеенкой, а Артём смотрит на нее смеющимися глазами и поливает оладушки медом из желтой фаянсовой баночки, изображающей бочонок – такая была у бабушки Даши.

Утром Ника проснулась весьма решительно настроенная: раз судьба дала ей такой шанс – грех отказываться. Значит, так тому и быть. Конечно, Артём гораздо моложе! Раньше Ника с некоторым недоумением размышляла о подобных парах: ей это представлялось не очень правильным. Одно дело, когда мужчина старше женщины, но наоборот… Нет, это как-то неестественно. Она скептически слушала рассказы Нонки про молодых любовников и уж никак не могла представить, что ей тоже повезет в этом смысле. Но раз Артёма это не остановило, она тоже не станет переживать из-за разницы в возрасте. Подумаешь, всего-то лет пять! Или семь. Нет, – она просто не будет об этом думать, и все.

Размышляла Ника очень даже храбро, но, увидев в лифте улыбающегося Артёма, струсила так, что во рту пересохло – она даже дернулась было в сторону соседнего лифта, как раз открывшего двери, но удержалась и чинно вошла, встав перед Артёмом. Через пару секунд она чуть не подпрыгнула и страшно покраснела – Артём незаметно от остальных пассажиров погладил ее по бедру, а когда народ вышел и они остались вдвоем, поцеловал в шею и прошептал:

– Ты так очаровательно смутилась, куколка.

Ника вздохнула, развернулась, толкнула Артёма к стене, так что он даже ахнул, привстала на цыпочки, ухватила его за галстук, притянула к себе и поцеловала, довольно зверски, даже укусила – и выскочила из остановившегося лифта под довольный смех Артёма. Так они начали «встречаться» – сей эвфемизм плохо отражал сущность их отношений: редкие и короткие свидания с яростным сексом и недолгими разговорами. Встречаться им, собственно, было негде, да и некогда. Выздоровление мамы Артёма шло с переменным успехом, а через пару месяцев она снова попала в больницу, где ей сделали операцию на сердце. Артём метался как угорелый между своими многочисленными работами и больницей, так что виделись он с Никой раз в неделю, а то и реже. Ника с утра начинала предвкушать вечернее свидание – с трепетом ждала первого момента, самого страшного, когда надо было заново привыкать друг к другу: Артём входил, привычным жестом запирал дверь, подхватывал Нику на руки, крепко сжимал в объятиях, бормотал в ухо и целовал шею:

– Ника! Какое счастье, что ты есть, куколка. Что бы я без тебя делал?

Это смешное прозвище Артём произносил так нежно, что оно совсем не казалось пошлым или глупым: Нике сразу представлялась прелестная фарфоровая девочка, кокетливая и забавная, стоявшая в серванте у бабушки Лены, и вспоминалась детская считалка: «Куколка, балетница, воображала, сплетница». Ника откидывала голову и подставляла губы для первого, самого жадного поцелуя, чувствуя себя добычей Артёма, пленницей, рабыней… игрушкой. Куколкой.

Ника тоже была страшно занята. Резко ухудшилось здоровье отца, огорченного операцией одной дочери и разводом другой. Но ни отец, ни мама даже не подозревали, насколько плохи дела у Анечки: врачи обнаружили у нее запущенную опухоль, предстояла еще одна операция, результат которой был непредсказуем. Все это Анечка рассказала только Нике:

– Ты знаешь, я даже не боюсь. Я так устала. Только Курзика безумно жалко! Ты ведь не оставишь его, правда?

– Анечка, ну что ты такое говоришь! – заплакала Ника.

Аня не плакала, она была на удивление спокойна.

– У меня вся душа истончилась, понимаешь? Сил больше нет. Эта любовь… Она все соки из меня высосала. Не дай тебе бог так полюбить.

Ни родители, ни Ника долго ничего не знали, хотя слегка недоумевали, почему у Анечки совсем нет кавалеров: из трех сестер она была самая красивая. Высокая, очень стройная, медлительно-грациозная, с балетной осанкой и легкой походкой, с нежным взглядом серо-сизых, как крыло голубки, глаз и с пышными темными волосами, которые они убирала в затейливые прически – Анечка казалась живым воплощением идеала Серебряного века, Прекрасной Дамой, Зачарованной Принцессой. И вдруг выяснилось, что ее сердце покорил не какой-нибудь рыцарь в сияющих доспехах, а простой инженер, волею судьбы переквалифицировавшийся в бизнесмена. Впрочем, поначалу его лихорадочные попытки выживания в джунглях зарождающегося капитализма трудно было назвать бизнесом. Но постепенно он выправился, стал на крыло и взлетел. Не в самое поднебесье, но все же. К тому времени семья Анечки уже была в курсе происходящего и, естественно, не одобряла ее романа с женатым человеком, к тому же обремененным двумя детьми. Особенно отец. Ника тоже пыталась вести с сестрой душеспасительные разговоры, так что скоро Анечка совсем отдалилась от родных и жила собственной жизнью. Что было делать? Они смирились и уже ничего не спрашивали, когда Анечка приезжала на семейные праздники одна. Ее любовника в доме не принимали, и только Нику Аня познакомила со своим Сашей. Он был лет на пятнадцать старше Анечки – высокий, светловолосый, привлекательный – в общем, он даже понравился Нике. Женился Саша рано, бизнес они с женой затеяли совместный, причем она вложила в дело гораздо больше денег, чем муж. Ника понимала, что уйти из семьи Саше сложно, да и неправильно: двое детей-подростков! Но ей до слез было жалко младшую сестренку, которая увязла в этом романе, как муха в паутине.

– Ты достойна большего. С ним ты ничего не добьешься, только упустишь время, – убеждала она Аню, но та лишь печально усмехалась:

– Ничего ты не понимаешь.

– Почему он не разводится?

– Она его не отпускает.

– Что значит – не отпускает?

– Ника, она говорит, что покончит с собой, если он уйдет. Сказала, что на все закроет глаза, лишь бы не разводился.

– Но это шантаж!

– А если нет? Если она на самом деле это сделает? Как нам тогда жить?

– Так, может, тебе его отпустить?

– Ника, ты что говоришь? Мы любим друг друга!

Да, они действительно любили друг друга – этого нельзя было не заметить: так сияли их лица, так расцветали улыбками! Они даже думали синхронно и часто произносили что-нибудь одновременно. Любовь окутывала их, как облако, и Ника, невольно вздохнув от зависти, отступилась, стараясь не думать о том, как живет ее сестренка. А сестренка и ее возлюбленный, конечно же, не могли не думать, не страдать и не искать выхода из этого мучительного состояния. И додумались. Ника с ужасом вспоминала события тринадцатилетней давности, когда Анечка вдруг пропала почти на неделю: не появлялась на работе, не отвечала на звонки. Родители заволновались, и Ника поехала к Ане домой – ей пришлось чуть не полчаса звонить и стучать в дверь, пока сестра наконец не открыла. Ника вошла и удивилась: такого беспорядка она давно не видела. Аня, открыв дверь, тут же ушла в спальню и легла на кровать лицом к стене: неужели она все время так и лежала? Похоже на то.

– Анечка, что случилось? Скажи мне. Ты заболела?

– Мы решили расстаться. Неделю назад, – ответила, не оборачиваясь, сестра, и Ника не узнала ее голос.

– Да что ты!

– Саше предложили одно дело. За рубежом. Мы решили – это знак. Чтобы расстаться. Потому что очень тяжело. И ему, и мне. Всем. Он уехал. Все кончено.

Ника не знала, что сказать, поэтому просто гладила Анечку по голове и плечам, потом прилегла рядом и обняла. Наконец Аня повернулась и заплакала, прижавшись к Нике.

– Боже мой… Девочка моя… Анечка… Все пройдет, дорогая, все пройдет.

Та замотала головой:

– Нет. Не пройдет. Я не могу, не могу! Я жить без него не могу!

Она села на постели, и Ника с ужасом увидела, как страшно изменилась сестра – осунувшаяся, черная от горя, она выглядела так, словно перенесла тяжелую болезнь.

– А ты ела что-нибудь, родная? – спросила Ника, но Аня взглянула на нее пустым взглядом и простонала:

– Как мне умереть, Ника? Как? Я хотела… но не смогла…

У Ники оборвалось сердце: на запястьях Анечки видны были свежие порезы.

– Господи! Да ты что? Девочка моя, что ты? Милая моя, бедная. Давай поедем к маме с папой? Соберемся потихоньку и поедем, да?

– Нет. Не хочу. Ничего не хочу. Дай мне умереть…

Ника совершенно не знала, что делать, но тут вдруг раздался звонок. Ника открыла и ахнула – это был Саша. Выглядел он не краше Анечки. Ника отступила к стене, но Саша ее и не заметил, глядя на Аню, которая стояла в дверях, держась за притолоку. Ника обернулась и вскрикнула, поразившись, – сестра преобразилась на глазах. Однажды Ника видела фильм, в котором вишневое деревце расцветало за несколько секунд в убыстренном воспроизведении. Именно это и произошло сейчас с Анечкой. Открыв рот, смотрела Ника на то, как распрямляется тело сестры, как наполняются сиянием глаза и свалявшиеся волосы сами собой разлетаются, словно от дуновения ветра. Никаких скорбных складок у рта, никаких мрачных теней – одна улыбка счастья и любви. Аня протянула руки, и Саша шагнул к ней. Они обнялись и замерли.

Ника постояла, растерянно глядя на застывшую в объятии пару, потом тихонечко вышла. Она свернула на детскую площадку, присела на кособокую карусель и заплакала. И если бы ее спросили, из-за чего она плачет, Ника не смогла бы ответить – из-за Анечкиной горькой доли или из-за собственной жизни, в которой никогда не было таких страстей и таких объятий.

А через год Анечка родила Кузю. Так что в конце концов все смирились и жили как получается. В общем, неплохо жили: Саша приезжал так часто, как только мог; его жена закрыла глаза и не задавала лишних вопросов, Аня была счастлива тем, что есть, и не мечтала о большем; дед с бабкой обожали внука, Ника – племянника, и никто уже не вспоминал о том, что Анечка не замужем. В общем, как любила сказать подруга Нонна: «Выйти замуж – не напасть, как бы замужем не пропасть». Ей ли не знать, три раза разводилась!

А с разводом Ники дела обстояли не лучшим образом: она без конца встречалась с адвокатом мужа, пытаясь обговорить условия, чтобы не устраивать судебных тяжб, но договориться по-хорошему не получалось. Люся с ребенком сразу же переехали на Зубовский бульвар, но Миша не торопился окончательно освободить квартиру, в которой еще оставалось множество вещей и Люси, и Нинель Павловны – приступить к ремонту было невозможно. Зайдя в переговорах с адвокатом в очередной тупик, Ника вспылила и пригрозила судом: и ей, и адвокату было прекрасно известно, что по закону Нике положена половина совместно нажитого имущества. Адвокат поморщился и, не глядя на Нику, произнес:

– Вы знаете, Вероника Валерьевна, тот факт, что дочь выбрала проживание с отцом, характеризует вашу семейную жизнь не лучшим образом. Это может разрушить созданный вами имидж страдалицы и повлиять на решение суда.

Ника откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Алина! Алина, которая предала ее, выбрав богатого папу. Как же больно. Нет, надо прекратить это мучение. Наплевать на его деньги – пусть подавится. Но тут же перед глазами Ники встала Анечка с ее смертельной болезнью, Курзик, которого предстоит поднимать им с родителями… Отец и его болячки… Да и мама не лучше… Деньги нужны, что делать. Она подумала еще некоторое время, посчитала и решительно произнесла:

– Вот что: мне надоела вся эта волынка. Мое окончательное решение: я отказываюсь от всех притязаний и не настаиваю на дележе имущества. Но у меня есть два требования и одно условие. Условие заключается в следующем: мой муж обязуется обеспечить нашу дочь, а именно – оплатить ее образование, а по достижении ею восемнадцатилетия купить квартиру и машину.

– Это само собой.

– Нет, не само собой. Если муж смог наплевать на двадцать с лишним лет семейной жизни и готов удушиться за копейку, он может и про родную дочь забыть. Так что я настаиваю, чтобы это было прописано в соглашении и соответствующим образом заверено. Мои требования: он должен оплатить ремонт моей квартиры. Я вызову оценщика и предоставлю счет. И последнее: я требую компенсацию за моральный ущерб, вызванный его предательством. В размере двухсот тысяч. Евро, естественно. Вы не можете не признать, что это гораздо меньше того, на что я могла бы претендовать по суду.

В конце концов Миша согласился на всё, но бумажная волокита тянулась еще долго. Ника не стала говорить родителям о деталях развода, но Нонна выпытала у нее подробности и долго ужасалась проявленной Никой глупости:

– Нет, какая ты дура! Ты же могла ободрать его как липку!

– Нонна, я не хочу его поганых денег. Я из-за них дочь потеряла, можешь ты понять или нет?

С Алиной Ника почти не виделась – та избегала встреч и по телефону разговаривала неохотно. Встречались они обычно в кафе – на нейтральной территории, потому что Алина категорически отказалась приезжать к бабушке с дедушкой:

– Ну, ма-ама, они же будут приставать с вопросами. Мне тяжело, неужели ты не понимаешь?

Официальный развод наконец состоялся, Миша и Люся поженились. Довольно скоро у них появились домработница и няня, а свекровь переселилась в элитный дом престарелых – услышав о таких переменах, Ника просто заболела: сколько раз она просила нанять хотя бы сиделку к свекрови! Нет, он не хотел чужого человека при маме! И вот теперь маму вообще отправили к чужим людям. Домработница, няня – как же он бережет свою Люсю! Ее, Нику, он так не берег.

Алина вроде бы ладила с молодой мачехой, но обе считали дни до Алининого восемнадцатилетия и переселения в только что купленную квартиру – сейчас там шел ремонт. Учиться Алина стала явно хуже, надеясь, что папа все равно заплатит за какой-нибудь институт. Ника подозревала, что дочь не вылезает из Интернета, пользуясь тем, что в новой семье никому нет до нее дела, а контролировать, как раньше, Ника ее не могла. Она по-прежнему ходила на родительские собрания, и однажды учительница английского остановила Нику в коридоре и, смущаясь, рассказала, что Алина оправдывает свою плохую успеваемость семейной трагедией: мама их бросила, поэтому Алина в депрессии.

Ника обомлела. Придя в себя, она рассказала, как обстоят дела в действительности. Англичанка изумилась: девочка была так убедительна. Учительница работала всего второй год и плохо знала Алину. На следующий день они припёрли Алину к стенке, и та разрыдалась: «У меня стресс, как вы не понимаете!» В результате решили, что неплохо бы показать девочку психологу, и Ника месяца полтора каждую неделю возила Алину на сеансы к психотерапевту. Толку не вышло никакого: Алина виртуозно умела играть на публику, и дама-психолог осталась в убеждении, что сумела помочь бедной девочке справиться с последствиями развода родителей. Но Ника-то прекрасно понимала, что «бедная девочка» на самом деле страшно довольна: строгая мама не достает ее своим воспитанием, папа позволяет ей все, бабка больше не путается под ногами, а мачехе наплевать, чем занята падчерица. Что со всем этим делать, Ника не представляла и страдала. Но это были только цветочки! Ближе к Новому году «англичанка» Марина Анатольевна проявилась снова – позвонила Нике и стала умолять о встрече. Выглядела она ужасно: все время извинялась, вздрагивала и оглядывалась по сторонам. Она села к Нике в машину и наотрез отказалась куда-нибудь пойти, чтобы спокойно поговорить.

– Нет, простите, Вероника Валерьевна, давайте мы тут посидим. Господи, я просто не знаю, как начать… Это так ужасно.

Марина Анатольевна была чуть моложе Ники – не очень красивая, но приятная. Ника знала, что Марина не замужем и живет со старенькой мамой, тоже бывшей учительницей. «Англичанка» плакала, то и дело снимая очки и вытирая слезы изящным платочком с вышитой в уголке розой. Руки у нее тряслись, а левое веко дергалось в нервном тике. Сначала Ника никак не могла понять, что случилось, а когда поняла – ужаснулась.

– Вы понимаете, Вероника Валерьевна…

– Можно просто Ника.

– Ника, я совершенно не знаю, что с этим делать! Я никогда с таким не сталкивалась, хотя давно работаю в школе. Нынешние дети – они совсем другие, просто инопланетяне…

Оказалось, Алина взялась травить бедную «англичанку». Не сама, а с помощью своих подруг и поклонников: Марине Анатольевне срывают уроки, звонят по телефону и говорят всякие гадости, шлют по электронной почте гнусные письма. В том, что за всем этим стоит Алина, учительница не сомневалась, потому что та сама призналась, но без свидетелей, один на один. Ника слушала, не перебивая, и все в ней кипело от гнева и отчаяния: боже, и это моя дочь!

– Вы представляете, они поместили где-то в Интернете фото голой красотки и поставили там мой телефон! И теперь нам нет покоя, все время звонят какие-то озабоченные мужчины, мама в полном расстройстве, а я не могу отключить телефон – мне же надо звонить маме в течение дня. Да и ей телефон нужен, мало ли что. И это еще не все. Нет, я не могу. Вот, прочтите сами, я распечатала. Это пришло мне на почту.

Письмо было написано от имени подруги дочери, которая обвиняла «англичанку» в сексуальных домогательствах к Алине и грозилась донести это до дирекции школы, если учительница не поставит Алине годовую пятерку. Ника, похолодев, дочитала письмо и покосилась на «англичанку»: а вдруг и правда? Старая дева, крыша съехала от одиночества… Алина же такая красавица! Учительница, увидев сомнение в глазах Ники, вспыхнула:

– Вы думаете, я могла? Нет, никогда! Клянусь вам! Да, признаюсь, я привязалась к вашей девочке. Такой прелестный ребенок, одинокий, страдающий. Я сочувствовала ей, мы часто разговаривали. Я думала, мы друзья! А оказалось, все обман. Так больно.

– И не было никаких физических контактов?

– Ну да, пару раз я обнимала ее за плечи. – Марина опустила голову. Щеки ее горели от стыда, платочек совсем промок от слез. – Как-то в щеку поцеловала. Но это было по-матерински. Просто по-человечески. Но чтобы я… Даже в мыслях не было! Вы не верите мне? Так и знала, никто не поверит, – застонала Марина. – Я никогда, никогда… Честное слово! Меня совсем не привлекают женщины! Да, я одинока, но… У меня был роман! Шесть лет длился. Он хотел развестись, но умер. Внезапно, от инфаркта. Господи, что же за жизнь настала? Нельзя просто обнять ребенка, просто любить, сразу какая-то грязь всем мерещится. Как мне теперь жить, как? Если бы не мама, я бы…

– Не надо, успокойтесь. – Ника погладила Марину по плечу, и та с надеждой взглянула ей в лицо:

– Что со всем этим делать, как вы думаете? Мне придется уволиться, наверное.

– Подождите. Мы что-нибудь придумаем. Я поговорю с Алиной. – И Ника мрачно вздохнула: легко сказать – поговорю. Но для начала она поговорила с Артёмом – попросила помочь знакомой избавиться от интернет-преследования. Он довольно быстро нашел и удалил из сети фото голой красотки, к которому прилагался телефон Марины, почистил ее электронную почту и поставил фильтры против грязного спама. Зачинщиков этой виртуальной травли он тоже нашел – как Ника и думала, это была подруга Алины Светка и еще парочка их приятелей. Ника не сказала Артёму, что в этом замешана ее дочь, а он сам, к счастью, не догадался.

– Нет, ты подумай! – возмущался Артём. – Что ж это за дети такие? Террористы, а не дети! Куда их родители смотрят, не понимаю? А эта, как ее – Алёна, что ли? Ты представляешь, у нее две страницы «ВКонтакте»: на одной просто пай-девочка, сплошные котики и прочие сюси-пуси, а на второй – мама дорогая! У нее даже на аватарке собственное фото с бутылкой. Пьет из горла. На фотках везде полуголая. И ведь такая красотка, родители наверняка обеспеченные люди.

Ника сказала дрогнувшим голосом:

– Родители вряд ли знают, что их девочка вытворяет. А как ты нашел эту вторую страницу?

Артём объяснил. Дома Ника сразу же влезла в «ВКонтакте» – и лучше бы этого не делала. Она долго тоскливо смотрела в монитор, который услужливо демонстрировал ее распрекрасную дочь в весьма откровенных позах. Высказывалась Алина тоже очень откровенно, и Ника узнала много нового и о лексиконе дочери, и о воззрениях на жизнь, и о травле учительницы. Радости маме это не принесло, но зато прибавило мрачной решимости перед разговором, который состоялся в квартире на Чистых прудах. Но Алина прекрасно знала, что нападение – лучший способ защиты, поэтому сразу ринулась в атаку:

– А-а, так ты чужой тетке веришь, а мне нет? Что она тебе наговорила?

– Ты слишком часто мне врала, поэтому…

– А ты всегда, всегда была против меня! Вечно все не так! Мамы должны защищать своих ребёнков, а ты…

Несмотря на кипевший в душе гнев, Ника невольно умилилась этому детскому слову: «ребёнков».

– От чего мне тебя защищать в данной ситуации? От бедной растерянной женщины, которая прониклась к тебе материнскими чувствами и сочувствовала твоему вранью? Ты же меня представила сущим монстром. Разве это я разрушила нашу семью? Я тебя не бросала, ты сама выбрала папу.

– Ты не знаешь, какая она! Бедная, как же! Она… она… приставала ко мне! За грудь хватала!

– Что-то не слишком верится. И даже если это было на самом деле, почему ты сразу не рассказала мне? Я бы нашла способы безболезненно разрешить эту ситуацию, а не разводить всю эту грязь. Это же подсудное дело, ты что, не понимаешь? Под две статьи Уголовного кодекса подпадаете – двести семьдесят вторая и сто двадцать девятая. От двух до четырех лет можно получить. – Ника нарочно нагнетала страсти, пытаясь запугать дочь. – И ты думаешь, папа станет тебя вытаскивать из этого дерьма? Может, и станет, но вряд ли ты в дальнейшем получишь от него денежную поддержку.

– Да она не докажет, что это я.

– Ты же сама ей призналась!

– А свидетелей-то не было. Думаешь, я совсем дура?

– Я уже не знаю, что и думать. Тебя же вычислить можно на раз. И друзей твоих. Собственно, уже вычислили. Мой знакомый компьютерщик всех вас нашел в Сети. Кстати, я читала твою вторую страницу «ВКонтакте». Ничего не хочешь мне сказать по этому поводу?

Алина только опустила голову, потом пробормотала:

– Она не станет подавать в суд…

– Это почему же? Я бы на ее месте подала. Вы разрушили ее жизнь, чуть не довели до самоубийства. Ты только представь: она отравилась, например, и оставила записку: «В смерти моей прошу винить Алину Заварзину, которая превратила мою жизнь в ад!»

Алина всхлипнула, потом повалилась на диван и зарыдала:

– Я этого не хотела-а… Это была просто игра-а…

– Хорошенькая игра! Ладно, не реви, слезами делу не поможешь. Немедленно все прекратите, слышишь? И ты извинишься перед Мариной Анатольевной.

– Я не стану-у…

– Придется. Иначе ты завтра же переезжаешь от отца ко мне.

– Куда? Сюда, что ли?

– К бабушке с дедушкой. Тут будет ремонт. Все, хватит! Завтра же пойдем к учительнице и попросим прощения.

– А ты-то за что?

– За то, что плохо воспитала свою дочь.

Эта история тяжело далась Нике. Только встречи с Артёмом приносили ей забвение и радость. Ника не сразу поняла, что попалась в ловушку: то, что начиналось как случайная связь, дружеский секс без обязательств, постепенно превратилось в нечто большее. Осознала она это только летом, когда в одну из пятниц рискнула пригласить Артёма в дом родителей – в ее квартире уже шел ремонт, а все семейство как раз перебралось на дачу. Артём страшно обрадовался и сказал, что сможет даже остаться на ночь: мама чувствовала себя вполне хорошо и готова была его отпустить.

– Чур, ужин готовлю я! – Артём воодушевился: он давно мечтал удивить Нику своими кулинарными талантами. По дороге они заехали за продуктами. Артём замыслил как-то по-особенному запечь форель – с шампиньонами. Ника сидела за столом, потягивала вино и чувствовала себя бездельницей, с умилением наблюдая, как Артём в одних трусах и цветастом фартучке суетится по хозяйству: режет лимон, зелень и шампиньоны, обжаривает лук и что-то с чем-то смешивает.

– Давай я что-нибудь сделаю, – взмолилась она. – Ну что это такое: человек пришел в гости и сам готовит.

– Успокойся и отдыхай. Я что тебе говорил: пора научиться принимать заботу, подарки, всякое такое. Отдавать-то ты хорошо умеешь.

Да, с подарками была проблема. Ника чувствовала себя страшно неловко, когда Артём что-нибудь ей дарил, а он обожал делать подарки и страдал, что не может часто приносить Нике цветы, ведь это может вызвать подозрение у мужа. Про развод Ника ему так и не сказала, сама не зная почему. Поэтому он дарил что-нибудь существенное: яркий шарф, какой-нибудь новый гаджет, духи – то, что она и сама могла себе купить. Особенно сразили Нику красные лайковые перчатки, которые пришлись ей впору:

– Как ты угадал с размером? Но красные! С чем я их буду носить? Пальто синее…

– Вот с синим пальто и будешь носить. И еще тот шарф. Ты яркая женщина, тебе пойдет. А размер… Да я ж твои руки и с закрытыми глазами узнаю, на ощупь!

И Ника стала носить темно-синее пальто с красными перчатками и разноцветным, тоже сине-красным шарфом, а потом еще сапожки красные попались. Получилось и правда отлично.

Ужин удался на славу – Ника не могла не признать, что готовит Артём превосходно. Ей было так странно видеть Артёма в доме ее детства – и на кухне, и в спальне, где они долго и нежно любили друг друга на родительской широкой кровати, а потом полночи разговаривали обнявшись. Артём захотел посмотреть фотографии, и Ника достала старый альбом – Артём так и зашелся от умиления, увидев маленькую Нику с бантом:

– Кукла! Просто живая кукла. А это что за женщина? Красивая какая! И ты так на нее похожа.

– А это моя мама. Моя настоящая мама. Она умерла. Я даже ее не помню. А Соня меня вырастила. И сестры – единокровные.

– Батюшки, да ты настоящая Золушка, просто классическая: мачеха и две сестры. Бедная девочка. – И Артём потянулся поцеловать Нику.

– Нет, что ты! Я счастливая. У нас очень дружная семья, а Соня просто замечательная.

– А как умерла твоя мама?

– Как умерла? – Тут Ника задумалась: она никогда не спрашивала об этом у родителей, и у нее сложилось представление, что мама умерла при родах. Но так ли это на самом деле? Ника вдруг засомневалась. Она медленно произнесла, задумчиво глядя в пространство: – Ты знаешь, я только сейчас осознала, откуда во мне это ощущение…

– Какое ощущение?

– Что я перед всеми виновата. Поэтому мне и подарки так трудно принимать, и помощь. Все кажется – я недостойна. Ведь из-за меня… Из-за меня умерла моя мама… Отец так ее любил.

И Ника всхлипнула, уткнувшись Артёму в грудь.

– Ну что ты! Перестань. Ни в чем ты не виновата. Родители никогда с тобой не говорили об этом?

Ника замотала головой.

– Надо обязательно их расспросить.

– Да, ты прав. А главное – это ощущение совершенно неоправданно: они так трепетно ко мне относились, и папа, и мама Соня, а я…

– Ну вот! Не плачь, куколка. Давай-ка лучше я тебя утешу.

Посреди ночи Ника резко проснулась и села в постели. Ей снился странный сон: посреди большого зала с колоннами, освещенного свечами, восседала свекровь – на ней был яркий атласный халат, а на голове почему-то веночек из белых цветов и фата. Свекровь парила ноги в алюминиевом тазу, а совершенно голая Ника суетилась вокруг с какими-то тряпками, которые запихивала под многочисленные двери. Потом появился Артём – принес ведро горячей воды и вылил в таз, а свекровь, злобно на него покосившись, пробормотала:

– Поздно щели-то затыкать! По-оздно…

Артём рассмеялся, снял с головы свекрови веночек с фатой, нацепил на Нику и подхватил ее на руки, унося прочь из этого зала – толкнул ногой дверь, и та распахнулась, выпуская их в сияющий летний полдень, полный ароматов цветов и жужжания пчёл.

Приснится же такое! Ника ошарашенно помотала головой и опять улеглась, повернувшись на бок, а сонный Артём тоже повернулся и обнял ее, положив руку на грудь. Проснувшись утром, Ника с чувством потянулась и принюхалась: на всю квартиру пахло кофе, корицей и свежей выпечкой. Оказалось, Артём печёт на завтрак оладушки – Ника некоторое время подсматривала, притаившись у двери: он ловко управлялся со сковородой и тестом, насвистывая что-то бодрое.

Кухня была залита солнечным светом, и Ника вдруг вспомнила свой сон, от которого осталось двойственное ощущение счастья и легкой тревоги. «Поздно щели-то затыкать!» – прозвучал у нее в голове голос свекрови, и Ника нахмурилась: при чём тут щели? Что-то знакомое почудилось ей в этом выражении – не то слышала где-то, не то читала: заткнуть все щели, чтобы что-то не проникло внутрь…

Ответ пришел из глубины ее сознания – или подсознания: чтобы не проникла любовь! Поздно затыкать – любовь уже просочилась, уже завладела сердцем. Вот оно что… Ника вздрогнула, ощутив, как сквозь ее тело прошла двойная волна счастья и боли: я люблю Артёма! И это безнадежно…

Ника замерла у двери и зажмурилась, судорожно сжав руки – мысли ее заметались. «Избави тебя бог от такой любви!» – услышала Ника голос сестры. «Нет, нет! Ни за что! Я не хочу, чтобы моя душа истончилась. Я должна держаться. Главное, чтобы Артём не понял. Господи, что же теперь делать? У нас нет никакого будущего. Ему нужна совсем другая женщина. Я должна отпустить Артёма. Пока не стало слишком поздно. Пока я в силах это пережить». Ника открыла глаза: Артём все так же деловито переворачивал оладушки и насвистывал. Она глубоко вздохнула и бодро произнесла:

– Доброе утро. Как вкусно пахнет! Ты меня балуешь! – потом подошла и обняла Артёма сзади, прижавшись щекой к его голой и чуть влажной спине. И подумала: конечно, я должна отпустить – но, может, не сегодня?

– Привет, куколка! – Он повернулся и поцеловал Нику. – Как ты? А почему глаза грустные?

– Все хорошо. Тебе показалось. – Ника уселась за стол, подумав, что теперь придется следить за собой, и Артём положил ей на тарелку целую горку оладушек.

Глава 3

Сонечка

Только по дороге на дачу Ника вспомнила, откуда взялась эта фраза про затыкание щелей – Булгаков, «Мастер и Маргарита», сцена бала у Воланда! Маргарита попросила Воланда, чтобы безумной Фриде перестали подавать платок, которым она удушила собственного младенца, и Воланд велел заткнуть все щели, чтобы милосердие перестало просачиваться внутрь. Милосердие, не любовь…

Первым Нику увидел Курзик и тут же помчался к калитке – Ника вылезла из машины, распахнула объятия, поцеловала его, уже успевшего загореть, и вручила слегка подтаявшее мороженое, которое везла в специальном пакете-холодильнике.

– А где весь народ?

– Мама на террасе. Она читает. Только, по-моему, вовсе спит. Бабушка ужин готовит, а деда качели чинит. А ты на выходные приехала, да?

– На целую неделю, – улыбаясь, ответила Ника и потрепала его по голове: такой родной мальчик, такой близкий и понятный. И горько вздохнула, вспомнив дочь, совсем не близкую и не понятную.

– Ура! – закричал Курзик. – Ура, на неделю! А ты сходишь со мной на пруд? И в рощу? А то им некогда. А в роще, знаешь, там такие огромные муравейники – с меня ростом!

– Да что ты? И что ж за муравьи живут в таких огромных муравейниках?

– Ой, здоровущие такие! Прямо… Прямо как осы! Только не летают. Но бегают очень быстро. Когда пойдем, ты сапоги надень резиновые, а то покусают.

– А сапог они не прокусят? – серьезно спросила Ника.

– Не, сапог не прокусят, точно. Ой, а ты знаешь? Соседи собаку завели! Большая, черная. Здоровая. Когда гуляет, гантелю в зубах носит.

– Да ладно!

– Правда-правда. Такая собачища, вообще!

– А что за порода?

– Дартвейдер.

– Кузя! – засмеялась Ника. – Ротвейлер.

– Не-а, дартвейдер. Ну вылитый же!

Неделя пролетела незаметно – и в рощу сходили, и на пруд, и на велосипеде покатались, и в бадминтон поиграли. Анечка была благодарна, что Ника занимается с Курзиком – она чувствовала себя неважно, хотя бодрилась перед родителями, которые делали вид, что ничего не замечают, а у нее за спиной обменивались тревожными взглядами. Дед наконец починил качели, и Ника решила их опробовать. Она раскачалась довольно сильно, вспомнив детство, а отец только посмеивался. Потом Ника присела к нему на скамейку:

– Как ты, папочка?

– Да я-то что, я ничего. Ты вот скажи мне лучше: что такое с Аней? Я знаю, вы мастерицы наводить тень на плетень, но мне надо знать правду: у нее что, рак?

– Да, – вздохнула Ника. – Прости, мы не хотели расстраивать вас с мамой.

– Ну да, ну да. И что, все так плохо?

– Мало хорошего. Ей вырезали опухоль, но, похоже, есть метастазы. Будет химиотерапия, но чудес не обещают.

– Ах ты, горе какое! Ну ладно, что делать. Маме я сам расскажу.

– Пап, ты уж подготовь ее, чтобы не рыдала над Аней, ладно? Пусть все будет по-прежнему. А я Анечке скажу, что вы в курсе. Пап, мы еще не сдаемся, слышишь? Поборемся.

Отец только махнул рукой, и Ника, обняв, поцеловала его в небритую щеку. Он улыбнулся и погладил ее по голове:

– Ты моя девочка! Как живешь-то? Никогда ничего не рассказываешь.

– Да все нормально.

– Я рад, что ты так легко справилась с разводом. Боялся, что закиснешь совсем. А ты, вон, расцвела! Такая красивая… Прямо как Лиза…

– Пап, а ты очень сильно ее любил, да?

– Очень. Только давно это было. Но до сих пор болит. Мы ж поженились рано, Лизе двадцать было, мне двадцать два… Ее мать терпеть меня не могла. Ну, ты знаешь.

– Да, бабушка Лена тебя не жаловала. Пап, скажи… А как мама умерла? При родах, да?

– Откуда ты это взяла? – удивился отец. – Разве мы тебе не рассказывали?

– Не рассказывали.

– Ника, да что ты! Лиза умерла, когда тебе почти два годика было! Ты что, никогда не обращала внимания на дату смерти? На памятнике?

– Нет… Не знаю… Я была почему-то уверена, что при родах. И я… Я думала… Что она из-за меня умерла.

– Господи, девочка, ты что, винила себя в смерти матери? Все эти годы?

– Да, – прошептала Ника и вдруг заплакала навзрыд, уткнувшись в отцовское плечо.

Отец обнял ее и забормотал, сам чуть не плача:

– Да как же так?.. Если б я только знал… Бедная моя! Ты ни в чем не виновата. Нет, надо же такое придумать…

– Папа, – всхлипывая, сказала Ника, – расскажи мне, как это было. Пожалуйста!

И отец рассказал.

Это было трагическое совпадение нелепой случайности и преступной халатности. Второго мая молодая семья, приехавшая в гости к родителям Валеры, которые жили под Дмитровом, отправилась погулять. Папа Валера, мама Лиза и маленькая Вероника расположились у прудика: весна ранняя, солнце припекает, травка зеленеет – Лиза разулась и бегала босиком вокруг хохочущей Вероники, а Валера щелкал их фотоаппаратом. Это оказались последние снимки Лизы – она упала, запнувшись о торчащий из земли металлический штырь, и сломала ногу. Перелом был открытый, а в дмитровской больнице, куда ее привезла «Скорая», второй день праздновали Первомай, так что гипс наложили кое-как, толком не промыв рану. Начался сепсис, и Лиза умерла – когда медсестра наконец вызвала хирурга, он не смог ничего сделать.

Хоронили Лизу после Дня Победы, десятого мая. Мама Лизы упала в обморок у могилы, отец как-то держался. Подруги рыдали, а Валера был словно в тумане. Он плохо понимал, что происходит: с того самого момента, как вышедший к нему человек в белом халате, отводя глаза, произнес страшные слова о смерти Лизы, Валера чувствовал одну только боль, от которой не спасало ничего. Водка его не брала – на поминках он пил стопку за стопкой, не чувствуя вкуса, и бессмысленно смотрел в пространство, пока его не вывел из ступора крик тещи. Состоялась безобразная сцена: Елена Андреевна билась в истерике, обвиняя зятя в смерти Лизы: не уберег!

Не уберег, согласился Валера. Не уберег.

И его накрыло новым приступом боли, в сто крат сильней, чем прежняя.

Теща рвалась выцарапать ему глаза, ее оттаскивали, успокаивали, а тесть взял Валеру за плечо и вывел из-за стола:

– Иди домой, Валера. Иди. Прости Лену – она вне себя от горя. Ты ни в чем не виноват.

Они обнялись, и Валера уехал домой. Дома он заметался, как зверь в тесной клетке – квартирка была крошечная. Валера с десяти лет жил у рано овдовевшей бездетной тетки, прописавшей его в свою однокомнатную клетушку бывшего доходного дома Ливерса на Плющихе. Он метался и бился головой о стену, не понимая, как жить дальше – одному, без Лизы! Про дочь он не то чтобы не помнил – нет, он знал, что с Вероникой все в порядке, хотя, если бы кто-то спросил, где же она, Валера не сразу смог бы ответить. А Вероника находилась у Сони. Соня жила напротив – дома стояли так тесно, что вся жизнь соседей была как на ладони. Переехав к Валере, Лиза подружилась с Соней, а когда родилась Вероника, Соня и вовсе превратилась в добровольную няньку. Валере не очень нравилась эта дружба – то ли казалось, что Соня плохо влияет на Лизу, то ли просто ревновал жену к подруге. Но неприязнь была сильная, как Лиза ни убеждала мужа, что Соня очень хорошая:

– Хорошая, – ворчал Валера. – Конечно, никто ее замуж не берет, вот и втирается в чужую семью.

И вот теперь, когда их с Лизой семья рухнула, Соня оказалась очень кстати – она тут же пригрела Веронику, присматривать за которой было совершенно некому: Валера выпал из реальности, тестя через неделю после похорон разбил инсульт, и теща, сама еле живая, все силы и время отдавала ему. В один из бесконечных мучительных дней Валера решил, что жить ему больше незачем. Он уже давно не выходил из дома, давно ничего не ел, да и нечего было. Водка тоже кончилась. Он скорчился на кровати, подвывая от боли, терпеть которую больше не было сил, и думал, как бы умереть. Резать вены он не хотел – не смог бы пилить себе руку тупым ножом. Таблеток никаких не было, чтобы отравиться. Да и потом – умереть хотелось мгновенно. Можно прыгнуть с моста в Москву-реку, но до моста еще дойти надо. Броситься под машину? Но пострадают другие люди, которые ни в чем не виноваты.

И тут взгляд Валеры упал на стоящую в углу стремянку – потолки в квартире были высокие, четыре с половиной метра, так что без лестницы никак не обойтись. Он посмотрел на люстру, висевшую на большом крепком крюке: вот оно! Точно, он так и сделает. Валера встал, нашел веревку, сделал скользящую петлю, придвинул стремянку, влез и привязал веревку к крюку. Потом слез и полюбовался: то, что надо. Он только забыл задернуть шторы, поэтому все его приготовления были прекрасно видны Соне, стоявшей у окна в доме напротив. Она ахнула, подхватилась и побежала к Валере – как была, в старом халате и шлепанцах, которые потеряла по дороге. Она только что вымыла голову и успела лишь наскоро вытереть волосы полотенцем и замотать косынкой.

Соня так билась о дверь, так кричала, что Валере пришлось открыть – она первым делом оттащила в коридор стремянку. Валера растерянно смотрел на Соню – из-под уже промокшей косынки с длинных волос, кое-как скрученных в узел, на шею и плечи стекали капли воды, халат все время норовил распахнуться, и Соня туже затянула пояс. Из ее глаз ручьем текли слезы, рот кривился, и выглядела она ужасно.

– Почему ты мокрая? – спросил Валера. – И босиком?

– Почему? – закричала Соня. – Да потому, что спасать тебя понеслась! Ты что выдумал, а? Вешаться? Сбежать решил? Сволочь, предатель! Ты забыл, что у тебя дочь?

И Соня, размахнувшись, с силой ударила Валеру по щеке.

Он пошатнулся и схватился за щеку:

– Ты что, сдурела? – тем не менее в голове у него неожиданно прояснилось.

– Это я сдурела? А ты? Что с собой делаешь? Хочешь дочь сиротой оставить? Как тебе не стыдно! Что бы Лиза сказала?

– Лиза? Лиза… А-а, Лиза! – И Валера страшно зарычал, вцепившись себе в волосы. – Лиза-а…

Соня шагнула вперед, обняла его и заплакала вместе с ним, бормоча слова утешения, которых он не слышал. Они довольно долго простояли обнявшись, потом Валера опомнился и осознал, что крепко прижимается к теплому и чуть влажному женскому телу: под халатом у Сони не было ничего, и Валера ощущал ее всю целиком, от неожиданно пышной груди до коленок. Он сглотнул и резко отстранился, чуть ли не оттолкнув Соню – по тому, как она оскорбленно выпрямилась и покраснела, Валера понял: догадалась, что пришло ему в голову.

– Надо снять веревку, чтобы не болталась тут, – глядя в сторону, сказала Соня.

Валера опять притащил стремянку и под бдительным Сониным взглядом разрезал ножницами туго затянутый на крюке узел. Потом умылся, побрился и переоделся – Соня ждала его, сидя на табуретке. Вид у нее был довольно мрачный. Он подал ей полотенце и собственные тапочки – нога у Сони крупная. Соня церемонно поблагодарила и замотала голову полотенцем, сняв мокрую косынку.

– Иди вперед, мама тебе откроет. А я потом. – Соня старалась не смотреть на Валеру. – Вряд ли ты захочешь пройти через двор рядом с такой чучундрой.

– Перестань. Пойдем. – И Валера, внутренне чертыхнувшись, взял ее за руку, но Соня отняла.

Вероника, увидев отца, завопила:

– Папа! Папа пишой!

Валера схватил дочку в охапку, прижал к себе, вдохнул – и его накрыло такой волной любви, горя и ужаса, что даже затрясло: а если бы Соня не успела? Что стало бы с Вероникой?

Его усадили за стол, Валера долго и жадно ел все подряд, оголодав за последнее время, а Сонина мама сидела напротив, держа на коленях Веронику, и вздыхала. Потом Валера, у которого просто закрывались глаза, уселся в большой комнате на диване. Вероника никак не хотела расставаться с папой и все что-то ему лепетала, а он пытался честно вникать, но заснул, как ни крепился. Пришла Соня и забрала Веронику – он слышал сквозь сон, как девочка громким шепотом говорила:

– Затем папа пит? Хотю папу!

– Папа заснул, он устал, – уговаривала ее Соня. – Пойдем-ка погуляем, да? Пойдем с тобой к уточкам… Придем, и папа проснется…

– Соня! – вдруг вскинулся Валера. – Соня…

Он никак не мог сообразить, что надо сказать, поэтому схватил Сонину руку и поцеловал, сразу же опять рухнув на подушку. Соня зажмурилась и чуть не заплакала, но сдержалась и улыбнулась девочке, подкинув ее на руках: ах ты мое солнышко!

Они поженились через год. Вероника к тому времени уже звала Соню мамой, и Валера понимал, что лучшей матери для дочери ему не найти. Но он не любил Соню. И честно ей сказал об этом: женюсь только ради дочери, тебя не люблю, и спать с тобой не стану. Буду жить как хочу, сам по себе. И Соня согласилась – ради ребенка, как думал Валера: девушке уже двадцать семь, некрасивая, замуж никто не берет, родить сама не надеется. И был недалек от истины: Соня невысоко оценивала собственную внешность, да и кавалеров у нее никаких не предвиделось. Но самое-то главное – Соня любила Валеру. Давно и безнадежно. Они оба знали это, хотя ни разу ни о чем таком не говорили. Просто знали. И Веронику она полюбила, как родную, и весь этот год страшно переживала: вдруг Валера найдет себе женщину, вдруг женится и заберет девочку. «В няньки к ним пойду», – горестно думала она бессонными ночами, опасаясь, что Валера и в няньки не захочет ее взять. И когда он предложил пожениться, просто не помнила себя от радости: пусть так, не по-настоящему, пусть домработницей ее берет, а не женой – все-таки она будет рядом с Валерой и Вероникой.

Это был странный брак. Им пришлось поставить вторую кровать для Сони, которую она поначалу отгораживала ширмой, оставшейся от тетушки, а потом перестала, потому что Валера обращал на свою жену не больше внимания, чем на ту же ширму. Он действительно жил сам по себе, исправно отдавая Соне зарплату: и выпивал нередко, и загуливал с какими-нибудь доступными красотками. Соня оказалась очень хорошей хозяйкой: в доме всегда было чисто убрано и вкусно пахло пирогами, она не маячила у мужа перед глазами, не скандалила и всегда улыбалась. Иногда Валера ее ненавидел: зачем, зачем она тут? Зачем заняла место Лизы? Улыбается еще! И не сдержавшись – особенно спьяну – высказывал ей свои несправедливые обвинения:

– Втерлась в семью! Думаешь, не знаю, что ты давно по мне сохнешь? Дождалась своего счастья, да?

Один раз он даже вошел в такой раж, что схватил ее за плечи и прижал к стене:

– Думаешь, ты мне жена? Да ты никто! Разве ты сравнишься с Лизой? Посмотри на себя в зеркало, уродина!

Соня попыталась оттолкнуть его, но не вышло: Валера прижал ее крепче и, дыша перегаром в лицо, прохрипел:

– А хочешь, я тебя прямо сейчас, а? Имею полное право! Ты ж только этого и ждешь! – И полез ей под юбку. Тогда Соня толкнула его так сильно, что Валера сел на пол, больно ударившись копчиком.

После подобных сцен он долго мучился от стыда и раскаяния и в попытке примирения приносил Соне цветы – неловко совал букет и отворачивался. Она только вздыхала. Валера прекрасно знал, чем обязан Соне; знал, как больно ее обижает – и от этого еще больше ожесточался. Но при Веронике они никогда не ругались – на это у Валеры хватало соображения. Самое ужасное, что Соня все понимала и жалела Валеру, надеясь, что он наконец переболеет своим горем и начнет жить заново. Правда, понимала она далеко не все. Если бы у Сони был хоть какой-то женский опыт, она давно нашла бы путь к сердцу мужа. Она же думала, что категорически не нравится Валере, и молча страдала. Но наивной Соне только казалось, что муж не обращает на нее никакого внимания: на самом деле Валера давно разглядел и оценил и ее пышную грудь, и стройные длинные ноги, и ту весьма соблазнительную часть тела, которую его тетушка стыдливо величала афедроном.

Так что Соня, как бы она ни вздыхала по поводу собственной внешности, была очень даже привлекательна, а для молодого здорового мужчины постоянное созерцание столь близких – и столь недоступных! – женских прелестей оказалось делом тяжким, тем более что эту недоступность он сам и создал, сразу отказавшись от своих супружеских прав. И как теперь к ним вернуться, Валера не представлял, оттого и бесился. Он так устал нести груз горя и отчаяния, ему так хотелось приткнуться к теплому женскому плечу и наконец утешиться. Так хотелось любви и нежности…

Продолжалось это мучительное сосуществование почти два года. Но внезапно жизнь наладилась в полном соответствии с народной мудростью: не было бы счастья, так несчастье помогло! Однажды ночью Соня разбудила Валеру: проснись, мне плохо, я уже вызвала «Скорую». Сначала он разозлился, что разбудила, потом – когда понял, в чем дело, что не разбудила раньше. Соню увезли в больницу с подозрением на острый приступ аппендицита, и Валера полночи успокаивал перепуганную Веронику. Сидя с дочерью на руках, он подумал: а что будет, если Соня вдруг умрет? И его охватил такой приступ паники и раскаяния, что он с силой впился зубами в мякоть ладони, прокусив до крови.

Он не спал до утра – перед глазами, как в калейдоскопе, мелькали картинки их с Соней «семейной» жизни. Она так любит Веронику, думал Валера. А Вероника Соню просто обожает! У него в ушах звучал Сонин голос, ласково напевающий: «Вероничка, маленькая птичка, птичка-невеличка!», и счастливый смех дочери. И ведь совсем о себе не думает: все для них с дочкой, лишней кофточки себе не купит, так и ходит в одной и той же черной юбке да серенькой блузке в цветочек. Всегда идеально причесана, никаких стоптанных тапок и заношенных халатов – милое домашнее платьице, которое сама и сшила. И когда только успевает? Только он утром встанет – уже завтрак готов, а вечером, во сколько бы ни пришел, ужин на столе. Никогда не пожалуется, не упрекнет – ее родители знать не знают, как живется их доченьке с мужем: все хорошо! Ну да, все просто прекрасно. Боже, какой стыд! Бедная, бедная Соня! Она ведь ни в чем не виновата!

Утром Валера, совершенно изведя себя, помчался к Соне, но его не пустили – она еще находилась в реанимации. Он прибежал вечером – отворил дверь палаты и вошел на подгибающихся ногах. Соня, бледная до синевы, лежала с закрытыми глазами – нос заострился, губы потрескались… Валера подошел поближе, присел на краешек кровати и взял ее за руку:

– Сонечка!

Рука была ледяная и… очень изящная, с длинными музыкальными пальцами. Валера удивился: почему он никогда не видел, какие у Сони красивые руки? Соня медленно повернула голову и открыла глаза, казавшиеся огромными на осунувшемся лице, и Валера опять изумился: как он мог не замечать таких прекрасных глаз? Серо-сизые, как крыло голубки, и ресницы такие длинные! Соня молча смотрела на Валеру, словно не узнавая, потом прошептала:

– Ты пришел…

– Сонечка! – воскликнул он. – Сонечка, прости меня! Прости, прости! Дорогая моя! Я так виноват перед тобой…

И Валера заплакал, уткнувшись в ее холодную ладонь. Две женщины, занимавшие соседние койки, переглянулись и вышли в коридор, а Соня погладила его по голове и тихо спросила:

– Что это с тобой? Все нормально, не волнуйся ты так. Через пару дней меня выпишут. А пока мама тебе поможет. Как Вероничка? Не сильно напугалась?

– Соня… – выдохнул он. – Сонечка…

Валера не знал, как, какими словами объяснить ей свое раскаяние и свою… любовь. Потому что в этот момент он любил Соню так, что больно было везде, не только в сердце. Но она и без слов, кажется, начала что-то понимать – Соня удивленно подняла брови и медленно заморгала, а ее бледная кожа вдруг порозовела, налилась светом, и скоро этого света стало так много, что сумрачная больничная палата стала казаться самым солнечным уголком в мире. Валера нырнул туда, в этот свет, и принялся целовать Соню: губы, щеки, лоб, нос, который теперь вовсе не казался ему уродливо длинным, а Соня все моргала, и ее ресницы щекотали ему кожу…

– Сонечка! Теперь все будет по-другому, клянусь! Ты… Ты сможешь меня простить?

Соня вглядывалась ему в глаза, веря и не веря – спрашивала взглядом: да? Это правда? Неужели ты полюбил меня?

– Да! – ответил Валера на ее немой вопрос. – Да!

И Соня заплакала.

– Не плачь, не плачь, дорогая моя, все будет хорошо, я тебе обещаю, – бормотал он, вытирая ее слезы. – Все будет хорошо.

Выписали Соню через неделю – Валера заказал такси, как Соня ни возражала, что прекрасно доедет на метро. А когда вошли в подъезд, он взглянул на крутую лестницу и поднял Соню на руки – та ахнула:

– Валер, ты с ума сошел! Поставь меня сейчас же! Что я, на второй этаж не поднимусь?

– Помолчи, – сказал он, пыхтя. – Мешаешь.

Когда вошли в квартиру, Соня радостно воскликнула:

– Ой, как же дома хорошо! Я словно год тут не была! Ты сходишь за Вероникой? А я пока смою с себя эту больницу. Что?

Валера шагнул к ней, обнял и поцеловал. Соня помедлила и ответила – сначала робко, а потом весьма пылко. Они довольно долго целовались в тесной прихожей, а потом просто стояли, обнявшись.

– Вот черт! – вздохнул Валера. – Тебе же, наверное, нельзя ничего такого? Шов-то уже зажил или нет?

– Шов? – переспросила Соня растерянно.

Она плохо соображала и смотрела на Валеру как на какое-то чудо. Выносить это было совершенно невозможно, поэтому он опять ее поцеловал.

– Так можно или нет? А? Как ты думаешь?

– Что можно?

– Ну, нам с тобой… это самое!

– Это самое? А!

До Сони наконец дошло, и она покраснела так, что слезы выступили на глазах:

– Я не знаю…

– Пожалуй, придется подождать немножко… Мы же потерпим, правда?

– Да…

Соня с таким усилием всматривалась в лицо Валеры, что даже дрожала:

– Ты что? Ты на самом деле? Ты, правда, хочешь со мной?..

– Я хочу тебя. Но подожду. А то мало ли.

– Боже мой, – горячечно забормотала Соня. – Боже мой, я думала, этого никогда не случится. Я же тебе совсем не нравлюсь…

– Нравишься. Ты мне нравишься, Сонечка!

Они целовались и говорили одновременно, пытаясь выплеснуть все, что наболело за эти годы:

– Ты говорил – я уродина.

– Идиот, потому и говорил. Забудь это все. Прости меня, дурака.

– Ты меня оттолкнул… Ну, тогда, помнишь? С таким отвращением… Я думала… А теперь ты говоришь…

– Да вовсе нет! Как раз наоборот. Потому и оттолкнул, что вдруг захотел тебя. – Соня в изумлении уставилась на него. – Ну да, да! Что делать, если мы, мужики, так по-дурацки устроены.

В следующие выходные Валера разобрал Сонину железную кровать и вынес ее на чердак. А через девять месяцев у Вероники появилась маленькая сестренка, через пару лет – еще одна: Валера очень хотел сына, но упорно рождались девочки.

Ника с душевным трепетом слушала рассказ отца, довольно скупой в подробностях, но она так хорошо знала родителей, что легко могла представить себе, каково было каждому из них. Ей не верилось, что отец когда-то мог так жестоко обращаться с Соней: он никогда не называл маму иначе, чем Сонечка, целовал ей руки и дарил цветы, а она так и расцветала при виде своего обожаемого Валеры. И Ника вдруг поняла, что все эти годы отец казнил себя, чувствуя вину за чудовищное обращение с Соней и за смерть юной жены.

– Пап, расскажи мне еще про маму. Какая она была?

Отец улыбнулся:

– Чертенок в юбке. Живая, задорная, уверенная в себе. Упрямая… Решительная…

Полная противоположность Соне, подумала Ника.

– Это ж она со мной познакомилась, а не я с ней. Въехала в меня!

– Как въехала?

– На коньках! Мы на катке были, она в меня врезалась, мы упали. Потом только призналась, что нарочно это сделала – каталась-то она прекрасно. Так и познакомились. И меня, знаешь, сразу понесло, понесло, как пушинку на ветру. Весь мир для меня стал – Лиза. Так-то вот. А теперь… Если б не ты, я и не помнил бы, какая она была. Столько лет прошло. И прожили-то мы вместе всего ничего – года три, не больше.

– Я так сильно похожа?

– Лет в двадцать – копия была, сейчас уже меньше. Но я все удивлялся: внешне ты в Лизу пошла, а по характеру – просто Сонина дочь.

– Она же меня воспитала.

– Наверное, поэтому, да. Но сейчас… Я все время вижу в тебе Лизу – жесты, интонации. И решительность какая-то появилась, раньше не так заметно было, хотя я всегда знал, что ты сильная и упорная. А еще… Не знаю, как сказать… Но в Лизе этого много было! Женская манкость, что ли? К Соне приглядеться надо, чтобы оценить, а из Лизы просто искры сыпались. Вот и ты сейчас как-то… засияла. Развод тебе на пользу пошел.

– Папа! Просто я… влюблена. Вот и все.

– Вон что! Ну да, ты в юности-то не нагулялась – сразу замуж выскочила. А кто он? Вы с Мишей поэтому развелись?

– Да нет, он после появился. Вернее, одновременно с разводом. Но так все сложно… – Ника вздохнула. – Он моложе меня.

– И что? Вон, мама меня на три года почти старше, и ничего!

– Пап, больше. Лет на семь.

– И тоже ничего страшного! Хороший человек?

– Хороший. На тебя чем-то похож – тоже обожает цветы дарить.

Ника рассказывала отцу про Артёма, а сама все больше укреплялась в мыслях, что нельзя себе позволить погрязнуть в этой любви. Печальный пример Анечки так и стоял у нее перед глазами. Рассудком она понимала: перспектив никаких. Но оставить Артёма сейчас, когда она так нужна ему? А с другой стороны, его маме теперь гораздо лучше, и Артём стал свободнее. Он вполне может найти себе подходящую девушку, жениться, завести детей – из него получится замечательный отец. Но пока Артём с ней, он не станет предпринимать ничего такого – Ника хорошо изучила его характер. Нет, как ни крути, надо его отпустить! Потому что годы идут, они оба не молодеют, и если для Артёма это не так важно, то у нее остается все меньше шансов встретить более подходящего по возрасту мужчину. Рассуждала Ника вполне разумно, но душа ее ныла и тосковала, томясь от любви. Как это возможно – расстаться, когда им так хорошо вместе? Как убедить в необходимости расставания Артёма? Как убедить себя? А может, она зря так убивается? И не надо ничего предпринимать, пусть все само как-нибудь решится, и почему бы не остаться вместе – живут же люди. И, может, Артём смирится с тем, что у них не будет детей…

Но стоило Нике только представить себе их возможную семейную жизнь, как она ужасалась, зная, что станет все время переживать и каждый день с отчаянием смотреть в зеркало в поисках новых морщин и седых волос. А если Артём влюбится в какую-нибудь молодую девицу, как Миша? Нет, еще раз Ника этого не переживет… Господи, что же делать? Жить днем сегодняшним и не думать о будущем? А если оно само думается…

Ника и не предполагала, что судьба готовит ей очередную ловушку. В понедельник она вышла на работу, надеясь увидеться с Артёмом. Они не злоупотребляли телефонными звонками, общаясь только по делу – за всю неделю Артём не позвонил ей ни разу, не проявился и в понедельник. На ее звонки его мобильник не реагировал – то ли отключен, то ли вне зоны доступа, а домашнего номера у нее не было. В среду Ника не выдержала и зашла в его офис, сделав вид, что Артём обещал ей починить компьютер, но так и не явился.

– Ой, вы знаете, у него такое несчастье! – сказала сидящая в офисе девушка. Она была маленькая, щекастая, круглолицая и держала в руке надкусанное яблоко, такое же круглолицее и щекастое, как она сама. – У него мама умерла.

– Да что вы!

– Вчера, кажется, похороны были… Или позавчера? В общем, его давно на работе нет.

Ника вышла, постояла в коридоре, подумала, потом отменила всех клиентов и поехала к Артёму домой. Один раз она была там – Артём привёл Нику в квартиру соседки Марь Петровны – той самой, что присматривала за мамой Артёма. Соседка уехала на выходные к дочери и не возражала против такого использования ее жилплощади: Артём платил ей хорошие деньги. Ника долго звонила и стучала в дверь – наконец он открыл. Артём с трудом стоял на ногах – заросший, черный от горя и не сильно трезвый. Неужели он пил все это время, ужаснулась Ника.

– Это ты… Как ты меня нашла? А, ну да… Зачем ты приехала? Видишь же – я никакой.

В квартире был бардак, кухонный стол и мойка завалены грязной посудой – похоже, он не прибирался с поминок. Ника засучила рукава и принялась за дело: заставила Артёма принять душ, а пока он был в ванной, нашла свежее белье и перестелила постель. Проветрила комнату, быстренько прибрала разбросанные по полу вещи, извлекла из-под кровати две пустые бутылки и толстую книгу, которая оказалась альбомом с фотографиями, а потом заглянула в холодильник – наверняка он давно ничего не ел.

– Да не хочу я… – вяло отнекивался Артём, сидя в одних трусах у стола, который Ника успела слегка разгрести. Глаза у него были красные, и мешки набухли под глазами, а проросшая щетина неожиданно оказалась рыжей.

– Тебе надо хоть что-нибудь съесть. Может, кофе выпьешь?

– Не знаю…

В конце концов он согласился на чай. В холодильнике нашелся лимон, Ника щедро насыпала Артёму сахару в чашку и подсунула бутерброд с сыром, а потом второй. Доев, Артём вздохнул:

– Знаешь, я бы лег. Что-то хреново.

– Конечно, поспи.

Он плюхнулся в кровать и мгновенно захрапел, а Ника отправилась наводить порядок на кухне: перемыла всю посуду, собрала мусор, протерла полы. Потом сама поела и даже выпила, вздохнув, водки – нашлась одна недопитая бутылка. Она вспомнила про альбом с фотографиями и вернулась в комнату – села тихонько в кресло и стала листать тяжелые картонные страницы. Ника восхитилась: боже, какая красивая у Артёма мама! Такая тонкая, изысканная внешность, только глаза тревожные. Жалко, Артём на нее не похож. Он и в детстве был очень серьезным и основательным, такой маленький мужичок – Ника умиленно улыбнулась. Потом нахмурилась и вернулась назад – на одной из фотографий чернильная надпись гласила: «Пять лет Артёму!» и дата: «12 октября 1980 года». Как это может быть? Ника пролистала альбом вперед – вот, пожалуйста, выпускное школьное фото: 1992 год. Она подсчитала и похолодела: тринадцать лет! Артём почти на тринадцать лет ее младше. Значит, сейчас ему… всего тридцать четыре! Какой кошмар… Конечно, выглядит он гораздо взрослее, вот она и обманулась. Разница в тринадцать лет ее просто подкосила: и семь лет было много, но столько…

Все робкие надежды Ники на совместное будущее рухнули: какое еще будущее, это просто смешно. Конечно, Артём не может ее любить. Ему просто нужна была женщина, а Ника подвернулась в нужный момент – грех было не воспользоваться. А сама она разве не воспользовалась моментом? Еще как воспользовалась! У нее не осталось никаких сомнений: эти отношения нужно прекратить. Только как это сделать? Они за это время успели прирасти друг другу, привязаться. Если она оставит Артёма, пострадает его самолюбие, а если ждать, пока он созреет… Нет, только не это. Надо как-то договориться. Расстаться друзьями. А это вообще возможно?

Ника взглянула на спящего Артёма: он лежал на боку, свесив руку, и сопел в подушку, такой родной, свой… такой любимый. Никогда Ника не любила сильнее, чем в этот момент. Она смотрела на Артёма и с болью в душе думала: «Я должна отпустить тебя, и я отпускаю. Прямо сейчас. Мы не можем быть вместе – это неправильно. Я помогу тебе пережить смерть матери и отойду в сторону. Ничего, я справлюсь. Ничего».

Чувства переполняли ее – Ника так и видела, как теплая волна ее любви выплеснулась и накрыла Артёма. Она долго сидела с закрытыми глазами, чувствуя себя живым источником любви и пытаясь подольше удержать это состояние, потом вздохнула и открыла глаза. Оказалось, что Артём проснулся и смотрит на нее:

– Я думал, ты мне приснилась. Иди сюда.

Ника легла под бок к Артёму, он обнял ее и прошептал:

– Куколка. Какое счастье, что ты догадалась прийти. Я без тебя пропадал.

И Ника до боли прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

Артём сильно изменился после смерти матери – как-то замкнулся и отдалился, предпочитая переживать все в одиночку, так что Нике не пришлось подставлять плечо, как она опасалась – или надеялась? Она жалела Артёма и медлила с окончательным разрывом, хотя встречались они теперь еще реже, чем прежде: Артём начал ремонт в квартире, потом бросил, не доделав, и уехал на месяц в отпуск – к морю, в Турцию, потом на Кипр. Он звал Нику с собой, но она не смогла оставить семью – Анечке стало хуже. Они очень нежно встретились после месячной разлуки – Артём загорел, приободрился и снова стал похож на себя прежнего. У него было множество планов, и Ника, сидя на обновленной кухне Артёма, с улыбкой слушала его речи. Для начала он собирался доделать ремонт – пока что до совершенства была доведена только кухня, ослепившая Нику своим стальным блеском и белизной:

– Просто операционная! – воскликнула она.

Артём засмеялся:

– Так и было задумано. В общем, я что решил: попробую устроиться в какой-нибудь из московских ресторанов – сначала на парочку мастер-классов надо пробиться, а потом попробовать поваром. Если возьмут, конечно. Поработаю, наберусь опыта. А потом! Знаешь, на что я замахнулся? «Кордон Блю»! Это школа кулинарии в Париже – курсы от трех месяцев до года. Я, конечно, хотел бы годовой курс. Там три месяца практики. Но, наверное, придется что-то покороче брать, потому что нужен еще курс «Организация и управление рестораном», он годовой. А пока пойду на курсы французского.

– Ты что, хочешь свой ресторан открыть?

– Ну да. А для начала стать шеф-поваром. Это не так просто и вовсе не быстро. Так что мне до собственного ресторана еще как до Китая. В идеале мне хотелось бы ресторан где-нибудь в Европе…

– Да-а, ты действительно размечтался. Это же требует денег.

– И немаленьких. Пока у меня набирается только на короткий курс в «Кордон Блю». Но еще не вечер! Буду экономить, постараюсь зарабатывать побольше. Я уж пожалел, что на эту дурацкую Турцию потратился. Правда, именно там я и пришел в себя. Вдруг понял, что свободен. Могу жить как угодно заниматься чем хочу. Как ты думаешь, не поздно менять жизнь на четвертом десятке?

– Никогда не поздно! Главное – верить в себя. А я в тебя всегда верила.

– Ничего, ты еще будешь мною гордиться! Представляешь, приходишь в ресторан «Артём» и заказываешь какое-нибудь кассуле из свинины или пепиторию из курицы…

– Ой, не смеши меня! Пепитория!

– Что? Это такие блюда французской кухни. Кассуле – что-то вроде запеканки, а пепитория – тушеная курица с пряностями и миндалем. Я тебе как-нибудь сделаю – пальчики оближешь.

– А вот еще есть седло барашка. Всегда хотела узнать, что это такое?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– О, это очень вкусно. Сейчас я тебе расскажу…

Артём подошел к Нике, поднял ее на руки и понес в маленькую комнату с ободранными обоями, где стояла старая тахта.

– Куда это ты меня тащишь? А как же седло барашка?

– Это весьма изысканное блюдо итальянской кухни. Оно всё пропитано разными специями, острыми и ароматными. Требует особого подхода при готовке, терпения и сосредоточенности. Но зато вкус у него совершенно незабываемый… мммм…

Артём постепенно раздевал смеющуюся Нику и целовал куда придется.

– И получается немыслимая нежность. Такое пикантное послевкусие. А мясо для этого блюда берется из нижней части спины барашка. Вот отсюда… Такая деликатная часть… такая сладкая…

– Ну что ты делаешь! Щекотно!

На этом с седлом барашка было покончено.

Ника долго раздумывала над планами Артёма: надо же, «Кордон Блю», собственный ресторан. Как человек, более искушенный в бизнесе, она хорошо понимала, сколько трудностей ожидает Артёма на этом пути. Но настроен он был решительно. И ни сам Артём, ни тем более Ника даже не могли предположить, что путь к собственному ресторану окажется гораздо короче, чем они думали.

В один из декабрьских понедельников Артём неожиданно возник в конторе Ники:

– Привет! Прости, что без звонка, но я ненадолго.

Ника улыбнулась:

– Заходи, никого нет.

Артём выглядел взволнованным. Он помедлил у двери, потом шагнул к ней и обнял:

– Как я соскучился!

– Да мы же только в четверг виделись! – рассмеялась Ника.

– Правда? Ты знаешь, с четверга до понедельника прошло лет сто, не меньше. Что со мной случилось, ты не представляешь!

Артём рассказывал о внезапной потере памяти, о знакомстве с Ирой-Наполеоном и компанией, о Милене, объявившей себя его женой, а Ника слушала с широко открытыми глазами, ужасаясь все больше и больше, а потом совсем побелела, и Артём, прервавшись на полуслове, засуетился вокруг нее: побежал за водой, открыл окно, влез в аптечку:

– Есть у вас какой-нибудь валокордин или еще что? Может, «Скорую» вызвать?

– Успокойся, – слабым голосом сказала Ника. – Мне уже лучше. Просто я очень сильно за тебя испугалась.

– Вот, корвалол нашел. Накапать тебе?

– Ну, накапай.

Ника выпила капли, потом подошла к окну и несколько раз глубоко вздохнула. Артём смотрел на нее с тревогой:

– Какой же я дурак! Не надо было тебе рассказывать. Ну, посмотри, дорогая: вот он я, живой и здоровый. Все со мной хорошо. Память очень быстро вернулась.

– Ну да, хорошо… Боже, я как подумаю, что могло случиться! Какое счастье, что тебе встретилась эта девушка. Как ее? Наполеон?

– Ага, Наполеон. Они такие смешные, эти девчонки – у всех прозвища: Ира-Наполеон, Киви. И брат Наполеона – Пифагор. Забавный народ. А кошку зовут Гамлет! Еще крыса есть, и собака – целый зоопарк.

– А эта девушка – Киви? Надо же, какое прозвище. – Нике почему-то представилась низкорослая девушка с длинным носом и широкой попой.

– Да, смешное. Но сама она скорее на журавлика похожа. А у Кати с Кириллом сын – Зямба. Вообще-то Андрюша. Такой энергичный товарищ! Лопаткой меня огрел. Кирилл – оперативник. Он взялся за это дело. А то что это такое: без меня меня женили! Но Кирилл обнадежил, что брак можно аннулировать. Так что Милена останется с носом. Но зачем это ей понадобилось, не понимаю? Какой от меня прок?

– Да, загадочная история. Ты уж береги себя, ладно? Замки поменял?

– Еще нет. Кстати! Мне вообще-то уже бежать надо, а то слесарь придет. Так что нам не удастся… Прости, ладно?

И Артём убежал. Ника посидела, качая головой и вздыхая: вот не было печали… Прямо какой-то детектив вокруг Артёма разворачивается! Что же им от него нужно? Может, перепутали с кем-нибудь? Весь вечер она обдумывала эту странную историю, не понимая, что именно ее так сильно тревожит. Конечно, происшествие невероятное, но все обошлось, слава богу. И полиция подключилась, так что, может, выяснят, в чем дело. Потом поняла, что тревога связана с самим Артёмом, что-то в нем изменилось. Но это и неудивительно – после пережитого.

Ее осенило ночью – так всегда бывало, когда Ника напряженно думала о чем-нибудь перед сном: она резко просыпалась часа в три-четыре утра с готовым объяснением. Вот и сейчас – она очнулась и села в постели: сердце колотилось, руки похолодели. Ника вспомнила, каким напряженным был Артём в первые минуты встречи, а потом расслабился и стал почти прежним. Но когда он заговорил про девушку со смешным прозвищем Киви… Впрочем, про нее он как раз меньше всего и говорил, тут же перевел разговор на что-то другое. Ника так и видела вспыхнувшее лицо Артёма, слышала его нежную интонацию: «Она похожа… на журавлика». Он несколько секунд рассеянно таращился в пространство, улыбаясь, потом опомнился. Так вот оно что! Артём влюбился. Влюбился в девушку-журавлика. «Значит, я была права, когда решила отпустить Артёма, – подумала Ника. – Только не успела. Слишком долго собиралась с силами. Но, может быть, теперь расставание окажется более легким делом?»

Ника и не догадывалась, какое мучительное объяснение с Артёмом ждет ее в самом ближайшем будущем. Он позвонил через день:

– Нам надо серьезно поговорить. – Голос прозвучал непривычно жёстко, и Ника похолодела.

– Да, нужно. Давай встретимся после работы у моей машины? Ты располагаешь временем?

– Чего-чего, а времени у меня теперь навалом, – мрачно ответил Артём.

По дороге оба молчали. Ника везла Артёма в свою квартиру на Чистых прудах, где только что закончился ремонт, но почти не было мебели: она успела обставить только кухню. Из старого Ника оставила себе лишь бабушкин шкаф черного дерева с резьбой, напольные часы да диван на львиных лапах. Эти вещи она отдавала на реставрацию – их привезли позавчера. Артём явно нервничал и не обратил особого внимания на обстановку. Ника с трепетом ждала, что он скажет, но никак не ожидала, что Артём первым делом спросит о ее разводе:

– Почему ты не сказала, что развелась с мужем? Ты вообще собиралась рассказать?

– А это могло что-то изменить?

– Да! У меня изменилась вся картина мира.

Ника невольно усмехнулась.

– Ты что, никогда не принимала меня всерьез?

– Я всегда относилась к тебе исключительно серьезно. Почему не рассказала… Наверное, мне не хотелось, чтобы мои семейные проблемы омрачали наши с тобой отношения, только и всего. Я развелась не из-за тебя. В тот самый день, когда мы с тобой первый раз поцеловались, я узнала, что у моего мужа есть другая семья и ребенок. Я в тот же день ушла от него к родителям и подала на развод. Это тянулось долго и… В общем, ничего интересного. Теперь я живу здесь. Видишь, пока еще и обстановки никакой нет.

– Ясно.

– Понимаешь, я не хотела, чтобы ты чувствовал себя обязанным… на какие-то действия по отношению ко мне. Господи, я выражаюсь как нотариус. Артём, но мы же сразу решили, что у нас просто легкий роман без обязательств. Мы не строили никаких планов. И ты тоже, кстати, был не до конца честен со мной. Почему ты скрыл, сколько тебе лет? Я прямо спросила, а ты ушел от ответа и позволил мне думать, что ты гораздо старше.

– Это так важно? Меня же это не остановило!

– Да, важно. Иначе бы ты не скрывал.

Артём стоял у окна, опустив голову и слегка ссутулившись. На Нику он не смотрел, и она, пользуясь этим, с болью в сердце разглядывала его – может, в последний раз? Офисный костюм, светло-русые взлохмаченные волосы, напряженный и одновременно растерянный вид – он уныло ковырял пальцем оконную раму, потом тяжко вздохнул.

– Я люблю тебя! – вдруг вырвалось у Ники. Неужели она произнесла это вслух?

Артём резко повернулся и метнулся к ней, опустившись на пол у дивана:

– Скажи это еще раз! Пожалуйста!

– Я люблю тебя! – повторила Ника и погладила его по щеке. – Но я старше тебя на тринадцать лет. У нас нет будущего, и ты сам это прекрасно понимаешь. Мы должны расстаться.

– И ты хочешь бросить меня именно сейчас? Когда я остался совсем один? И вокруг меня черт знает что творится? Господи, и зачем только мама умерла…

Артём уткнулся Нике в колени, а она запрокинула голову, пытаясь унять подступившие слезы.

– Тёма, а ты не обратил внимания, что после… после того, как не стало твоей мамы, ты почти перестал называть меня куколкой?

– Что ты хочешь этим сказать? – Он снова взглянул на Нику.

– Ты перестал относиться ко мне как к развлечению и пытаешься… Милый, я не могу заменить тебе мать! И не хочу.

– Я никогда не относился к тебе как к развлечению! Но я понял.

– И еще кое-что…

Ника никак не могла произнести то главное, ради чего, собственно, и затеяла этот разговор – так страшно было услышать от Артёма подтверждение своих догадок. Она собралась с силами и выговорила:

– Девочка-журавлик! Ты влюбился?

Он вспыхнул и беспомощно посмотрел на Нику. Значит, все правда.

– Признайся: в понедельник ты пришел, чтобы…

– Да. Но я не смог. Увидел тебя… и не смог. Мне показалось, что ничего другого и не было, кроме нас с тобой. Вот ты, вот я – настоящий. А остальное – сон, бред, цветное кино. И ведь на самом деле ничего не было, Ника! Я провел с ней всего два дня и одну ночь… Не в том смысле, что мы переспали.

– Я поняла.

– И всё! Только разговоры, взгляды, случайные прикосновения… – Артём вспомнил, как Киви мерила ему давление, и сморщился, словно от боли. – Разве это важно?

– Да, конечно – только разговоры, только взгляды. Только чувства. Два дня, одна ночь. Но ты любишь ее?

– Да! Нет… Не знаю! – закричал Артём. – Не знаю. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, понимаешь? Я был как… чистый лист бумаги. Как пустая флешка. Ничего не помнил, вообще ничего! Это так ужасно, Ника. И она…

– Она записалась, как файл, на твою пустую флешку. Как самый важный файл.

– Потом я вспомнил всё и думал, что это пройдет. Не проходит. Она… Она болит у меня внутри. Как рана. И что с этим делать?

– Какая она, эта девочка? Расскажи.

– Ты действительно хочешь это услышать?

– Да, хочу. Один раз. Чтобы больше к этому не возвращаться. Только… Ты не устал сидеть на полу? Может, перейдешь на диван?

Артём послушно поднялся и сел рядом с Никой – она вздохнула с облегчением: теперь ей не надо было выдерживать прямой взгляд Артёма.

– Сколько ей лет?

– Года двадцать два или двадцать три. Она тоненькая, хрупкая, даже угловатая, но очень грациозная. Волосы рыжеватые, короткие и так смешно топорщатся… как пёрышки! А глаза – цвета гречишного меда. И она очень… очень непростая. Огрызается, дерзит, насмешничает. Защищается, понимаешь? И совершенно не умеет готовить…

– А ты ей нравишься?

– Похоже, что да. Но я не уверен, что у нас вообще что-то получится. С ней трудно. И Кирилл меня уже три раза предупреждал, чтобы я… Ну, не обидел ее ненароком. Они все очень ее берегут. Кирилл сказал, что жизнь сильно ее поломала, и Киви трудно кому-нибудь поверить, а я… – Он опустил голову. – А я первый… кто ей понравился. За много лет.

– Да-а… Ты попал.

– И не говори. Уже даже схлопотал по физиономии. Кирилл мне врезал. Это от него я узнал про твой развод, кстати. Он начал расследование – ну, и в момент все про нас с тобой выяснил. Разъярился, почему я скрыл нашу связь.

– Вон что! То-то мне показалось, что у тебя синяк под глазом.

– Не показалось.

– В общем, ты теперь рыцарь на распутье, да? С одной стороны, куколка, с которой все легко, просто и радостно. Ясно и привычно. С другой стороны, сложная девочка-журавлик, и с ней все трудно и неопределенно. Надо прикладывать усилия, бороться. И неизвестно, что получится.

– Чёрт, как ты меня… размазала! Но всё – правда.

– Артём, я не могу ждать, когда ты определишься. Да ты никогда и не определишься, пока я рядом. И потом, чего ждать? Ну, еще год-два, потом появится еще какая-нибудь девочка. Хватит, я не могу. Меня муж предавал два раза. Я знаю, ты не предашь, но все равно мне будет очень больно. Лучше сейчас, пока я способна пережить это. Я не хочу, чтобы ты возненавидел меня. Не хочу держать тебя насильно. Я тебя отпускаю. Отпусти и ты меня. Просто отпусти.

Артём молчал. Ника чувствовала, что она на пределе – надо как-то заканчивать этот разговор. Эти отношения. Но как, если он колеблется?

– Говоришь, отпустить друг друга? – вздохнул Артём. – Наверное, я не очень умею.

– Учись. И подумай: может, стоит постараться, чтобы у вас с ней получилось? Чтобы стало так же легко и радостно, как было у нас.

– А если не получится?

– Значит, ты встретишь другую девушку, с которой получится. Я не буду запасным аэродромом, не надейся. Умерла так умерла.

– И что, мы даже не сможем видеться? И по телефону нельзя будет поговорить?

– Ну почему? – устало возразила Ника. – Сможем и видеться, и разговаривать. Ты знаешь, где меня найти. Дам тебе домашний телефон, звони, когда хочешь. Я же буду волноваться из-за твоей детективной истории.

– Да, а как же ты? Мы все время говорим только обо мне. Как ты будешь жить?

– Я справлюсь.

Они долго молчали, потом Артём поднял было руку, чтобы обнять Нику, но не решился и робко сказал:

– Прости меня.

– Да не за что. Ты ни в чем не виноват.

– Не виноват… А почему я тогда чувствую себя последней сволочью?

Ника только пожала плечами. Они еще помолчали. Оба не знали, что делать дальше. Ника медленно произнесла, рассеянно глядя в пространство:

– Наверное, мы просто не годимся…

– Для чего? Друг для друга?

– Для случайных связей, для секса без обязательств. Для легких романчиков. Мы слишком серьезны.

Артём с тоской смотрел на Нику – она сидела с ногами на диване, отвернувшись к окну. С болью в сердце разглядывал он свою куколку: белая блузка, черные волосы, нежный изгиб шеи… рука, судорожно вцепившаяся в диванный подлокотник… ноги в черных колготках, изящные маленькие ступни… коленки, едва прикрытые уже сильно помятой офисной юбкой. Артём вспомнил, как когда-то целовал ее коленку, и невольно улыбнулся. Неожиданно для самого себя он произнес:

– Никогда не думал, что способен любить двух женщин сразу.

И тут Ника сломалась: она зарыдала в голос и рванулась с дивана. Но Артём поймал ее и прижал к себе. Ника вырывалась, колотила его в грудь, однако он держал крепко и сам чуть не плакал:

– Прости меня. Прости, прости. Дорогая моя… Прости…

– Я не могу, не могу больше это выносить! – кричала, рыдая, Ника. – Отпусти меня! Пожалуйста… Отпусти…

Но он прижимал все крепче и целовал куда получалось. И вдруг – как в самый первый раз! – их накрыло лавиной. Накрыло и потащило, швыряя о камни. Юбку Артём еще как-то снял с Ники, а блузку уже просто разорвал. Антикварный диван жалобно скрипел, сиденье было довольно узким, но они ничего не замечали – какой диван? Горный склон, обвал, сумасшедшее падение в пропасть! Они любили друг друга с такой яростью, что невольно причиняли боль. А потом долго сидели рядом, опустошенные и измученные. Оба понимали – это всё. Наконец Ника с трудом поднялась и ушла в ванную, встал и Артём. Он долго искал вторую кроссовку, которая потом нашлась далеко под диваном. Вернулась Ника в синем шелковом халате с рисунком из розовых хризантем.

– Ты похожа на японку! – невольно воскликнул Артём. Ему было ужасно неловко, гораздо хуже, чем тогда, когда лавина настигла их на офисном столе Ники.

– Так и было задумано, – ответила Ника и присела рядом с Артёмом, который старательно завязывал шнурки кроссовок. – Ты знаешь, я совсем забыла, о чем хотела с тобой поговорить.

Артём несколько удивился: о чем еще можно говорить? Он осторожно взглянул на Нику – она была бледная и печальная, но пыталась улыбаться. Он не выдержал и поцеловал ей руку, Ника отдернула:

– Не надо. Послушай лучше, что мне пришло в голову. Я все думала про твою странную историю, и мне кажется, что тебе можно больше ничего не опасаться.

– Почему?

– Они упустили свой шанс, эти люди. Похоже, что все дело в наследстве, о котором ты не знаешь, а они в курсе. И явно это очень большое наследство. Иначе зачем им непременно нужен был твой брак с Миленой? Когда ты не поддался ее чарам…

– А знаешь, почему не поддался? Потому что у меня была ты.

– Перестань. В общем, они решили идти ва-банк. Очевидно, поджимало время: скорее всего, завещание должны вот-вот огласить. Они заторопились и действовали топорно. Все пошло не так, как они планировали. То, что они тебе дали… А кстати, выяснили, что именно?

– Пока нет.

– Короче, эта штука подействовала на тебя не так, как должна была. Ты ускользнул из их сетей, да еще связался с полицией. А теперь время ушло, я думаю. Им уже незачем снова к тебе приставать, тем более убивать. Они проиграли. Возможно, в завещании оговорено, что в случае твоей смерти деньги уходят какому-то другому наследнику или вообще на благотворительность. Вот если бы ты женился, Милена осталась бы законной вдовой.

– Ты думаешь, они хотели потом меня убить?

– Или поместить в психушку. Учитывая твои провалы в памяти, это несложно было сделать.

– Да, все логично. Кроме одного: никто не может оставить мне наследство.

– Ты уверен? Вдруг какие-нибудь неизвестные тебе родственники за границей?

– У мамы не было ни сестер, ни братьев. У ее родителей вроде бы тоже. Во всяком случае, мама никогда не говорила ни про какую родню.

– А по линии отца?

– Про отца я почти ничего не знаю. После нас он еще раз женился, кажется, там был ребенок – не уверен, дочь или сын. Отец не оставил бы мне ни копейки. Да он, скорее всего, еще жив. Лет семьдесят пять ему, должно быть. Он старше мамы.

Артём вздохнул. Ника покосилась на него и быстро погладила по плечу – он усмехнулся:

– Спасибо. Ничего, все в порядке.

– Скажи мне, пожалуйста, все данные. Твои, мамины, отцовские. Что знаешь. А я попробую узнать по своим каналам о возможном наследстве. У меня есть связи в Инюрколлегии. И я хотела бы пообщаться с Кириллом, если ты не против.

– Он сам хотел с тобой поговорить.

– Ну вот и хорошо.

Они еще немного поговорили, все больше успокаиваясь, и даже выпили потом по бокалу красного вина – отпраздновали расставание, как с горечью сказал Артём. У самой двери он помедлил, потом взял Нику за плечи:

– Посмотри на меня. Пожалуйста.

Она подняла на него несчастные синие глаза:

– Все нормально, не переживай. Поезжай. Я сейчас допью вино и завалюсь спать. Ты помнишь, где тут метро? Из подъезда сразу направо, потом через сквер…

– Найду как-нибудь. Я позвоню тебе сегодня, можно?

– Контрольный звонок? Ладно. Только не очень поздно, хорошо?

Некоторое время они просто смотрели друг другу в глаза, потом Артём тихо сказал:

– Всегда знал, что ты ангел. – Он поцеловал ей руку и ушел.

Ника вздохнула, постояла немного и пошла на кухню. Выпила еще вина, поела что-то невразумительное, улеглась на диван, поставив телефон на пол, и подумала, что пора бы приобрести кровать, а потом мгновенно заснула, так что, когда позвонил Артём, она с трудом смогла пробормотать:

– Все в порядке, дорогой. Я спю… сплю…

И уронила трубку.

Часть третья

Девочка-«нет»

Сшили девочку наизнанку —

тканно махрятся швы.

К девочке был приторочен ангел,

чтобы ей как-то жить.

Девочка крикнет – порвутся тонко

шовчики у ключиц.

Ангел с крыла достает иголку,

штопает и бурчит:

«Неуберега смотри какая,

ситчик, сыпучий шелк».

Девочка ойкает и вздыхает,

ровно ложится шов…

Светлана Чернышова

Глава 1

Перемена участи

Пока Олеся, Ника и Артём пытались разобраться в собственных чувствах, Кирилл Поляков ломал голову над странной историей Артёма: оперативники довольно быстро нашли таинственную парочку его преследователей – по номеру машины, который удалось разглядеть Катерине. Владельцем оказался Сидоров Константин Михайлович, проживающий в Теплом Стане, причем проживающий именно с той самой Миленой, которую на самом деле звали Людмилой: Людмила Сергеевна Петрова, прописанная в Новгороде, – она уже пятый год жила в Москве и пыталась пристроиться в модельный бизнес. Инкриминировать обоим было вообще-то особенно нечего, кроме отсутствия регистрации у девушки. Милена твердо держалась за версию замужества: Артём не хочет жениться, а Костик просто помогает ей из сострадания. Ну да, конечно! Несмотря на множество мелких несостыковок, история у Милены была очень складная, и опровергнуть ее Артём никак не мог.

Впрочем, Кирилл склонен был ему верить, особенно после беседы с «дамочкой» Артёма, которая, как выяснилось, знала о существовании Милены: Артём ей несколько раз жаловался на приставучую девицу. Бывшая пассия Артёма выглядела бледной – еще бы, только вчера рассталась с любовником, но держалась стойко и произвела большое впечатление на Кирилла. К тому же она поделилась с ним своими идеями по поводу истории Артёма, весьма дельными, не мог не признать Поляков. Но насчет судьбоносной для Артёма пятницы Ника не могла сказать ничего вразумительного, хотя и виделась с Артёмом накануне: своими планами он с ней не поделился.

Заключенный обманным путем брак, скорее всего, удастся аннулировать: служащая загса призналась в получении взятки и к тому же не смогла опознать в Артёме жениха. Оказалось, что Милена рыдала в три ручья, изображая беременную на сносях, а «жених» так и не вышел из машины – валялся на заднем сиденье якобы вдрабадан пьяный. Судя по всему, жениха изображал все тот же Костик. Роль свидетельницы сыграла одна из сотрудниц загса, а свидетелем был – тут Кирилл заинтересовался – некто Залипаев Вениамин Владимирович, который при ближайшем рассмотрении оказался родным дядюшкой «невесты» все из того же Новгорода, где он служил в городском архиве. Новгород возникал в этом деле что-то слишком часто: Милена с дядюшкой оттуда, Артём родился в Новгороде – Кирилл чувствовал, что это неспроста. А Костик, как выяснилось, совсем недавно был сотрудником частного сыскного агентства, владельца которого Кирилл очень даже хорошо знал. Александр Лукьянов, некогда бывший его начальником, а теперь ставший боссом процветающей конторы, слегка удивился интересу бывшего коллеги:

– Зачем он тебе сдался, этот Костик? Пустое место. Я бы его и так уволил, да он сам ушел.

– А что, не справлялся?

– Раздолбай, каких мало. Институт бросил – а ведь на юрфаке учился. Все клялся, что восстановится, да куда там. Он и двух лет у меня не проработал.

– А можно посмотреть дела, которыми он занимался?

– Смотри, не жалко. Два дела всего и было, одно завершено, другое зависло. Боюсь, так и не разгребем, уж больно давняя история.

Кирилл полистал дела, завершенное отложил, а над вторым задумался: интересно. Очень интересно. И как хорошо вписывается в версию этой Артёмовой дамочки. Ладно, после Нового года придется заняться этим делом вплотную. Хотя… Кое-что, пожалуй, можно и сейчас сделать. И Кирилл рассказал Лукьянову историю Артёма. Александр почесал затылок:

– Да, видно, недооценил я Костика. Но все равно у него ничего не вышло.

– А ты не можешь еще раз заслать в Питер кого-нибудь потолковее? Пусть проверит как следует. Будем сотрудничать, ты не против?

– Я только за. Ты подумай, какой поворот неожиданный. А я уж махнул рукой на эту историю – тридцать с лишним лет прошло, разве найдешь человека, про которого ничего не известно, кроме даты и места рождения. А тут ты мне его на тарелочке преподносишь! Если это он, конечно. Фамилия-то другая. Надо бы проверить.

– Давай я тебе пришлю Артёма? Расспросишь его, экспертизу сделаете. А то мне некогда этим заниматься, да и с какой стати? Ничего не понятно, никакого дела не заведешь. А тебе прямая выгода. Глядишь, и мне что-то перепадет…

– Внакладе не останешься.

Лукьянов после ухода Кирилла еще раз просмотрел дело и решил сам съездить в Петербург. Пару лет назад с агентством связался заказчик из Америки и попросил разыскать мужчину, появившегося на свет в одном из роддомов Новгорода 22 марта 1975 года. Предположительно у него должны быть серые или голубые глаза, светло-русые волосы, высокий рост и первая группа крови. Если человек будет найден, потребуется генетическая экспертиза. Как намекнул заказчик, речь идет о приличном наследстве, и Лукьянов предположил, что биологический отец разыскивает своего сына от любовницы.

Начали они с новгородского архива и определили возможных кандидатов в наследники, охватив даже несколько больший период – на всякий пожарный случай. В результате выявилось восемь кандидатов, подходящих по всем параметрам. Постарались найти и прежний персонал: вдруг кто-то в курсе проблемы. Нашлась медсестра, работавшая теперь терапевтом все в том же Новгороде, и главврач, переехавший в Петербург. Медсестра ничем не помогла: в 1975 году ей было всего двадцать, и она мало что знала о происходившем в роддоме. На бывшего главврача возлагалось больше надежд, но Костик написал в отчете, что главврач находится в полном маразме и совершенно бесполезен для расследования, поэтому все силы агентства были брошены на проверку кандидатов. Артёма Бахарева в их списке не было, зато никак не находился Артём Поздняков, родившийся как раз 22 марта – сын того самого главврача Позднякова Виктора Сергеевича.

Приехав в Петербург, Лукьянов сразу отправился на восьмую линию Васильевского острова, где последние годы проживал Поздняков. Дверь открыла невысокая худая женщина с бледным и мрачным лицом, оказавшаяся второй женой Виктора Сергеевича. Она с подозрением оглядела сыщика, но в квартиру впустила, придирчиво изучив удостоверение:

– Так ваш же сотрудник летом приезжал, все записал. А теперь и спрашивать некого: умер мой изверг. Отмучилась я.

– Умер! Когда же?

– В июле.

– И что он рассказал моему сотруднику?

– А вы не знаете?

– Дело в том, что сотрудник оказался нерадивым и не предоставил отчета, а сам уволился. Вот и приходится по второму разу проверять. Вы уж простите, ради бога.

– Так и я не знаю. Они за закрытой дверью беседовали, меня не посвящали. Мое дело маленькое – принеси, подай, пошла вон.

– А от чего умер Виктор Сергеевич?

– От старости. Ему семьдесят девять исполнилось. Ну, и сердце слабое, конечно. А лечиться не хотел: никаких таблеток. Боялся, что отравлю.

– А с головой у него как было?

– С головой? Да псих он последний! Всю жизнь таким был. Параноик. А так… Все помнил, обо всем рассуждал. Чуть что – молчи, дура, понимала б чего! Так он со мной разговаривал. Спасибо, ослабел к старости, а раньше-то и руку на меня поднимал. Чтоб ему на том свете черти накостыляли столько, сколько он нам с сыночком тумаков отвесил за всю жизнь.

– Да, похоже, тяжело вам пришлось. Сочувствую.

– А когда женихались, уж такой Мёд Сахарович был. Я и разомлела, дура. Влюбилась. И то сказать: взрослый человек, уважаемый, обеспеченный. На двадцать лет меня старше. А я – девчонка глупая, провинциальная. Училище медицинское окончила, замуж выскочила, развелась. Ни кола, ни двора, ребенок на руках. А тут он… Квартира, машина! Цветы, рестораны! Ну, и согласилась. А потом началось: не так взглянула, не туда села. Все любовниками меня попрекал – какие любовники? Откуда им взяться? Сначала трепетала от любви к нему, потом от страха. И сына-то моего изуродовал. От него я рожать не стала – ума хватило.

– А что с вашим сыном?

– Что-что… Наркотики, известно, что. Бьюсь-бьюсь, а все без толку.

– Да, это горе. Значит, говорите, в июле Виктор Сергеевич скончался?

– Ну да, как ваш человек с ним поговорил, так он совсем с катушек слетел. Нервный такой стал, дерганый. Приступы через день. Потом тот еще звонил мужу. Не знаю уж, о чем говорили, только мой аж побелел весь. «Скорую» пришлось вызывать. Оклемался, начал писать что-то. Напишет и разорвет в клочки. А потом велел мне письмо отправить. Ну, я снесла, в ящик кинула. На московский адрес письмо.

– Не посмотрели кому?

– Жене бывшей, кому ж еще. Ксении. Он ее чуть не каждый день поминал, все расписывал, какое это сокровище было, не мне чета.

– А почему ж он с ней развелся, если сокровище?

– Так она от него ушла! Говорил – изменила, ребенка в подоле принесла. Все мы, мол, одинаковы: бабья натура подлая – все суки. Она изменила, а я за нее расплачивалась.

– А ответ он получил на свое письмо?

– Нет, не дождался. Отправила я двадцатого, а через неделю он помер. Я в магазин вышла, вернулась – а уж и не дышит. Легкая смерть мерзавцу досталась. Нет бы рак, чтобы от боли мучился. Мерзавец, всю душу мне искорежил.

Лукьянов вышел из квартиры Позднякова с тягостным чувством: жену, конечно, было жалко – но какого черта она жила с таким уродом? Да, интересная складывается картинка. Поскольку от Милены толку не было никакого – она только хлопала ресницами и строила из себя полную дурочку, твердо держась за версию «поматросил и бросил», Поляков с Лукьяновым насели на Костика, стараясь вытрясти из него хоть какие-нибудь сведения. Сначала Костик упирался, но, когда Кирилл пригрозил посадить его за покушение на убийство, раскололся.

– Какое покушение? О чем вы вообще? Ничего не знаю!

– В кафе «Гусарская баллада» ты был, официанты тебя вспомнили. А Милену вообще забыть трудно. Кто именно из вас подсыпал потерпевшему эту гадость, мы вряд ли выясним, но что подсыпали, это точно.

– Какую еще… гадость…

– Не думали, что кто-то начнет проверять, да? А мы вот проверили. Вы использовали снотворное лекарственное средство из группы имидазопиридинов. Среди побочных эффектов отмечена кратковременная амнезия. И потерпевшему его столько зафигачили, что не только память потерять мог, а вообще окочуриться. Счастье, что его вырвало в туалете! И что будет, Костик, если мы у тебя тщательный обыск проведем, а? Все обнюхаем, не думай. И наверняка найдем этот препарат. Достаточно малейшей крупинки. Лекарство вы использовали редкое, дорогое. Тетушка поспособствовала, да? Она же у тебя фармацевт.

Костик, побледнев, смотрел на Полякова испуганными глазами – Кирилл так и видел, как крутятся шестеренки у него в мозгу: как бы выйти из этого дела без потерь? И Поляков бросил ему спасательный круг:

– Неужели ты это сам все придумал, Костик? Умен, брат, ничего не скажешь. Однако промашка вышла. Жалко, да? Мимо таких денег пролетели. И сядешь теперь по полной.

– Нет! Это не я! Это всё они. Милена с дядей Веней. Это они меня подбили.

И дело сразу пошло веселее: Костик с Миленой заговорили, обвиняя друг друга во всех смертных грехах. Особенно ярилась Милена – судя по всему, характер у нее был сильный, не чета Костику. Разыграть историю с женитьбой придумал дядя Веня – собственно, с ним первым Костик и познакомился в нижегородском архиве. Познакомился, разговорился, наболтал лишнего, а когда тот предложил прикарманить наследство с помощью своей племянницы, призадумался:

– А вдруг он не клюнет?

– На Милену не клюнет? Да ты что! Это ж секс-бомба! Я сам, грешным делом… Эх, если б она не была моей племянницей, я бы… Ты только найди этого парня, а там посмотрим. Главное, успеть вовремя. Не клюнет, скажет тоже…

Но первым на Милену клюнул сам Костик, и дальше они с дядей Веней уже вертели им как хотели. Костик принялся активно искать «этого парня». А когда поговорил с Поздняковым, задумался. Старик был, конечно, слегка не в себе, но похоже, что именно его ребенка и разыскивали американцы. Вернее, ребенка его первой жены, Ксении Ильиничны Бахаревой.

– А-а, сссука, – злобно прошипел Поздняков, сообразив, в чем дело. – Так и не призналась. Но я знал, знал, что не мой ребенок.

И вдруг рассмеялся, да так, что пришлось звать его жену, которая прибежала с лекарством.

Костик сам не знал, что заставило его, уходя, прихватить расческу с налипшими седыми волосами – шевелюра у старика была богатая, и он все время расчесывал густые волосы, любуясь на себя в зеркало. Хотя Костик не имел доступа к материалам дела, он сумел влезть в сейф Лукьянова и скопировать все документы, среди которых был и генетический профиль американцев – родителей и сына.

Когда Костик нашел в Москве Артёма Бахарева, Милена раздобыла несколько волосков для экспертизы – Артём потом вспомнил, как она подошла сзади и прижалась к нему грудью, пока он сидел за ее компьютером. Она зацепилась застежкой молнии на кофточке за его волосы и, выпутываясь, выдрала ему порядочный клок. Константин отдал все на экспертизу, а получив результаты, обомлел: дело оказалось еще интереснее, чем он думал. Он позвонил Позднякову – тот хотел знать адрес бывшей жены, а потом не выдержал и задал пару вопросов по существу: уж больно дикая история вырисовывалась! Милена потом чуть его не прибила:

– Какого черта ты все растрепал, придурок?

– Да ладно!

– Что – ладно? А если он встрянет в это дело?

– Не встрянет, ему сто лет в обед, песок сыплется.

– Песок сыплется… Так и врезала бы! Держи рот на замке, понял?

Да, история была невероятная. Поляков с Лукьяновым проверили все, что могли, и связались с американским поверенным. Теперь надо было рассказать Артёму, но Кирилл не рискнул просвещать его в одиночку и договорился с Никой, которая активно им помогала, используя свои связи в Инюрколлегии и в Штатах, где у нее было несколько хороших знакомых адвокатов, бывших сокурсников. Так что в один прекрасный день Ника с Кириллом без предупреждения заявились к Артёму домой – тот удивился:

– О! Какие люди! Как это вы вместе оказались?

Удивился, но и обрадовался: Нику он не видел с прошлого года и страшно соскучился. Но Ника, как и Поляков, выглядела что-то уж очень серьезной, и Артём встревожился:

– Случилось что?

– Ты только не волнуйся, – сказал Кирилл, а Ника улыбнулась и закивала: – Все хорошо, все живы, просто мы наконец прояснили твое дело.

– Да ты что? Ну, рассказывай!

– Я начну издалека. Все началось в Нижнем Новгороде…

В одном из роддомов Новгорода 22 марта 1975 года родился мальчик. Назвали его Сашенькой: Александр Михайлович Нейман. Родители его – Михаил Петрович и Инна Сергеевна – были физиками, работали в местном отделении РАН. Через шесть лет они переехали, сначала в Израиль, потом в Соединенные Штаты. Их мальчик оказался очень способным – досрочно получил диплом бакалавра в Стэнфордском университете, имел стипендию от Национального научного фонда США, стал ученым и предпринимателем, занимаясь интернет-технологиями и уже к двадцати пяти годам заработал свой первый миллион.

А потом случилось несчастье – он тяжело заболел, потребовалась пересадка костного мозга, и тут выяснилось, что его родители не могут быть донорами, потому что… они вовсе и не его родители! Генетическая экспертиза четко показала, что Саша никак не может быть их сыном. Это оказалось потрясением для всех, особенно для матери, у которой случился нервный срыв. Александру все-таки нашли донора, и он прожил еще пару лет. Все это время родители вели поиски своего настоящего сына: они сразу подумали, что ребенка случайно подменили в роддоме. Но расследование длилось слишком долго, и всё безрезультатно. Сначала умер Александр, и мать, находившаяся в глубокой депрессии, покончила с собой. Отец еще продолжал заниматься розысками, завещав продолжить их после своей смерти, – в течение года. Если биологический сын найдется, то он получает все наследство, довольно большое, несмотря на то что часть денег Александр выделил на научные гранты и стипендии. Если не найдется – все уходит на благотворительность.

– Надо же, – сказал Артём. – Потрясающая история. Прямо для кино. А ко мне-то какое отношение имеет?

– Артём! Это ты – потерянный ребенок! Вернее, подменённый, – сказала Ника, с состраданием глядя на Артёма. Он нахмурился:

– Почему я?

– Ты же помнишь про генетическую экспертизу? Ну вот. Она всё подтвердила. Нейманы твои родители, а ты на самом деле Александр Михайлович Нейман. Только непонятно, как это вообще могло произойти. Твой отец… то есть… Поздняков – он же был главврачом! Неужели медсестры могли быть настолько небрежны, чтобы перепутать ребенка… глав… врача… Артём! О господи…

Артём вскочил – смотреть на него было просто страшно, и Кирилл тоже встал – на всякий случай.

– А-а! Мерзавец! – заорал вдруг Артём и заметался, круша все на своем пути.

Кирилл с Никой кинулись за ним, пытаясь удержать, но бесполезно: Ника даже не могла представить, что Артём способен на такую ярость. – Сволочь! Какая же сволочь! Это он все сделал, он! Специально! Я убью его! Где он живет? Ты же знаешь, скажи. Я убью этого гада! По стенке размажу! Убью…

Кириллу удалось наконец схватить Артёма и встряхнуть. Тот сразу перестал бушевать, сел на пол и зарыдал, закрыв лицо руками. Ника присела к нему и обняла:

– Успокойся, дорогой, успокойся. Мы всё понимаем, это такое потрясение для тебя.

Артём глухо произнес:

– Я все равно его убью.

– Тёмочка, он уже умер.

– Умер? Когда?

– Этим летом. Буквально за неделю до смерти твоей мамы… Ксении Ильиничны.

– Артём, послушай, – встрял Кирилл, который благодарил бога, что догадался взять с собой Нику: один бы он точно не справился. – Поздняков послал вам письмо перед смертью – ты, случайно, не находил? Вдруг там какие-то разъяснения есть?

– Письмо… Нет вроде бы.

Артём слегка успокоился – поднялся и пересел на стул. Ника пошла за ним – обняла и стала гладить по голове, а Артём перехватил ее руку и поцеловал. Кирилл отвернулся.

– Когда, ты говоришь, он письмо послал? – спросил Артём.

– Двадцатого июля. Недели две шло, должно быть. А умер двадцать восьмого.

– А мама умерла четвертого августа. Неужели… Что же он там написал? Куда мама могла деть письмо? Чёрт, я же все выбросил, когда ремонт делал. Хотя… Ее дневник остался. Вдруг там что-то есть? Правда, она так плохо писала в последнее время: руки не слушались, и слова забывала. Почерк совершенно неразборчивый. Сейчас!

Артём вскочил – нашел дневник в книжном шкафу и отдал Нике.

– Посмотри ты, я не могу.

Ника полистала общую тетрадь – да, каракули! Бедная Ксения Ильинична… Последняя страница была вообще нечитаема: строчки находили одна на другую, слова обрывались. Но в самом конце тетради действительно лежало письмо.

– Прочтите вы с Кириллом, я не вынесу. Потом расскажете. А я пойду чай сделаю.

Кирилл с Никой, сидя рядом на диване, внимательно читали письмо Позднякова, а дочитав, переглянулись.

– Он, наверное, сумасшедший. В голове такое не укладывается, – сказала Ника.

– Да, явно больной, – кивнул Кирилл.

– А, так я был прав? Его рук дело? – усмехнулся Артём, который, поставив чайник, потихоньку прибирался в комнате, ликвидируя последствия своего буйного припадка. – Он что, обо всем рассказал в письме?

– Понимаешь, этот Костик, чтоб ему пусто было, зачем-то сообщил Позднякову, что Александр Нейман его сын. Похоже, Поздняков вбил себе в голову, что жена ему изменила, и всю жизнь был в этом уверен, а тут такое, – сказал Кирилл, внимательно глядя на Артёма: как бы опять не сорвался. – Но письмо очень невнятное. Если не знать ничего, то вообще выглядит полным бредом. Совершенно непонятно, зачем он поменял детей. Такая своеобразная месть якобы изменившей жене? Но в чем смысл, если она не догадывалась?

– Бедная, бедная мама! – с горечью произнес Артём. – Она так его боялась – всю жизнь вздрагивала, если кого похожего видела. А я ненавидел. Какая жалость, что он сам умер. Я так мечтал отомстить. За все наши мучения. Сволочь! Параноик проклятый. Чтоб он в аду сгорел! Он же убил маму этим письмом! Взял и убил. Она такая хрупкая была, нежная. Я ужасно ее любил. А она во мне просто души не чаяла. И вот, пожалуйста – я не ее сын! И кто я теперь? Александр Нейман? И никого, никого не осталось близких. Никого…

Артём замолчал. Рассеянно глядя в пространство, молчали и Кирилл с Никой: а что тут скажешь? Наконец Артём вздохнул:

– Ну что? Пойдем выпьем чаю? Или чего покрепче? Только водки у меня нет, ты уж прости, Кирилл.

– Да ладно, ничего, я и твоей отравы выпью.

Они переместились на кухню – на всех троих вдруг напал зверский голод. Засиделись они надолго, уговорив две бутылки красного вина, и Артём постепенно рассказал все, что знал о жизни матери…

Родители Ксении Ильиничны Бахаревой пострадали по печально известному «делу врачей» – хотя обоих освободили в июне 1953 года, ее мама так никогда и не оправилась от пережитого и через пару лет скончалась, а отец ненадолго пережил любимую жену. Ксеничку воспитывали дальние родственники, а Виктор Поздняков, за которого она так необдуманно вышла замуж в двадцать три года, был одним из учеников ее отца, известного педиатра. Впрочем, ухаживал он очень даже красиво и пылко, так что скромная и робкая Ксеничка была просто ослеплена. Ксения выросла совершенной красавицей – еще бы, такое смешение кровей! Отец – из обрусевших немцев, породнившихся с армянами, мама – еврейка с примесью польской крови. Стройная, грациозная, с пышной копной темно-каштановых волос и нежным взглядом карих глаз, Ксеничка казалась такой несовременной, такой изысканной и хрупкой, что вызывала у любого мужчины желание защищать, нежить, баловать и носить на руках. Поначалу Виктор так и поступал. Но довольно скоро проявилась его паталогическая ревность. Оказалось, что он подозрителен, жесток и скор на расправу: все время следил за женой, упрекал в несуществующих изменах, воспитывал из нее идеальную жену и хозяйку, попрекая за малейшее упущение – достаточно было пересоленного борща или криво висящего полотенца, чтобы разгорелся скандал.

Когда Поздняков первый раз ее ударил, Ксения так удивилась, что даже не заплакала: молча смотрела на него, думая, что он сейчас кинется просить прощения. Причина ссоры была ничтожная, как ей казалось: улыбнулась пару раз гостю, которого сам муж и пригласил, что такого? Но это ей так казалось, а муж выстроил целую теорию вокруг этих несчастных улыбок, и Ксения никак не могла оправдаться, не очень хорошо понимая, в чем, собственно, ей надо оправдываться. Тогда он ударил еще раз, сильнее, а когда жена упала, схватил ее за волосы и стал тыкать лицом в пыльный ковер, изрыгая ругательства. В конце концов она просила прощения неизвестно за что, а Виктор нежно залечивал ее синяки и царапины. Но сначала взял ее прямо на этом ковре – грубо, зверски, унизительно.

Всю ночь Ксеничка не спала – думала. Она понимала, что надо бежать, но куда? Вырастившая ее тетушка недавно скончалась, своей жилплощади у Ксении не было. Но Виктор с утра был так ласков и обходителен, так ухаживал за ней – принес завтрак в постель, помогал одеваться, вызвал такси – до школы, где Ксения работала, было далековато. Вечером ждал ее на крыльце школы с огромным букетом роз, подарил серьги с рубинами, купил к чаю ее любимые миндальные пирожные. И Ксения осталась. Он продержался почти месяц, а потом, привязавшись к письму, которое прислал ее бывший сокурсник, избил так, что пришлось взять больничный. «Упала с лестницы», – сказала Ксения, не поднимая глаз. Врач скептически покачал головой, но не возразил. Сколько он видел таких несчастных женщин, «упавших с лестницы»!

А потом выяснилось, что она беременна. Ксения думала, муж обрадуется и успокоится – не тут-то было! Сначала все шло хорошо, но, когда она была на седьмом месяце, Виктор заявил, что ребенок не от него. И тут-то начался настоящий ад, который продолжился и после рождения сына. Ксения терпела: а что оставалось делать? Куда ей бежать, кому она нужна – с ребенком? Она долго не замечала, как Виктор издевается над мальчиком – он был хитер, а малыш никогда не жаловался. Но однажды увидела на коже Тёмы странные круглые пятна – это что, ожоги? Она долго выспрашивала у сына, что случилось, и Тёма не выдержал: оказалось, Виктор гасил о его руку сигареты.

Ксению охватила такая сильная ярость, что она затмила весь ее ужас перед этим человеком. Она кинулась к мужу и устроила скандал. Тот изумился, никак не ожидая от кроткой и послушной жены подобного бунта. Расправа последовала тут же, но никто из них не ожидал, что вмешается ребенок: пятилетний Артём прыгнул на мучителя и вцепился ему в руку зубами и ногтями. Виктор отшвырнул мальчика, тот ударился виском о подоконник, потерял сознание. Вызвали «Скорую», Ксения уехала с сыном в больницу, и больше они домой не вернулись. Сначала скрывались у друзей, потом переехали в другой город, еще раз переехали и, наконец, перебрались в Москву.

Ксении Ильиничне удалось устроиться дворником и получить служебную квартиру, так что Артём смог пойти в школу. Тёма помогал маме как мог – подметал вместе с нею двор, чистил снег, у него даже была собственная алюминиевая лопата, почти как настоящая. Намерзший на асфальте лед мама колола сама – лом был слишком тяжел для маленького помощника. Зато он убирался дома, ходил в магазин, мог почистить и сварить картошку, сделать яичницу. Единственное, что маме случайно удалось сохранить от прежней жизни, была истрепанная кулинарная книжка Елены Молоховец, по которой Тёма учился читать – и готовить.

Ольга Петровна их спасла. Она работала завучем в школе, где учился Артём, и жила неподалеку, так что часто видела, как мальчик помогает маме прибирать двор. Ольга Петровна была удивительным человеком и педагогом от бога. Маленькая, худенькая, но совершенно несгибаемая, она прошла войну санинструктором, попала в плен, бежала – потом лагеря. Потеряла мужа, дочь. И она пригрела эту странную парочку: «маленького рыцаря» и его прекрасную маму: сын явно чувствовал себя главой семьи и все время опекал свою Ксеничку. Ольга Петровна смогла устроить Ксению Сергеевну в школу по специальности – учителем словесности, как она выражалась, потом даже прописала их к себе. Тёма и Ксеничка отогрелись около Ольги Петровны. Первое время женщины много разговаривали, даже по ночам: Ксении надо было выговориться. Так что Тёма невольно услышал многое из того, что мать от него скрывала. Услышал и запомнил. Мальчик спал плохо, часто кричал во сне. Ольга Петровна приходила, садилась рядышком, гладила его по спине – «по крылышкам», и что-нибудь рассказывала. Так что бабушка из нее получилась настоящая. Но учителем была строгим – Тёма успел у нее поучиться. Математику преподавала. Дисциплину в классе крепко держала: ей стоило только бровью повести – и всё…

– А он нас и в Москве нашел, – тяжко вздохнув, сказал Артём. – Мы еще на старой квартире жили. Пришел, но наткнулся на Ольгу Петровну. Уж не знаю, что она ему сказала, но больше мы о нем не слышали. Даже не представляю, что с нами было бы, если б не Ольга Петровна.

Они долго молчали, осмысливая услышанное, потом, пока Артём суетился по хозяйству, Поляков выбрал минуту и тихо сказал Нике:

– А вы не могли бы подольше побыть у Артёма? А то мне скоро бежать надо. Одного его как-то страшно оставлять.

– Да я думала. Но боюсь, не захочет – вы же его запугали, что любой шаг в сторону карается расстрелом.

– Я запугал? Ну да, верно. Ладно, я сам ему скажу.

И сказал, когда прощались в коридоре. Артём вытаращил глаза:

– Это ты мне предлагаешь? Ты? Ты же всю плешь мне проел своими нравоучениями!

– И был не прав, признаю. Все это не мое дело. Ты мальчик большой, сам разберешься. Что тут у вас будет – или не будет, меня не касается. Клянусь, что Олеся ничего не узнает. Я ж понимаю, как тебе тяжело сейчас.

– Спасибо тебе, брат. За все спасибо.

Они обнялись.

– Держись. У тебя теперь новая жизнь начинается.

– Слушай, а мне что, придется имя поменять?

– Не думаю. Впрочем, завтра поверенный приезжает, у него все и спросим. Ты, кстати, не хочешь узнать, сколько тебе денег досталось?

– И сколько?

– Точную сумму, конечно, тебе поверенный скажет. Но Александр Нейман до болезни стоил десять миллионов.

– Сколько? Ты меня разыгрываешь!

– Нет. Можешь сам в Интернете посмотреть. Конечно, последние годы им тяжело дались – вряд ли медицинская страховка могла покрыть все расходы на лечение. Еще он много оставил университету. Но думаю, что миллиончика четыре тебе обломится. Так что поздравляю.

– Кирилл! О чем ты говоришь? Да я бы сто миллионов отдал, лишь бы все были живы. Кроме Позднякова, конечно. Правда, что ли, имя поменять? Не хочу носить его отчество…

Пока мужчины прощались, Ника сидела в комнате на диване и читала досье Нейманов, которое оставил Поляков.

– Смотри, – сказала она вошедшему Артёму. – Мне кажется, ты на отца похож. На Неймана. Хотя и от мамы что-то есть.

Артём присел рядом, посмотрел фотографии, а потом растянулся на диване, положив голову Нике на колени. Она горько вздохнула и привычным жестом взъерошила ему волосы, погладила по голове, по спине. Глаза ее были полны слез, и Ника запрокидывала голову, стараясь загнать их обратно.

– Ты знаешь, – прошептал Артём, – такого чувства потери не было, даже когда мама умерла. Представляешь? Я их вообще не знал, чужие люди, а тоска мучительная. Нестерпимая. Так хочется увидеть их, поговорить. И невозможно. Какое-то глобальное одиночество. Смешно, но я чувствую себя инопланетянином. Потерялся на чужой планете…

– Ты не один. У тебя есть я, есть Кирилл. И вся ваша компания. Ты только подумай, ты же теперь сможешь поехать в Париж! На эти кулинарные курсы. Как они называются?

– «Кордон Блю». И правда! Знаешь, я понял: мне надо перезагрузиться. Поменять программу. Нет смысла думать о прошлом, его не изменишь.

– Правильно, надо думать о будущем. Кстати, а как у тебя дела с Журавликом?

– Нет. Я не могу сейчас об этом говорить.

– Прости, дорогой.

Они еще помолчали, потом Ника, склонившись к Артёму, прошептала:

– А хочешь, я тебя утешу?

– Да, – выдохнул Артём ей в колени. – Да. И провались оно всё к черту!

Недели через три Артём настолько пришел в себя, что даже затеял обещанный когда-то «царский обед». Первыми пришли три подруги – Кирилл, как всегда, опаздывал, а Лёша-Пифагор опять был за границей, на сей раз в Японии. Катерина с Ирой-Наполеоном отправились осматривать квартиру, а Артём и Киви зависли в прихожей – они не виделись почти полтора месяца, потому что Киви уезжала в археологическую экспедицию. До этого она все отпуска проводила дома, наслаждаясь свободой и одиночеством, пока родители отдыхали где-нибудь в Турции. Или оставалась сторожить зверье Наполеона, когда та отправлялась в очередной тур по Италии или Швейцарии, – Лёша, который зарабатывал гораздо больше их всех, вместе взятых, не жалел денег на сестру. Он был готов заплатить и за Олесю, но она не соглашалась: еще не хватало! Но коллегам по работе как-то удалось уговорить Киви, и она второй год ездила под Зарайск.

Впрочем, Артём был этому только рад: столько навалилось дел и переживаний в связи с обрушившимся на него наследством. Правда, Киви уже неделю как приехала, а Артём позвонил ей только вчера. Боялся, честно говоря. Но, увидев наконец своего Журавлика, так и расплылся в улыбке. Она очень сильно действовала на Артёма, и он мгновенно забывал обо всем: видел только Олесю, ее медовые глаза и тонкие руки в бисерных браслетах. Неизвестно, сколько бы они так простояли, но тут появился запыхавшийся Кирилл, мгновенно оценил обстановку и быстро проскользнул на кухню, не сказав ни слова. Весь вечер он поглядывал на Артёма и Олесю и окончательно укрепился в своих предположениях, которые сделал, когда наблюдал вместе Нику с Артёмом: именно Ника любит, а Артём принимает ее любовь. Но здесь было ровно наоборот: Артём был настолько поглощен Олесей, так настроен на нее, что почти ничего вокруг не замечал. А Олеся… Олеся! Да, трудно им придется.

Когда Киви курила на балконе, Поляков вышел к ней:

– Привет, сестрёнка.

– Да вроде уже здоровались.

– Как жизнь?

– Нормально.

– Нормально – это хорошо. А как у вас дела с Артёмом?

Киви пожала плечами.

– Понятно. Чёрт, никогда не видел, чтобы мужик так влюблялся. Просто крышу снесло.

Олеся покосилась на Кирилла и покраснела.

– Да и ты, как мне кажется, к нему неравнодушна, а, сестрёнка?

– Да, – тихо ответила Киви. – Неравнодушна. Что мне делать, Кирилл? Скажи.

Она посмотрела на Полякова, и у того болезненно сжалось сердце: столько было в ее карих глазах беспокойства и тревожного ожидания.

– Ну что ты, малышка? Из-за чего столько переживаний? Вы любите друг друга, это ж счастье. Что вам мешает?

– Но ты же знаешь.

– Ну и что? Расскажи ему – и все. Он нормальный мужик, он поймет.

– Поймет? – горько усмехнулась Олеся. – Этого ни один мужчина не поймет, никогда.

Она ушла, а Кирилл с досадой покачал головой: кой черт дернул его вести душеспасительные разговоры! Не его это дело. Пусть бы Катерина с ней поговорила – больше толку было бы. Эх, горе. А Олеся вернулась к столу, и Артём тут же сел рядом – ее опять словно обдало теплой волной. Она сама не ожидала, что так сильно соскучилась за эти полтора месяца. Как мучительно ей хотелось прислониться к нему, положить голову на грудь, обнять! И как страшно было это сделать. Когда расходились, Артём тихо сказал:

– Может, останешься?

Олеся вспыхнула и взглянула на него с ужасом – Артём тут же пошел на попятный:

– Я пошутил. Просто шутка. Давай завтра сходим куда-нибудь?

– Я не могу завтра, – жалобно произнесла Олеся. – У отца день рождения.

– Ну в понедельник вечером? Чёрт, я в понедельник сам не могу… Может, в следующую субботу?

– Хорошо! Знаешь, я хотела тебя позвать в Измайлово. Там выставка бисера. Давай сходим?

– Ладно, бисер так бисер.

Артём был счастлив. Ничего, он как-нибудь доживет до субботы. А Олеся привстала на цыпочки, быстро чмокнула его в щеку и убежала. Но ничего хорошего из их субботнего свидания не получилось: маленький экспозиционный зальчик они осмотрели очень быстро, а потом просто гуляли по Измайловскому острову.

– Хочешь, на лодочке тебя покатаю? – спросил Артём, когда они шли вдоль одного из прудов – там как раз проплывал ялик с тремя хохочущими девушками.

– На лодочке! А ты умеешь грести?

– Да нет вообще-то. Но это, наверное, нетрудно. Вон, девица гребет, видишь?

Но оказалось, что за лодкой надо было идти на тот берег, и они заленились. Тут Олеся увидела шатровую иву и помчалась к ней. Необычное дерево привело ее в полный восторг:

– Тём, посмотри, какие ветки! А листочки!

Тёма шагнул к ней в шатер, и, увидев выражение его лица, Олеся поняла: сейчас поцелует. Ее сердце так и ухнуло в пятки – она прислонилась к стволу, нервно улыбнулась и закрыла глаза. Артём обнял ее, погладил по щеке, по голове и, ухватив ладонью затылок – чтобы не вырвалась! – поцеловал. Олеся никак не ожидала того, что с ней произошло: она сразу растаяла, словно растворилась в этом долгом и страстном поцелуе. Забыла себя совершенно.

– Милая моя… Журавлик…

Голос Артёма был необычайно нежен, и Олеся вдруг вспыхнула: он догадался, что с ней происходит! Какой стыд! Она независимо дернула плечом и попыталась отодвинуться от Артёма, который не отпускал и заглядывал ей в лицо.

– Не смотри на меня! Пусти!

Олеся вырвалась и быстро пошла вперед к Горбатому мостику, Артём за ней. В полном молчании они дошли до метро, а в вагоне слегка пришедшая в себя Олеся говорила исключительно о бисере, не давая Артёму вставить ни слова. Да он, впрочем, и не пытался, печально глядя на неестественно оживленную Олесю. Простились они совсем как чужие – Артём даже не пытался поцеловать ее в щеку на прощание, как обычно. А когда позвонил на следующий день, Олеся разговаривала с ним очень холодно. Артём пребывал в полном недоумении, совершенно не понимая, что делать дальше. И почему им так трудно? Олеся ведь ответила на его поцелуй – там, под ивой! Да еще как ответила! Только он воодушевился – и пожалуйста. Такое ощущение, что их отношения все время зависают, как испорченный компьютер.

Но через пару недель после измайловского поцелуя компьютер их отношений вдруг заработал снова. Артём вышел из кондиционированной прохлады офиса на крыльцо и поморщился от жары и духоты. Домой ему не хотелось: там ничто не отвлекало от навязчивых размышлений о собственной судьбе. «Чем бы таким заняться? – думал Артём, стоя на крыльце. – Может попробовать еще раз увидеться с Олесей? Взять и рвануть сейчас к ее музею!» Он вздохнул, рассеянно огляделся по сторонам и обомлел – прямо напротив него, на низеньком железном заборчике, ограждающем газон, сидела настоящая живая Олеся. Артём ахнул и метнулся к ней – одним прыжком, как ему показалось. Он с огромным трудом удержался, чтобы с ходу не стиснуть ее в объятиях, и с жадностью оглядел угловатую фигурку Журавлика в мешковатых серых брюках и черной рубахе: как всегда взлохмаченная, какая-то бледненькая, большие темные очки закрывают пол-лица, как забрало.

– Привет. Это я, – произнесла Киви, нервно улыбнувшись.

– Я догадался.

– Вот, пришла.

– И правильно сделала. Как я рад тебя видеть. Целый день думал о тебе, правда. Может, ты снимешь очки?

Киви послушно сняла очки и запихнула их в кармашек рюкзачка, но головы так и не подняла. Артём осторожно взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя:

– Ну-ка… О-о, как все запущено!

Ее глаза были полны слез. Артём притянул Олесю к себе и обнял, она прижалась, сцепив руки за его спиной, и всхлипнула:

– Мне было так плохо без тебя…

– Мне тоже.

– Я скучала.

– Вот видишь, какие мы с тобой: вместе тесно, а врозь скучно, да?

– Похоже…

– Эх ты, барбосик.

– Почему это я барбосик?

– Уродилась такая.

– А ты говорил – журавлик?

– Журавлик и барбосик. Одно другому не мешает.

– Ты тогда обиделся на меня? В прошлый раз?

– Нет, не обиделся. Огорчился. Ужасно расстроился. И недоумевал. Одно дело, если бы я тебе совсем не нравился – что делать, насильно мил не будешь. Но мне казалось, что ты… Что у нас…

– Да. Но со мной трудно.

– Я заметил. А больше всего тебе самой трудно, да? Знаешь, я так не хочу тебя отпускать. Не хочу каждый раз начинать все с начала. Это вообще-то больно.

– Прости…

– Ну что, куда пойдем?

– Давай в Исторический музей? Там сейчас выставка русского стекла. Новые поступления.

Артём был рад идти куда угодно, лишь бы с Олесей. Стекло так стекло. Тем более сама предложила. Обычно он лез из кожи, чтобы хоть чем-нибудь ее заинтересовать, и то получалось через раз. Артём без особого воодушевления разглядывал все эти вазы, чарки, блюда и стаканы – прозрачные и матовые, гладкие и граненые. Ну да, красиво, конечно. Кое-что даже очень красиво. Вот эта фиолетовая с золотом ваза, например. А некоторые забавные, как зеленый графинчик, разрисованный какими-то странными существами – чертики что ли? Или эти три штуки – как их назвать-то: кубки? Кувшины? В общем, сосуды: два красных и зеленый. На лапках и с крышками, а сами толстобокие, как свинки.

– Смотри, – сказал Артём подошедшей Олесе. – Это кто?

– Кувшины в форме древнегреческих асков. Это такой асимметричный сосуд, у него тельце как у утки.

– А правда на уток похожи! Смешные.

– Тём, я хочу еще видео посмотреть. Ты потерпишь немножко? Оно минут на сорок, ничего?

– Ладно, давай посмотрим.

Тёма с умилением смотрел на Олесю – щеки раскраснелись, глаза горят: она была в полном упоении. Он уселся рядом с ней в углу зала перед монитором и незаметно увлекся происходящим на экране. Показали несколько фильмов о работе стеклоделов – так, что ли, они называются? Или стеклодувы? Артём никогда не предполагал, что процесс создания какой-нибудь стеклянной вещицы настолько завораживающее зрелище. Наконец видео пошло по второму кругу, и Олеся вздохнула: она с удовольствием посмотрела бы еще раз, но вряд ли Артёму захочется.

– Да-а, здорово, – с почтением в голосе произнес Артём. – Надо же, какое ремесло. Огненное! И как они все это делают…

– Ой, мне так хочется! Я бы тоже делала всякие штучки.

– Так это ж какую мастерскую надо!

– Необязательно. Бусины можно и дома делать. «Лэмпворк» называется. Главное, нужна горелка. Сейчас все купить можно: и горелку, и печь, и заготовки стекла, да вообще все. Только денег стоит, конечно. Да и места у меня дома совсем нет.

Олеся снова вздохнула, а Артём с трудом удержался, чтобы не предложить ей тут же денег на обзаведение и место для мастерской у себя дома.

– А на чем она работает, эта горелка?

– На пропане. От газового баллона.

– Так это ж опасно?

– Тём, а газовая плита не опасна? Это то же самое.

– Ну, не знаю…

Артём представил себе Олесю у гудящей горелки с прутом, на который она наматывает расплавленное стекло, и поёжился. Разговаривая, они вышли из полумрака выставочного зала к Воскресенским воротам и немного постояли, щурясь от яркого, хоть и вечернего, июльского солнца.

– Ты не проголодалась? Пойдем куда-нибудь поедим?

– Пойдем.

– А хочешь, поедем ко мне? У меня такое сациви – пальчики оближешь!

– А что это такое?

– Вах, женщина! – сказал Артём с грузинским акцентом. – Ты не знаешь, что такое сациви? Как же ты живешь на белом свете?

И они поехали. Всю дорогу Артём трепетал: как бы не спугнуть! Киви только один раз была у него дома – вместе с друзьями, когда он устраивал праздник по обмыванию будущего наследства. Всю дорогу он заговаривал ей зубы:

– Так вот, сациви. Берешь курицу или индейку. У меня курица. Еще нужен чеснок, аджика – настоящая, острая, без дураков. Потом… молотый кориандр, уцхо-сунели – это пряность такая. Еще шафран имеретинский. Знаешь, что это? Оказывается, обычные бархатцы. Везде цветут.

– Я люблю бархатцы, у них аромат горьковатый.

– Но самое главное – грецкие орехи! Хорошие, светлые. Из них делаем ореховое масло. Это долгое занятие, но оно того стоит. В общем, курица в ореховом соусе. Курицу сначала обжариваешь кусками, потом…

– Тём, прекрати! А то я сейчас слюной изойду!

– Ничего, мы уже почти пришли. Хорошо, я вчера еще приготовил, как чувствовал. Оно, когда настоится, еще вкуснее. Давай только завернем в торговый центр – зелени купим, лаваш свежий…

Артём нервничал, а Киви только улыбалась и время от времени бросала на него короткий взгляд. Пространство между ними словно вибрировало от напряжения, и Артём все время боялся, что Киви в очередной раз сбежит. В лифте они ехали молча, и Артём с облегчением вздохнул, оказавшись наконец дома.

– Проходи. Так, сейчас я погрею немножко в микроволновке, чтобы не совсем уж ледяное было. Конечно, это не по правилам – разогревать, ну да ладно. Ты какое вино хочешь? Белое, красное?

– Мне все равно.

– К сациви лучше красное. Я зелень помою, а ты порежь помидоры и перец, ладно?

– А как резать?

– Да как-нибудь порежь.

Киви накрыла на стол, Артём разлил вино…

– А, еще же виноград! И мороженое! Потом, если захотим.

– Давай уже есть. А то я умру сейчас.

Они выпили вина, и Киви набросилась на еду, хватая то одно, то другое, и только что не урчала от удовольствия:

– М-м, как вкусно! Невероятно!

Артёму есть совсем не хотелось, и он понемногу отпивал из бокала и отщипывал от ветки черные виноградины, любуясь Олесей. Наконец она блаженно откинулась на спинку стула:

– Все! Я сейчас лопну.

– А мороженое?

– Какое мороженое, ты что? Мне сейчас только валяться пузом кверху и вяло перебирать лапками.

Артём засмеялся:

– Ну пойдем – будем валяться пузом кверху и разговаривать. Захвати бокалы!

Он взял миску с виноградом и недопитую бутылку. У Киви сделалось испуганное выражение лица.

– Ты что? Я не собираюсь к тебе приставать, не волнуйся!

Киви пожала плечами и побрела следом за ним в большую комнату.

– Ух ты! Это новый диван? Или как оно называется – тахта? Вроде раньше не было? А покрывало какое красивое! Лоскутное!

– Ну да, я в «ИКЕА» купил. Такое лежбище. Мне нравится, что можно хоть вдоль, хоть поперек, хоть по диагонали. Прыгай!

И Артём плюхнулся на «лежбище», поставив бутылку и блюдо с виноградом на маленький столик. Киви пристроила туда же бокалы и присела на край тахты. Артём лежал, скрестив ноги и заложив руки за голову, и смотрел на нее. Киви смущенно поежилась, вздохнула и улеглась рядом с Артёмом – сначала тоже навзничь, потом повернулась на бок и положила голову ему на плечо. Артём осторожно опустил руку и обнял Олесю:

– Так можно?

Она кивнула. Артём не удержался и быстро поцеловал ее в макушку. Они долго молчали, потом Артём тихо сказал:

– Знаешь что? Оставайся у меня. Вот прямо сейчас. Лишнюю зубную щетку я найду, а вещи твои потом заберем. Заодно с родителями меня познакомишь.

– Нет, не надо с родителями!

– Вычеркиваю, не надо. Поживем вместе, ты привыкнешь ко мне. Соглашайся.

– И как ты себе это представляешь?

– Прекрасно представляю. Смотри: одна комната твоя, другая – моя. Хочешь, эта будет твоя. Ты во сколько утром встаешь? Я – в половине восьмого. Бегаю потому что. Если тебе рано, я не буду шуметь. А то, может, захочешь со мной бегать? А вечером я мог бы за тобой заезжать. Но не каждый день: у меня три вечера в неделю французский.

– Ты пошел на курсы французского? Зачем?

– Я потом тебе расскажу. Так что сама видишь: я не буду над тобой нависать. В выходные можем куда-нибудь выезжать, и вообще, все, что захочешь.

– И что, тебе этого всего будет достаточно?

– Нет, конечно. Я… Я хочу тебя. Очень.

Артём вздохнул, и Киви почувствовала, как напряглись мышцы его руки.

– Но я подожду. Пока ты не созреешь.

– А если… Если я… Никогда не созрею?

– Вот уж в это я ни за что не поверю! – рассмеялся Артём.

– Почему?

– Да потому, что тебе страшно нравится целоваться со мной! – Он вдруг повернулся и обнял Олесю, пытаясь поцеловать, она забарахталась, выворачиваясь из его объятий, но безуспешно.

– Ничего мне не нравится, все ты врешь!

– А вот мы сейчас проверим. Журавлик, ну один только поцелуй, пожалуйста! Я столько ждал! Я страдал! Только один… честное слово…

Поцелуй длился целую вечность. Чуть отдышавшись, Киви возмущенно сказала:

– Ничего себе, один поцелуй! Так нечестно!

– А кто скажет, что это два?

– Ты же обещал не приставать.

– Все-все. Не пристаю.

Он тяжко вздохнул: да, пожалуй, погорячился, когда завлекал Олесю идеей столь невинного совместного проживания. Вряд ли он способен это выдержать.

– Тём, а у тебя… много девушек было?

– В меру.

– А почему все-таки ни с кем не сложилось?

– Наверное, тебя ждал.

– Да ладно.

– Ничего не ладно. Я ни с одной столько не валандался, сколько с тобой!

– Валандался. Очень романтично.

– Не придирайся к словам. Ты поняла, о чем я. Ни на кого столько времени не тратил – так лучше? И никогда так не боялся.

– Ты боишься? – изумилась Киви. – Меня?

– Боюсь, вдруг все испорчу, как-то спугну тебя. И ты опять исчезнешь. В общем, всякая такая ерунда.

– Это что-то новенькое в моей жизни, – задумчиво произнесла Киви. – Вот не думала, что ты можешь чего-то бояться.

– Я тоже не думал. Меня всегда упрекали в излишней самоуверенности.

– Смотри-ка, твоя самоуверенность дала трещину. Интересно почему?

– Возможно, я раньше никого не любил.

Произнеся эти слова, Артём вдруг вздрогнул и сморщился, прикрыв глаза, – его пронзило такой сильной болью, что заныло сердце: Ника! Прости меня, Ника. Прости.

– Что с тобой? – взволновалась Киви. – Тебе плохо?

– Все нормально. Просто я вспомнил кое-что. Наверное, я должен тебе рассказать…

– Давай колись.

– Да ничего особенного. Просто у меня была женщина. А потом появилась ты. И мы расстались. Вот и все.

– Из-за меня расстались?

– Да.

– А вы долго были вместе?

– Почти полтора года.

– А когда вы расстались?

– Я же сказал – когда появилась ты.

– То есть как? Прямо сразу?

– Ну да. Мы познакомились с тобой в субботу, а в понедельник я… Нет, в понедельник у меня не вышло. Не смог. Не знал, как это лучше сделать. Но она сама догадалась. В общем, потом мы поговорили и… Она меня отпустила.

– И вы больше не виделись?

– Нет, почему – и видимся, и по телефону разговариваем. Мы остались друзьями.

– Так бывает?

– У нас получилось. Благодаря ей, конечно. Она мудрая женщина. Очень меня поддерживала все это время.

– Как она могла тебя отпустить? Если любит?

– Как-то смогла. Ты знаешь, дело даже не в тебе. Мы все равно бы расстались. К тому шло. Дело в том, что она… Она старше меня. Ну вот, теперь ты знаешь. Что ты об этом думаешь?

– Не знаю… Почему-то мне вас жалко…

– Журавлик, только не плачь. А то я тоже заплачу… Эй, ты что? Ты куда? Ты обиделась?

Она вдруг резко отодвинулась от Артёма и села, повернувшись к нему спиной.

– Ты хочешь уйти?

Киви встала – у Артёма отлегло от сердца: она улыбалась.

– Я хочу пойти в душ. Можно? И дай мне что-нибудь вроде рубашки или футболки – переодеться.

– Да, сейчас. – Артём вскочил и полез в шкаф. – Вот полотенце. Выбирай футболку.

– О! Ну конечно, кто б сомневался – Спанч Боб! Эту и возьму. А потом я хочу мороженого.

Она удалилась в ванную, а Артём шепотом заорал: «Йесссс!», сделав выразительный жест рукой. Он достал из морозилки мороженое, разложил его по керамическим мисочкам, налил себе вина. Сердце у него колотилось как сумасшедшее. Олеся все не шла, и Артём незаметно для себя начал есть мороженое – ложка за ложкой. Он представлял, как она сейчас придет к нему, посвежевшая, розовая, как всегда взлохмаченная, в его футболке с Губкой Бобом, которая ей почти до колен. Он даже фразу приготовил: «Что-то ты далеко заплыла! Я уж хотел спасательную экспедицию устроить».

Но фраза не пригодилась, потому что Олеся так и не появилась: войдя в ванную, она замерла, тревожно глядя на себя в зеркало и кусая губы, потом закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Отвернула воду, попробовала ее рукой, расстегнула рубашку… И застегнула. Постояла, подумала. Потом выскочила из ванной, подхватила сумку, валявшуюся в прихожей, и выбежала из квартиры.

Артём доел мороженое, уже понимая, что Киви опять сбежала, но не желая в это верить. Встал, заглянул в ванную, вышел в прихожую – дверь она даже не захлопнула. Он аккуратно закрыл дверь, вернулся на кухню, постоял, сжав кулаки, а потом схватил керамическую мисочку и с силой шваркнул ее об стену. Да что ж это такое? А потом подумал: наверное, не надо было ей рассказывать про Нику.

А Ника как раз вспоминала Артёма – ей так не хватало его сильных объятий и нежного сочувствия. Вчера они похоронили Анечку, и горе было неподъемно. Хотя все говорили друг другу, утешая, что она отмучилась, легче от этого не делалось. Ника не осталась у родителей, а сейчас жалела – как-нибудь потеснились бы: на похороны сестры приехала из Рима Таня. Ника сидела на «львином» диване, который они с Артёмом чуть было не сломали в последнем порыве страсти, и рассеянно смотрела в телевизор, плохо понимая, что там происходит. Квартира на Чистых прудах была уже полностью обставлена, вот только жить в ней Нике, похоже, не придется: надо перебираться к родителям, а то им одним не справиться. Оба сразу так резко постарели. И Курзик, бедный…

Ника вспомнила похороны Ани – Александр, отец Кузьмы, стоял в стороне ото всех, совершенно черный от горя. Кузя все время на него оборачивался, и Ника не выдержала: подошла, взяла за руку: «Саша, пойдемте к нам. Не надо вам быть одному». Александр взглянул на Нику и заплакал, припав к ее плечу – ему пришлось здорово согнуться с высоты своего роста. С кладбища Саша поехал с ними. На поминках он молчал, обнимая жавшегося к нему Курзика. Прощаясь, Софья Алексеевна сказала, с состраданием глядя на бледного и потерянного Александра:

– Сашенька, приезжайте к нам. Как сможете, так и приезжайте. С сыном повидаетесь, с нами пообщаетесь. Что делать, раз жизнь так распорядилась…

– Конечно, приезжайте, – поддержал отец и протянул Александру руку. – Вы ведь тоже… наш родственник.

Да, теперь-то родители приняли возлюбленного Анечки в семью. А сколько слез было пролито с обеих сторон, сколько горьких слов произнесено, сколько обид накоплено! Не понимали, не могли простить и смириться. А теперь поздно. Поздно.

Ника всхлипнула, горько жалея Анечку и ее Сашу, осиротевшего Кузю, родителей. И себя, такую одинокую. Нет, кто только придумал эту любовь? Жили бы – не мучились. Так нет, любви им подавай. Ты даже не просишь, не ждешь – а она сама возьмет и свалится на тебя. Как звезда с неба. И делай что хочешь с этой звездой. Но без нее… так темно.

И Ника расплакалась окончательно – уткнулась в подушку и ревела во весь голос, подвывая от горя: «Анечка-а… сестрёнка моя дорога-ая…»

А глубоко внутри, где сердце, пульсировала другая боль: Артём! Артём…

Глава 2

По минному полю

Пока Ника оплакивала сестру, а Артём, для которого готовка всегда была лучшим лекарством от душевной боли, в мрачном ожесточении резал кружочками баклажаны, картошку и помидоры для мусаки по-испански, Киви сидела на качелях – эту детскую площадку не было видно из окон квартиры Артёма. Она не плакала, но тосковала, не понимая, что делать с собой. Сколько еще будет Артём терпеть ее закидоны? Сам же сказал, что ни с кем столько не валандался. Хотя Олеся вовсе не была романтичной девушкой и сама выражалась порой весьма едко, это слово ее как-то обидело. Валандался он! Ну и не валандайся. Очень надо. Но в том то и дело, что надо! И очень. Как она сокрушалась теперь о том, что психанула тогда – в Измайлове. Такую возможность упустила. Вот если бы Артём был понастойчивее… Еще пара таких поцелуев, и она сдалась бы. Ну и где? Прямо под ивой, что ли? Нет, все равно ничего бы не вышло. Даже если бы они там два часа целовались – пока доехали до дома, все бы прошло. Почему, почему она не смогла сегодня? Такое дурацкое чувство – вроде как обязана с ним переспать. Должна. И откуда взялось это «должна»? Неужели… Точно! Когда Артём рассказал про свою бывшую. Как ее – Ника? Ну да, бросил ее из-за Олеси. Вот тут-то и возникло чувство, что должна…

Киви вздрогнула – что-то холодное и мокрое ткнулось в ее вяло опущенную руку. Собачий нос! Маленькая белая дворняжка с черным ухом, привстав на задние лапки, радостно повизгивала и подпрыгивала – это же Шариков. Киви огляделась – к ней подходил Лёша-Пифагор с поводком в руке:

– Ты чего тут сидишь? Домой неохота?

– А чего это ты Шарикова выгуливаешь? Твоя очередь?

– Да Ирка в гости ушла. День рождения у кого-то.

– Лёша, а можно к тебе в гости? Чаю дашь? А то, правда, домой не хочется.

За чаем Киви незаметно для себя начала рассказывать Пифагору про свои отношения с Артёмом. И как это у него получается – вытягивать все ее тайные мысли? Поразительно! Получается, он единственный человек, с кем она до конца откровенна? Даже Катерине Олеся не могла рассказать того, о чем сейчас говорила Лёше:

– Понимаешь, когда ощущение, что ты должна, то не очень-то и хочется. Даже совсем не хочется. И что с этим делать?

– Да, я бы, честно говоря, не обрадовался, если б узнал, что моя девушка спит со мной только потому, что должна.

– У тебя появилась девушка? – обрадовалась Киви.

– Это я теоретически. Все эти слова: «должна», «нужно», «необходимо» – они как камни, да? Отягощают душу. Ты воспринимаешь «должна» как «обязана»…

– А как еще?

– Ну вот, смотри: ты должна дышать, чтобы жить. То есть ты можешь и не дышать, ради бога! Но тогда ты умрешь. И тут так же. Если ты умрешь, не переспав с ним, значит, должна. А если спокойно будешь жить дальше, значит… Значит, ты дышишь другим воздухом.

– Пифагор, ты – гений!

– Я знаю.

– Мне такое и в голову не приходило. Спасибо. Буду думать над этим.

– Да не за что. Обращайся.

И Олеся отправилась думать над Лёшиными словами: умрет она или нет, если не решится переспать с Артёмом? Но думала она слишком долго, и Артём на этот раз что-то не торопился сделать шаг ей навстречу. А ему было просто некогда: он собирался лететь в Нью-Йорк – на целых три недели. Настроение у него было поганое, но переживал он вовсе не из-за отъезда и долгого перелета. Хотя из-за этого тоже, потому что пока никуда дальше Хургады не летал. Да и встреча с адвокатом родителей – настоящих родителей! – не должна была принести никаких неожиданностей. Главная забота Артёма оставалась в Москве. После того как Олеся сбежала из его квартиры, он был настолько обескуражен, что даже не стал ей звонить. Сама Киви тоже не проявлялась. И вот сегодня он наконец рискнул набрать ее номер – надо же попрощаться перед отлетом! Ничего хорошего из этого не вышло. Артём терпеть не мог эту ее отстраненную манеру общаться: «Что вам, товарищ?» Поэтому он пребывал в крайней мрачности и, когда увидел в открывшихся дверях лифта Нику, ужасно обрадовался:

– О, Ника! Привет!

– Как хорошо, что ты мне попался, – сказала Ника и сунула ему в руки какую-то коробку. – Подержи лифт, я за второй сбегаю.

– Давай я схожу.

– Да она не тяжелая.

Через минуту Ника вернулась еще с одной картонной коробкой:

– Всё, наконец. Поможешь донести до машины?

– Конечно. А что это?

– Остатки барахла. Я переезжаю в другое место.

– Как? Почему?

– Много причин. Месяц назад Натан Львович умер. Помнишь? Соседи мои по офису, Левины. А Инна Ефимовна, его жена, решила прекратить практику, внуками заняться. Одной мне аренду не потянуть, тут дорого. Нашла поближе к дому.

Ника пристроила коробки в багажник и посмотрела на Артёма:

– А ты что такой унылый?

Он махнул рукой:

– Да так, ничего особенного. Слушай, раз уж мы встретились, может, пойдем куда-нибудь, а? Поговорим. Сто лет не виделись.

– Да что-то мне никуда не хочется. Давай просто в машине посидим?

– Прямо в ежовых рукавицах меня держишь!

– Тём, ну прости. У меня и времени немного, честное слово. Потом как-нибудь.

– Да ладно, я шучу.

Они сели на заднее сиденье, и Артём с нежностью взглянул на Нику:

– У тебя что-то усталый вид! Как твои дела?

– Тёма, у нас Анечка умерла.

– Боже мой! – ахнул Артём. – И давно?

– Девять дней во вторник было, – всхлипнула Ника и достала платок из карманчика офисного пиджака. – Ты понимаешь: мы знали, что конец близок, и все равно так больно!

– Я понимаю. Вот горе…

– Придется мне теперь жить с родителями. Будем вместе Курзика поднимать.

– Как он?

– Тяжело. Но что делать? Мою квартиру сдадим, уже есть желающие. Так что сам видишь – у меня началась совсем другая жизнь.

– Дорогая моя…

Артём обнял Нику, и она заплакала. То, что Артём испытывал, было больше, чем сострадание. Горе Ники он чувствовал как свое. Наконец она выплакалась и отстранилась – Артём погладил Нику по голове и поцеловал. Она пробормотала:

– Не смотри на меня, я страшная.

– Ты самая красивая, – очень серьезно сказал Артём. – Прелестная маленькая женщина со взглядом ангела. Очень мудрая и сильная. И ты справишься, я уверен.

Ника покивала, шмыгая носом:

– Спасибо.

Артём снова обнял ее, и Ника, вздохнув, положила голову ему на плечо. Они помолчали, и вдруг Артём тихо спросил:

– Хочешь, я вернусь к тебе?

– Нет, – так же тихо ответила Ника и осторожно выскользнула из-под руки Артёма. – Нет, не хочу. Зачем ты опять заводишь этот разговор?

– Почему нам нельзя вернуться к прежнему? Нам было так хорошо!

– Да потому что прежнего нет! – закричала Ника. – Мы изменились. Наша жизнь изменилась. Да, я люблю тебя. Но я не хочу… Не хочу стать жалкой старухой, которая цепляется за молодого любовника. Понимая, что он остается с ней только из сострадания и ложно понятого чувства долга.

Она замолчала и смотрела на Артёма с волнением – он как-то побледнел, криво улыбнулся и пожал плечами:

– Ну ладно, раз так…

– Прости меня. Прости, дорогой. Я сама не знаю, что говорю. Пожалуйста, не обижайся. Иди ко мне. – И Ника сама обняла Артёма.

– Какая-то страшная глупость, – сказал он печально. – Ты любишь меня, я люблю тебя. И ничего не получается. Ты одна. Я тоже. Мне так чудовищно одиноко! Никого ближе тебя просто нет.

– А как же девочка-журавлик?

Артём опустил голову.

– Послушай, милый, признайся, что ты не думаешь обо мне каждую минуту своей жизни. Ты почти не вспоминаешь меня, правда же? А сейчас увидел, да еще пожалел, вот тебя и повлекло не в ту степь, да?

– Не в ту степь, говоришь? В общем, ты, конечно, права. Каждую минуту я о тебе не думаю. Но когда вспоминаю… Так больно.

– Ничего, до свадьбы заживет.

Артём усмехнулся:

– До моей так уж точно заживет. Если она вообще когда-нибудь будет.

– У вас с ней что – не ладится? С Журавликом?

– Именно.

– Давай расскажи.

– Ника, зачем это тебе?

– Затем, что я люблю тебя. И хочу, чтобы ты был счастлив. Но не обязательно со мной. Понимаешь?

– Кажется, понимаю. Ну ладно. Действительно, может, что посоветуешь по-женски. Мне всегда казалось, что отношения развиваются поступательно. Или не развиваются вообще. А мы с ней топчемся на месте. Каждый раз приходится все начинать заново: приручать, завоевывать, очаровывать. И чем дольше мы вместе, тем ближе она делается – и тем больше отдаляется, когда мы расстаемся. Представляешь?

– А что ты сам думаешь?

– Я думаю, она боится близости. Любой. Просто человеческой и физической.

– Ты говорил, у нее что-то страшное в прошлом. Тебе не кажется, что это могло быть изнасилование?

– Кажется. Кирилл довольно прозрачно намекал, да и Катерина… И что мне делать?

– А как вы общаетесь? О чем разговариваете? Какие-то личные темы затрагиваете?

– Почти нет. Так, что-то нейтральное. Много шутим. В основном я. Но она очень остроумная. Забавная.

– Вам одно и то же смешным кажется?

– Да, в этом мы совпадаем.

– Уже много.

– Да. Но как только выходишь на что-то личное, она сразу отгораживается. Прямо вижу табличку: «Не влезай, убьет!» Словно по минному полю ходишь. Такой душевной близости, как у нас с тобой, почти не возникает, если только в самом конце, когда уже расстаемся. А у нас с тобой сразу получилось, правда же? Еще до всяких поцелуев.

– Давай не будем про нас с тобой, ладно?

– А последний раз – вообще сбежала! Сама ко мне прискакала – сказала, ей без меня плохо. И так замечательно все шло. Я вел себя просто как ангел. Честно! Ни на чем не настаивал, не лез напролом, на цыпочках вокруг нее ходил. А она сбежала чуть ли не из постели. Ну, не совсем из постели, но почти.

– Да-а… Облом.

– Конечно, тебе смешно.

– Да не особенно. Девочку жалко. И тебя, конечно.

– Что ты посоветуешь?

– Посоветую не видеться с ней какое-то время. И не звонить.

– Я как раз в Штаты улетаю.

– Хорошо. А когда встретитесь…

– А вдруг она не захочет?

– Захочет.

– Я сегодня звонил, так просто чуть не заморозила.

– Ты ей сказал, что улетаешь?

– Не успел. Так что-то обидно стало.

– Больше не звони. Пусть соскучится, ничего. Главное, потом не упрекай ни в чем – как будто ничего не было. Я думаю, тебе придется сделать первый шаг.

– Да я столько этих первых шагов сделал!

– Ты должен первым открыться. Будь с ней искренним. Покажи, что ты тоже уязвим. Ты переживаешь, тебе больно. Ты живой человек. Задвинь подальше свою железобетонную самоуверенность.

– Да какая там самоуверенность…

– Нужно ее переключить, твою девочку. Чтобы она перестала бояться за себя, а стала думать о тебе. Жалеть тебя, сочувствовать. Понимаешь? Можешь рассказать ей, как безжалостно я тебя бросила.

– Да я уж рассказал. Конечно, я не говорил, что ты меня бросила, да еще безжалостно. Просто разошлись, и все. Рассказал, а она тут же и сбежала…

– Да ладно, не переживай. Все наладится. Ты ей точно нравишься.

– Как ты можешь знать?

– Она же соглашается встречаться с тобой? И последний раз сама пришла. Ну вот. Терпение, друг мой. Терпение и нежность.

– Черт тебя побери, Ника!

– И это вместо благодарности?

Артём только покачал головой и поцеловал ей несколько раз руку:

– Ты лучшее, что было у меня в жизни.

– Ну, еще не вечер. Ладно, ты лучше скажи, зачем летишь в Штаты? В наследство вступать?

– Сначала придется повторять там генетическую экспертизу – по условиям завещания. А потом судебное разбирательство. В общем, волынка надолго. Наверное, еще пару раз придется слетать. Но поверенный обещал мне выписать чек, если результаты экспертизы будут положительными.

– Значит, ты у нас теперь богач? Поздравляю!

– Да ладно тебе. Вот вернусь и уволюсь наконец. Просто мечтаю завалить всех вас подарками.

– Не переусердствуй только.

– Ты примешь от меня что-нибудь?

– Приму, – рассмеялась Ника. – Только в разумных пределах.

– Может, тебе что-то надо – только скажи.

– Да ты знаешь, как-то у меня все есть.

– Ну, тогда сам придумаю. Смотри, ты обещала!

– Не пугай меня.

Они, улыбаясь, смотрели друг на друга, и Артём вдруг подумал: вот же она – любовь! Обыкновенная человеческая любовь. И не обязательно спать друг с другом! Секс тут вообще ни при чем. Ничто не мешает просто любить. Это была такая важная и ценная мысль, что он решил обдумать ее потом.

Весь долгий путь до Нью-Йорка Артём размышлял над природой любви, начиная понимать, что его чувство к Нике каким-то неведомым образом подпитывает болезненную привязанность к девочке-журавлику с поломанным крылышком. Он закрывал глаза и представлял Олесю: медовые глаза, рыжеватые прядки волос, маленькие руки в бисерных фенечках, угловатая грация движений. Артёму казалось, его нежность наполняет все небо, и Олеся, которая сейчас наверняка томится и печалится, сидя в своей мастерской над очередной разбитой стекляшкой…

Он посмотрел на часы – ну да, как раз самое рабочее время.

Олеся чувствует эту вселенскую нежность – не может не чувствовать. «Я люблю тебя, Журавлик! – прошептал он, глядя в окошко на бесконечный океан белых облаков под крылом лайнера. – Люблю!» А потом улыбнулся, представив, как разверещится Ника, увидев его подарок. Он давно решил, что подарит ей сапфиры – под цвет глаз. Серьги или кольцо. Нет, лучше серьги! В бриллиантовой оправе. Пойдет к «Тиффани»… Где там этот знаменитый магазин – на Манхэттене, кажется? И пусть только попробует не принять…

Ника проводила последнего клиента, выключила компьютер, взяла сумочку и вышла в коридор – девушка, сидевшая на неудобном металлическом стуле напротив двери, вскочила и испуганно уставилась на Нику.

– Вы ко мне?

– Да… к вам… Я хотела…

– Вы не записывались на прием? Сегодня я вообще-то уже закончила. Какая у вас проблема? Может быть, перенесем на завтра?

– На завтра? Конечно… раз вам неудобно… простите, – растерянно забормотала девушка, а Ника, чуть нахмурившись, пристальнее в нее вгляделась: тоненькая, длинноногая, рыжеватые волосы смешно взлохмачены, бисерные браслеты на руках, одета в бесформенные серые брюки со множеством карманов и широкую темную рубашку. Рядом на стуле забавный рюкзачок. И самокат, прислоненный к стене. Роскошный Space Scooter, о котором так мечтает Курзик. Ника взглянула девушке в лицо: светло-карие глаза… Боже, да это же… Журавлик? Точно! Как же ее зовут на самом деле? А девушка все бормотала, топчась на месте и не спуская с Ники тревожного и одновременно умоляющего взгляда:

– Я тогда пойду… Спасибо… Извините… Я, наверное, вообще зря…

– Постойте! – воскликнула Ника. – Не уходите! Вы же… Вы – девушка Артёма, да?

– Я? Ну да… Вроде того… Простите, что я…

– Как хорошо, что вы догадались прийти. Я так хотела с вами поговорить.

На самом деле до этой минуты Нике и в голову не приходило пообщаться с девочкой-журавликом, хотя посмотреть на нее, конечно, хотелось. Но сейчас ей казалось, что поговорить им просто необходимо.

– Со мной? – ужаснулась девушка. – О чем?

– Я думаю, найдется, о чем.

– Но я только хотела спросить. Про Артёма. Вы, случайно, не знаете: он насовсем уехал или как?

– Да с чего вы взяли, что насовсем? Он собирался недели на три, максимум на месяц. Сегодня какое число? Ну вот, через пару недель он вернется.

– Спасибо. А то я… подумала…

Девушка с трудом сдерживала слезы, и Ника вздохнула, вспомнив рассказ Артёма о его последнем свидании с Журавликом:

– Вы с ним поссорились, что ли, перед отъездом?

Девушка покивала, шмыгая носом.

– Как вас зовут?

– Киви…

– Да нет, на самом деле. Как ваше имя?

– Олеся…

– Вот что, Олеся. Пойдемте-ка отсюда. Тут ужасно мрачно и казенно, а я живу в соседнем доме, рядышком. Как раз успеем к ужину.

– Ой, нет! – совсем испугалась Киви.

– Послушайте, мы же не собираемся съесть вас за ужином. Мы вовсе не людоеды.

Киви неуверенно улыбнулась.

– У нас сегодня запеченная рыба… кажется. Вы любите рыбу? Ну вот, поужинаем, поговорим. Я вас с родителями познакомлю, с Курзиком. Это мой племянник. Он как увидит ваш самокат, так просто с ума сойдет. Давно пристает, чтобы купили, но уж больно дорого. Как вам самокат, нравится? Удобный?

– Это мне Артём подарил, – сказала Олеся и страшно покраснела. – На день рождения. А он очень дорогой, да? Я не знала.

– Артём обожает делать подарки. Ну что, идем?

– Нет! То есть… Это неудобно. Спасибо, но я не могу, никак не могу. Мне вообще не следовало к вам приезжать. Извините меня.

– А вы как приехали, прямо на самокате?

– Нет, на метро.

– Олеся, я прошу вас, не убегайте. Ведь завтра вы не придете, правда?

Киви опустила голову.

– Вы знаете, я прошу вас немножко из эгоистических соображений. Моя сестра… Мама Курзика. Она умерла совсем недавно. И нам тяжко друг с другом, понимаете? Все переживают и скрывают, чтобы не огорчать родных. А вы нас слегка разбавите. Курзик отвлечется на ваш самокат, мои родители – на вас: новое лицо все-таки. Пожалуйста!

Киви неуверенно пожала плечами:

– Ну ладно… Раз так…

Идти оказалось и правда недалеко. Пока Ника доставала ключи, Киви вдруг решилась и выпалила:

– Можно я спрошу? А почему вы отпустили Артёма? Простите…

– Не надо все время извиняться, хорошо? Вы передо мной ни в чем не виноваты. Мы с Артёмом расстались бы в любом случае. К счастью, получилось так, что он в вас влюбился. А то ему тяжело одному.

– А он правда влюбился?

– Неужели вы сами не чувствуете?

Киви нервно улыбнулась:

– Не знаю. Я запуталась. А почему вы в любом случае расстались бы?

– Сколько вам лет?

– Мне? Двадцать четыре. Почти.

– А мне сорок семь. Почти. Теперь понятно почему?

– Но вы же… Вы его любите. Как вы могли, я не понимаю?

– Как-то смогла. Лучше сейчас, чем потом, когда это зайдет слишком далеко. Ладно, идем. Нам на четвертый этаж.

Ника сама не очень понимала, что заставляет ее так уговаривать Олесю, и осознала это только в лифте, глядя на розовую от смущения девушку: тоска по дочери! Алина… Алина, которой она совсем не нужна. Именно поэтому Ника и не могла воспринимать Олесю как соперницу или разлучницу – она видела только страдающего ребенка. Теперь она очень хорошо понимала, чем именно девочка-журавлик привлекла Артёма: хрупкая, угловато-грациозная, эмоциональная, хотя и старающаяся скрывать свои чувства, она напоминала Нике одуванчик, пробившийся сквозь асфальт.

– Вероника Валерьевна, а что вы скажете своим про меня?

– Называй меня Никой, ладно? Скажу, что ты дочь моей подруги, пришла со мной посоветоваться.

– И они поверят?

– Поверят. Со мной всегда все советуются.

Все, кроме родной дочери, с горечью подумала Ника.

– А кстати, как ты меня нашла? Ничего, что я на «ты»?

– Да, конечно. Мне Кирилл Поляков помог.

Ну да, Кирилл. Можно было и не спрашивать.

Первым их встретил Курзик – увидев Олесю, он сразу перестал горбиться и лихо представился ей неожиданным басом:

– Кузьма.

Киви улыбнулась и протянула ему руку:

– Очень приятно.

– Взаимно! – ответил Курзик высоким фальцетом и сконфузился.

– Голос ломается, – рассмеялась Ника и взъерошила ему волосы. Тут мальчик увидел самокат:

– Это твой? Это же Space Scooter! Класс! Дашь покататься?

– Кузя, не наглей.

– Да нет, почему? Мне не жалко, – ответила Киви. – Конечно, покатаешься.

– Курзик, мы сейчас поужинаем, потом нам поговорить надо, а потом уже будете кататься, если Олеся не против.

– Ой, это когда еще! Тетя Ника, а можно мы прямо сейчас покатаемся, а? Ну пожалуйста. Хоть полчасика.

– Ладно, что с вами делать. Двадцать минут, не больше – и мы ждем вас к ужину. Хорошо, Олеся? Прости, что…

– Ничего. Пошли, Кузьма.

– А можно я потащу самокат?

Ника покачала головой: ох уж эти дети! Хорошо, что Олеся оставила рюкзак – значит, не сбежит. Ника посидела за столом с родителями, решив, что «детей» покормит потом отдельно, чтобы Олеся не так сильно смущалась. Родители, конечно же, сразу принялись умиляться над «дочерью подруги»:

– Это чья же? Неужели у Нонны такая большая девочка? Какая хорошенькая! Правда, Валер?

– Мамочка, у Нонны мальчик старший, ты забыла. А это дочь… Светы, – с ходу придумала Ника. – Училась со мной, не помнишь? Мы мало общались.

«Дочь Светы» страшно покраснела, а Ника выпроводила родителей к телевизору. После ужина она привела Олесю к себе в комнату, хотя Кузя никак не хотел расставаться с новой подругой, пока Ника не сдвинула сурово брови:

– Курзик, ну-ка, марш к себе. У нас с Олесей серьезный разговор.

– Просил же, не называй меня Курзиком. А то я буду звать тебя принцессой Леей, вот.

– Ну ладно, ладно. Иди уже, Кузьма Александрович, иди. Еще пообщаетесь с Олесей.

– Слушаюсь, ваше высочество. Олесь, ты не уходи без меня, ладно?

И Курзик наконец исчез. Киви улыбнулась:

– Смешной мальчишка. А вы и правда на принцессу Лею похожи! Я все думала: кого вы мне напоминаете? Знаете, а вы оказались совсем не такой, как я себе воображала. Спасибо, что… Ну, в общем… Спасибо. А родители у вас очень милые.

– Да, у нас дружная семья. А как у тебя?

– А, – Олеся махнула рукой, – та еще семья. Нет, папа вообще-то хороший… Когда не пьет. А пьет он почти все время. Он слабый, понимаете? Как напьется, плачет. А мне уже и не жалко. Это ужасно, да?

– А мама?

– Мама… Она такая… Цельнометаллическая. Есть только два мнения: ее и неправильное. Я думаю, папа потому и пьет, что не может ей противостоять. У нее всегда всё плохо, все виноваты, все левые – она одна правая. Кругом одни идиоты, подлецы и уроды. Муж – тряпка, дочь – неудачница. Как-то так.

– Тяжело тебе приходится.

– Маленькая, я всегда с ней соглашалась, проще было. Потом поняла, что хочу свою жизнь прожить. По-своему, а не так, как мама распланировала! Правда, в институт поступила, как она хотела. Но только восемнадцать стукнуло, я из дома сбежала. Типа замуж вышла. Мы с ним не расписывались, с Вовчиком, так жили. Мне казалось, он прикольный. Но ничего хорошего из этого не получилось…

Киви помрачнела и опустила голову.

– Это тогда с тобой случилось что-то плохое, да? – очень тихо спросила Ника.

Киви быстро взглянула на нее и отвернулась:

– Да. Откуда вы знаете?

– Я ничего не знаю. Но догадываюсь. Ты же подранок, это видно.

– Подранок! – усмехнулась Киви. – Верно. Нелепая птица киви, которая даже летать не умеет. А еще и хромает.

– Ты никому не рассказывала об этом? И к психологу не обращалась?

– Нет. Катерина, конечно, знает. И Кирилл. Но без подробностей. Просто как факт.

Она задумалась, глядя в пространство, а Ника вдруг совершенно непроизвольно представила себе Артёма в постели с Олесей. Это было словно четкий кадр из фильма, и Ника задохнулась от мгновенного спазма боли: нет, нет! Нет, я не дамся. Я сама его отпустила.

– Моя дочь… – произнесла она сдавленным голосом, подсознательно пытаясь вернуться к роли матери, а не бывшей любовницы. – Алина, моя дочь. Ей почти двадцать. Мы уже год не виделись.

– Почему?

– Мне муж изменил. И я сразу ушла. Подала на развод. Алина решила остаться с папой. Он богатый человек. Больше возможностей. Она… Мы с ней поговорили, и она… В общем, выяснилось, что я плохая мать и жена. Всё делала не так. Это было очень несправедливо и… жестоко. С тех пор мы редко видимся. Сначала было чаще, а теперь… Теперь она стала совсем самостоятельной.

– Как странно. Вы такая милая, добрая, все понимаете. Даже ко мне отнеслись по-человечески. Вы не можете ее простить, да?

– Да что ты, я все простила. Это же мой ребенок. Но забыть не могу. Очень больно. Так горько сознавать, что она – чужая. Инопланетянка. Мы говорим на разных языках. И почему так вышло, я не знаю. Вот Курзик – свой, родной. И с тобой мы друг друга понимаем. А Алина – чужая.

– Жалко. Наверное, и я для мамы – инопланетянка. Но ваша планета мне нравится больше.

Ника чуть улыбнулась:

– Ты знаешь, я думаю, что ты очень сильный человек.

– Я? – изумилась Киви. – Это я – сильный человек? Да что вы!

– Тебе пришлось пережить что-то ужасное… Это было насилие, да? И ты не сломалась. Ты не сошла с ума, не спилась, не стала наркоманкой, не пошла по рукам. Ты справилась со всем сама. Тебе страшно – и это естественно. Ты прячешься, защищаешься, прикрываешься, маскируешь свою женственность. Ты разучилась верить людям, особенно мужчинам. Но ты выжила. Ты молодец.

Олеся напряженно всматривалась в лицо Ники, пока та говорила, потом нахмурилась:

– Я никогда так об этом не думала. Но вы же говорите – заметно? Ну, что я… подранок.

– Мне заметно. Артёму тоже.

– Он так сказал?

– Да. Не то чтобы мы с ним тебя обсуждали…

– Но обсуждали. Да ладно, я понимаю.

– Подумай, ты смогла справиться со страхом и болью, неужели ты не справишься с любовью? Просто доверься Артёму. Он хороший человек. Никогда не предаст, не обидит. Ты любишь его?

Киви засмеялась и заплакала одновременно:

– Оказывается, любовь – это так страшно!

– Нет. Это прекрасно. Когда она настоящая.

– А у нас?

– Ну, судя по тому, как вы оба мучаетесь, да, настоящая.

– Господи, что ж так трудно-то! – простонала Киви и уткнулась головой в колени. Довольно долго они молчали, потом Киви подняла голову и взглянула Нике прямо в глаза. Ника вся подобралась, понимая, что та сейчас расскажет свою историю. «Я не хочу этого слушать, не хочу!» – панически завопил внутренний голос Ники, но было поздно: сама подвела Олесю к откровенности.

– Их было четверо, – сказала Киви, и Ника похолодела: боже, бедный ребенок! Девушка выпрямилась и гордо подняла голову – она рассказывала, глядя куда-то поверх Ники, и иногда чуть усмехалась, словно удивляясь собственным словам. – Их было четверо. А Вовчик меня не защитил…

Собственно, Вовчик и привез Киви на эту дачу. Вернее, его друг Колян. Колян не слишком нравился Киви, как, впрочем, и остальные друзья: она сразу поняла, что Вовчика в этой компании держат за дурачка. Он был на шесть лет старше Киви, но довольно скоро выяснилось, что он инфантилен и слаб, легко поддается чужому влиянию, да еще любит выпить. Вовчика категорически не одобрили ни Катерина с Кириллом, ни Ира-Наполеон с Лёшей, но Киви было так хорошо с ним – легко, весело, свободно. Прикольно.

На дачу Киви поехала с радостью – ужасно хотелось вырваться из пыльного и душного города. Она представляла себе тенистый участок с качелями под жасмином, чай из самовара, бадминтон, посиделки в беседке, уютную бабушку с плюшками, клубнику с грядки. Но клубника давно сошла, а никакой бабушки не было и в помине. Колян поставил в саду мангал, затеялись шашлыки, постепенно подтянулись друзья-приятели с девицами, и началась самая обычная пьянка, только что на природе. Вся компания была гораздо старше Киви – размалеванные девицы смотрели на нее с усмешкой, а одна даже спросила: «А малолетка тут зачем?» Парни разглядывали «малолетку» очень даже внимательно, и Киви довольно скоро перестал нравиться этот «пикник на обочине». Она начала потихоньку ныть, что хочет домой, но Вовчик к тому времени уже прилично набрался. Да и Колян встрял, услышав ее уговоры:

– Чего это – домой? Не выдумывай. Переночуете, завтра вместе уедем. Все веселье еще впереди.

Переночуем? Киви еще больше испугалась и подумала: может, бросить Вовчика и сбежать? Но как? У нее не было ни денег на дорогу, ни представления о том, где она вообще находится. Киви старалась держаться поближе к Вовчику, но тот к ночи вырубился окончательно, заснув на диване – пошел дождь, и вся компания перебралась в дом. Киви приткнулась рядом с ним и сделала вид, что тоже спит: она надеялась, что удастся как-нибудь переждать ночь. Может, и удалось бы, но ей мучительно захотелось в туалет. Киви долго терпела, но все-таки не выдержала и пошла: дача была оборудована всеми удобствами, и ей, городской девочке, не пришло в голову пописать просто под кустиком, пройдя в сад через французское окно.

Она сделала свои дела, а когда вышла, в коридоре ее ждал Колян. Он схватил Киви и стал лапать, она отбивалась, но Колян был сильнее и втолкнул ее в комнату, где сидело еще трое парней и две девицы, все пьяные. Колян упорно лез к ней, а парни и девицы смеялись. Один из парней сказал: «Ты что, с девкой справиться не можешь? Помочь, что ли?» – и поднялся. И вот тут Киви стало совсем страшно. Она защищалась, как дикая кошка: лягалась, царапалась, кусалась, молотила парней слабыми кулачками, кричала, звала Вовчика… Но что она могла против четверых здоровых мужиков?

Очнулась Киви на полу и долго лежала, не в силах подняться. Рядом никого не было, и в доме царила тишина. Свет из лампы на потолке бил ей в глаза и мешал думать. Да о чем думать – надо бежать отсюда, и немедленно! Киви с трудом села и оглядела себя: на ней осталась одна футболка, джинсы и кроссовки валялись рядом на полу, разорванные трусики тоже… Киви взяла их и вытерла кровь с ног. Ее мутило, внутри все болело, в горле бился крик, готовый вырваться наружу. Она встала, с трудом натянула джинсы и, шатаясь, подошла к окну – оно было обычное, не французское, к счастью, открытое. В саду стояла непроглядная тьма – и хорошо. Киви вывалилась в сад, упала на четвереньки – и ее вырвало. Она еще постояла на четвереньках, задыхаясь от рвотных спазмов и рыданий, потом поднялась, огляделась, привыкая к темноте, и потихоньку двинулась прочь от окна. Завернула за угол и наткнулась на что-то круглое и мокрое, оказавшееся бочкой с водой. Ну да, был дождь… Киви жадно попила из бочки, зачерпывая ладошкой, и долго стояла, мрачно глядя в темную воду: может, утопиться? Вот прямо сейчас – нырнуть в эту бочку, и все. Она нагнулась пониже, опираясь руками о край бочки, коснулась лбом воды… И отскочила – поскользнулась на мокрой траве и шлепнулась на землю. Посидела некоторое время, тихонько подвывая, потом встала, разделась и кое-как вымылась холодной водой. Натянула джинсы и футболку прямо на мокрое тело и, дрожа от озноба, побежала к воротам – на улице горел фонарь.

Она долго плутала по дачным улочкам, стараясь держаться в тени, потом услышала шум железной дороги и устремилась туда. Наконец выбралась к платформе. Часы показывали половину третьего ночи, и она просидела на поломанной скамейке почти два часа до первой электрички, в которую вскочила, даже не подумав, в ту ли сторону она едет. Оказалось, к счастью, что на Москву. Киви было так страшно, что она залезла под сиденье и скорчилась там – не зря, как оказалось: сначала по вагону прошла какая-то пьяная компания, потом двое милиционеров. Ехать пришлось долго, и она даже задремала, съежившись на жестком полу. Метро уже работало, но денег у нее не было. Пришлось, умирая от стыда, обратиться к тетеньке, стоявшей у турникетов, – та оглядела ее, покачала головой и пропустила, махнув рукой: иди уж, горе!

Киви долго каталась по Кольцевой линии, не зная, что делать: ключи от дома остались у Вовчика, мобильник – в той страшной комнате. Сразу она не осознала, но позже вспомнила, что ее разбитый красный телефончик валялся около ножки стола. Телефончик было жалко: новенький, красненький! «Нашла о чем плакать, идиотка!» – сказала она сама себе. Вся жизнь разбита, а она о телефончике сокрушается. Что же делать? К родителям в таком состоянии она ехать не собиралась! К подругам? Стыдно. Но и на метро весь день кататься было невозможно – ей уже опять захотелось в туалет, и в горле пересохло, и живот подвело от голода. Сейчас бы теплую ванну с ароматной пеной, чашку горячего сладкого кофе! А потом завернуться в одеяло с головой и заснуть… И не просыпаться.

Киви добралась до той станции, где был дом Вовчика, и побежала в торговый центр – там хоть туалет бесплатный. Она кое-как причесалась – тогда у нее еще были длинные волосы, которые она завязывала в хвостик. За этот хвостик ее и схватил Колян… Киви опять затошнило. В зеркале отражалось ее испуганное, бледное и опухшее лицо с разбитой губой и фингалом под глазом. На затылке под волосами сильно саднило, на шее и руках проступили синяки, и внутри все мучительно ныло. Еще в кабинке Киви старательно оглядела и кое-как почистила грязные джинсы: ей все казалось, что кровотечение продолжается, но пятна были совсем слабые. Хорошо, что джинсы были плотные! Она поняла, что придется обращаться к врачу: и вдруг осознала все возможные последствия случившегося. Сидя в кафе торгового центра, она невидящим взглядом смотрела на какую-то витрину, плохо понимая, что там такое. Слезы текли у нее по щекам, она думала: как теперь жить? Как?

– Тебя кто-то обидел, да? – Она вздрогнула, услышав звонкий детский голос: маленький мальчик в полосатой футболочке смотрел на нее с жалостью.

– Нет, нет, что ты! – Она поспешно вытерла слезы и постаралась улыбнуться. – Это я так. Просто очень есть хочется, а денежек нет.

– Ты потеряла денежки?

– Потеряла…

– Мама! – закричал мальчик. – Она плачет и денежки потеряла. Давай купим ей мороженое!

Она поняла: надо бежать. Но сбежать ей не дали: подошедшая мама внимательно рассмотрела ее. А она не знала, куда деваться от неловкости. Мать мальчика и поставила перед ней поднос с целой кучей еды из «Ростикса»:

– Берите. Мы себе еще купим. Да вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Всякое в жизни бывает.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – всхлипнула Киви, с благодарностью глядя на молодую женщину.

Та только кивнула и улыбнулась:

– Благодарите Павлика. Такой у нас парень получился – защитник всех обиженных.

– Вот, у меня и меч есть! Чтобы бороться со злом! – Мальчишка гордо предъявил Киви пластмассовый меч, висевший у него на перевязи.

– Спасибо, Павлик! Ты настоящий рыцарь.

Настроение у Киви резко улучшилось. Целый день она проверяла, не вернулся ли Вовчик. К ночи у него в квартире наконец зажегся свет, и она рванула домой, не представляя, что ее ожидает: Вовчик открыл дверь и сразу ударил Киви, потом еще раз. Она упала и, сидя на полу, с ужасом смотрела на матерящегося Вовчика: Колян сказал ему, что она сама приставала к мужикам и всем дала, а потом слиняла. И он поверил! Поверил!

Держась за стену, она поднялась, прошла в комнату мимо разоряющегося Вовчика, взяла свою сумку и вышла из его квартиры. Навсегда. Она спускалась по лестнице, Вовчик орал ей вслед всякие гадости, а потом выкинул охапку ее барахла, но она не стала поднимать. Поехала к Катерине – та ужаснулась, увидев подругу, и тут же потащила ее по врачам.

– Надо написать заявление в милицию. Кто тебя так? Вовчик?

Но Киви молчала. Какое заявление? Кому она нужна?

– Олесь, ну что ты молчишь? Кирилл, скажи хоть ты ей! – бушевала Катерина. – Ты посмотри, что с ней сделали!

Но Кирилл только морщился и отворачивался – он прекрасно понимал, что из заявления ничего хорошего не получится: факт насилия еще надо доказать. Ему ли не знать, какая это волынка и сколько унижений ждет бедную девчонку на пути правосудия. Она совершеннолетняя, адвокат станет говорить, что все произошло по взаимному согласию, так что негодяй отделается легким испугом, и все. Это понимала и Киви, потому и молчала. Слава богу, не покалечили, не забеременела, и на том спасибо. Но пролечиться ей пришлось: и воспаление началось, и гадость какую-то подцепила – опять-таки, хорошо, что не гепатит или СПИД. И вообще, легко отделалась: парни были сильно пьяные, поэтому действовали не так рьяно, как могли бы. Кирилл потом, втайне от Катерины, еще приставал к Олесе:

– Скажи – кто? Мне скажи. Я сам разберусь.

Но Киви молчала, как партизанка.

– Вовчик твой как-то причастен?

– Нет, нет! Он ни при чем, мы давно с ним расстались, – врала Киви, с ужасом глядя на Кирилла. А вдруг он… поверит Вовчику? Тогда останется только умереть от стыда. – Пожалуйста, я прошу тебя! Оставь все как есть. Я не хочу ничего, никаких судов, никаких расследований. Пожалуйста.

И Кирилл отступился. Киви месяц прожила у Катерины и первое время вообще не выходила из дому – так и лежала на диване, отвернувшись к стене. Потом перебралась к Наполеону. Институт она забросила. Ира-Наполеон пристроила Киви к себе в музей, и ей вдруг понравилось возиться с разными стеклянными археологическими штучками. Конечно, в конце концов пришлось вернуться к родителям, но после череды скандалов Киви совсем от них отгородилась: отдавала деньги на коммуналку, питалась отдельно. Дома она, в сущности, только ночевала…

– Ну вот, так и живу. – Киви пожала плечами и взглянула на Нику. Та вытерла слезы и вздохнула:

– Слушать и то тяжело, а ты все это перенесла.

– Да ничего. Я и правда справилась. Пока говорила, осознала это. Спасибо, что заставили рассказать. Стало легче.

– Я рада. Родители так ничего и не знают?

– Нет. Скандалы были из-за другого. Мать жениха мне нашла. Ну и сами понимаете! Был бы хоть человек приличный, а этот… Такой чудак на букву «м». Меня от него просто тошнило. А мать меня доставала: выходи за него замуж, да кто тебя, такую лахудру, еще возьмет, да нарожайте мне внуков. Я говорю: «Мать, какие внуки? Я на него смотреть не могу, не то что спать с ним». А она: «А ты выпей стопку и ложись». Как вам это?

– Да-а…

– Я поэтому и Артёма замучила: боялась, что… Ну, вдруг я вовсе и не влюбилась, а просто уцепилась за него? Понимаете? Как за спасательный круг!

– Может, немножко и уцепилась. Ну и что? Вы нужны друг другу, это главное.

– А зачем я ему нужна? Вот такая?

– Зачем?.. Хороший вопрос. Мне кажется, ты подходишь ему. Хрупкая и сильная. Полную размазню он бы не полюбил. А в тебе чувствуется стержень, понимаешь?

– Но вы тоже сильная.

– Не знаю, как я бы справилась с таким испытанием. Скорее, я самодостаточная. И еще – мы с Артёмом оба любим отдавать. Но лучше, когда отдает мужчина, а принимает женщина, понимаешь? Для обоих лучше. А мне это тяжело. Наверное, слишком сильный материнский инстинкт.

Ника вдруг задумалась, потом усмехнулась:

– Я только сейчас осознала, что меня так напрягало в наших с Артёмом отношениях. Особенно когда не стало его мамы. Понимаешь, со мной он всегда оставался бы мальчиком, а с тобой… Ты можешь сделать из него настоящего мужчину. У вас с ним хорошее сочетание – ты моложе, умеешь принимать. Надо просто решиться и переступить черту. Довериться друг другу. Артёму сейчас очень одиноко, и ты могла бы помочь ему – поддержать. Если не решишься, будешь жалеть. Ты же сама чувствуешь: твоя жизнь на переломе.

– Ну да, я прижилась в своем болоте. Надо выбираться, вы правы. Хватит быть глупой птицей киви! А вы расскажете Артёму про меня?

– Ты хочешь, чтобы я рассказала?

– Нет. Наверное, я подсознательно пыталась каким-то образом свалить это на вас. Но теперь… Нет, я все сама ему расскажу. Да, сама. Спасибо!

Олеся встала, шагнула к Нике, опустилась на пол, взяла руку Ники и прижала ее ладонь к своей щеке.

– Я никогда, никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Ника погладила девушку по голове:

– Ты все сделала сама.

– А можно, я буду вам звонить иногда?

– Нужно!

– А что, если мы с Кузей еще немножко покатаемся? Он ждет.

– Хорошо, только потом я вызову тебе такси.

– А давайте вы с нами!

– Я?

– А что такого? Неужели вам не хочется покататься?

– Ну ладно, – рассмеялась Ника. – Сейчас переоденусь.

Когда она, натянув джинсы, вернулась к Олесе, та критически рассматривала себя в зеркале шкафа-купе:

– Вам тоже не нравится, как я одета, да?

– Главное, чтобы тебе нравилось.

– Да мне вообще-то тоже не сильно нравится. Раньше я платьица любила, юбочки.

– Тебе пойдут платьица. Хочешь, сходим с тобой по магазинам?

– Ой! Вот здорово!

Ника смотрела на Олесю, и сердце ее болезненно сжималось: Алина! Боль моя, Алина…

Мобильник зазвонил, когда Ника наконец улеглась в постель и раскрыла книгу, которую никак не могла дочитать – засыпала после пары страниц. Вот и сейчас она не столько читала, сколько рассеянно глядела в полутьму и перебирала в памяти события сегодняшнего вечера: кто бы мог подумать, что она подружится с девушкой, которая увела у нее Артёма! Надо же, как все повернулось, думала она. Ника хмыкнула, представив себе реакцию подруги Нонны: «Нет, ты точно чокнутая!» И тут запиликал мобильник – Ника с удивлением увидела высветившееся на экранчике имя: Миша! Что ему понадобилось?

– Не разбудил? – Голос бывшего мужа звучал как-то глухо.

– Нет, я еще не сплю. Что случилось?

– Мама умерла.

– Да что ты! Когда?

– Вчера. Я чего звоню-то… Ты сможешь прийти на похороны?

– Да, конечно.

– Я за тобой заеду.

Надо же, Нинель Павловна умерла! А казалась вечной. Ника не любила свекровь, но… Столько лет Мишина мама была неизменной составляющей ее жизни. Даже после развода Ника ездила к ней в дом престарелых: Мише вечно некогда, а новая жена вряд ли станет возиться со старухой. И теперь Ника вздыхала, чувствуя, что со смертью Нинель Павловны закончилась целая эпоха – их общая с Мишей эпоха. Но она еще не знала, насколько ошибается.

Хоронили Нинель Павловну на Ваганьковском кладбище, рядом с незабвенным Аристархом Филипповичем. Быстренько отпели в часовне – священник поразил Нику своим молодцеватым и светским видом: безбородый, коротко стриженный. Они с Мишей были вдвоем – ни новая жена, ни Алина не пожелали проводить Нинель Павловну в последний путь. Выйдя с кладбища, они постояли, чувствуя обоюдную неловкость – впервые увиделись после развода. Потом Миша сказал:

– Может, посидим где-нибудь, помянем?

Они нашли небольшое кафе, заказали водки и какую-то закуску, выпили не чокаясь.

– Как ты живешь? – спросил Миша, глядя на Нику покрасневшими глазами. – Выглядишь просто замечательно.

– Нормально живу. С родителями и Курзиком. Анечка умерла, ты ведь знаешь? А как твои дела?

Он пожал плечами:

– Да ничего. Спасибо, что пришла. Ты натерпелась от мамы. А я… Я плохо тебя защищал.

– Да разве ты мог? Это же мать. Знаешь, сейчас вспоминается только… Не скажу – хорошее, но забавное. Помнишь, как своеобразно Нинель Павловна что-нибудь рассказывала? Она-то всерьез, а получалось ужасно смешно. Как она в Ригу, что ли, ездила с кавалером? Или про Сочи! Миш, ну что ты… Не надо, дорогой!

Миша вдруг заплакал, и Ника посмотрела на него с состраданием.

– Да, вот так! – Он вытер слезы и залпом выпил водку. – Пока родители живы, мы всё дети. А теперь…

– Да, теперь ты – взрослый. Хотя, знаешь, ты всегда казался мне взрослым, правда! А Нинель Павловна была вечным ребенком, капризным, избалованным и вздорным. Долгий век ей выпал – чуть-чуть до девяноста не дотянула. Хорошо пожила.

– Ты знаешь, я ведь стыдился ее! С детства! Иногда даже ненавидел. Особенно после смерти отца. А сейчас… так горько. А, ладно, пусть земля ей будет пухом. – Они снова выпили. – Сколько ж мы с тобой не виделись, а?

– Давно.

– Ника. – Миша взял ее руку и поцеловал. – Прости меня.

– Я простила.

– Я не знаю, как это все получилось!

– Я тоже.

– Мне так жаль!

– Ты жалеешь, что мы развелись?

– Да. Понимаешь, оказалось, что ты одна была мне настоящим другом. Единственным.

– Ну да, только спать ты предпочитал с другими… подругами.

– Дурак потому что. Самоутверждался, наверное. Ты же всегда была настолько лучше меня!

– Миш, это ты о чем сейчас?

– Да обо всем! Я ведь поначалу думал, что… Ну, маленькая, хорошенькая…

– Глупенькая?

– Да. А потом оказалось, что ты умная, решительная. Ты со всеми проблемами справлялась куда лучше меня. Я же не забыл, как ты на первых порах меня поддерживала. Да если б не ты, неизвестно, где бы я сейчас был со своим бизнесом.

– Миш, у тебя что – какие-то трудности?

– Новый мэр, новые порядки, все зависло. Не знаю, как дальше пойдет. Придется, наверное, обходные пути искать. Но дело не в бизнесе!

– А в чем? У тебя нелады с Люсей?

– Люся… – Миша поморщился. – Ты не поверишь, Люся – вылитая мама!

– Да, не повезло. Послушай, но это просто нелепо, что ты жалуешься мне на Люсю. Ты сам ее выбрал.

– Да не выбирал я! Не знаю, как оно вышло. Я признаю, что кругом виноват – вел себя как последний идиот. Но ты же ее видела.

– Видела. Ты никогда не мог устоять перед длинноногими блондинками.

– Но любил всю жизнь маленькую брюнетку. Осознал только слишком поздно.

– Миш, зачем все это? Ни к чему хорошему такие разговоры не приведут. Ты теперь с Люсей…

– Да пошла она к чертовой матери, эта Люся! Весь мозг мне вынесла! Ей только деньги нужны, а на меня наплевать. Думаю, разведемся.

– А как же Степка?

– Буду алименты платить. Стану воскресным папой – я и так его редко вижу.

– Да, что-то ты недолго продержался.

Ника разглядывала мрачно насупившегося Мишу: постарел – морщины, мешки под глазами, виски поседели. Сколько ему сейчас? Пятьдесят шесть? Что за возраст для мужика! Потом задумчиво произнесла:

– Если б мы не развелись, в этом году серебряную свадьбу могли бы отпраздновать.

– Вот! За это надо выпить!

– Мне кажется, тебе уже достаточно. Скажи, а как Алина? Она мне ничего не рассказывает.

– Это одна головная боль, а не Алина! Тоже только деньги сосет, а толку – чуть.

– Но она хотя бы учится?

– Учится, куда она денется. Уплочено же.

Ника усмехнулась: «уплочено» – это было любимое слово Нинель Павловны.

– Но через пень-колоду. Ей кажется, если обучение платное, то все само собой должно делаться, а ей можно только ресницами хлопать. Ты ж помнишь, как мы учились? А сейчас!

– А как у нее с личной жизнью? Встречается с кем-нибудь?

– Не удостоен доверия по этому вопросу.

– Может, Люся в курсе? Они же вроде в неплохих отношениях были?

– Ты отстала от жизни. Такая война идет, что ты!

– Алина же съехала? Или нет?

– Съехала, да. Только это так называется, что съехала, а на самом деле она то и дело у нас. Приедет, поест, выгребет, что повкуснее, из холодильника – и обратно. Анна Петровна все время жалуется, что не успевает готовить. И еще норовит что-нибудь в стирку подкинуть. Постельное белье – всякое такое. И не лень возить!

– У нее же есть стиральная машина.

– А гладить? Она же любит на глаженом!

– Смотри-ка, ты теперь в курсе, что любит наша дочь!

– А это меня Люся просвещает. Со слов Анны Петровны. Достало меня бабье это, сил нет!

– Да-а…

– Как ты с ней справлялась, не представляю.

– Похоже, плохо. А ведь такой милый ребенок был…

Они невольно улыбнулись друг другу. Потом Миша посмотрел на часы:

– Ну что, надо ехать, пожалуй. Я тебя подброшу.

В машине он сразу обнял Нику и хотел было поцеловать, но она не далась:

– Миша, это лишнее. Ты напился и рассиропился, перестань.

– Я напился, – печально согласился он. – Но имею право. Ты вникни – я ж теперь сирота. Круглая сирота. И никто. Никто меня не пожалеет.

– Бедный ты мой! Ну, давай я тебя пожалею, так и быть.

И Ника сама чмокнула бывшего мужа в щеку, вдохнув такой забытый, такой родной запах. Но Миша все-таки ухитрился поцеловать ее в губы – раз, другой, и Ника… ответила. Они довольно долго целовались за спиной невозмутимого шофера, потом Ника отодвинулась:

– Довольно! Миш, ни к чему это все.

– Послушай! – Он тяжело дышал ей в ухо. – Может, поедем куда-нибудь?

– Куда? В отель, что ли? Не выдумывай. Ну, Миш! Успокойся, никуда мы не поедем.

– У тебя кто-то есть?

– Уже нет.

– А был?

– Был.

– Кто он?

– Какая тебе разница? Мужчина. Молодой. – И не выдержала, похвасталась: – На тринадцать лет моложе, между прочим.

– Ничего себе! Ну, ты, мать, сильна! То-то я смотрю – расцвела прямо.

– Это все в прошлом.

– А что так?

– Хорошенького понемножку. Миш, перестань. Да что ж тебя так разбирает-то?

Но Миша снова ее поцеловал, и Ника подумала: а, провались все пропадом! Так этой Люсе и надо. В объятиях бывшего мужа она вдруг испытала такое же острое и сладостное чувство торжества с легким оттенком злорадства, какое когда-то охватывало ее во время любовных утех с Артёмом – в той самой квартире, на той самой кровати, где Миша спал со своей любовницей.

Оказавшись дома, Ника весь вечер невольно усмехалась, вспоминая поцелуи в такси: нет, это ж надо! Нонке, что ли, позвонить? Она оценит комизм ситуации: сначала Миша изменял Нике с Люсей, а теперь готов изменить Люсе – с Никой! Только она что-то не готова к такому неожиданному повороту событий.

Ника посмеивалась, но и задумывалась, и головой качала, а потом взяла и позвонила Алине. Услышав звонкий голос дочери с такими знакомыми рассеянно-капризными интонациями, Ника живо представила своего ребенка: наверняка Алина одновременно смотрится в зеркало или таращится в экран монитора, а то и ногти красит. Тон дочери мгновенно стал обиженным, как только она узнала мать:

– Да нет у меня никаких новостей. Мы с тобой только на прошлой неделе общались. Все как всегда.

«Отстань» – ясно звучало между словами. Ника вздохнула: «общались» они с Алиной почти месяц назад.

– Ну как же – нет новостей? Вот бабушка умерла – ты в курсе?

– Конечно, в курсе. Вчера похороны были. На этом… как его… на Троекуровском кладбище. Такие венки роскошные. Папа оркестр нанял…

У Ники сразу заболело сердце: каждый раз, слушая измышления дочери, она испытывала отчаяние, так и не привыкнув за всю жизнь. Ей казалось, Алина с возрастом должна исправиться, осознать, перемениться, но дочь только совершенствовалась во вранье, все больше напоминая Нике свекровь. Ника, исключительно правдивая по натуре, мучительно стыдилась этой особенности дочери, словно та была подвержена тайному и грязному пороку, который следовало скрывать от окружающих.

– Алина, тебя же не было на похоронах.

– Это папа тебе сказал? Я была, была! Коне-ечно, он меня и не замечает! Для него теперь Стёпка на первом месте. И эта мерзкая Люся.

– Так, хватит. Похоронили бабушку сегодня на Ваганьковском. Мы были там вдвоем с папой.

В трубке повисло молчание. Потом Алина изумленным шепотом спросила:

– Ты что… Ты и правда была на похоронах бабушки? С папой?

– Да. Зачем мне тебя обманывать? Ты же знаешь, я никогда не вру.

– В отличие от меня, ты хочешь сказать, да? – Алина быстро пришла в себя. – А потому что ты меня всегда ругаешь!

– Я никогда не ругала тебя за правду.

– Ну, не пошла я на эти дурацкие похороны, не пошла! Ты же знаешь, я терпеть не могу кладбища. И покойников боюсь… Ну, мамочка-а…

Ника нахмурилась, слушая всхлипывания дочери: она ни секунды не сомневалась, что Алина в это время рассматривает себя в зеркале.

– Ладно, не реви. Я звоню совсем не за тем, чтобы слушать твои рыдания. Хочешь поехать с нами в Италию?

Хлюпанье в трубке тут же прекратилось, и Алина осторожно спросила:

– «С нами» – это с кем?

– Мы с Курзиком собираемся на весенних каникулах съездить в Рим, к тете Тане.

– А-а…

Ника усмехнулась, представив, как дочка лихорадочно подсчитывает все плюсы и минусы этой поездки. Наконец Алина мрачно сказала:

– Папа не даст мне денег.

– Что так? Ты плохо себя вела?

– Ну, ма-ам! Мне не пять лет. Я нормально себя веду. Ты же знаешь, какой он прижимистый.

И хотя Ника сама всегда так считала, теперь она вдруг обиделась за Мишу:

– Ничего он не прижимистый, а экономный. Билет на самолет я сама тебе куплю.

– А на расходы? На тряпочки?

– За этим – к папе. Ну что?

– Я подумаю, ладно?

Расстались они почти нежно: конечно, ехать в Италию с матерью и двоюродным братом Алине не слишком улыбалось, но лучше уж такой Рим, чем никакого. А Ника задумалась: может, зря она придумала эту поездку? Надо, пожалуй, с Мишей посоветоваться. И сама себе поразилась: после развода она почти не думала о бывшем муже – умерла так умерла. И вот, пожалуйста! Одна-единственная встреча всколыхнула все прежние чувства. Но все-таки – почти двадцать пять лет вместе прожили.

Ника снова вспомнила поцелуи в такси и усмехнулась.

Часть четвертая

До свадьбы заживет!

Будь со мной до конца,

будь со мною до самого, крайнего.

И уже мертвеца,

все равно, не бросай меня.

Положи меня спать

под сосной зеленой стилизованной.

Прикажи закопать

в этой только тобой не целованной.

Я кричу: подожди,

я остался без роду, без имени.

Одного не клади,

одного никогда не клади меня.

Денис Новиков

Глава 1

Ссоры и примирения

Три недели спустя Артём стоял в зале прилета шереметьевского аэропорта и устало улыбался: наконец он дома. Позади шестнадцать с лишним часов дороги – он летел через Франкфурт. Теперь – такси. Потом принять душ, перекусить и завалиться в постель: в самолете он почти не спал. Артём надеялся, что соседка Мария Петровна, которой он оставлял ключи, загрузила ему холодильник, и там найдется что-нибудь съедобное.

– Артём!

Он недоуменно огляделся – послышалось?

– Тёма! Это я!

Артём обернулся: в двух шагах от него стояла Олеся. Тёма не сразу ее узнал – что-то изменилось в девушке, но что? Такая красивая! Или он забыл, какая она красивая? Артём уронил сумку и распахнул объятия – Олеся кинулась ему на шею. Они целовались так, словно от этого зависело спасение мира. А впрочем, так оно и было.

– Журавлик!

– Тёмочка!

Они смеялись и целовались, заглядывали друг другу в глаза и снова целовались. Наконец Артём опомнился:

– Может, пойдем?

Всю дорогу они держались за руки, и Тёма постепенно осознал, что изменилось: Олеся по-другому подстриглась, и волосы ее теперь стали явно рыжими! И джинсы сидели на ней не так, как раньше, и блузка была весьма кокетливой. То, что она накрасилась, он, конечно, не заметил. Но главное – Олеся просто сияла от счастья. Да он и сам все время улыбался. Оказавшись дома, они оба слегка занервничали, причем Артёму казалось, что он трусит гораздо больше Олеси: «Да что со мной такое, черт побери? Хуже, чем в первый раз!»

– Тебе, наверное, надо отдохнуть после дороги? Или поешь сначала? Чего ты хочешь? – спросила, чуть покраснев, Олеся.

– Да я сам не знаю, чего хочу, – пробормотал Артём. – Всего и сразу.

– Может, душ примешь? А я пока что-нибудь приготовлю.

– О! Ты научилась готовить?

– Омлет могу. Я помню: сковорода должна быть горячей, а масло холодным.

Ладно, душ так душ, омлет так омлет. А там будет видно.

– Но ты не сбежишь, пока я моюсь? – вдруг взволновался Артём.

– Нет, не сбегу! – улыбнулась Олеся.

Омлет она и правда сварганила вполне приличный, но Артём так устал с дороги, что с трудом держал глаза открытыми.

– Иди-ка ты спать, вот что.

Артём рухнул на лоскутное покрывало и мгновенно заснул, успев только пробормотать:

– Не уходи… Я сейчас…

Олеся вздохнула, с нежностью глядя на спящего Артёма, подумала и прилегла рядом. Сначала смотрела в потолок, ни о чем особенно не думая, а потом тоже задремала: предыдущую ночь и она почти не спала. Им снились невнятные и слегка тревожные сны, причем реальность этих снов была общей для обоих: Артём метался в поисках багажа по бесконечным коридорам аэропорта и волновался, что Олеся его не дождется и уедет; а Олеся сидела в зале ожидания того же аэропорта – вокруг сновали толпы людей, она боялась пропустить Артёма, сонный сосед по лавочке все время прислонялся к ней и норовил ухватить за коленку. Олеся проснулась в панике: действительно, кто-то навалился сверху, грубо тиская ее грудь и бедра – даже сквозь джинсы Олеся почувствовала, насколько он возбужден, и закричала. Но тут же опомнилась – очнулся и Артём, который полез к ней спросонок, плохо соображая, где находится: в его сне они с Олесей как раз ехали в такси и целовались.

– Прости меня, прости! Я напугал тебя, вот идиот. Прости, Журавлик.

– Все нормально, перестань. Я просто от неожиданности. Все хорошо.

Олеся поцеловала обескураженного Артёма – она улыбалась, хотя сердце еще колотилось как сумасшедшее. Возбуждение Артёма уже прошло: он сам напугался крика Олеси. И что теперь делать?

– Трудно со мной, да? – дрожащим голоском спросила Олеся и снова его поцеловала. – Тебе придется быть терпеливым. Знаешь, я тут подумала: ты – огонь, а я – стекло.

– Почему стекло? – удивился Артём.

– Помнишь, мы смотрели на выставке фильм про стеклодувов? Мастер зажигает горелку, у нее очень сильное и мощное пламя, которое плавит стекло и помогает придать ему нужную форму. Но можно все испортить – пережечь, уронить, разбить. Потом стекло остывает и становится твердым. Но оно хрупкое, понимаешь?

– Понимаю. Но кто тогда мастер, если ты стекло, а я – огонь?

– Бог, наверное. Ну, кто-то там, наверху. – Олеся спустила ноги с лежанки. – Я сейчас вернусь.

– Куда ты?

– Мне надо. Я быстро.

Артём несколько раз ударил кулаком по подушке – черт, черт! Нет, не так он себе представлял их первую близость. И что его разобрало не вовремя? Знал же, как Журавлик боится, собирался быть нежным и осторожным – и вот! Лапал ее, как какой-нибудь… грузчик. Но долго предаваться раскаянию Артёму не пришлось.

– Вот она я! – неожиданно произнесла Олеся, и Тёма вздрогнул, так неслышно она подошла. Он взглянул и подскочил от изумления: совершенно обнаженная Олеся смотрела на него и смущенно улыбалась.

Артём сел и уставился на нее в полном потрясении – такого он не ожидал:

– Боже мой! Какое совершенство!

У него пересохло в горле. Артём чувствовал себя как человек, внезапно нашедший сокровище: вот лопата стукнула обо что-то твердое, и он открывает проржавевший сундучок, разворачивает сверток ветхого тряпья и полуистлевших бумажек, и перед его глазами предстает великолепный сверкающий бриллиант. Бриллиант? Какая-то мысль мелькнула и пропала в его изумленном мозгу.

– Ты невозможно прекрасна! – пробормотал он, задыхаясь. – Просто убила наповал.

Почему он думал, что она нескладная худышка? Олеся оказалась удивительно стройной и женственной – по-девически женственной. Слегка удлиненные пропорции тела, гармоничная соразмерность; маленькая, но весьма соблазнительная грудь, тонкая талия, мягкая округлость бедер, длинные ноги – у Олеси было поразительно красивое тело, и если бы Артём мог сейчас хоть как-то соображать, то непременно сравнил ее с какой-нибудь нимфой… наядой, дриадой… с Психеей! Но соображать он не мог совершенно.

Психея покраснела и закрыла лицо руками. Артём встал, подхватил ее на руки и уложил на покрывало. Улегся рядом и сначала просто любовался – потом осторожно погладил руку, плечо, грудь, живот. Какая нежная кожа. Бледно-золотистая, гладкая, как атлас. И веснушки. На плечах и на груди. Надо же! Не выдержал и поцеловал туда, где была самая россыпь. Олеся вздрогнула и открыла глаза – вид у нее был испуганный.

– Послушай, – прошептал Артём, целуя ее шею под ухом. – Если ты боишься, то мы можем просто полежать рядом. Узнаем друг друга, привыкнем.

– Нет! – сказала Олеся. – Нет, я не могу больше так. Пусть все будет. Я решилась.

– Мой храбрый Журавлик. Не бойся, я не сделаю ничего такого, чтобы тебе было неприятно. В любой момент ты сможешь остановить меня, только скажи: «Не надо!» – и я перестану. А хочешь, мы поиграем в зеркало?

– Это как?

– Допустим, я зеркало – тогда я повторяю все, что ты делаешь. Ты погладила меня по голове – я глажу тебя, ты…

– Я поняла.

– Хочешь быть зеркалом?

– Нет, лучше ты…

И Олеся, нервно усмехнувшись, заглянула Артёму в глаза – тревожно, испытующе. Потом поцеловала, он ответил. Нежно провела рукой по его плечам, по спине – он повторил. Довольно скоро они забыли про зеркало и просто ласкали друг друга, все больше возбуждаясь. Не в силах дольше сдерживаться, Артём вошел в нее – и замер, испугавшись, что сделал больно. Он не двигался, но Олеся дышала все чаще, все судорожнее – и вдруг, выгнувшись всем телом, задвигалась сама. Артём быстро повернулся на спину, чтобы Олеся оказалась сверху. Он не мог оторвать от нее глаз – смотрел, как она совершает свой танец любви: мерно движутся бедра, колышется грудь, руки то взлетают вверх, то опускаются ему на плечи; она нагибается и целует его, потом выпрямляется снова; щеки ее горят, дыхание сбивается… Она отдает ему себя – всю, без остатка. И забирает его себе. Навечно. Артёму казалось, что они лежат на дне глубокого колодца – он с трудом подвинул руку, словно преодолевая сопротивление густой и вязкой жидкости, нащупал и сжал горячие пальцы Олеси. И так же медленно произнес:

– Как ты? Все хорошо?

– Ага. Лучше не бывает, – ответила Олеся, улеглась к Артёму на грудь, чмокнула в кончик носа и уставилась на него сияющими медовыми глазами. Она была счастлива: получилось, получилось! Как хорошо он придумал с этим зеркалом. И потом – посадил ее сверху! Она словно летела. Олеся глубоко вздохнула и прошептала, уткнувшись Артёму в плечо:

– Спасибо тебе!

– Всегда пожалуйста. А тебе завтра на работу, что ли? Вот черт. Надо было мне еще вчера вернуться.

– Да ладно, у нас впереди почти целый день. И целая ночь.

– Слушай, а ведь ты теперь могла бы и совсем не работать.

– Почему это? А-а, ты хочешь взять меня на содержание, да? А если я люблю свою работу?

Артём вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, потом осторожно отодвинул Олесю и слез с лежанки:

– Я сейчас. Забыл, надо же. Где моя сумка?

Через пару минут он вернулся к удивленной Олесе:

– Закрой глаза.

Он поцеловал послушно зажмурившуюся Олесю и положил ей в ладошку маленькую коробочку:

– Вот. Это тебе.

Олеся открыла глаза:

– Ой…

– Открывай!

– Я боюсь.

– Оно не кусается! – И Артём сам нажал на золотую кнопочку – крышка откинулась, и в глаза Олесе полыхнуло бриллиантовым блеском. Артём достал кольцо и надел Олесе на палец. Кольцо оказалось впору.

– Это мне? А он настоящий, да? С ума сойти! А мне мерещится или бриллиант на самом деле желтый?

– Цвета шампанского. Мне показалось, что обычный – очень холодный, а этот – золотой, как ты. Ты сама словно шампанское. Кстати, а что у тебя с волосами? Ты покрасила, да?

– Нет! – засмеялась Олеся. – Наоборот! Я перестала красить волосы. Я же на самом деле рыжая. Но раньше мне не хотелось выделяться, понимаешь? Я старалась быть серенькой птичкой киви. А теперь… Нет, какое же красивое кольцо! Так мне нра-авится!

Артём глядел на сияющую Олесю, которая, любуясь камнем, то так, то эдак поворачивала вытянутую руку, и чувствовал, как опять разгорается желание. Огонь и стекло – вспомнил он и глухо произнес, прикрыв глаза, потому что даже смотреть на Олесю было выше его сил:

– Когда мы поженимся и заведем собственный дом…

– А мы поженимся?

– Но ты же приняла кольцо?

– Так это было предложение?

– Ну да! Я думал, раз ты решилась… ну… на секс, значит, не против. Или нет? Ты что, не хочешь?

– Нет, я хочу! Но так сразу?

– А чего ждать-то? И потом, это ж не завтра будет. Пока заявление подадим, пока что.

– Тём, ты серьезно?

– Да. Я вообще-то люблю тебя. Ты же знаешь.

Артём довольно растерянно смотрел на Олесю – она виновато сморщила нос и обняла его, очень крепко:

– Тёмочка… Ты такой хороший! А я дура. Конечно, я согласна. Ну что ты? – Олеся поцеловала Артёма, потом заглянула ему в глаза. – Так что ты говорил про собственный дом?

– А! Когда мы заведем собственный дом, ты будешь все время ходить голая!

– Почему?

– Чтобы я мог тобой любоваться.

– И зимой?

– Там не будет зимы! Весна, лето и теплая осень. И никакой зимы.

– А где это – там?

– Во Франции, в Италии! В Испании! Где захотим. Ты же поедешь со мной?

– Кто ж откажется от собственного дома в Испании? Вот если б ты предложил мне шесть соток и сарай, я бы еще подумала. А сад там будет? И фонтан? Если без фонтана – я не согласна.

– Не согласна, да? Без фонтана? Ах ты, барбосище! Ну, сейчас получишь фонтан…

– Ай!

И Артём наконец взял ее так, как хотел – забыв о нежности и осторожности, яростно и страстно, словно пытаясь вернуть то, что она только что у него забрала. Потом, опомнившись, слегка испугался и тревожно заглянул Олесе в глаза:

– Прости, я увлекся.

– Все хорошо.

У Олеси было странное выражение лица – она тут же уткнулась Артёму в бок и сказала:

– Расскажи еще про наш дом. Какой он будет?

– Мне почему-то представляется, что он будет стоять на склоне горы. На самом верху мы сделаем ресторан…

– Ресторан?

– Ну да. Я же стану шеф-поваром. Сначала придется немного поучиться, а потом… Ну вот. Этажом ниже будут наши комнаты, а в самом низу, в саду, твоя мастерская.

– Моя мастерская!

– И ты будешь заниматься своими разноцветными стеклышками. Купим тебе оборудование, материалы – все, что нужно. И ты сама оформишь наш дом и ресторан. Как захочешь.

– Мне нравится. И сад… Здорово!

– В саду сделаем бассейн…

– И фонтан!

– Хорошо, и фонтан. И ты будешь ходить босиком по нагретым солнцем мраморным плиткам. Голая.

– А мы тогда сможем завести кошку? И собаку?

– Хоть пять кошек и десять собак. Я тебе больше скажу: мы даже детей завести сможем. Как ты на это смотришь? Ну вот! Что ж ты плачешь-то, Журавлик?

Артём так и не вспомнил, что хотел спросить у Журавлика, откуда она узнала о времени его прилета – в курсе была только Ника. А Ника в это время сидела в одном из самых дорогих ресторанов Москвы в компании бывшего мужа и сама себе удивлялась: зачем? Зачем она согласилась на Мишины уговоры? А с другой стороны, почему бы и нет? Когда она еще попадет в такой ресторан! Миша заметно волновался и уже в третий раз без толку перекладывал приборы. Наконец официант принес вино, и Миша оживился:

– Ну что? За нас?

– За нас?

– За нашу встречу!

Ника пожала плечами и отпила из бокала.

– Так о чем ты хотел поговорить?

– Слушай, а ведь мы с тобой никогда так не сидели. Ну, в ресторане.

– В таком ресторане – точно. Мы с тобой больше по кафешкам перебивались.

– А помнишь, как я повел тебя в пивнушку на Пушкинской? На углу?

– Ну да, я ужасно боялась идти. Пивнушка, фу! А там оказалась такая интеллектуальная обстановка. Я изумлялась, а ты веселился. И креветки были вкусные. Интересно, она сохранилась?

– А помнишь, как мы в Симеизе были? И ты мне на пляж пиво притащила! Ты в город ушла, а потом вдруг приходишь с пивом и воблой. А я как раз мечтал о холодном пиве. Бутылок шесть – и как только дотащила!

– У тебя такое лицо сделалось, когда ты пиво увидел!

– Еще бы.

– Мне продавать не хотели – пришлось паспорт показать. А на скалу Дива мы так и не лазили. Все из-за тебя. Ты струсил.

– Я струсил?

– Конечно. Это ж ты высоты боишься.

Они смотрели друг на друга и улыбались, вспоминая лето в Симеизе, молодое, жаркое, полное любви. Медовое лето. Они расписались и прямо из загса сбежали в Крым – свекровь долго не могла им этого простить: как же, лишили ее праздника! Поехали дикарями, снимали крошечную веранду, выходившую во дворик, увитый виноградом. Купались, загорали, ездили в Ялту и Алупку, объедались персиками. Узкая железная кровать немилосердно скрипела, когда они пытались заняться сексом, и тогда они стали спать прямо на полу, сбросив туда хозяйские неподъемные матрасы, а по утрам, хохоча, закидывали их обратно. Ника боялась купаться ночью – Миша подхватывал ее на руки и тащил в нагретую за день воду, полную звезд…

Миша допил вино и сказал, взяв Нику за руку:

– Ты помнишь, я тебе прошлый раз говорил о разводе? Так я серьезно.

– Разводись на здоровье. Я-то тут при чём? – Ника решительно отняла руку.

– А может, нам попытаться? Вернуть все?

– Миш, ты с ума сошел? Ты же сам меня бросил, а теперь…

– Ты мне нужна.

– О господи… – Ника тяжко вздохнула и отвернулась. Подошел официант с заказанными блюдами, и Ника рассеянно поковыряла салат. Есть не хотелось совершенно. Она посмотрела на бывшего мужа – он с несчастным видом резал мясо, потом отложил нож:

– Ника, ты только вспомни, как хорошо мы жили!

– Миш, о чем ты? Ты что, забыл, как мы лаялись? Особенно последние два года, когда ты…

– Да, да. Признаю. Я вел себя ужасно. Но до этого! Мы же… Мы понимали друг друга, разве нет? Ты всегда меня поддерживала. Мы с тобой обо всем разговаривали – помнишь? Целыми вечерами!

– Ага, когда ты бывал дома! Раз в месяц. Тебе что, поговорить не с кем? Хорошо, мы можем оставаться друзьями и разговаривать… иногда. Если тебе это так необходимо. Но ради этого не надо разводиться. У тебя маленький ребенок и…

– Ты не понимаешь! Не понимаешь…

Он готов был заплакать, и Ника слегка встревожилась:

– Так объясни, чтобы я поняла!

– Мы с ней совершенно чужие люди. Абсолютно. Ей нужны только мои деньги. Я сам не понимаю, как вляпался в такое… такое…

– Дерьмо?

– Да.

– Она кем была, твоя Люся? Секретаршей?

– Исполнительный директор в филиале. В Перьми.

– Вон что! И как – хорошо исполняла? Миш, а ты о чем думал, когда?.. Или вообще не думал?

– Похоже, не думал. Я не знаю, как это вышло. Один раз всего и было. Она приехала сюда на стажировку – на месяц. Ну и мы… Вроде предохранялись. А потом оказалось – забеременела. Возвращаться обратно не захотела, искала жилье.

– И ты не придумал ничего лучше, как поселить ее в моей квартире!

– Я думал – поживет временно. Честное слово! Пока найдет что-то подходящее. Так удачно получилось, что мама… как раз… у нас была.

– Да уж. Удачнее не бывает.

– Я и не собирался на ней жениться, правда. Думал – разойдемся по-хорошему, буду деньги давать на ребенка. А тут ты – раз, два, развожусь!

– Ага, я виновата? Миш, и после всего вот этого ты хочешь, чтобы я к тебе вернулась?

– Я виноват! Прости!

– Я простила. Но не хочу начинать все сначала. Разводись, если хочешь – найдешь другую блондинку, еще моложе…

– Да провались они, эти блондинки!

– Что так?

– Они-то моложе, да я… не молодею.

– Ах вот оно что! Ты не справляешься в постели?

– Тише! – Миша испуганно огляделся по сторонам. – Ну да, у меня некоторые проблемы…

– А зачем мне твои проблемы?

– Но ты же меня знаешь! В смысле – чего от меня ждать. Я никогда не был героем в этом смысле, признаю, но… Мы же друг друга всегда понимали, правда? И потом, в нашем возрасте…

– Ничего уже не надо, ты хочешь сказать?

– Нет! Я хочу сказать, что в нашем возрасте гораздо важнее душевная близость. И потом, с тобой – я уверен! – все получится. Понимаешь, она и молодая, и красивая, и сексуальная, но такая непроходимая дура, сил нет. Я все равно разведусь, в любом случае. Только это надолго затянется – она же так просто, как ты, не уйдет. Дорогая, давай хотя бы попробуем. Я послезавтра в Женеву улетаю, на неделю. Поехали со мной. Ника, пожалуйста!

– Нет, ты точно сошел с ума… Ты сто лет обо мне не вспоминал, а теперь…

– Откуда ты знаешь, что не вспоминал? – Миша взглянул Нике прямо в глаза. – Не было дня, чтобы я о тебе не думал!

Ника всматривалась в бывшего мужа с изумлением – все это так на него не похоже. Но люди же меняются! Или нет? Миша довез Нику до дома и даже не приставал с поцелуями, чего она несколько опасалась – или на что надеялась? У подъезда их ждала машина, из которой вылез молодец с большим букетом алых роз и торжественно вручил цветы Нике.

– Вот это сервис! – усмехнулась Ника, а Миша подал ей маленькую коробочку, завернутую в золотую бумагу:

– Это тоже тебе! Заранее не дарят, но я буду в Женеве. Не открывай до дня рождения, ладно?

Ника только покачала головой:

– Надо же, ты теперь помнишь, когда у меня день рождения!

Розы были точно такие, какие Ника сама подарила себе на сорок пять лет. Она невольно вспомнила тот дурацкий день, ставший началом ее новой жизни – без Миши. Без Миши, но с Артёмом. А теперь и без Артёма.

Было уже довольно поздно, но мама еще не спала и удивилась розам:

– Ах, какой букет!

Она уютно устроилась на кухне с книгой и чашкой чая, и Ника с нежностью взглянула на моложавое лицо матери, особенно свежее по контрасту с сияющей сединой по-прежнему пышных волос.

– Это кто же тебе преподнес?

– Миша.

– Миша? – изумилась мама. – Ты что, встречалась с ним?

– В ресторан пригласил.

Ника пристроила цветы в две вазы и стеклянную банку, потом присела рядом.

– Мамуль, ты представляешь: он хочет, чтобы мы начали заново. Решил разводиться.

– Ты подумай, что делается! – Софья Алексеевна отложила книгу. – А ты что?

– Не знаю. Он изменился, мне кажется. Может человек в таком возрасте измениться, как ты думаешь?

– А почему бы и нет? Пожил с этой женщиной – как ее?

– Люся.

– И понял, что лучше тебя нет?

– Мамочка, ты неисправимый романтик! Хотя… Папа же переменился, да? Он рассказал мне, как вы жили поначалу. И как ты все это терпела, не представляю!

– Я любила его. И жалела. Я так счастлива была, когда мы поженились, так счастлива! Я ведь уже и не надеялась. Знаешь, я ведь в него с первого взгляда влюбилась. Смешно, конечно…

– Почему смешно?

– Да потому что ему десять лет было! А мне тринадцать. Моя мама с его тетей дружила, с Анной Сергеевной. Валера сын ее брата. Анна Сергеевна рано в Москву перебралась, замуж вышла, а муж умер. Она замуж больше не выходила. А брат в деревне под Дмитровом так и остался. У него жена была какая-то странная, хозяйством совсем не занималась. И рожала без конца, прямо как кошка. Не то восемь детей у них было, не то даже десять. Вот Анна Сергеевна и забрала одного себе, чтоб им полегче было. Валера только четвертый класс окончил. Можешь представить, каково ему было – деревенский мальчик, впервые в Москве! Новая школа, новые порядки. Новая жизнь. Вот я и взялась опекать…

Сначала Валера слегка дичился этой городской девчонки – еще посмеется над ним! Но Соня даже не думала смеяться. Весь август они провели вместе – играли во дворе, бродили по окрестностям Плющихи, добираясь даже до Новодевичьего монастыря и Парка культуры. Соня хорошо помогла Валере адаптироваться, так что в школе он не сильно выделялся на фоне московских ребят, к тому же оказался не единственным новичком. Скоро у него завелись друзья-мальчишки, но с Соней они общались по-прежнему, благо жили окно в окно. Соня подтягивала его по русскому и литературе, подсовывала книжки, словно старшая сестра. А потом они повзрослели. И Соня заметила, что Валера стал ее стесняться – еще бы: Соня вытянулась, как жираф, так что Валера с трудом доставал ей до плеча. Высокая, худая, длинноносая, некрасивая. А Валера, несмотря на невысокий рост, был очень привлекательным парнем. Однажды Соня возвращалась из института, а Валера курил под аркой в компании таких же подростков. Соня улыбнулась ему и поздоровалась, он кивнул в ответ. Она прошла к дому, а ребята у нее за спиной вдруг заржали и засвистели. На следующий день Валера специально зашел к ней, чтобы сказать:

– Ты вот что – не надо со мной заговаривать, когда я с ребятами, ладно? А то они смеются.

– Хорошо, – печально ответила Соня. – Я не буду.

А потом появилась Лиза, и все надежды Сони рухнули. А уж когда родилась Вероника, Соня окончательно смирилась. Она понимала, что зря прилепилась к семье Валеры, но ничего не могла с собой поделать: ей было так одиноко.

– А Лиза знала, что ты в папу влюблена?

– Я думаю, догадывалась.

– Какая она была?

– Лиза? – Софья Алексеевна задумалась. – Очень красивая, яркая и… как это сказать…

– Сексуальная?

– Да мы тогда и слов-то таких не знали – сексуальная! Но, наверное, так оно и было, потому что на нее всегда мужчины внимание обращали. Валера ужасно ревновал. А она только смеялась. Заводная была, веселая. Решительная, упорная. Даже упрямая! Раз что решила – всё. Никогда ни о чем не жалела, назад не оглядывалась. Всегда любила настоять на своем. Это она тебя Вероникой назвала. Все отговаривали. Валерьевна – отчество сложное, надо бы имя короткое, простое: Анна, Ольга, Зоя… Валера очень хотел Анной назвать, в память тетушки. Нет, уперлась – только Вероника. Ты очень на нее похожа, очень!

– Это что – я тоже такая упрямая? И всегда настаиваю на своем?

– Есть немного. Но ты помягче. Более терпимая. Мы с папой, конечно, виноваты…

– В чем это?

– Потворствовали тебе. Вечно шли на поводу. Я так боялась, что не смогу стать тебе настоящей матерью. Особенно когда сестренки родились.

– Мамочка, ну что ты! Лучше тебя нет!

– Но ты была ужасно забавная: крохотная куколка, а такая рассудительная, серьезная, так важно обо всем говорила. Все умилялись, а мы с отцом просто не могли устоять и подыгрывали тебе. И, как ни странно, ты и правда очень здраво обо всем судила. Несмотря на возраст. И всегда поступала по-своему, никого не слушала. Точно как Лиза.

– Разве я тебя не слушала? Или папу?

– Слушать-то слушала, да не очень прислушивалась.

– Прямо я монстр какой-то.

– Ну что ты такое говоришь? Ты моя любимая девочка!

И Софья Алексеевна потянулась к дочери – обняла и поцеловала, а Ника, вздохнув, тоже чмокнула ее в бледную щеку.

– Что мне делать, как ты думаешь? С Мишей?

– Не знаю, дорогая. Не понимаю я ваших нынешних отношений. Я-то выходила замуж раз и навсегда. Мы так воспитаны были. Это сейчас чуть что – и развелись. Не знаю, может, это и хорошо. А может, и нет. Потому что никто не старается. Особенно женщины. Мужчины-то и раньше не особенно старались в этом смысле, что верно, то верно. Мужчину не переделаешь, только подстроиться можно. Так что семья на женщине держится. Если женщина мудрая, конечно. Брак – это работа. Ты знаешь, я читаю автобиографию Агаты Кристи, она то же самое пишет! Сейчас… Я даже заложила… Вот: «Если вы не можете принять образ жизни вашего мужа, не беритесь за эту работу – иными словами, не выходите за него замуж. Скажем, он – торговец мануфактурой; он – католик; он предпочитает жить за городом; он играет в гольф, а отдыхать ему нравится на море. Вот за это вы и вышли замуж. Примите и полюбите все это. Совсем не так уж трудно». Принять и полюбить!

– Ты что, считаешь, я сама виновата? Что мы развелись? Я плохо старалась? Надо было все прощать?

– Нет, есть вещи, которые прощать нельзя. Предательство, сознательную измену…

– А что, бывает бессознательная?

– Конечно. Мужчина – существо слабое в этом смысле. И если ему чего-то дома не хватает, пойдет искать это на стороне.

– И чего ему не хватало? Мише?

– А ты подумай сама. Ты же так его и не простила за ту квартиру, да? Оттуда пошло ваше с ним отчуждение. А ведь он искренне хотел сделать как лучше. И ему очень тяжело было отрываться от своего дома – он там вырос, там отец его умер, да вся его жизнь там. Он вообще консерватор по натуре. А квартира на Чистых прудах… Что она для тебя значила? Маму Лизу ты и не помнишь, бабушку Лену не слишком любила. Просто символ, и все. Он с тобой не посоветовался, правда. Но ведь и ты с ним не советовалась, когда планировала переезд на Чистые пруды!

Ника молчала.

– Конечно, тебе тяжело пришлось: ты пришла в чужой монастырь и попыталась навести там собственные порядки…

– Мам, но ты же помнишь, какой была Нинель Павловна!

– Да, со свекровью тебе не повезло. Но ты взялась воевать с ней всерьез, а она просто глупая и несчастная женщина.

– Как же, несчастная! Она…

– Она очень любила своего мужа. Очень. А он ее разлюбил. И когда умирал, даже не пустил к себе проститься. Специально приказал не пускать. Любовницу позвал, а ее нет. У нее нервный срыв был.

– Мама, откуда ты все это знаешь?

– Нинель рассказывала. Мы же с ней нормально общались.

Ника ушла к себе, но долго не могла заснуть: все думала, думала. Перебирала в памяти подробности и разговоры сегодняшнего дня, вспоминала прожитую жизнь, Мишу, Нинель Павловну, Алину. Потом вспомнила разговор с Олесей: неужели она такая же, как мама Олеси, – всегда правая? А все остальные – левые? Неужели она так же давила на своих близких, навязывая им собственное мнение? Какой ужас.

Ника потянулась к телефону – Анечка наверняка еще не спит, она поздняя птица. Интересно, что она скажет про Мишу? Что посоветует? А потом опомнилась: Анечке больше позвонить нельзя! Она умерла. Любимая сестра, лучшая подруга, родное сердечко, которому можно было доверить все, даже то, что скрывалось от родителей. Нику охватила тоска и вдруг нестерпимо захотелось, чтобы рядом оказался Артём. С ним всегда было так легко и просто. Сесть бы к нему на колени, положить голову на плечо… Он бы обнял ее, заглянул в глаза, сказал: «Что случилось, куколка?» – и поцеловал. А потом…

Так, все! Никакого потом, никакого Артёма! Хватит предаваться бесплодным мечтам. Ты сама его отпустила.

Ника села и зажгла ночник у кровати. Может, почитать? Интересно, мама забрала с собой Агату Кристи? Ника встала, прошла на кухню – книга так и лежала на столе. Ника попила воды, взяла книгу, вернулась к себе, но внезапно вспомнила о Мишином подарке – куда же она дела этот сверточек? Он обнаружился в прихожей под зеркалом. Сидя на кровати, Ника развернула упаковку – маленькая плоская коробочка. Она открыла и вскрикнула, прижав руку к губам:

– Боже мой!

На черном бархате лежал невзрачный камешек с дыркой посередине – «куриный бог». Ника нашла его на пляже в Симеизе и подарила Мише на счастье. Нанизала на простую веревочку, и он носил камушек все лето и даже в Москве не снимал, лишь поменял веревочку на тонкий кожаный ремешок. Это был тот самый камешек, Ника узнала. Только оправленный в серебро и прицепленный к тонкой серебряной цепочке. Надо же! Выходит, Миша хранил его всю жизнь? Ника зажала камешек в кулаке и уставилась невидящим взором в пространство. А потом рухнула на подушку и заплакала – горько, отчаянно, безнадежно.

Утром в понедельник, после первой совместной ночи, Артём и Олеся никак не могли расстаться. С вечера они собирались спать по отдельности, потому что оба не привыкли, но так и заснули на лоскутной лежанке, обнимая друг друга. Артём проснулся первым и долго, улыбаясь, любовался спящей Олесей – будить ее было жалко. «Моя девочка, – думал он, изнемогая от нежности. – Журавлик мой». Журавлик что-то пробормотал и повернулся на бок, прижавшись к Артёму. Он осторожно потрогал мягкие пряди волос, потом легонько погладил по спине и чуть пониже – по «крылышкам» и по «хвостику». Олеся потянулась и спросила совершенно сонным голосом:

– А чего ты вздыха-аешь?

– Я вздыхаю?

– Вздыхает и вздыхает… Как бегемо-от…

И она сама вздохнула, опять потянулась и открыла глаза:

– Пора вставать, что ли?

– Еще есть время поваляться.

– Это хорошо. Так чего ты вздыхаешь, а?

Глядя на Артёма смеющимися глазами, она прижалась потеснее и опустила руку вниз:

– О-о! Тогда понятно!

Конечно, они увлеклись, и Олесе пришлось собираться второпях и на ходу пить кофе, который приготовил Артём. Наконец она выпорхнула за дверь, и Артём горько вздохнул, почувствовав себя круглым сиротой. У него были запланированы кое-какие дела, но он даже не смог добраться до кухни – вдруг застонал и съехал по стене на пол, где и скорчился, тяжело дыша: его накрыло такой мощной волной тоски и боли, что почти не было сил терпеть. «Черт, сейчас сдохну!» – подумал Артём. Но сдохнуть ему не дали, потому что раздался звонок в дверь. Артём вскочил в надежде, что вернулась Олеся, но на пороге стояла соседка Мария Петровна:

– Здравствуй, Тёмочка. Вот, зашла проверить, как ты. Я сама вчера-то поздно вернулась, к дочери ездила, там у нее малая приболела, помочь надо было, а сегодня, думаю: дай-ка зайду, проверю, как там Тёмочка, вернулся ли, мало ли что, все-таки не ближний свет эта ваша Америка…

Артём с трудом смог скрыть разочарование. Соседку удалось выпроводить только минут через двадцать, и то под тем предлогом, что «Тёмочке» пора уходить. Мария Петровна была всем хороша – и добрая, и безотказная, но очень уж говорливая. Артём быстренько отчитался за Америку, забрал у соседки запасные ключи, вручил подарок, купленный в дьюти-фри Шереметьева, и, уже закрывая дверь, сказал:

– Да, Марь Петровна, я хотел предупредить. Со мной теперь девушка будет жить. Рыженькая такая, – а сам не выдержал, так и расплылся в улыбке.

– Ой! Девушка! Это ты что, из Америки ее привез?

– Нет, здешняя. Я вас потом познакомлю.

Рыженькая… Артём мечтательно вздохнул – эх, дожить бы до вечера! Потом стал собираться на выход, прислушиваясь к себе: не повторится ли приступ боли? Но Мария Петровна с ее добродушным любопытством и словоохотливостью прогнала тоску прочь. Давно с ним такого не случалось. Пожалуй, лет двадцать пять: маленький Тёма так страдал, дожидаясь возвращения мамы. И вот оно повторилось – с Олесей. Артём думал, что давно перерос давнюю детскую тоску. Конечно, это не вполне нормально – он же не ребенок, чтобы, задыхаясь от боли, валяться на полу, а взрослый мужик. Но взрослый мужик страшно тосковал и с трудом удерживался, чтобы не позвонить Олесе. Нет, так не пойдет. Надо взять себя в руки.

Артём встряхнулся и развил бурную деятельность: вымыл посуду, прибрался в комнате, пропылесосил и даже помыл полы. И разобрал наконец сумку, с которой приехал из Шереметьева. Потом собрался и поехал в ресторан – еще до поездки он договорился насчет возможной стажировки с шеф-поваром итальянцем. Из ресторана он метнулся на Нагатинскую и написал заявление об уходе – прямо с сегодняшнего дня. Дальше его понесло на другой конец Москвы – к Нике: надо же было вручить подарок! Поговорить им толком не удалось – в коридорчике ждала целая очередь клиентов. Сапфировые серьги Ника приняла с явным удовольствием, хотя Артём и получил шуточный подзатыльник за расточительство.

После этого Артём совсем успокоился и в приподнятом состоянии духа рванул в автосалон. Вечером он с шиком подъехал к музею на новеньком серебристом «Ниссане» – не самом крутом, но вполне приличном, и поразил Олесю до глубины души: «Ну, ты даешь! Ничего себе, темпы! А что следующее – яхта?» И они отправились за вещами Олеси. Она боялась какого-нибудь скандала, но отец на удивление оказался трезв, а мать не сказала ни слова: Артём произвел на нее чрезвычайно сильное впечатление. А уж когда они с отцом увидели в окно, что их дочь усаживается в сверкающий новенький автомобиль, совсем расчувствовались:

– Ты подумай! Неужто повезло наконец нашей поганке.

– Галюнечка, ну, зачем ты так дочуню называешь? Хорошая девочка, красивая, умная. И молодой человек, смотри, какой представительный.

– Поживем – увидим, – вздохнула Галюнечка и украдкой вытерла слезу.

А Артёма потрясло, в каких условиях жила Олеся: очень узкая и длинная, словно пенал, комнатка, в которой по одной стене стояла мебельная стенка, заполненная материнским хрусталем и фарфором, по другой – тахта и письменный стол. Все барахло Олеси, находившееся в стенном шкафу, уместилось в одном бауле. Артём сразу же выдал Олесе целую кучу денег на «тряпочки», но она настолько привыкла обходиться минимумом вещей, что не потратила и половины, накупив в основном нижнего белья, подарков Артёму и каких-то забавных штучек для «украшения жизни».

– Надо же – заботится обо мне! Футболку купила. – Артём разглядывал себя в зеркале: футболка была дизайнерская, явно дорогая, с каким-то непонятным принтом на черном фоне.

– Нравится? Это Кандинский.

– Кандинский?

– Рисунок – репродукция с Кандинского. Художник такой, знаешь?

– Ясно. Спасибо, Журавлик. А себе ты что купила?

– Котика.

– Котика?

– Кофейного. Вот смотри.

Олеся сунула Артёму маленькую игрушку – котик, связанный из коричневой шерсти. Пузо у кота было из тонкой прозрачной сетки, сквозь которую просвечивали кофейные зерна.

– Ты понюхай, как здоровско пахнет.

Артём понюхал: и правда пахло кофе. Он умилился сияющей мордочке Олеси: Журавлик вьет гнездо! Кота вот завела…

Сгреб Олесю в охапку и сказал, глядя в медовые глаза:

– Поцелуй меня.

– Поцелова-ать? А одной футболки мало?

– Мало. Ну, пожалуйста! Когда ты сама меня целуешь, я просто улетаю.

Артём действительно «улетал». Все прежние отношения казались ему теперь какими-то ненастоящими, искусственными, как пластмассовые цветы. Конечно, с Никой тоже все было по-настоящему, но… Ника существовала сама по себе, в своей собственной жизни. Даже когда они встречались, Артём не думал о ней каждую минуту – да что там, иной раз не вспоминал и по нескольку дней. И не виделись порой неделями и почти не звонили друг другу, но зато каждое свидание превращалось в праздник: они выплескивали все страсти и эмоции, накопившиеся в разлуке, и опять расходились по своим мирам. Олеся же стала частью его самого – с той самой секунды, когда Артём, очнувшись от обморока, увидел перед собой ее волшебные глаза цвета гречишного меда. Она была у него внутри – там, слева, где сердце. И болела. Каждый раз, расставаясь с Олесей – всего-то на несколько часов! – Артём чувствовал тянущую надсадную боль. Он беспокоился и скучал, и чем ближе надвигался намеченный день свадьбы, тем сильнее Артём нервничал: а вдруг Журавлик опять сбежит?

А Олесю донимали собственные страхи: она никак не могла решиться и рассказать Артёму свою историю. Сделать это надо было до свадьбы, она понимала. Но чем дольше тянула, тем страшнее делалось: а вдруг Артём решит, как когда-то Вовчик, что она сама виновата? Вдруг разочаруется в ней? Как тогда жить?

Хотя и без этого жить ей было сложно. Олеся уже плохо помнила – честно говоря, и не хотела вспоминать! – свою жизнь с Вовчиком. Да и сколько было той жизни: несколько месяцев, не больше. Отношения родителей никак не могли служить ей примером, поэтому приходилось прилаживаться самой. Но Олеся так долго пряталась, так долго городила заборы вокруг себя, так не привыкла быть с кем-то вместе, все решая сама, что ей приходилось тяжело. Хорошо еще, что Артём с утра до ночи пропадал на стажировке у своего итальянского гения кулинарии, успевая в промежутках заниматься французским. По утрам он упорно бегал, хотя для этого теперь приходилось вставать на час раньше. На самом деле Артём так боролся с приступами тоски: если занять себя по полной и выматываться как следует, то, может, и отвяжется? Олеся даже не подозревала, каких усилий стоит Артёму выдерживать эту отстраненность: он понимал, что сразу Олеся не приручится и необходимо терпение, чтобы девочка-«нет» стала наконец девочкой-«да».

Выходной у него был на неделе, так что Олеся по субботам и воскресеньям наслаждалась свободой и одиночеством, которое ее вовсе не тяготило. Она доделывала начатые бисерные заказы, читала, смотрела видео, нехотя занималась французским – по настоянию Артёма, который подбивал ее еще и на автокурсы записаться, но Олеся пока сопротивлялась. И по хозяйству ей не приходилось утруждаться: готовил обычно Артём, а убиралась Марья Петровна. Честно говоря, Олеся никак не могла привыкнуть к мысли, что это и ее дом тоже. Она все время спрашивала у Артёма: «А это можно взять? Ничего, если я сюда положу?», а на сверкающую стерильной чистотой кухню она вообще боялась заходить, особенно после того, как использовала для варки картошки не ту кастрюлю: «Барбосик, эта кастрюлька только для каши!» Оказалось, у него на всё отдельные кастрюльки и сковородки, не говоря уж о ножах и разделочных досках, что явилось откровением для Олеси: какая разница, что в чем готовить? В ответ на ее недоумение Артём прочел целую лекцию, из которой Олеся поняла только одно: на кухню она больше ни ногой!

С Артёмом Олеся пересекалась лишь по утрам и вечерам, так что в целом ее жизнь не слишком и изменилась. Спали они вместе, но лоскутная лежанка была такой большой – никаких неудобств, не то что в анекдоте: «Как будем спать? Как парочка или как удобно?» Получилось это не сразу: сначала спали «как удобно». Олеся уходила к себе в маленькую комнату, где свила гнездо, или Артём относил ее на руках – укладывал, накрывал одеялом и целовал: «Спокойной ночи, Журавлик!», а сам, горько вздохнув, уходил на лежанку. Но однажды Олеся посреди ночи пришла к нему сама – пришлепала босиком, совершенно сонная, залезла на лежанку, прижалась, обняла, удовлетворенно вздохнула и тут же засопела, мгновенно заснув. Артём умилился: «Ты мой сладкий!» – и полночи не спал, сторожа ее сон.

Артёму казалось, что он не виснет на Олесе и уважает ее личное пространство – ну, старается по крайней мере. Но Олеся вообще не привыкла к вниманию и заботе: дергалась от звонков Артёма, раздражалась, когда он ходил за ней хвостиком по квартире и «глазел» на нее, а Артёму очень нравилось смотреть, как Олеся мастерит свои затейливые бисерные штучки. На самом деле он просто не мог налюбоваться на своего Журавлика и, дай ему волю, не выпускал бы Олесю из объятий. Иногда, засмотревшись, он переставал ее слушать, и Олеся сердилась, что зря сотрясает воздух, а он размякал окончательно – она так забавно возмущалась!

Когда Тёме было лет десять, мама принесла в дом котенка – и ребенок мгновенно «пропал для человечества». Тёма действительно забыл обо всем, занимаясь Мурзиком, который иногда даже прятался от его слишком активного обожания. Он и в школе думал про котенка, представляя, как тот нападает на тапку, играет с бумажкой или мурлычет, перебирая лапками. Примерно то же самое происходило сейчас – конечно, Олеся не играла с бумажкой и не мурлыкала, но умиляла Артёма неимоверно. Ее улыбка, взгляд медовых глаз, рыжие завитки волос, нежная кожа с веснушками, ее детские гримаски и эмоциональные жесты, сложносочиненные позы и новые яркие одежки – все ужасно трогало Артёма. И возбуждало. Была одна особенная пижамка… Стоило Артёму только увидеть Олесю в этих коротеньких штанишках с наивными кружавчиками, как он забывал обо всем и не мог дождаться, когда же сможет завлечь ее на лоскутную лежанку.

Но на лежанке довольно часто возникали сложности: Артём все время помнил, что с Олесей нужно обращаться бережно, и старался сдерживать свои страсти. А Олеся не знала, как намекнуть Артёму, чтобы он действовал поэнергичнее. Ей, конечно, нравилась его нежность, но хотелось чего-то пожестче. Но как сказать об этом Артёму? Вдруг он подумает, что она… ну… В общем, плохо про нее подумает? Что ж такое: она столько лет жила без секса, а теперь… Наверное, ужасно, что ей так нравится это занятие? Потом она случайно наткнулась в Интернете на статью о рыжеволосых людях и совсем загрустила, прочитав, что рыжие женщины обладают более страстным темпераментом, чем брюнетки и блондинки. Ну вот, пожалуйста.

Первая ссора случилась у них в воскресенье. Вообще-то, Артём нервничал еще с пятницы – тогда он освободился раньше обычного и приехал к музею, решив устроить Олесе сюрприз. Он позвонил ей с крыльца. Олеся обрадовалась, но попросила его подождать минут пятнадцать, а то она занята. Артём покорно ждал. Наконец тяжелая резная дверь открылась, и показалась Олеся, которая несла в руках какой-то сверток, а следом вышел высокий немолодой мужчина, дорого и элегантно одетый. Они вместе прошли к его роскошной машине, которая стоила на порядок дороже, чем «Ниссан» Артёма. Мужик открыл заднюю дверцу, и Олеся влезла внутрь – Артём изумленно поднял брови, но Олеся тут же вылезла обратно, уже без свертка. Они довольно долго прощались – Артём не слышал ни слова, но и так было понятно, что мужик клеится к его Журавлику. Вот гад, даже руку ей поцеловал на прощание! Когда Олеся подошла к Артёму, щеки ее горели, а глаза сверкали. Артём смотрел, как она приближается, и тосковал: он вдруг ясно осознал, насколько зависим от Олеси – настолько, что… Что способен простить ей все, даже измену. Лишь бы оставалась с ним. Несмотря ни на что. Его так больно ударило этой мыслью, что он зажмурился и задержал дыхание. Но тут Олеся обняла его и поцеловала:

– Ну что, поехали?

– Может, сходим куда-нибудь? – спросил Артём, заводя мотор. Он никак не мог прийти в себя.

– А куда?

– Не знаю. В ресторан?

– Ты не устал за день от ресторана?

– Тогда в кино. Или еще куда.

– Что это ты вдруг?

– Я подумал, может… Тебе не скучно со мной?

– Нет. С чего ты взял? Не хочу я никуда. Ты же знаешь, я не люблю тусовки. А кино можно и дома посмотреть.

Артёма слегка отпустило, но, проехав пару улиц, он все-таки не выдержал и спросил:

– А что это за мужик был?

– Заказчик. Я ему канделябр реставрировала. Восемнадцатый век, мейсенский фарфор. Два раза реставрировала, представляешь? Первый раз он даже до машины не донес, разбил по дороге, косорукий. Сегодня я сама ему упаковала, вынесла, уложила. Надеюсь, довезет.

– Понятно.

Олеся все еще была возбуждена, поэтому тараторила очень быстро. Артём не очень любил такое ее состояние, потому что она порой «выплескивалась из берегов» и могла сотворить что-нибудь, о чем потом сама жалела. Вот и сейчас она вдруг игриво спросила:

– Неужели ты приревновал?

– Ничего подобного.

– Да ладно! Точно, ты ревнуешь. Какая прелесть!

– Ты с ним кокетничала, я видел, – мрачно сказал Артём.

– И что? Это все вполне невинно. Я же не собираюсь… Слушай, а что бы ты сделал, если б я тебе и правда изменила?

Олеся вдруг замолчала, с ужасом глядя на Артёма, который с каменным лицом вел машину. Она опомнилась и не знала, как исправить положение. Идиотка! И что ее понесло? До дома они доехали в тягостном молчании, и Олеся целый вечер с жалобным видом ходила за Артёмом, который старательно делал вид, что ничего вообще не случилось.

– Давай я тебе помогу? Порежу чего-нибудь? – попросила Олеся, глядя, как Артём методично помешивает жарящийся в сковородке лук. Нет, не так! Правильно – пассерует. Или припускает? Нет, никогда ей не выучить все эти премудрости.

Артём никак не отреагировал на ее слова, тогда Олеся подошла и обняла его сзади, прижавшись к широкой спине:

– Тёмочка, прости меня, пожалуйста!

– Да не за что вроде бы. Ты же мне еще не успела изменить.

– Тём, я ляпнула, не подумав. Просто с языка сорвалось. Я вовсе не собираюсь тебе изменять, честное слово. Я не такая девушка. Я… я… хорошая…

И она заплакала, да так горько, что Артём тут же забыл все свои обиды и принялся ее утешать. Тема оказалась слишком болезненной для обоих. Они помирились, конечно, но какой-то осадок остался. И вот теперь они с чувством скандалили – Артём неожиданно пришел домой пораньше, а Олеся забежала поболтать к Ире-Наполеону и засиделась у нее.

– А позвонить ты не могла? Я тут с ума схожу!

– У меня телефон разрядился.

– А по городскому? Я бы за тобой зашел.

– Откуда я знала, что ты так рано освободишься? И зачем меня встречать – тут идти две минуты. И вообще, что за наезд? Мне что, нельзя с друзьями пообщаться?

– Я волновался. Ты и днем на звонок не ответила.

– Я в ванной была. Я перезвонила, а ты был недоступен. Не понимаю, зачем столько звонить? Ты что, контролируешь меня? Где я, что я, с кем и зачем? Я не могу так жить. Это невыносимо.

– Невыносимо? – растерялся Артём.

– Да ты же мне вздохнуть не даешь!

– Значит, я не даю тебе дышать? Ну ладно.

Он повернулся и ушел. Сбежал по лестнице, выскочил из подъезда и огляделся. Уже стемнело, зажглись фонари, с неба сыпала ледяная крупа – не то дождь, не то снег. Артёму было так обидно, что выступили слёзы: все это время он просто изнемогал от любви, нежности и беспокойства, а она! Дышать не даю! Невыносимо! И Артём рванул в торговый центр, купил там бутылку водки, открыл ее, едва выйдя за дверь, и отхлебнул хороший глоток. Никакого вкуса не почувствовал и выпил еще. Потом развернулся и пошел в сторону метро. На самом деле он вовсе не любил водку, предпочитая ей вино, да и то в меру. Но сейчас ему требовалось сильное и бронебойное средство.

А Олеся в это время плакала, стоя у окна: «Дура! Какая же я дура-а» – увидев, что Артём направился к метро, она села на пол и зарыдала в голос. Неблагодарная дура, вот она кто! Ну беспокоится Артём не по делу – что такого? Могла бы и потерпеть. Нянчится с ней, пылинки сдувает, кормит, одевает! Олеся была во всем новом, купленном вместе с Артёмом и на его, кстати, деньги: терракотовые джинсы и джемпер цвета морской волны. А какая теперь у нее дубленка – короткая, легкая темно-зеленая разлетайка! И такие же замшевые башмачки. Они так нравились Олесе, что она не могла удержаться, чтобы лишний раз не полюбоваться стоящими в коридоре ботиночками и не погладить дубленку по мягкому зеленому меху. И ведь она хотела купить что-нибудь попроще, но Артём настоял: «Только это. У моей девушки все должно быть лучшим». Потом она вспомнила, как Артём будил ее сегодня утром поцелуями – конечно, в несусветную для выходного рань, ну и что? Она прекрасно поспала днем, пока он надрывался в своем ресторане! И Олеся зарыдала еще горше: «Куда-а? Куда он поехал в таком состоя-ании? Где его теперь разыскива-ать?»

Артём и сам не знал, куда направлялся. По дороге к метро он еще пару раз приложился к бутылке. Вид у него был на редкость мрачный, так что пассажиры косились с некоторой опаской на странного, что-то бормочущего себе под нос молодого мужчину. В какой-то момент он громко застонал, ударив кулаком по сиденью, так что две девушки, сидевшие напротив, вскочили и перебежали в другой конец вагона. Только когда объявили «Филёвский парк», Артём осознал, что приехал к Нике. Тем временем дождь со снегом усилился, и, когда Ника открыла дверь, она увидела совершенно мокрого Артёма, который с трудом сфокусировал на ней взгляд и слегка пошатывался, держась рукой за стену.

– Артём! Что случилось? – Ника вгляделась в него, чуть нахмурившись. – Ты что… Ты пьян?

– Ну-у… Как-то так. – Артём предъявил ей бутылку, в которой еще плескалось немного водки на донышке. – Можно я войду?

– Что случилось? Вы поругались с Журавликом?

– А-а…

Артём стянул куртку и кроссовки – бутылка, которую он никак не мог выпустить из рук, очень ему мешала, – потом двинулся в сторону кухни и замер на пороге.

– Ну что ты встал? Проходи. Да что ж за день сегодня такой!

Два мужских голоса прозвучали одновременно:

– Это что еще за явление?

– Мужик, ты кто?

«Кто-кто… Дед Пихто!» – раздраженно подумала Ника, протискиваясь в кухню.

– Да сядь ты уже! Познакомьтесь. Миша, это Артём.

Артём сел, едва не промазав мимо табуретки: в теплой и ярко освещенной кухне он мгновенно раскис. Сидящего напротив импозантного седого мужика он видел как в тумане, а тот рассматривал его с явным интересом:

– Если я правильно понимаю, это и есть твой молодой любовник?

– Мы давно расстались, – мрачно ответила Ника. – Он не алкоголик, ты не думай. Похоже, со своей девушкой поругался.

– И пришел к тебе в жилетку плакаться?

– Ты тоже пришел ко мне поплакаться.

– Чувствую, сегодня уже не удастся. Пойду я, пожалуй.

– Э, ты куда? – оживился Артём. – А выпить? Надо же… выпить…

– С тебя уже хватит.

– Брат… а как же… мужская солинар… солидарность? Ты ж понимаешь? Я ей – всё! А она говорит – невыносимо! А? Все не так! – взвыл Артём, ударив кулаком по столу.

– Ладно, давай выпьем.

– Миш, ну что ты, в самом деле! Ты собираешься с ним пить?

– Ты ж видишь, у парня душа горит. Я немного вина выпью за компанию. Дай ему закусить чего-нибудь.

Ника с осуждением покачала головой, достала из холодильника нарезку сыра, масло и котлеты, решив, что не станет их разогревать – еще чего! Потом полезла за ножом и вилками.

– Тём, ты можешь объяснить, что случилось?

– Я ее задушил… Во как!

Нож выпал у Ники из рук:

– Что?

– Да не! Не в этом смысле. Задушил вниманием.

– А мне казалось, девушкам нравится внимание, – задумчиво произнес Миша, поднял с пола нож и рассеянно вытер его салфеткой. Потом открыл масленку, щедро намазал маслом ломоть хлеба, положил сразу два куска сыра и с чувством откусил.

– Вот! – обрадовался Артём. – Ты понимаешь.

– Знаете что, – сказала Ника, раздражение которой усиливалось с каждой минутой. – Вы тут закусывайте, а я пойду. Мне позвонить надо.

Миша неожиданно приехал к Нике в контору и стал проситься в гости: так хочется посидеть в милой домашней обстановке, поговорить по душам с родным человеком, чайку попить. Ну что ты будешь делать! Родители, конечно, несколько удивились, особенно отец, который был не в курсе отношений Ники с бывшим мужем, а Курзик даже обрадовался. К чаю ничего особенного в доме не оказалось, но Миша предусмотрительно привез с собой коробку конфет и бутылку красного вина. Но поговорить «по душам» они так и не успели: сначала Мише пришлось выдержать натиск родителей Ники, засыпавших его вопросами, а потом заявился Артём.

Когда Ника вернулась в кухню, задушевные разговоры были в самом разгаре: бывший муж и бывший любовник на удивление быстро нашли общий язык. Глядя на двух своих мужчин, Ника вдруг вспомнила, как на этой самой кухне Артём готовил форель с шампиньонами и пёк блинчики. А она смотрела на него и умирала от любви. Ника вздохнула и на секунду прикрыла глаза, а когда открыла, наткнулась на понимающий взгляд Миши и отвернулась. А потом ахнула, но уже совсем с другим чувством:

– Миш, зачем ты ему еще вина-то налил? После водки? Его же сейчас вообще развезет. Что я с ним буду делать?

– А что ты собиралась с ним делать?

– Ничего не собиралась. Я его вообще не ждала. Знаешь, что – забирай его!

– Куда? – изумился Миша.

– Отвезешь домой. К нему домой! Ты ведь на машине? Попросишь шофера.

– Слушай, он же мне весь салон заблюет!

– А не надо было ему вина наливать! Ты вообще хоть иногда думаешь своей головой?

– Начинается! И вообще, это твой любовник. Сама с ним разбирайся.

– Конечно, как плакаться мне на свою Люсю, так можно! А как помочь, так тебя нет!

– Ну, хорошо, хорошо. Отвезу. Сейчас я шоферу позвоню, чтобы поднялся, а то одному с ним не справиться – здоровый, черт.

Но пока Миша доставал телефон, зазвонил мобильник Ники. Послушав немного, она сказала Мише:

– Так, все назад. Тебе повезло, он остается здесь. Его девушка попросила приютить.

– Ты что, с ней знакома?

– Знакома. И где же мне его устроить, интересно?..

– А ты с собой положи.

– Очень смешно! Давай проваливай. А то я сейчас тебя тут положу.

– Так я и не против.

Ника с трудом выпроводила Мишу, потом с не меньшим трудом увела Артёма в свою комнату и уложила прямо в одежде на диван, а сама отправилась ночевать в берлогу к Курзику, проклиная всех мужиков на свете: она хорошо представляла, что ей придется выслушать завтра от родителей. И к тому моменту, когда Артём наконец проснулся, Ника просто кипела от ярости. Так что день не задался для Артёма с самого утра: сначала он впал в панику, очнувшись в незнакомом месте – в голове у него все перемешалось, и он словно вернулся на год назад, в полное беспамятство. Но тут появилась Ника и быстро привела его в чувство, устроив выволочку. Он кое-как умылся, на ходу выпил кофе, на который расщедрилась Ника, и помчался на работу, чудовищно опаздывая. К тому же Артёму пришлось просить у Ники денег взаймы: бумажник он, похоже, вчера потерял.

Добравшись до ресторана, он получил вторую выволочку от темпераментного шеф-повара, планы которого Артём нарушил своим опозданием. Так что полдня несчастный, помятый и небритый Артём вкалывал на кухне, мучаясь от головной боли и угрызений совести. Про Олесю он даже думать боялся: мобильник оставил дома, ее рабочего телефона не помнил. В конце концов Артём чуть не отрубил себе палец разделочным ножом, и шеф прогнал его домой.

В три часа дня Артём стоял на служебном входе музея с букетом желтых роз, на которые пришлось еще подзанять денег. Он порылся в музейном телефонном справочнике и, переходя от одного номера к другому, наконец попал на Олесю:

– Привет, это я, – жалобно произнес он, чувствуя предательскую дрожь в коленках.

– Ты где?

– Я тут… на служебном входе…

– Стой там! Я сейчас.

– Олесь, можно, я во дворе подожду?

Стоять с букетом на виду у охранника и проходящих сотрудников Артёму совсем не улыбалось. Олеся появилась через пару минут – увидев ее, Артём испытал такое неимоверное чувство облегчения, словно с плеч свалилась каменная глыба. Они обнялись и одновременно произнесли:

– Прости меня!

А потом невольно рассмеялись и поцеловались.

– Вот, это тебе! – Артём сунул Олесе букет, а она схватила его за руку:

– Что это? Ты поранился?

– Да ничего особенного, слегка палец порезал.

– Горе ты мое! Ну что, пошли домой? Я отпросилась.

– Ура!

Все разговоры они думали отложить до дома, но в переполненном вагоне метро Артём не выдержал и зашептал Олесе в ухо – они стояли в торце, и он своей спиной закрывал ее от любопытных взглядов:

– Олесь, я все понимаю – я достал тебя своими звонками и вообще, но я не собирался тебя контролировать, честно. Просто я беспокоюсь. И ужасно скучаю, и мне все время хочется тебя видеть, слышать твой голос. И я все время боюсь, что ты… Ну, опять сбежишь. Но я постараюсь. Я так сильно тебя люблю.

Олеся всхлипнула и обняла его:

– Я просто не привыкла. Я столько боролась с матерью за свою свободу и самостоятельность – мне теперь чуть что, сразу мерещится тотальный контроль. И я вообще не умею ни с кем жить. Всегда была одна. Ты потерпи, ладно? Я научусь. Но только ты постарайся не беспокоиться зря. А то это ужасно напрягает.

– Я знаю. Я сам страдал, когда мама… А теперь сам – не хуже мамы.

– Знаешь, я ужасно нервничаю перед свадьбой. И мне нужно тебе кое-что рассказать, а я боюсь. Это так трудно.

Они заглядывали друг другу в глаза, целовались и бормотали, совершенно забыв об окружающей действительности, а когда опомнились, оказалось, что они стоят уже перед дверью подъезда. И только после того, как они отпраздновали примирение на лоскутной лежанке и опустошили холодильник, Артём вдруг вспомнил и удивился:

– А почему ты не спрашиваешь, где я был всю ночь?

– И где ты был? – спросила Олеся с невинным, но слегка смущенным видом.

– У Ники.

Олеся встала и отвернулась к плите, где закипал чайник:

– Я должна ревновать?

– Нет. Там не к чему ревновать. Понимаешь, я напился, ну и… Занесло меня.

– И что, каждый раз, как мы поссоримся, ты будешь напиваться и бегать за утешением к Нике?

– Да какое там утешение! Всыпала мне по первое число.

– Бедненький, – довольно ехидно произнесла Олеся, но не выдержала и рассмеялась: – Я все знаю.

– Откуда?

– Понимаешь, когда ты уехал… Ну, в Америку. Мне было очень плохо. Сначала просто плохо, а потом я испугалась, что ты насовсем уехал. Я так распереживалась, ужас! И я пошла к твоей Нике…

– Что ты сделала?

– Я подумала: раз вы остались друзьями, может, она знает, когда ты вернешься. Мы с ней встретились и подружились. Она замечательная. Так что сам понимаешь – она мне тут же позвонила, как ты заявился. А я попросила оставить тебя ночевать, потому что совершенно не переношу пьяных. У меня отец алкоголик, и я… Артём?

Артём был потрясен: такого он никак не ожидал. Олеся села к нему на колени и стала целовать, умоляюще заглядывая в глаза:

– Тёмочка, не сердись, пожалуйста! Я понимаю, я вторглась в твое личное пространство, да? Но я тогда просто пропадала, а Ника меня спасла. Она такая хорошая! Вы же с ней теперь просто друзья, ты сам сказал.

– Ну да, друзья…

– Значит, мы можем дружить все вместе. Или что? Ты надеялся…

– Да ни на что я не надеялся! Ну вообще… Спелись за моей спиной, ты подумай. Нет, женщины – это что-то.

Обнимая Олесю, Артём никак не мог смириться с тем, что две стороны его жизни вдруг слились в одну. Конечно, хорошо, что больше не надо ничего скрывать от Олеси, но зато уже не поплачешься Нике в жилетку. Вот предательница! Она явно встала на сторону Олеси. Женская солидарность, а как же! Хотя Ника ясно дала понять, что никакие отношения, кроме чисто дружеских, между ними невозможны, и сам он вроде бы ни о чем таком уже не думал, но… Где-то в подсознании у него все равно теплилась слабая надежда на «запасной аэродром». А теперь что ж – никаких «запасных аэродромов». Черт побери, хороший ход! Неужели?.. Неужели она сделала это специально? Артём посмотрел на Олесю, но она ответила таким невинным взглядом, что он подумал: «Да нет, не может быть».

– А что ты еще от меня скрываешь, барбосик? – спросил он.

Взгляд Олеси сделался растерянным, и губы задрожали:

– Что, прямо сейчас рассказать?

– Давай покончим со всеми тайнами? Ты не бойся, я вообще-то догадываюсь, в чем дело. И потом… Твои друзья…

– Они не могли! Они ничего не знают!

– Кирилл мне намекнул. Олесь, он очень за тебя переживает, только поэтому. Боялся, что я могу как-то тебя обидеть, понимаешь? Прости его! Он ничего не сказал, честно. Я сам догадался. Ты… Тебя изнасиловали, да?

Олеся только кивнула, а потом спросила дрожащим голосом:

– Но ты же не считаешь, что я сама виновата?

– Нет! – твердо ответил Артём. – Не считал, не считаю и никогда так не подумаю. Ты ни в чем не виновата. Ни одна женщина не может быть в таком виновата.

– Тём, а ты уверен, что хочешь услышать подробности?

– Олесь, если тебе тяжело рассказывать, тогда, конечно, не надо. Но я предпочел бы знать. Потому что… Ну, я буду представлять разные ужасы. Нет, лучше знать. Я не настаиваю, но, если ты сможешь рассказать, я буду благодарен. Не обязательно прямо сейчас, потом.

Глава 2

Между мраком и светом

Три дня спустя Артём сидел во дворе чужого дома – на детской площадке среди разноцветных качелей и горок, на которых, ввиду обеденного времени, почти не было детишек. Артём еще раз поглядел на часы, но тут наконец из-за угла показался Кирилл Поляков. Он кивнул Артёму, пожал ему руку, сел рядом и закурил.

– Ну, где пожар? Что случилось?

Артём покосился на Кирилла и сказал, глядя в землю:

– Олеся рассказала мне. Я знаю кто.

– Вон что! И кто?

– Друзья Вовчика.

– Друзья? Их что, несколько было?

– Четверо. Его приятель Колян и еще трое. Двое вроде бы местные – Длинный и Шестерка, а четвертый какой-то москвич, знакомый Коляна. Сам Вовчик не участвовал. Он просто ее предал.

– А что значит – местные?

– Это все на даче у Коляна было, Олеся не знает, где именно. Она потом на «Комсомольскую» приехала, а на какой вокзал, не поняла – не до того было. Больше часа электричка шла.

– Да-а… Но теперь уже ничего не докажешь. И тогда-то трудно было, а теперь…

– Я не собираюсь ничего никому доказывать. Мне просто нужно их найти. Ты поможешь?

– И что потом?

Артём пожал плечами. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, потом Кирилл чертыхнулся, бросил окурок и яростно растоптал его ногой:

– Ты вот что. Только не разыгрывай мне тут ворошиловского стрелка, понял?

– О чем ты? У меня и ствола-то нет.

– Ствола у него нет! Ствол достать не проблема.

– Ты считаешь, что зло должно остаться безнаказанным?

– Нет, я так не считаю.

Они долго молчали, сидя рядом. Потом Кирилл мрачно сказал:

– Значит так: ты ничего не предпринимаешь без меня. Ни-че-го. Понял?

– Это вообще-то мое дело.

– И мое тоже. Да, она твоя девушка. Но Олеська мне как сестра, понимаешь? И ты ее не видел – тогда, сразу после случившегося! А я видел. И забыть не могу. Вся в синяках, в кровоподтеках… Клок волос ей выдрали на затылке… И внутри все разодрали, Катерина сказала. Лечилась потом долго, потому что какой-то гадостью заразили. Но главное – ей в глаза смотреть страшно было. Черные дыры, а не глаза! Господи, я как вспомню… Она от меня шарахалась, представляешь? От меня! Я старался не приближаться, резких движений не делать. Мне стыдно было, что я мужик, понимаешь? Если бы Олеська тогда все рассказала, я бы… Клянусь, своими руками убил бы! Всех пятерых. Но она именно поэтому и не стала рассказывать. А я свою вину до сих пор чувствую.

– Ну, тогда ты меня хорошо понимаешь.

– Черт, как же я эти дела ненавижу! С изнасилованиями. Потому что ничего сделать нельзя. Из десяти женщин хорошо, если одна решится судиться, и то адвокат вытащит мерзавца. А сколько унижений для женщины. А тут пару месяцев назад опять столкнулся. Вызов из больницы – причем врач вызвал, не пострадавшая. Ты бы ее видел! Живого места нет. Врач сказал, что она никогда родить не сможет. Молодая баба. Собственный муж… Сволочь! Привез ее на вечеринку с партнерами. То ли он ее проиграл, то ли долг таким способом отдавал, черт его знает. Сказал ей, что иначе его убьют. Она поверила. Двенадцать человек, Артём! И муж в их числе. Сутки ее насиловали! Муж сам в больницу привез. Сказал ей: «Забудь, и все». Забудь? У нее глаза были… мертвые. Не стала заявление подавать. Говорит: «Я сама согласилась!» Сама, ты ж понимаешь?

– И что, так дело и не открыли?

– Не открыли. Только она… Как раз позавчера я узнал. Убила его, спящего. Кухонным ножом. А сама повесилась.

Они долго молчали, потом Поляков тихо сказал:

– В общем, действуем вместе. Понял? Но это дело надо сначала обдумать. А то таких дров наломать можно.

– Ладно.

И они разошлись в разные стороны: Кирилл к себе в отделение, Артём – в ресторан. Если Артём был преисполнен яростной решимости, то Кирилл пребывал в крайнем раздражении: его душа требовала мщения и справедливости, но все, что было в нем от оперативника, от полицейского, стоящего на страже закона, возмущалось и призывало к осмотрительности. Он слишком хорошо знал, насколько беспомощен нынешний закон. Тогда, пять лет назад, он был готов расправиться с обидчиком Олеси собственными руками! Но теперь… Надо подумать. И не допустить, чтобы Артём вляпался в какие-нибудь неприятности. Артём нравился Кириллу, хотя вызывал легкое чувство ревности, над которым он и сам подсмеивался. Нет, вы подумайте, как быстро его девчонки поддались обаянию Артёма. Подруг жены Кирилл воспринимал как свою семью: познакомившись с Катериной, Кирилл принял и всю их компанию – правда, Ира-Наполеон казалась ему несколько странной, не говоря уж о ее брате. Но Киви! По отношению к Олесе Кирилл испытывал особенные чувства – пожалуй, даже отцовские, хотя был старше всего лет на десять. Когда они познакомились, Олесе было семнадцать, только школу окончила – тоненькая рыжая девочка с хвостиками, веселая и забавная. Кирилл страшно мучился: ей пришлось пережить такой ужас, а он не защитил, не помог, не отомстил! Не надо было тогда ее слушать. И хотя Поляков терзался сомнениями, он параллельно, пусть и не совсем осознанно, уже разрабатывал план действий.

Пока мужчины боролись со своими внутренними демонами, женщины – Ника и Олеся – пили кофе в небольшом уютном кафе, которое располагалось напротив музея, где работала Олеся. Для начала Ника ее не узнала:

– Бог ты мой, кто это? Что за красотка?

Ника с удовольствием разглядывала вспыхнувшую от радости Олесю. Конечно, она не такая красивая, как Алина, но очень даже складненькая, яркая, живая, словно солнечный зайчик! Каждый раз при встрече или телефонном разговоре с Олесей Ника невольно вспоминала дочь – с болью в сердце. Олеся рассмеялась и повернулась кругом, демонстрируя свой наряд: она была в узких темно-зеленых джинсах и в фиолетовом джемпере, а на шею повязала шарф, в котором фиолетовые тона сочетались с пронзительно-зелеными и ярко-оранжевыми, под цвет рыжих волос.

– Вам нравится? Забавная штучка, правда? – Олеся уселась за стол и размотала шарф. – Застежка сзади, а карманчики спереди. Я даже не сразу поняла, где перед. Подумала: карманы на спинке – прикольно. Вы знаете, со мной что-то случилось: я совершенно не могу носить ничего черного и серого. Такая неожиданная тяга к ярким цветам.

– Ты очень хорошо выглядишь. Пожалуй, ты теперь не журавлик, а райская птица.

– Спасибо! Ой, я же хотела еще раз вас поблагодарить и извиниться – за Артёма. Ну, за его пьяный приход. Вы меня просто спасли, когда оставили его ночевать. Нас спасли. Не знаю, что со мной было бы, если б он таким домой явился.

– Как у вас, все нормально?

– Да, все хорошо. Мы поговорили, он обещал не напиваться.

– Он вообще-то очень редко срывается.

– А я сказала, что брошу курить. Я уже и так меньше курю, только на работе. Но обещала совсем завязать. Ой, Ника! А я ему рассказала, что мы познакомились! Ничего?

– Я так и подумала. Он звонил тогда, извинялся, но… Ну да, ему теперь со мной сложно общаться.

Ника опустила голову: на самом деле ее очень ранил холодный тон Артёма. «А чего ты хотела, подружившись с его девушкой?» – невесело усмехнулась Ника. Она улыбнулась Олесе, смотревшей на нее с тревогой.

– Вы скучаете по Артёму, да? – в голосе Олеси звучало сочувствие.

– Да нет, что ты. Когда мне особенно скучать? Столько дел… – это прозвучало на редкость фальшиво. Ника поняла: еще чуть-чуть, и она заплачет.

– А приходите к нам в гости. Правда! Что такого?

– Нет. Спасибо, дорогая, но я не приду. Артёму будет неловко, да и мне тоже. Потом, когда все отстоится. Может быть. Ты не думай, он любит тебя. Но мы довольно долго были вместе и… Наверное, надо бы совсем прекратить общение, но не получилось, и вот… А теперь ты… Так все запуталось…

– Ника! Ну, не плачьте, не надо. Простите, простите меня. Я такая дура!

– Ладно, ничего. Я справлюсь. Так странно, что я… Что мы с тобой… Встретились и… Знаешь, я бы хотела, чтобы у меня была такая дочь, как ты.

Обе думали об одном и том же: если бы не Артём, им было бы гораздо проще. Но судьба решила именно таким прихотливым образом привести их друг к другу, дав возможность каждой заполнить душевную пустоту: Нике не хватало дочерней любви, а Олеся всю жизнь страдала без материнской нежности.

– Кстати об Артёме. Ты ему больше ничего не рассказывала? – Ника вытерла салфеткой слезы и с волнением уставилась на Олесю. – Про себя?

– Ну да, я наконец решилась.

– И как он это перенес?

– Да ужас! Хотя я самые мерзкие подробности опустила, конечно. Но порыдала все-таки, не могла сдержаться, и он тоже распереживался. Но потом ничего, обошлось.

– Скажи, а ты ему называла какие-нибудь имена?

– Ну да, Вовчик, Колян. Остальных, как зовут, я и не знала. А что? Вы же не думаете, что Артём… Неужели он… Вот черт! О таком я и не подумала!

– И я тоже. Но боюсь, что… Мне кажется, он вполне способен на это. Правда, может, ты сама хочешь… отмщения?

– Нет! – ответила Олеся. – Нет, не хочу. Раньше я просто упивалась этими мечтами, но теперь… Нет. Я хочу забыть все и жить дальше. С Артёмом.

– Понимаешь, ему сейчас тяжелее, чем тебе. Ты пять лет это преодолевала, а он только узнал.

– Ну да, я-то хоть выговорилась, а ему и поговорить не с кем. Со мной он не станет, да и я сама не хочу. Может, с вами? Я скажу, что вы все знаете.

– Боюсь, Артём не захочет со мной это обсуждать. Мне кажется, я утратила его доверие. Может быть, с Кириллом?

– С Кириллом? – ахнула Олеся, страшно побледнев. – Господи, только не это!

– Но почему? Кирилл смог бы его отговорить от необдуманных действий. Правда, по закону, наверное, уже ничего и не сделаешь…

– Да что вы! Закон тут вообще ни при чем. Вы Кирилла не знаете. Еще тогда, пять лет назад, он собирался… Я же потому ничего и не рассказывала. Не хотела, чтобы он из-за меня свою жизнь поломал. Если Артём объединится с Кириллом… Нет, мне даже подумать об этом страшно!

Они с тревогой смотрели друг на друга, потом Олеся сказала:

– Ладно, попробую выяснить, что он там затеял. И остановить. Не знаю как, но…

Олеся и сама заметила, что Артём слегка изменился после ее откровений. Нет, он по-прежнему был неимоверно нежен и ласков, но порой словно отключался на пару секунд и рассеянно смотрел в пространство. То чувство, которое он испытывал с самого первого дня их знакомства, теперь усилилось многократно – после того, как он узнал, что случилось с Олесей. «Она болит, как рана, у меня внутри», – когда-то сказал он Нике. Теперь болело почти нестерпимо. Артём понял наконец, что так неудержимо влекло его к девушке-журавлику: ее сломанное крыло. Скол души, который он увидел, когда впервые заглянул в глаза Олеси, едва очнувшись от обморока. В тот момент его собственная душа, безымянная и беззащитная, была, как никогда, открыта для восприятия, и Артём на бессознательном уровне понял всё, что Олеся так старательно пыталась скрывать. Потому что сам был таким же подранком. Но если Олеся мучительно изживала из себя страх, Артём всю жизнь пытался подавить в себе ненависть к человеку, изуродовавшему им с матерью жизнь. И теперь история Олеси словно разожгла заново тлеющий огонь его неизрасходованной ярости. Артём так пронзительно жалел Олесю, что невольно обращался с ней как с хрупкой стеклянной фигуркой, на которую дышать и то страшно. И в постели у них все еще больше осложнилось: Артём боялся показаться слишком грубым и настойчивым, чтобы не напомнить ненароком о том страшном дне, а Олеся чувствовала, как он напрягается, и думала, что стала ему противна – может, зря рассказала?

Так они маялись, скрывая друг от друга свои переживания. Артём обдумывал планы мести, а Олеся ломала голову, как его отвратить от идеи отмщения. А вдруг Артём с Кириллом уже что-то предпринимают? Разговор на эту опасную тему неожиданно завелся сам собой, когда Артём, переключая каналы телевизора, наткнулся на фильм «Ворошиловский стрелок» – показывали сцену, в которой герой Ульянова стреляет в машину одного из насильников. Артём сразу перескочил на другой канал, и Олеся не сказала ни слова, словно не заметила. Они смотрели комедийный сериал, все действие которого происходило на кухне элитного ресторана, но Олеся даже не улыбалась, хотя обычно хохотала от души над нелепыми приключениями героев. Когда легли спать, Артём не выдержал и спросил:

– Все в порядке? А то ты что-то очень задумчивая.

Олеся обняла его, положив голову на грудь, и тихо сказала:

– Ты знаешь, я все думаю об этом фильме. С Ульяновым. Я потом… ну, после того, что случилось… не могла его смотреть. Раньше он мне нравился. Казалось, какой молодец этот дед. Отомстил за внучку. А сейчас…

– А сейчас так не кажется?

– Мне интересно, что сказала бы внучка, если б узнала о дедовых подвигах. По-моему, она бы не обрадовалась, а ужаснулась.

– Почему? Он же ее защищал!

– Он не защищал, Артём. Он мстил. Слава богу, хоть не убил никого, так – покалечил. Понимаешь, это ведь ничего не изменило. Ну наказал он уродов, и что? Все равно внучке всю жизнь свою рану залечивать. Она там к концу фильма вроде как оклемалась, запела даже – вранье! Мне пять лет понадобилось, чтобы хоть как-то восстановиться. Это невозможно забыть, нельзя исправить. Так зачем грех на душу брать?

– Погоди. По-твоему, выходит, что… Значит, пусть зло остается безнаказанным?

– Нет, я так не считаю. Но кто назначил тебя судьей? Или палачом? Именно тебя?

Олеся приподнялась и внимательно посмотрела в глаза Артёму. Он отвернулся. Олеся чувствовала, как напряглись его мышцы, и пальцы обнимающей ее руки сжались в кулак. У нее самой все мелко дрожало внутри от страха и напряжения.

– Я верю, что зло будет наказано. Они поплатятся, так или иначе. Пусть даже в следующей жизни.

– Значит, надо подставлять левую щеку, когда тебя ударили по правой? Так, что ли?

– Нет. Не надо подставлять. Но и нельзя бить самому. Ты не должен переходить на темную сторону силы, понимаешь? Иначе ты станешь таким же, как они.

– Неужели ты простила?

– Нет. Но я хочу все забыть и жить дальше. С тобой. Если бы не ты… Я еще долго, наверное, копошилась бы в своем болоте – жалкая бескрылая птица киви. А теперь я журавлик! Я лечу, понимаешь? Лечу! И не хочу обратно в болото.

– А если… Это гипотетический вопрос. Предположим, я поступил бы так же, как этот дед. Только предположим! Что тогда?

– Тогда мы вместе оказались бы все в том же болоте. И неизвестно, сколько времени нам пришлось бы выбираться оттуда. Все, что мы совершаем, меняет нас. Вдруг это будешь уже не ты? Не тот Артём, которого я полюбила?

– И что, ты меня тогда… бросишь?

– Да нет. Как я смогу тебя бросить, если ты это из-за меня сделал. Но… это нас сломает. Сейчас мы связаны с тобой только любовью. А тогда… Нас свяжет страх.

– Но допустим, ты бы никогда не узнала? Как эта внучка?

– Я уже знаю. Я чувствую, что ты… Тём, ты же ничего не сделал? Артём?

Олеся села на постели и с ужасом уставилась на Артёма, потом схватила его за плечи и встряхнула – руки у нее были ледяные:

– Скажи мне правду: ты что-то сделал?

И вдруг совершенно побелела, глаза закатились… Олеся повалилась на бок и чуть не упала на пол – перепуганный Артём успел подхватить. Он уложил Олесю и лихорадочно растирал ей руки, шлепал по щекам, тряс:

– Господи… Журавлик, очнись. Да что же это…

Наконец Олеся открыла глаза, с трудом сфокусировала взгляд, увидела Артёма и заплакала:

– Тёмочка…

– Ну что ты, что ты. Вот выдумала. Ничего я не делал и не собирался даже. Мы же просто обсуждали кино, и все. Вот дурак, не надо было лезть к тебе с этими идиотскими вопросами. Прости меня, прости, Журавлик. Девочка моя бедная…

Он целовал Олесю, которая плакала все горше и горше, баюкал ее в объятиях и сам старался сдержать злые слезы: мысль о том, что теперь придется отказаться от задуманного, приводила его в бешенство, а сердце просто разрывалось от сострадания и ярости. Он не понимал, как Олесе удалось подавить в себе мстительные чувства? Как это вообще возможно? Оказывается, он произнес это вслух – Олеся отвела его руки и взглянула в глаза:

– Ты хочешь знать как? Я расскажу тебе. Знаешь, как я себя чувствовала? Словно меня наизнанку вывернули. Все швы наружу. Все болело, все! Я год не могла спать – целый год. Только со снотворным, и то не помогало, каждую ночь кошмары снились, каждую ночь. Все, что они со мной делали. И все, что я мечтала сделать с ними. Потому что я так хотела отомстить, просто чудовищно. Мучительно. И я это видела – во сне и наяву. Пустая комната – без окон и дверей. Пять стульев у стен. Они сидят парами напротив друг друга, Вовчик отдельно. Прикованы наручниками. Они в полной моей власти. И я… Я подхожу по очереди к каждому, расстегиваю брюки и…

Артём смотрел на Олесю с ужасом – она кивнула, зло усмехнувшись:

– У меня в руках ножницы. Большие острые ножницы. И я отрезаю их поганые члены вместе с яйцами и заталкиваю им в глотки! Каждому! Коляну – последнему, чтобы дольше мучился. А Вовчику вонзаю ножницы прямо в сердце…

Олеся вдруг затряслась крупной дрожью и обхватила себя руками – Артём потянулся к ней, но Олеся отстранилась:

– Не надо. А потом я начала это рисовать. Карандашами, фломастерами. Бумагу мне Наполеон давала. Она диссер как раз писала, у нее черновиков-обороток много было. Вот я и рисовала. Приходила домой с работы и… Иногда до утра. Все, что со мной было. И все, о чем я мечтала. Это были страшные рисунки. Потом я брала ножницы и резала их на мелкие кусочки. Очень мелкие. Долго резала, тщательно. И выбрасывала. А в один прекрасный день я поняла, что больше не хочу. Достала акварель и нарисовала солнышко, зеленую траву, цветы – красные, синие, желтые. Детский такой рисунок получился. И я поняла, что не хочу никому мстить. Я вылезла из этой черной дыры, понимаешь? Я жить хотела! Но получилось не сразу. Еще долго я пряталась и спасалась. Боялась темноты, громких звуков, крупных мужчин, электричек, лифтов, темных подъездов. Много чего боялась. Один раз… Со мной в лифт два парня вошли, и я… Описалась от страха, представляешь? А они на меня и внимания-то не обратили. А потом я бисером увлеклась. Меня научили на работе. Это успокаивало. Вот, видишь, до сих пор так и занимаюсь. – Олеся горько усмехнулась и устало сказала:

– Тём, я понимаю, что ты чувствуешь. Просто я уже всё пережила, а ты только узнал, тебе трудно. И это так по-мужски – наказать обидчиков, восстановить справедливость. Я знаю, если бы ты был тогда со мной, то не позволил бы такому случиться. Но тебя не было. А сейчас уже поздно. Ничего не исправить. И я не хочу второй раз проходить через эту черную дыру – с тобой. Ты же видишь: ничего еще не случилось, а между нами уже… трещина…

– Нет. Нет никакой трещины, ты что, Олеся!

Олеся вдруг легла, повернувшись к Артёму спиной – скорчилась, подтянув ноги к груди, словно отгородилась от всего света, замкнулась в коконе своего отчаянья.

– Все напрасно, – вяло произнесла она. – Ничего не получится. Зря я рассказала. Теперь эта мерзость так и будет стоять между нами. Не надо мне было вообще к тебе приходить. Жила себе как-то, ну и жила бы.

– Олеся… Что ты такое говоришь.

Артём похолодел. Раньше выражение «потемнело в глазах» казалось ему просто метафорой, но сейчас у него в буквальном смысле потемнело в глазах, и он видел Олесю как в тумане.

– Я освобожу тебя, не бойся. Вот полежу немножко и уйду. Потому что не выйдет у нас ничего. Все зря.

Артём видел, что она стремительно удаляется, проваливается в мрачные глубины прошлого, и не знал, что делать. Он закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, лег рядом с ней, обнял и заговорил. Потом, спустя какое-то время, он попытался, но так и не смог вспомнить ни единого слова из своей страстной речи. Но о чем бы он ни говорил, все это было о любви: знакомство с Олесей, начало романа, планы на будущее – Артём волновался и перескакивал с одного на другое, торопясь вытащить Олесю в их общее настоящее, в светлую реальность:

– Помнишь, как я решил, что тебя зовут Дуся? А это крысу так звали! Как она, кстати, поживает? А котята? Как там Розенкранц и Гильденстерн? А помнишь, как мы на коньках катались? Я шлепнулся, а ты хохотала. Мне так нравится твой смех! Самый лучший смех в мире. Ты такая красивая, просто невероятно! Я чуть не ослеп, когда ты первый раз разделась, помнишь? Точно, так и будешь ходить по нашему дому – голая. Только браслеты какие-нибудь. На руках и на ногах. Носят же на ногах браслеты, правда? Дом на склоне горы! Наверху ресторан, в саду – твоя мастерская. Но сначала мы поедем в Париж, на год. Кулинарная академия. Помнишь, я рассказывал? Ты подумай только – Париж! Там столько музеев! Лувр! Эйфелева башня! Только надо пожениться. Давай прямо завтра подадим заявление, а? Ты какое хочешь платье? Белое? А мне что надеть? Смокинг, что ли? Представляешь меня в смокинге?

Артём говорил и говорил. Внутри у него что-то мелко тряслось, довольно противно, и мурашки бежали по коже. Наконец он выдохся. Помолчав немного, сказал дрогнувшим голосом:

– Я люблю тебя. И думал, что ты тоже. Надеялся, что нужен тебе. Не знаю, что еще сказать. Но если ты хочешь уйти… Что я могу сделать? Ничего. Наверное, я выживу. Может быть.

Он откинулся на спину и закрыл глаза, чувствуя неимоверную усталость. Некоторое время ничего не происходило, потом он почувствовал, как Олеся повернулась к нему, прижалась, легонько погладила по щеке, потом поцеловала. У него ком встал в горле. Олеся что-то шептала и трогала пальцем его ухо.

– Что это ты делаешь? – спросил Артём хриплым голосом. – Щекотно!

– Я твое ухо рассматриваю.

– И что с ним?

– Оно красивое!

– Ухо? Красивое? Вот выдумщица!

Артём глубоко вздохнул – вроде бы обошлось, она вернулась.

– Правда. Знаешь, какие ухи… уши бывают противные, даже мерзкие, бррр! А у тебя красивое.

– Ну, хоть что-то тебе во мне нравится.

– Тёма! Перестань. Мне все в тебе нравится.

– Ну конечно.

– Не надо. Иди ко мне.

И Олеся почти насильно обняла Артёма – он уткнулся ей в грудь, почувствовав, что сейчас самым позорным образом заплачет, и прошептал:

– Ты так нужна мне. Как воздух.

– Ты мне тоже нужен. Очень. Знаешь, когда я в тебя влюбилась? Когда ты омлет делал.

– Омлет?

– Помнишь, у Наполеона? Ты так красиво двигался, я залюбовалась. Это было… как балет! Все на руки твои смотрела: и нож ты как-то по-своему держал, и резал непривычно. Точные изящные движения, красивые жесты. И получилось ужасно вкусно.

– Журавлик… Ты моя девочка…

– Меня так к тебе тянуло, просто чудовищно! Ты рядом, а у меня мурашки по коже. В самом начале всё так сильно действует, правда? Мне нравилось, когда ты за руку меня брал, обнимал…

– А сейчас уже нет мурашек?

– Нет, но очень приятно. А помнишь, как мы первый раз поцеловались? Под ивой?

– Еще бы! Мне тогда показалось, что ты совсем моя.

– Так и было. Но я струсила. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Артём поднял голову – Олеся заглянула ему в глаза:

– Ведь ты же на самом деле такой, да?

– Какой?

– Каким кажешься.

– Я не знаю, каким кажусь, но я не притворяюсь, если ты об этом. Не играю, не обманываю, не хочу казаться лучше, чем я есть. А ты что – притворяешься?

– Нет. Но я… прячусь.

– Я знаю. Я сразу это понял, с первого взгляда.

– С первого взгляда?

– Я тебя… узнал. Увидел. Помнишь, как в «Аватаре» синяя девушка говорит: «Я тебя вижу». Вот и я. Потому что я такой же, как ты.

– Подранок?

– Да.

– Расскажешь? Пожалуйста. Я же рассказала!

– Ладно. Но это тяжело…

Тёма помнил себя лет с трех, до того – смутно. В его жизни было два главных состояния: счастье – это мама; тревога и страх – это «он». При маме «он» не обращал на Тёму особенного внимания, лишь бы вел себя тихо: «Заткни своего пащенка!» – эта фраза до сих пор звучала у Тёмы в ушах. Но когда мамы не было…

Однажды Тёма весь день просидел голодным – за то, что нечаянно уронил и разлил чашку с кофе. В другой раз его заперли в стенном шкафу, чтобы не мешал смотреть любимый футбол. Пинки и затрещины были в порядке вещей, иногда просто так, чтобы не забывался. Чем больше он подрастал, тем сильнее раздражал и тем изощреннее становились наказания. Но сильнее пугала непредсказуемость: Тёма никогда не знал, чего ждать: то за шалость гладили по голове, а то ни за что начинали ругать. Особенно страшным было воспитание воли: «он» мог прижечь сигаретой, ущипнуть до синяка или внезапно облить ледяной водой – и все это со смехом, с прибаутками. Артём терпел и старался не плакать у «него» на глазах. И вынашивал планы мести: «Вот вырасту и покажу тебе, гад!»

– А-а, волчонок, – говорил «он». – Ишь сидит, зубы точит. Думаешь, что справишься со мной? Да никогда. Моя власть вечна. А ты всегда будешь жалким щенком. Ну-ка, иди сюда…

Тёма убегал, прятался, но, когда «он» разыскивал, а «он» всегда разыскивал, приходилось расплачиваться за непослушание. Самыми ужасными были именно это ощущение собственной слабости и полная невозможность сопротивляться превосходящей силе, такой злобной и опасной. Артём никогда не жаловался маме. Ей и так доставалось, еще не хватало. Тёма не всегда понимал, что происходит: иной раз взрослые просто разговаривали, «он» даже не кричал и вроде бы улыбался, а мама вдруг начинала плакать, о чем-то умолять, валяться в ногах у своего мучителя: «Витя, я клянусь тебе, клянусь!» – а тот только смеялся. Потом хватал ее за руку и тащил в другую комнату, откуда доносились совсем уж непонятные и страшные звуки. Тогда Тёма забивался в угол и затыкал уши. Перед сном мама приходила к нему, обнимала, гладила по голове:

– Что же делать, мой мальчик? Что ж нам с тобой делать?

– Мамика, – шептал Тёма, обнимая ее за шею. – Давай уйдем, Ксеничка.

– Куда ж мы уйдем? Некуда нам идти.

Мамика, Ксеничка – так Артём называл маму, а она ласково звала его Тёмненький.

Они ушли, когда Артёму исполнилось пять лет. В разгар очередного скандала Тёма увидел, как «он» ударил маму. И кинулся на ее защиту. Артём очень хорошо помнил эту сцену, словно видел со стороны, как кадры кино: маленький мальчик и обозленный мужчина. Мальчик боялся, очень боялся, но этот страх лишь усиливал вскипевшую в его детской душе ярость. Тёма вцепился в мучителя зубами и ногтями, как дикий котенок. Тот с силой отшвырнул его. Очнулся Артём в больнице. Шрам остался на всю жизнь: Артём ударился виском о подоконник. Еще бы пара сантиметров – и все, сказал врач.

Домой они так и не вернулись – переезжали с места на место, прятались. Помогали друзья, передавая беглецов с рук на руки: находили жилье, работу, присматривали за ребенком. Чужие дома, новые люди. Мама уходила по делам, и Тёма оставался один. Совсем один, даже если рядом была чья-то чужая бабушка, жалевшая его. И Артём начинал ждать маму. Это было мучительно! Словно мама, уходя, забирала часть его души. Он сидел в прихожей под дверью или стоял у окна – и ждал. Шептал про себя: «Мамика, приходи! Ксеничка, приходи скорее».

Артём говорил очень тихо, закрыв глаза, бормотал, как в бреду, и Олеся придвинулась совсем близко, чтобы не упустить ни слова. Она слушала, ужасаясь все больше и больше, и со стыдом думала, что ее собственное детство вовсе не было таким уж плохим, как раньше казалось: да, отец пил, мать орала, могла под горячую руку дать подзатыльник или поджопник, но без злобы или ненависти, просто от раздражения и усталости. Родители любили ее – по-своему, но любили! А отец всегда защищал, когда мать слишком уж заходилась. Да и вправду сказать – маленькая Олеся доставляла столько хлопот. Живая, непоседливая, упрямая, вечно дерзила, все делала поперек – самоутверждалась. Но то, что довелось пережить Артёму…

Олеся не выдержала и зарыдала, обняв его изо всех сил, – Артём какое-то время крепился, но потом сдался и тоже заплакал. Они лежали на лоскутной лежанке, вцепившись друг в друга, – два подранка, два горьких одиночества, два обиженных жизнью ребенка. И вместе со слезами уходили отчаянье и боль, страхи и сомнения, горечь и тоска.

– Бедный мой, – всхлипывала Олеся. – Бедный мальчик.

– Я же говорил – это тяжело. Не надо было тебя расстраивать.

– Надо. Я должна это знать. Я так понимаю, что ты чувствовал. Самое ужасное – ты совершенно беспомощен, не можешь ничего сделать. Так мерзко! Я же… Я быстро сдалась. Меня ударили пару раз, и я сломалась. Я ненавидела себя за это. Как мне было стыдно, ты не представляешь.

– Нет. Ты правильно сдалась. Это в тебе инстинкт самосохранения сработал. Иначе они тебя могли очень сильно покалечить, а то и убить. Понимаешь?

– Иногда я думала: пусть бы лучше убили. Но теперь я так не думаю, правда.

– Вот и хорошо.

Олеся приподнялась и взглянула на Артёма – поцеловала его в губы и, вздохнув, улеглась снова. Помолчав, она сказала, очень серьезно:

– Я люблю тебя.

И Артём так же серьезно ответил:

– Спасибо.

Олеся улыбнулась:

– Разве за это благодарят?

– Я благодарю. Спасибо за то, что ты есть.

Они долго лежали молча, остывая от пережитого потрясения, потом Артём тихо сказал:

– Знаешь, что я думаю? Нам надо перезагрузиться.

– Как это?

– Как компьютеры. Теперь мы все друг про друга знаем, надо жить дальше. Давай примем как данность, что мы любим друг друга и доверяем друг другу. По умолчанию.

– Я согласна.

– Мы понимаем, что никто не хочет обидеть другого, а если какие-то непонятки, то сразу разъясняем, хорошо? А то у каждого полно тараканов в голове. И мы еще так плохо друг друга понимаем.

– И правда, тараканов полно. Знаешь, мне кажется, что ты такой… одинаковый. Цельный.

– Одинаковый? А ты разная?

– Ну да! Ты словно весь из одного материала сделан. Монолит. А я из всякого барахла. Тряпочки, бусинки, бумажки, перышки… Ты уж потерпи меня, ладно?

– Терплю, что мне остается! Но мне вообще-то нравится, что ты разная. И даже то, что поскандалить любишь.

– Я люблю поскандалить? Нет, вы слышали?

– Конечно, любишь. Ты же у нас девочка-«нет». Первая твоя реакция всегда отрицательная. Потом можешь согласиться, но сначала всегда «баба-яга против». Так забавно.

– Правда, что ли? А я и не замечала.

Артём поцеловал ее, потом еще раз, запустив руку под футболку, и Олеся подумала: «Может, сейчас и сказать? Он же предложил сразу разъяснять непонятки». Но как объяснить, чего ей надо, если она сама плохо понимает? Как об этом сказать? Какими словами? А вдруг он обидится? Ведь Артёму явно нравятся все эти нежности. Нет, ей, конечно, тоже нравятся, но… Чего-то не хватает для полного счастья. Словно недосолено. Вот! Слишком пресно! Но довольно скоро Олеся забыла о «недосоле», всем своим существом откликаясь на Артёмовы нежности, так что финал получился весьма впечатляющим. Для обоих.

Пару дней спустя Артём, когда выдалась свободная минута, позвонил Полякову прямо с кухни – вокруг стоял дым коромыслом: самый разгар работы. Кирилл сидел в своем кабинете и сочинял очередной отчет. Он печатал двумя пальцами, но довольно быстро, прикладывая вдвое больше усилий, чем необходимо. Время от времени он чертыхался и исправлял опечатки, а иногда задумывался, рассеянно глядя в монитор и почесывая затылок. Из динамиков у него звучала группа «Несчастный случай», название которой на редкость удачно подходило к ситуации, описываемой в отчете. Полякову вообще нравился Алексей Кортнев – такой с виду флегматичный и к тому же лысый, а на самом деле просто прикольный мужик.

– Вот я не понял! – подпевал Кирилл, молотя по клавишам в ритме музыки. – Вот я не понял, что ты имела в виду!

Тут зазвонил мобильник. Поляков убавил звук – Кортнев уже заунывно пел про городские трущобы – и прижал телефон плечом к уху, продолжая печатать:

– Алё. А, это ты…

– Привет. Можешь говорить? – голос у Артёма был какой-то напряженный, и Кирилл, вздохнув, поставил Кортнева на паузу на словах: «Ведь я ни в чем, ведь я ни в чем не виноват».

– Давай. Что случилось?

– Я насчет того нашего дела. Понимаешь?

– А! И что?

– Короче, я передумал. Нет, я не струсил. Просто она догадалась и… Ну, ты понял. Я ни слова ей не говорил, честно. Она сама как-то. В общем, пришлось поклясться, что я не стану ничего предпринимать, понимаешь? Ты прости, что я тебе голову заморочил. Но я не хочу ее терять.

Кирилл, задумчиво покусывая попавшийся под руку карандаш, смотрел на экран монитора с листом отчета. Экран вдруг погас, и по нему поплыли разноцветные геометрические конструкции.

– А про меня она тоже догадалась?

– Нет. Мы тебя даже не вспоминали.

– Вообще-то хорошо, что ты позвонил, – медленно сказал Кирилл и ткнул в клавишу пробела, снова открыв отчет. – Я сам уже собирался отыграть назад, а тут как раз ты. Так что…

– О, правда? Просто камень с души свалился!

– Ладно, проехали. Эти игры не для нас.

– Спасибо, брат!

– Да за что?

– За понимание.

Артём повесил трубку и некоторое время стоял, рассеянно глядя в пространство и покусывая губу. Потом несколько раз кивнул, повернулся и шагнул к своему столу, где так яростно заработал ножом, круша огурец, что проходивший мимо повар схватил его за руку:

– Ты что делаешь? Зачем огурец портишь?

Артём опомнился.

А Поляков, отключив мобильник, некоторое время сидел в задумчивости, постукивая мобильником по столу, а потом оживил Кортнева и быстро дописал отчет, невольно качая головой в такт песне: «И говорили соседи с оттенком легкой досады: «Мужик, ты чё, самый умный? И чё, тебе больше всех надо?»

Распечатав отчет, Кирилл поднялся и вынул из сейфа тонкую папку. Открыл ее и начал просматривать содержимое – изучив бумажку, он аккуратно рвал ее на мелкие кусочки. Постепенно образовался небольшой снежный холмик обрывков, тогда Поляков перемешал их, разделил на три кучки, которые сложил в газетные листы и скомкал.

– Вот так-то, – мрачно произнес он, засовывая освободившуюся папку в ящик стола, и вдруг заорал вместе с Кортневым: «Все дело в том, что я Бэтмен!» Потом оделся, запихнул в карман куртки газетные комки и, поправляя перед зеркалом шарф, сурово сказал своему отражению: «А все потому, что ты грёбаный Бэтмен!» По дороге домой он выкинул обрывки в три разные урны. Собранные по делу Олеси документы были теперь не нужны. Всю информацию он и так помнил. Впрочем, как и Артём.

Их было четверо. Не считая Вовчика. Двое местных и двое москвичей. Колян работал вместе с Вовчиком, а другой москвич, которого они так и прозвали Четвертым, когда-то учился с Коляном в одном классе. Трудно было представить, что могло связать этих чистеньких московских мальчиков – офисный планктон – с такими маргиналами, как Длинный и Шестерка. Но объяснялось все просто: Колян знал их с детства. Объединяло эту разношерстную компанию одно: жажда удовольствий. Выпивка, доступные девочки, легкие наркотики. Впрочем, теперь были уже и тяжелые – героин, экстези: Длинный стал мелким дилером, Шестерка на подхвате, хотя оба так ни разу и не попали под карающую длань правосудия. От них стонал весь поселок, но полиция мало что могла сделать. За эти годы было два явных случая изнасилования, в которых обвиняли Длинного, но оба раза запуганные жертвы забирали заявления. А совсем недавно в соседнем лесочке был обнаружен труп молодой женщины, изнасилованной и избитой.

Кирилл шагал домой, пребывая в самом мрачном расположении духа: мысль о том, что эти четыре… нет, эти пять подонков прекрасно себе живут и в ус не дуют, не давала ему покоя. Черт побери! И почему все так мерзко устроено? До нынешнего момента он, собирая информацию по делу, особенно не задумывался о практическом воплощении их с Артёмом планов, пока еще довольно туманных, но теперь… Теперь же у него просто руки чесались довести дело до конца. Он внезапно остановился, так что шедший за ним следом прохожий даже толкнул его плечом, не успев затормозить, но Кирилл не заметил: а вдруг Артём решил все сделать сам? Один, без Кирилла. Это вполне в его духе. А все истории о клятвах Олесе – просто отговорки. Да нет, не может быть! И Кирилл двинулся дальше, проигрывая в голове возможные варианты развития событий.

Ника выпроводила последнего клиента и вздохнула: домой идти не хотелось. Не было сил улыбаться, бодро суетиться, утешать и воспитывать. Хотелось лежать в зеленой траве, смотреть на облака и слушать жужжание пчел. Но на дворе ноябрь – никакой зеленой травы, не говоря уж о пчелах, вокруг не наблюдалось. Облаков, конечно, было навалом. Собственно, одни облака и были: смог, слякоть, дождь, ветер. Хорошо хоть, батареи теплые, а то в сентябре Нике приходилось так утепляться, что она сама себе напоминала чеховского персонажа, который являлся в присутственное место в валенках. Еще бы, ее-то «присутственное место» в подвале! Тут и в июле валенки наденешь.

Ника посидела немножко, с тоской глядя на большой календарь с какими-то архитектурными видами. Потом встала и подошла посмотреть, что за дворец на картинке – оказался Шильонский замок. «Швейцария, кантон Во, Монтрё, замок-крепость IX века», – прочла Ника и снова вздохнула: она не отказалась бы сейчас оказаться в этом Шильонском замке! И тут же вспомнила, как Миша приглашал ее в Швейцарию. И чего не поехала? Она взглянула на часы и решила все-таки зайти домой по дороге в больницу. Открыла дверь и ахнула: в коридоре опять, как пару месяцев назад, стоял самокат Space Scooter. Но вместо Олеси на жестком металлическом стульчике сидел Артём.

Правда, Ника узнала его не сразу: пока они встречались, Артём одевался либо в офисный костюм, либо в джинсы с футболкой, самые простые. А сейчас! Ника с изумлением разглядывала Артёма, который продолжал тыкать пальцем в клавиши смартфона и не видел ее. На нем были совершенно невероятные оранжевые кроссовки, песочного цвета штаны какого-то немыслимого покроя с карманами в самых неожиданных местах, темно-коричневый джемпер крупной вязки, а на шее затейливо повязанный шарф – под цвет штанов, но с тонкой оранжевой полоской. Наряд довершала надвинутая на лоб коричневая матерчатая шляпа-панамка.

– Артём! Это ты? – воскликнула потрясенная Ника.

Он поднял голову и улыбнулся:

– О, привет! Вот, пришел.

– Какой ты модный!

– Да ладно.

– Это Олеся тебя так нарядила?

– А кто ж еще. Что, смешно выгляжу?

– Нет, стильно. Давай, заходи. Или, может, к нам пойдем?

– Нет-нет, спасибо.

– А что так? Разве я прошлый раз тебя плохо принимала? Да ладно, шучу!

Оба слегка нервничали и никак не могли попасть в нужный тон. К тому же Ника чувствовала, что Артём и внутренне изменился, не только внешне, или она совсем от него отвыкла? Что-то в нем появилось… напряженное. Улыбается, а в глазах какое-то тревожное ожидание.

– Ты что, на самокате приехал? – спросила Ника. – Вроде как не сезон. И почему ты в этой панамке?

– Про шляпу потом. Я хотел сначала серьезно поговорить.

– Хорошо, давай серьезно. Чай будешь?

– Ника, подожди с чаем. Я хотел извиниться.

– За что?

– Ну, ты знаешь. За то, что припёрся к тебе пьяный.

– Да это когда было! И потом, ты уже извинялся по телефону.

– Неважно. Мне до сих пор стыдно.

– Ладно, прощаю.

– Это не все. Я хотел попросить прошения за то, что плохо о тебе думал. Понимаешь, когда я узнал, что вы с Олесей… за моей спиной… спелись… В общем, я так разозлился!

– Приревновал?

– Наверное. То ли тебя к Олесе, то ли Олесю к тебе – сам не знаю. Потом осознал. Так что прости.

– Тём, это ты меня прости. Зря я, конечно… Но Олеся сама пришла, и что мне было делать? А потом… Знаешь, такая странная вещь произошла… Как-то я к ней привязалась, правда. Прелестное существо.

– Олеська тоже в полном упоении: Ника такая замечательная! Сказала, в гости тебя приглашала.

– Тём, это плохая идея. Общаться с вами по отдельности у меня получается, но… Нет, я не смогу.

Артём посмотрел на Нику с состраданием, потом взял ее руку и хотел поцеловать, но Ника вырвала:

– Не надо.

– Прости меня! – произнес он с чувством. – Мне так больно, что ты одна.

– Всё, хватит. Мы сто раз это обсуждали. Если ты пришел травить мне душу…

– Нет. Я пришел, чтобы самокат отдать. Олеся дарит твоему племяннику. Говорит, переросла.

– Ой, правда? Он счастлив будет! Вот спасибо!

– А, самое главное-то забыл!

Артём выскочил в коридор и вернулся с цветущим красным амариллисом в горшке:

– Вот. Это тебе.

– Чтобы не забывала, да? Тём, ты неисправим. Все кончено между нами, а ты постоянно напоминаешь.

– Черт, я не подумал…

– Ладно, оставь. Цветок не виноват. И ты не виноват. Все нормально. Это я какая-то… Развалилась слегка. И поплакаться некому. Так Анечки не хватает!

– Случилось что?

– Много разного.

Артём пересел к Нике поближе и обнял ее за плечи:

– Хочешь, я буду Анечкой? Моя жилетка в твоем распоряжении.

Ника невольно улыбнулась:

– Да уж, ты очень похож на Анечку! И перестань меня обнимать.

– Я же по-дружески. Ну, расскажи, что не так?

«По-дружески!» – горько усмехнулась Ника. Это-то и больно. Ничего мужики не понимают. А я-то понимаю, что делаю? Сама его оттолкнула, своими руками отдала Олесе, потом зачем-то с ней подружилась, а теперь… Больно мне, видишь ли!

– Терпи, коза, атаманом будешь, – пробормотала Ника и вдруг заплакала, уткнувшись Артёму в грудь.

– Ну вот. Куколка, ты меня пугаешь. У тебя все в порядке? Ты здорова?

– Да я-то здорова. Это Миша…

История была дикая. И главное – узнал о ней Миша совершенно случайно. Ника не особенно посвящала его в подробности жизни дочери, так что про затеянную Алиной травлю учительницы английского он и не знал. Поэтому таким шоком стал для него рассказ заместителя: они вместе летели во Франкфурт, и по дороге зам поведал боссу о семейном горе – его деверь пытался покончить с собой. Борис очень хороший человек, умный, добрый, заботливый. Преподаватель в столичном вузе, доцент. Прочный брак: прекрасная жена и двое сыновей – он в них души не чаял. И вдруг все развалилось! Из-за студентки. Жена была в курсе, потому что Борис всегда все рассказывал. Поделился и тут: такая невероятная красавица, но совершенная бестолочь. Ленивая, хотя и способная. Ничего не делает, надеется на одной красоте выехать. Но с Борисом эти номера не проходили: а то он мало красоток повидал за все годы преподавания! Да и по возрасту она ему в дочери годилась – почти ровесница старшего сына. И вообще, он по натуре совсем не бабник, скорее «ботаник», зацикленный на науке. Сначала Борис помог ей с курсовой. Ну как помог – практически все переписал, потому что увлекся. Не девушкой, а темой. А девушка решила, что виновата ее неотразимая красота. И стала его преследовать. Подстерегала в темных углах, встречала на улице, вздыхала, плакалась на свою тяжкую долю.

На этой стадии рассказа Миша уже догадался, что речь идет об Алине: она училась именно в этом вузе, и тему курсовой работы он помнил. Дочь пристала было к нему с этой курсовой, но Миша только рассердился: «Учись сама. Нам никто не помогал». И сейчас он тихо закипал от гнева, жалея, что разобраться с дочерью сможет только через неделю, когда вернется. Но, когда он услышал, о какой тяжкой доле рассказывала Алина…

Оказывается, бедная девочка, такая юная и прекрасная, пробивается по жизни сама: снимает комнату, подрабатывает, учится, старается изо всех сил. А ведь могла бы пойти в модели или того хуже – в содержанки, ей предлагали. Но она честная девушка. А ее папа – очень богатый и влиятельный бизнесмен – совсем ей не помогает. И вообще, она ушла из семьи, потому что… Ой, прямо стыдно говорить! Но ведь Борис Степанович такой чуткий, такой понимающий. Он же никому не расскажет, правда? Дело в том, что папа любит ее гораздо больше, чем дочку. Короче, приставал с грязными намерениями. Ей еще тринадцати не было, когда все началось. А мама закрывала глаза на это безобразие. Вот Алина и ушла из дома.

Борис Степанович ужаснулся и некоторое время вел с девочкой душеспасительные разговоры, уговаривая пойти к психологу. Но постепенно эти беседы стали как-то незаметно от спасения души сворачивать на тему диплома, до которого оставался всего год. И тут даже такой наивный человек, как Борис, догадался, что его охмуряют, и твердо заявил: «Диплом я за вас писать не намерен. Помочь – всегда пожалуйста. Но работать вы должны сами». И еще долго распинался на тему безответственности молодого поколения. «Нет, какая наглость! – возмущался он, рассказывая эту историю жене. – А я-то ее пожалел!» Но жалеть ему вскоре пришлось себя самого. Алина развернулась во всей красе и устроила ему классическую травлю – и в виртуальном мире, и в реальном. Телефонные звонки и электронные письма с угрозами, обливание грязью в социальных сетях, анонимки на кафедру – все пошло в дело. Борис Степанович обвинялся в домогательстве, взятках, развращении студенток и прочих смертных грехах. Даже фотки прилагались – торжество фотошопа. У Бориса случился нервный срыв, он пытался отравиться, жена в истерике, сыновья в шоке, старший пытался проучить Алину, но – к счастью для обоих – друзья его удержали, а то бы вполне мог и в тюрьму загреметь.

– Нет, ты представляешь, какая мерзость? – говорил зам, допивая пятую порцию виски. Руки его тряслись. – Моя вся испереживалась, они же с Борей близнецы, сам понимаешь. Что ж это за отродье такое? Из-за какого-то диплома сломала жизнь целой семье. А Борис ее на самом деле жалел! Думал, тянется к нему как к отцу. Идиот, конечно.

Хорошо, что самолет уже подлетал к Франкфурту. Из аэропорта Мишу увезли на «Скорой» с подозрением на инфаркт. К счастью, инфаркта не случилось, но командировка сорвалась. И сейчас Миша лежал в больнице на обследовании – к нему Ника и собиралась после работы.

– Я тебе рассказываю, и мне стыдно. За Алину! – всхлипывая, говорила Ника. – А ей хоть бы что. Представляешь? Я, как узнала, сразу к ней помчалась. «Как ты могла? – говорю. – Из-за тебя чуть человек не умер». А она только глазами хлопает: «А что такого? Не умер же». Я ей: «Ты на отца такую мерзкую напраслину возвела!» Она в ответ так наивно: «Я не думала, что он узнает». Просто кошмар какой-то! И это моя дочь.

– Да-а… Ничего себе. – Артём был потрясен. – И что, тот препод действительно к ней не приставал?

– Вряд ли. Миша его видел пару раз – на днях рождения зама. Не от мира сего, весь в науке.

– Слушай, а у Алины с отцом? Правда, ничего не было? Не понимаю, неужели можно на пустом месте такое выдумать!

– Тём, ты что? – закричала Ника и оттолкнула его от себя. – Ты соображаешь, что говоришь? Чтобы Миша! Да он никогда! Он не такой человек!

– Ну, прости, прости. Ляпнул, не подумав. Просто в голове не укладывается.

– Она всю жизнь такая, Алина. Только раньше безобидно было. Так, фантазии разные. Но уже второй раз, когда кто-то пострадал. Что дальше будет, даже думать боюсь.

– А первый раз что было?

– Помнишь, ты моей знакомой помог избавиться от интернет-преследования? Вот это и было. Учительница Алины. Ей все же пришлось уволиться из школы. Вот, посмотри: увидишь случайно эту девушку – беги со всех ног, пока жив!

И Ника показала Артёму на экранчике смартфона фото Алины – он присвистнул: ого!

– Это мы в Риме. – Ника с горечью в сердце посмотрела на свою красавицу дочь и выключила смартфон.

– Да, просто звезда.

– Но в институте она другая. Я как-то заезжала за ней. Увидела – поразилась: все ребята так по-модному одеты, а она в строгом костюмчике, юбка ниже колен, туфли без каблуков. И не накрашена вообще. Волосы в косу заплела. Такое невинное создание, чистый ангел. Понимаешь? Ничего плохого в голову не придет. Вот он и рассиропился, этот Борис Степанович. Если б она в полной боевой готовности явилась, он бы сразу насторожился, я думаю.

– И как вы теперь с ней общаетесь?

– Да никак. Миша вообще ее ни видеть, ни слышать не может. Хотел совсем лишить содержания. Рублем наказать. Но я уговорила. Не знаю, что делать. Просто не представляю. Да, наверное, ничего и не сделаешь. Она уже взрослая. Я только боюсь, что нарвется на кого-нибудь – проучат на всю жизнь. В общем, одно горе. Мне так тошно! Я виновата! Как подумаю, кого вырастила…

– Ника, ну что ты!

– Я думаю, думаю – всю голову сломала: что не так делала? Вроде старалась… Может, плохо любила? Мало? Знаешь, я теперь только осознала, что у нас семьи-то и не было. Настоящей. Алина родилась, а мы с Мишей страшно поругались. Я очень долго отходила, все обиду пережевывала. Срывалась на него. Алинке три года было – Миша мне изменил. Хотела сразу уйти, но осталась ради ребенка. Ну и сам понимаешь, что за жизнь у нас с ним была. С виду-то все прилично, все хорошо. А вот с любовью плохо. В этом Алина и выросла. Может, и надо было еще тогда развестись, не знаю. А Миша… Представляешь, говорит, что любит меня! Предлагает заново начать.

– А ты что?

– Не знаю. Ничего я не знаю и не понимаю. Да и не до того сейчас. Мише по-хорошему шунтирование надо делать. Врачи говорят – никакого риска. Но он боится, конечно. Сейчас вот поеду, буду уговаривать.

– Бедная моя куколка! Сколько на тебя навалилось.

– И не говори. Ладно, спасибо, что выслушал. А то и правда не с кем поплакать.

– Всегда готов подставить жилетку, ты же знаешь.

– А как у вас-то дела? Все нормально?

– Была парочка кризисов, но справились. Мы заявление подали.

– О! Поздравляю!

– Вроде бы все проблемы решили. Ну, ты в курсе наших проблем, я полагаю.

– Отчасти.

– Знаешь, я тут подумал… Приходи к нам на свадьбу. Вместе с Мишей.

– С Мишей? – изумилась Ника.

– А что? Он мне еще тогда понравился, нормальный мужик.

– Да ты пьян был в зюзю!

– Но я просёк, несмотря на зюзю. Свадьба-то еще не скоро: конец года, все забито, мы с трудом на февраль записались. Миша сто раз поправится после операции. Подумай. Развлечетесь, это я тебе обещаю. А, кстати!

И Артём наконец снял шляпу. Если он хотел произвести эффект, ему удалось. Ника замерла, открыв рот: волосы Артёма были ярко-синего цвета!

– Скажи, прикольно?

– С ума сойти…

– Классный хайер! – вдруг раздался от двери чей-то голос. Это Курзик неслышно подошел. – Ты панк, что ли?

– О, Артём, познакомься. Это Кузя, мой племянник.

– Кузьма Александрович, – важно представился Курзик.

– Артём Викторович! – засмеялся Артём.

– Кузя, Артём – жених Олеси.

– Этот? С синими волосами? Да ладно! Это мы еще посмотрим.

– Тём, учти: Кузя – твой соперник. Олеся поразила его в самое сердце.

– И поразила! Когда у вас свадьба?

– В конце февраля.

– Ну ничего, еще всякое может случиться.

– Значит, не одобряешь меня? А я тебе подарок привез.

И Артём предъявил ему самокат. Курзик страшно обрадовался, но старался не подавать виду – невозмутимо его осмотрел и скучным тоном произнес:

– Нормальная машинка.

Но потом не выдержал и расплылся в улыбке:

– Спасибо.

Расстались они почти друзьями. Артём вызвался отвезти Нику в больницу, пообещав по дороге рассказать, зачем покрасил волосы в синий цвет.

– А на спор! У нас с Олеськой очередной кризис случился, и вот…

Очередной кризис случился, когда Олеся вдруг захотела сделать тату. Артём только вернулся из ресторана, и Олеся сразу вывалила на него эту идею. Артём так и сел:

– Зачем тебе это надо?

– А хочется! Только я еще не решила где: на плече или на шее сзади. Или на ноге?

– Да ты прямо на лбу сделай.

– Бабочку, что ли, наколоть? Или какую-нибудь умственную надпись? Может, иероглиф?

– Лучше надпись: «Я у мамы дурочка».

– Да ну тебя!

Артём долго уговаривал Олесю отказаться от этой затеи – сначала шутками, потом серьезно. В конце концов, мрачно сказал:

– Делай что хочешь.

Повернулся и ушел в комнату. Олеся постояла некоторое время, задумчиво покусывая губу, потом поплелась за Артёмом. Он лежал на лоскутной лежанке с закрытыми глазами и в наушниках, слушал французские диалоги. Олеся влезла к нему, отодвинула наушник и забормотала в ухо:

– И что ты сердишься из-за какой-то ерунды. Подумаешь, тату. Красиво же! И модно. Сейчас все делают.

– Я не сержусь. Но не считаю, что это выглядит красиво, особенно на девушках. И мне неважно, что так делают все.

– А мне бы понравилось, если б ты татуировку сделал. Это так брутально!

– Тогда ты выбрала не того мужчину.

– А может, ты выбрал не ту девушку? – начала злиться Олеся.

– Вполне возможно, – усмехнулся Артём и посмотрел ей прямо в глаза. – Но вся беда в том, что я люблю именно эту.

Олеся чуть смутилась:

– Раз любишь, значит, всё во мне должно нравиться. Ну, Тёмик! Можно, я сделаю ма-аленькую татушку? Малюсенькую!

– Я же сказал: делай что хочешь. С какой стати я буду тебе что-то разрешать или запрещать?

– Но ты же сердишься!

– Я не сержусь, я переживаю. Как же тебе объяснить… Во-первых, мне невыносима даже мысль о том, что твою нежную кожу будут колоть какими-то грязными иголками. Это же больно!

– Да ну! Ничего не больно.

– Олесь, ты рыжая! У вас порог боли ниже.

– А я под анестезией.

– Это тоже не слишком полезно. Не знаю… Я смотрю на тебя… Ты такое совершенное существо! И вдруг хочешь сделать эту гадость. Не понимаю. Это же как… как грязь на коже. И навсегда. Я как представлю – меня аж передергивает. Такое мерзкое ощущение, словно ножом по стеклу, бррр!

– Да какое из меня совершенное существо, скажешь тоже…

– Для меня ты – совершенство. А вообще, это твое дело, конечно.

– Ага, я сделаю, а ты будешь морщиться!

– Буду.

– Как ножом по стеклу, да?

– Да.

– Это противно. Ну ладно, – вздохнула Олеся. – Уговорил. Не буду ничего делать. Какой ты… Прямо не знаю!

– Жалеешь, что связалась со мной?

– Будешь занудствовать, я… в синий цвет перекрашусь, вот! Это-то можно?

– А давай я перекрашусь?

– Ты? Да ладно!

– Думаешь, слабо?

– Конечно.

– На что спорим? Давай на желание.

– Да никогда ты не осмелишься!

– Увидишь.

Через неделю с Олесей, уже забывшей о споре, случилась форменная истерика, когда Артём, придя вечером домой, снял с головы шляпу, предусмотрительно купленную перед походом в парикмахерскую. Олеся и шляпе-то поразилась, а когда увидела, что под шляпой, так и села:

– А-а! Ты сделал это. Какой ужас.

– Неужели не нравится? – Артём с невозмутимым видом взъерошил свои волосы цвета индиго.

– С ума сойти! – хохотала Олеся. – А что ты сказал в парикмахерской? Они удивились?

– Да их там сейчас ничем не удивишь. Сказал, что проспорил. А вообще, это ты проспорила. Так что готовься! Помнишь, мы на желание спорили?

– И чего же ты хочешь? – кокетливо спросила Олеся. – Чего-нибудь эдакого, да? Эротического?

– Очень эротического! Мое желание такое: в субботу и воскресенье ты будешь соглашаться со мной и все беспрекословно исполнять! Короче, ни слова по– перек.

Олеся фыркнула:

– Да легко. Подумаешь! Как будто я много тебе перечу.

Артём смотрел на нее и улыбался, догадываясь, о чем она думает: обычно он работал по выходным, и Олеся надеялась, что как-нибудь справится – всего-то несколько часов постараться. Она еще не знала, какую ловушку ей приготовил Артём:

– Да, забыл сказать: моя стажировка сегодня закончилась. Последний день оттрубил.

– Ура! Подожди… Ты что хочешь сказать… Ты завтра дома? Целый день?

– Ага! И в воскресенье тоже.

– Так нечестно! – взвыла Олеся. – Ты это нарочно!

– Конечно.

– У, изверг!

Эти два дня дались бедной Олесе нелегко. Она вздыхала и стонала, пыхтела и фыркала, закатывала глаза и ругалась себе под нос, но покорно исполняла все прихоти Артёма, только раз осторожно спросила, хорошо ли он подумал – Артём велел ей приготовить обед:

– Тём, ты уверен, что мы выживем после моей стряпни? Я не отказываюсь, но ты знаешь, как я готовлю. И не помню я, какая кастрюлька для чего. Давай вместе? Поруководи мной. Пожалуйста!

И Артём поруководил. Под конец готовки Олеся чуть не пристукнула его сковородкой, но обед получился знатный. К середине воскресенья Олеся слегка расслабилась – и напрасно.

– Что прикажете подать на ужин, ваше величество? – спросила она у Артёма.

– А я тебе не сказал? Мы идем в ресторан. У меня столик заказан на восемь. Так что можешь начинать наводить красоту.

– В ресторан? – ужаснулась Олеся.

– А что?

– С такими волосами? На нас же все пялиться будут!

Она хотела было сказать: «Я не пойду!», но вовремя прикусила язык.

– Но ты ж понимаешь, что я ничего не могу сейчас с ними сделать? Мне сказали, смоется постепенно, недели через две. Могу состричь наголо, хочешь? Буду лысый. Сейчас это модно. И так брутально.

– Издеваешься, да? Ненавижу тебя!

Артём только смеялся. Когда они подъехали к ресторану, Олеся воспрянула духом, решив, что сейчас все сорвется: на дверях висела табличка «Ресторан закрыт на спецобслуживание». Но оказалось, что это Артём и снял весь ресторан, устраивая отвальную, на которую пригласил поваров и официантов. Правда, отвальная была двойная: у Артёма закончилась стажировка, а один из поваров увольнялся – его пригласили работать во Францию. Высокий, элегантный и строгий с виду Серж славился своими необыкновенными десертами – Артём пару раз приносил Олесе его фирменный малиновый мильфей[1]. Домой они добрались в первом часу и долго не могли заснуть, вспоминая все происшествия этих странных выходных.

– Ну вот, а ты не хотела идти в ресторан, – сказал Артём. – Произвела там настоящий фурор.

– Это ты произвел – своими синими волосами.

– Да они меня уже видели! Нет, ты была просто сногсшибательна. От кавалеров отбоя не было.

– Да ладно тебе! Ревнуешь, что ли? Слушай, а ты знал, что Серж так классно на саксофоне играет? Ему бы не поваром, а джазменом быть. Хотя пирожные у него тоже изумительные.

– Что, понравился тебе Серж?

– Он ничего. Прикидывается таким засушенным профессором, а сам…

– Что? Приставал к тебе?

– Не то чтобы приставал… Так, слегка кокетничал.

– А может, это ты с ним кокетничала?

– Может, и я. Ой, как же хорошо, что завтра понедельник!

– Надоело быть послушной девочкой?

– Знаешь, я раньше даже не замечала, что все время тебе перечу.

– Ну, ты же у нас всегда была девочка-«нет».

– Сначала трудно пришлось. А потом ничего, втянулась.

– Только не говори, что ты теперь все время такая будешь!

– Тебе что – не понравилось? Ты выпендривался, как грёбаный падишах, – и тебе не понравилось?

– Ну да, оказалось, ужасно скучно, когда ты послушная. Так что можешь скандалить, как всегда. Но в разумных пределах!

– А можно, я прямо сейчас не буду скандалить? А то мне лениво.

Олеся томно вздохнула и положила голову Артёму на грудь, подставляя для поцелуя шею – его любимое местечко под волосами, где начинаются позвонки. Артём потянулся поцеловать и вдруг в ужасе закричал, оттолкнув Олесю:

– Что это?

Он увидел на шее у Олеси татушку с бабочкой. Олеся хохотала, прыгая по кровати:

– Попался, попался! Как я тебя! Да не волнуйся, это наклейка. Сейчас сниму. – Она завела руку за спину и содрала наклейку. – Вот! Посмотри, там больше нет никакой бабочки.

Артём с опаской взглянул на ее шею и выдохнул:

– Ну, ты и зараза! У меня чуть инфаркт не случился.

– Да ладно тебе. Смешно же!

– И пятно красное теперь на коже!

– Пройдет. Ой, не могу! Какое у тебя лицо было, ты бы видел.

– Ах ты… маленькое чудовище…

Ника выслушала рассказ Артёма, посмеиваясь:

– Детский сад! Но развеселил, спасибо. Как же ты живешь с синими волосами?

– Хожу в шляпе. Я тебе хотел показаться, а сейчас поеду, перекрашусь в свой цвет.

– И не лень дурью маяться?

– Зато весело! А то переживаний много было.

– Сейчас-то ты успокоился? Вы женитесь, все хорошо.

– Нет. Я, наверное, никогда не успокоюсь. Все время как на иголках. Боюсь, что…

– Опять сбежит? Мне кажется, об этом можно уже не думать. Хочешь, я потихоньку выведаю у Олеси?

– Нет, нет! Ты что? Она сразу догадается! Даже не пытайся. А вдруг ты такое узнаешь, что я совсем расстроюсь? И вообще, я плохо понимаю, на чьей ты теперь стороне.

– Да я сама не знаю, – хмыкнула Ника. – Наверное… ни на чьей. Вы оба мне дороги. Вот ведь как получилось.

Увидев Нику, Миша расцвел. Вынужденное безделье плохо сказывалось на нем, и он рвался домой. Но с этим были проблемы: в квартире на Зубовской еще жила Люся, к Алине он, естественно, не хотел. Миша подумывал снять квартиру, но заниматься этим ему из больницы было трудно. Ника тоже думала, как быть: забрать его к родителям, что ли? Но там и так тесно. Квартира на Чистых прудах сдана – не выгонять же квартирантов! Они приличные люди и заплатили за год вперед. Но тут вдруг объявился отец Курзика и преподнес им подарок – квартира, в которой Анечка все это время жила с сыном, принадлежала ему, а теперь Александр оформил дарственную на Кузю. Квартира, конечно, была слегка запущена, но ничего, все равно Мише деваться некуда, а тут прямая экономия – снимать не надо. Саша приезжал к ним нечасто, и Ника каждый раз смотрела на него все с большей тревогой: выглядел он очень плохо. Ника не спрашивала, как он живет, но боялась, что добром эта история не кончится. И вот – подарил квартиру Кузе, включил его в завещание. Ника заволновалась, но Александр в последний приезд ее успокоил: сказал, что уходит от жены. Разводиться они не станут – она категорически против, но… В общем, будут жить отдельно. К счастью, даже в разных странах. Он не вдавался в подробности, но Ника подозревала, что не так легко все решилось. Саше нужно было полгода, чтобы окончательно разделаться с делами: поделить бизнес, оформить документы. Он мечтал поселиться вместе с сыном, и Ника предвидела от этого массу проблем в будущем, но решила пока не заморачиваться, поживем – увидим. Но Мишу поспешила обрадовать известием о нашедшемся жилье:

– Только там ремонта давно не было, и вообще небогато. Ты же не привык к такой тесноте.

– Да перестань. На первое время сойдет. Люся-то когда-нибудь съедет, я надеюсь. А ты что-то грустненькая! Устала?

– Немножко. Да, знаешь, нас на свадьбу пригласили.

– Неужели твоя Нонка опять замуж выходит?

– Нет. Это Артём. Помнишь Артёма?

– Прямо скажем, забыть его трудно.

– Ну вот. Они женятся с Олесей. В феврале.

– Понятно, – сказал Миша, внимательно глядя на покрасневшую Нику. – И ты приняла приглашение?

– А почему бы и не сходить? – пожала плечами Ника, упорно отворачиваясь от пристального взгляда бывшего мужа.

– Ну-ка, иди ко мне!

Он взял Нику за руку и притянул к себе на постель, заставив прилечь рядом. Ника уткнулась ему в бок и замерла, а Миша нежно погладил ее по голове, потом по спине. Они долго молчали, потом Миша тихо спросил:

– Ты так сильно его любишь?

– Не надо. Я не хочу об этом говорить.

– Ладно, ладно, прости.

Ника вздохнула, вспомнив сегодняшнюю встречу с Артёмом: ей упорно казалось, что он хотел рассказать что-то еще, гораздо более серьезное, чем эта дурацкая история про татуировку! Хотел, но… не решился?

Помолчав немного, Миша спросил:

– Виделась с ней?

– Больше не виделась. Как поругались, так и все. И не звонит. Миш, зачем ты о ней думаешь? Только расстраиваешься, а тебе вредно!

– Как же я могу не думать? Это моя дочь. Я и виноват, что такое чудовище выросло.

– Да чем ты виноват-то? Ты прекрасный отец! И потом, ты столько работал – когда тебе было дочерью заниматься? Если кто и виноват, так это я – недоглядела.

– Может, поменьше работать надо было? А больше семьей заниматься? А то ты одна все тянула. Сколько ты с Алиной возилась – по врачам с нею бегала, кружки разные, репетиторы, наряды. Нет, какая же неблагодарная дрянь! Я тебе не стал рассказывать, а она… Алина меня шантажировала, представляешь? Ну, когда я с Люсей встречался. Узнала как-то и деньги с меня тянула.

– И ты давал?

– Знаю, я идиот. Надо было сразу перед тобой повиниться. А я струсил.

Он покрепче обнял Нику и поцеловал в макушку.

– Я всегда любил только тебя. И сам все испортил. Ты знаешь, когда у меня первый приступ случился…

– Как? И давно у тебя приступы? Что ж ты молчал?

– Да как развелись, так и началось. И я отца вспомнил. У него, конечно, рак был, ничего общего. Он долго болел, мучительно умирал. Но… Я представил, как помирать буду, а рядом – Люся. И тошно стало. У отца ведь была женщина на стороне. И он так без нее страдал! А мать видеть не мог. Дал мне телефон, велел позвать. Она приехала. Я думал – молодая, красивая. Нет, лишь чуть помоложе отца. И не особенно красивая. Но такая… настоящая, понимаешь? Просидела у него целый вечер, а ночью он умер.

– Миш, ну зачем ты о смерти думаешь? Сделают операцию, еще сто лет проживешь.

– Ты понимаешь, какая штука – мне без тебя этих ста лет не надо. У меня первая мысль была, как очнулся – о тебе.

– Миша… Чего ты от меня хочешь? Ты же видишь, я ничего не понимаю в собственной жизни, ничего решить не могу. Это раньше я все за всех знала, а теперь…

– Я же тебя не тороплю. Просто подумай в этом направлении, ладно? Я ведь совсем не из-за того, что меня прихватило, нет! Мне сиделка не нужна. Мне ты нужна.

– Миш, я не знаю. Почему все так запуталось?

– Сами и запутали, чего уж там. Ничего, пробьемся. Ты знаешь, я решил дела свернуть. Устал что-то. Надоело. Хочется мне все бросить и в деревню перебраться…

– О господи! Ты – и в деревню?

– А что? Я же все детство в деревне провел. У бабы Мани. Это тетка отцовская. Помнишь, мы с тобой раз ездили к ней?

– Помню. За грибами ходили.

– Ну вот! Там-то уже нет ничего, но можно ж домик купить где-нибудь.

– Миш, да ты не выживешь в деревне! Это в детстве можно было на печи спать да босиком бегать, а сейчас… Ты к комфорту привык, к удобствам. И что ты там делать будешь? Чем заниматься? Радио слушать: «В Европе сохранится солнечная погода, а в деревне Гадюкино идут дожди»?

– Косить буду. Пчел разведу, – мечтательно сказал Миша.

– Ой, я не могу! Косить он будет! Да ты не знаешь, с какого конца за косу взяться! Нет, ты как хочешь, а в деревню Гадюкино я ни за что не поеду.

– А если не в деревню Гадюкино? Поедешь? Можно коттедж купить в Подмосковье, там-то уж все удобства будут. Соглашайся!

– Миш, перестань. Давай сначала операцию переживем, а потом видно будет.

Пару месяцев спустя бледный Артём, очень элегантный в непривычном смокинге, маялся в коридоре загса. Он волновался так, что страшно было смотреть – Ника подошла и взяла его за руку, холодную как лед:

– Эй, ты что? Ну-ка, успокойся!

Он криво улыбнулся и посмотрел на Нику несчастными глазами:

– А вдруг она передумала? И опять сбежит? Говорил же – поедем вместе, так нет!

Олеся ехала в загс из дома Иры-Наполеона и слегка опаздывала.

– Ничего она не передумает. Пробки, мало ли что. Перестань себя накручивать. Все будет хорошо. А, вот и приехала – слышишь?

С лестницы доносились приближающиеся голоса и смех. Наконец в дверях появилась Олеся, за ней Катерина, Ира-Наполеон и Пифагор.

– Ты только посмотри, какая красотка! – ахнула Ника.

На Олесе было короткое бледно-лиловое платье с расклешенной юбочкой, из-под которой выступала белоснежная пена нижних юбок. Вместо фаты на ярко-рыжих волосах красовался веночек из искусственных цветов, тоже лиловых, а в руках она держала маленький букет белых роз, перевязанный лиловой атласной лентой. Ника оглянулась на Артёма – и замерла: он забыл обо всем на свете и видел только одну Олесю, которая, улыбаясь, шла к нему по длинному коридору. Он тоже улыбался, а в глазах стояли слезы.

Ника поняла, что сейчас заплачет: она искренне радовалась за Олесю и Артёма, но… Но отдала бы все на свете, чтобы сейчас вот так идти к нему, сжимая в дрожащих руках свадебный букет! Никогда она не любила Артёма сильнее и безнадежнее, чем сейчас, пока он с нетерпением поджидал своего Журавлика. Ника отвернулась к окну, достала платочек и зеркало: слезы все-таки потекли по щекам, как она ни крепилась. «Ну что ты ревешь, дура! – сказала она сама себе. – Все, поезд ушел. Умерла так умерла». И ей показалось, что она на самом деле умерла – для любви, для жизни, для счастья. У нее за спиной шумела и смеялась свадебная компания, а Ника стояла одна-одиношенька, словно в пустыне. Никому не нужная, неприкаянная. Вдруг чьи-то сильные руки обняли ее – Ника всхлипнула, повернулась и уткнулась в грудь бывшего мужа, про которого совсем забыла. Уткнулась и заплакала навзрыд, а Миша, вздохнув, погладил ее по голове, потом поцеловал в висок. Ника подняла голову и попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Миша смотрел на нее с состраданием:

– Не плачь, дорогая, не надо. Хочешь, уйдем?

Ника отрицательно замотала головой.

– Точно? Тогда пошли, а то пропустим всю церемонию.

Ника еще раз посмотрела на себя в зеркальце: хорошая какая тушь для ресниц, совсем не растеклась от слез! А потом вдруг произнесла неожиданно для себя самой:

– Миш, если твое предложение еще в силе… В общем, я согласна. Давай попробуем начать всё сначала.

И Миша, глядя в ее нестерпимо-синие глаза, сказал с улыбкой:

– Давай попробуем.

Он взял Нику за руку и повел по коридору – к распахнутым настежь дверям, из которых вдруг мощной волной выплеснулся торжественно-ликующий марш Мендельсона.

Часть пятая

Варежка на резинке

И кому я сдалась – такая вот половинка,

не годящаяся даже для медленных танцев.

А он говорит: «Ну останься, останься…»

И всё тянет, как варежку на резинке…

Елена Касьян

Глава 1

Измена

Четыре года спустя Артём сидел на балконе своего дома и рассеянно вертел в пальцах бокал с красным вином «Неббиоло», которое пробовал впервые, и пытался ощутить обещанный аромат роз и трюфелей. Понравилось название: nebbia по-итальянски – «туман». В густых туманах Пьемонта и дозревал этот сорт черного винограда. Артём пил «Бароло», которое в отличие от «Барбареско» считалось мужским вином – крепкое, терпкое, оно действительно туманило голову.

Это был самый обычный, ничем не примечательный вечер после такого же обычного, полного рабочей суеты дня. Ресторан работал до последнего посетителя, и Артём приходил домой поздно. Обычно Олеся еще не спала: любовалась звездным ночным небом, сидя на балконе, или дремала перед телевизором, на экране которого почти беззвучно крутилась какая-нибудь старая комедия, запущенная с флешки. Но сейчас Артём был на балконе один. Он смотрел в темный сад, мягко шелестящий под усыпанным звездами небом, и думал, куда же подевалась его жена? Артём допил вино и поднялся было, чтобы найти Олесю, которую не видел… Черт, неужели они уже три дня не виделись? И замер: его вдруг окатило сильной волной тоски и тревоги. Причины тосковать вроде бы не было никакой: дела шли успешно. Вот только Олеся… Алекс, как ее теперь называли! Их русские имена были слишком сложны для иностранцев, поэтому Олеся и превратилась в более понятную Alex. А сам он успел привыкнуть к французскому произношению своего имени – Artème. Алекс и Артём Нейманы – он решил взять свою настоящую фамилию.

Они с Олесей долго выбирали место, надеясь найти что-то похожее на дом своей мечты, и в конце концов нашли: ресторан находился всего в нескольких минутах ходьбы от их нового дома. Артём долго торговался с прежним владельцем, и тот в конце концов уступил. Удача была просто неслыханная: Средиземноморье, курортная зона, казино, пляжи, светская тусовка. Правда, они находились слегка на отшибе, но слава у ресторана была хорошая, и Артём надеялся ее приумножить, втайне мечтая о трех звездах Мишлена. За кухню Артём был спокоен, уже убедившись на практике, что его кулинарные таланты соответствуют самому высокому уровню. Он оставил прежних поваров, а су-шефом взял Сержа, с которым подружился еще во время своей первой стажировки – у того как раз закончился контракт с парижским рестораном. Серж был лет на семь старше и несравнимо опытнее, так что Артём знал, что может во всем на него положиться. Честно говоря, Серж и был настоящим шеф-поваром: Артём сразу предложил ему эту должность, но тот отказался: «Это что, владелец будет у меня в подчинении? Никогда!» Так что официально кухней управлял Артём, но каждый свой шаг он обговаривал с су-шефом.

Больше волнений вызывала у Артёма финансовая сторона – как бы не прогореть! Он, конечно, прошел годовой курс в «Кордон Блю», но уверенности все равно не чувствовал. Артём попытался сподвигнуть на это дело Олесю – не зря же она поступала когда-то в экономический, да и вообще умная. Но Олеся не далась – да ну, скучно! – и он отступился. Поначалу полученное наследство казалось неиссякаемым, особенно по сравнению с прежними заработками, но, пожив в Европе, Артём понял, как трудно удержаться на плаву: много денег ушло на путешествия, обучение, на съемное жилье, да просто на жизнь! Покупка виллы и ресторана настолько подорвала его финансы, что Артём порой просыпался посреди ночи в ужасе: а вдруг у него ничего не получится? Олеся как-то легкомысленно относилась к его переживаниям: «А, подумаешь! Ну, прогорим, и что? Поваром ты всегда сможешь устроиться». Но Артём не хотел быть простым поваром. Он мечтал о славе Алена Дюкасса или Гордона Рамзи и слегка обижался, что Олеся не принимает его всерьез.

Олеся ничем решительно не занималась, хотя он, как и обещал, устроил для нее мастерскую в садовом павильоне. Но, когда Олеся попробовала, оказалось, что работать со стеклом труднее, чем ей представлялось, и бесхозное оборудование только зря пылилось в мастерской, куда она почти не заходила. Иногда Артём чувствовал себя виноватым: мало уделяет внимания своему Журавлику. Увез ее от родных и друзей, от любимой работы! Как она проводила время, пока он учился поварскому искусству в Париже? Музеи, магазины, прогулки по узким улочкам старинных городов. В отличие от него, серьезно подходившего к изучению языков – французский он освоил блестяще, английский, правда, знал на школьном уровне, но в Италии и Франции этого хватало, а сейчас постигал итальянский, – Олеся особенно не утруждалась, ловко управляясь с тем ограниченным запасом французских слов, что у нее был. Правда, английский она знала гораздо лучше Артёма.

Олеся «искала себя», пробуя то одно занятие, то другое: увлеклась фотографией, потом керамикой, начала собирать кружево, попыталась писать акварелью. Хорошо хоть, машину водить научилась, но водитель из Олеси получился плохой, так что дальше Ниццы она обычно не заезжала. Хотя путешествовать ей нравилось, и Олеся порой срывалась куда-нибудь на два-три дня: Франция, Италия, Швейцария – все рядом. Артёму казалось, что его Журавлик стал на крыло и свободно парит, наслаждаясь воздухом свободы, поэтому никак и не определится. Да и какой там Журавлик – райская птица! Олеся расцвела, похорошела, вполне освоилась: мужчины оглядывались на нее, темпераментные итальянские парни восхищенно свистели ей вслед: «О, белла, белла синьорина!» Рыжая, стройная, она предпочитала яркие цвета в одежде, любила экстравагантные украшения в тибетском стиле – серебро с бирюзой и кораллами. Пусть, думал Артём. Пусть играет в свои бирюльки, развлекается, наряжается – лишь бы улыбалась, лишь бы радовалась жизни! Сам Артём напряженно работал, быстро продвигаясь к заветной цели – первой звезде Мишлена, ресторан процветал, маленькая вилла была красивой и уютной.

Исполнились эротические фантазии Артёма: вилла стояла на отшибе, и Олеся вполне могла разгуливать голышом – правда, времени полюбоваться вволю Артёму явно не хватало. Так что с эротикой была напряженка: отдельные спальни не слишком способствовали близости, да и Артём, честно говоря, уставал просто чудовищно, чтобы с прежним пылом предаваться страсти: оказалось, что не так-то просто быть одновременно и владельцем ресторана, и поваром. Поэтому Артём и тосковал на балконе, пытаясь вспомнить, когда же они с женой последний раз исполняли супружеский долг.

Артём вздохнул и отправился в сад – фонтан они так и не устроили, но бассейн был. Там и нашлась его райская птица: обнаженная Олеся плавала в подсвеченной голубой воде. Артём засмотрелся на ее отливающее перламутром тело, так легко скользящее от одного бортика к другому, и хотел было присоединиться, подумав, что они ни разу не занимались любовью в бассейне, и каково это, интересно? Но, пока он думал, Олеся вылезла из воды и быстро побежала в дом. Не заметить его она никак не могла, и Артём, недоумевая, пошел за ней, снова ощутив всплеск тоски и тревоги, как давеча на балконе. Когда он добрался до спальни, Олеся уже слегка подсушила волосы, которые казались совсем темными, как и глаза на бледном лице – она никогда не загорала, потому что от солнца на нежной коже мгновенно выступали россыпи веснушек. Артём смотрел на нее с нежностью и все сильнее разгорающимся желанием – шагнул к Олесе, но она ловко ускользнула и ушла к окну, присев на широкий подоконник.

– Олесь, что происходит? – Артём внутренне поморщился, услышав раздражение в собственном голосе: так нельзя! Он взял себя в руки и спросил более нежно:

– Милая, что-то не так?

Олеся взглянула на него и отвернулась, потом выпалила – он не поверил своим ушам:

– Я тебе изменила.

– Что? – Артём рассмеялся. – Что ты сделала?

Он смотрел на Олесю, закутанную в белый махровый халат, и ничего не понимал. Совсем ничего.

– Ты слышал. Я. Тебе. Изменила. Не ожидал?

Олеся усмехнулась. Он подошел ближе и заглянул в ее глаза – любимые глаза цвета гречишного меда. И вдруг поверил:

– Кто он?

– Какая тебе разница?

– Я хочу знать! И давно? Как долго это продолжается?

– Недавно. Всего раз и было.

– Ты что – влюбилась?

– Нет.

– А что же тогда?

– Ничего.

– Что значит – ничего? Объясни!

Чем сильнее он ярился, тем спокойнее становилась Олеся. Она выпрямилась, подняла голову и смотрела на него с насмешливым вызовом. Но Олеся только казалась спокойной – Артём хорошо чувствовал ее напряжение и внутреннюю дрожь. Даже воздух вокруг вибрировал, словно она была высоковольтным проводом. Он видел: Олесей овладело какое-то помрачение ума, ожесточение души, заставлявшее ее произносить ужасные слова и заводить его все больше и больше, пока ярость не затмит рассудок. У них пару раз случались подобные ссоры, и Артём обычно сбегал с поля боя – от греха подальше. Но сейчас дело было куда серьезнее, чем та ссора из-за… Он даже не помнил, из-за чего! На пустом месте!

– Ну? Говори! – Артём встряхнул ее за плечи.

Олеся оттолкнула его:

– Пусти! Да что говорить-то? Ты никогда не понимал, что мне нужно.

– Так скажи, чего тебе нужно? Какого рожна? Чем он лучше меня?

Она фыркнула Артёму в лицо:

– Да всем!

Глаза Олеси горели, на щеках выступил румянец – она была прекрасна, как никогда. Любимая, ненавистная, желанная, чужая, непостижимая. В эту минуту Артём страстно ненавидел ее – и так же страстно хотел. Она говорила чудовищные вещи, оскорбляла его, намеренно доводила до белого каления – и все это с улыбкой:

– Ты же не мужчина, а… повар! Трахаешься, как суфле взбиваешь! С тобой спать, как… как в киселе плавать!

– Что?

– Да ты просто тряпка!

И тогда Артём ударил ее. Ладонью по щеке. Со всей силы. Голова Олеси дернулась и затылком стукнулась о стекло, которое сильно задребезжало, но не разбилось. Щека у нее мгновенно покраснела и распухла, из носа потекла кровь.

– Кто он?

– Это Бернар…

Бернар? Один из официантов – молодой, красивый и наглый, которого он давно собирался уволить по бесконечным жалобам администратора! Бернар? Этот жиголо, этот подонок? Как она могла? Олеся смотрела на Артёма отчаянным взглядом и дрожала, хотя упорно улыбалась. Он замахнулся еще раз – Олеся жалобно вскрикнула и закрылась руками, вжавшись в оконный проем. Артём повернулся и вышел. Он долго отмокал под душем, потом лег в постель. Сна не было. Мыслей тоже. Одна звенящая пустота, омерзение и отчаяние.

То, что произошло сегодня, сломало его, Артём это ясно сознавал. Он поднял руку на Олесю. Ударил любимую женщину. «Я такой же, как отец!» – подумал он, не сразу вспомнив, что Поздняков вовсе ему и не отец. Но это не утешило Артёма – значит, он сам таков, и гены ни при чем. Сейчас, когда ярость утихла, он ужасался своему поведению и мучился: как там Олеся? А вдруг он ей нос сломал? Или зуб выбил? Артём зарычал, с силой ударив по подушке, но этого показалось мало, он вскочил и заметался по комнате, готовый биться головой о стену. Стыдно и больно было так, что хотелось причинить себе еще большую боль, чтобы перебить душевную муку. И невольно вставали перед глазами яркие картины того, что делал с Олесей – что мог делать! – этот подонок Бернар. С его Олесей! Господи, за что? Журавлик… За что…

Утром оказалось, что Журавлик улетел – madam Alex уехала. Вызвала такси. Не оставила никакой записки, мобильник заблокировала. Артём пошел взглянуть – вещи почти все на месте, это обнадеживало. День он как-то просуществовал, а вечером напился. И на следующий день, и опять, и снова – заливал душевную боль, стыд и тоску. Сначала вином, потом водкой. Но получалось плохо. Олеся вернулась через неделю, когда его отчаяние дошло до такой стадии, что он всерьез подумывал утопиться в бассейне. Услышав ее голос, он так и обмер от счастья и чуть было не саданул себе ножом по пальцу. Олеся, задыхаясь, ворвалась в кухню, остановилась, кивнула в ответ на приветствия вытаращившихся на нее поваров, потом подошла к мужу и прошептала:

– У меня не хватает денег расплатиться за такси. Дай мне, пожалуйста, сто евро.

Артём отложил нож, которым резал лук-шалот, и пошел за ней, взяв по дороге деньги из кассы. В машине они молчали. Дома Олеся сразу прошла в спальню и села на кровать, закрыв лицо руками, потом жалобно сказала:

– Тёмочка, прости меня, пожалуйста! Я могу тут остаться?

– Конечно, – сказал он и осторожно присел рядом. – Ты моя жена, тут наш дом.

– Спасибо! – Она вздохнула с облегчением. – Спасибо!

Руки у нее тряслись. Олеся горячечно бормотала:

– Я испугалась! Я так ужасно испугалась! Он был там, понимаешь? Он был там!

– Кто – он? И где – там?

– В отеле! Я выходила, а они как раз заселялись! Я сразу его узнала, и по голосу, и вообще. Так испугалась! Я сбежала и за номер не расплатилась, и вещи мои там остались… Я не могу, не могу туда вернуться… Тёмочка-а… Я бою-усь…

И она заплакала навзрыд.

– В каком отеле? Ну, успокойся, успокойся! Я сам съезжу за твоими вещами. Где это, в Монте-Карло? Или в Ницце?

– Во Флоренции, – всхлипнула Олеся. – Этот отель, помнишь? Мы там два раза останавливались. Я название никак не выучу…

– Ничего себе, куда тебя занесло! Подальше от меня, да?

Олеся посмотрела на Артёма несчастными глазами:

– Прости меня-а…

– Ну, ладно, ладно. Я пошутил. Хорошо, ты выходила и увидела – кого?

У нее расширились зрачки, и на Артёма пахнуло таким ужасом, что он обнял Олесю:

– Тихо, тихо! Все хорошо, ты в безопасности. Я с тобой. Кто это был, скажи мне?

– Колян! – выдохнула Олеся.

– Кто? – изумился Артём.

– Колян! Ты ведь помнишь, да? Я же рассказывала тебе! Друг Вовчика, который… насиловал…

– Я помню. Ты уверена?

– Да.

– Милая, и что такого страшного? Почему ты испугалась? Он тебя узнал?

– Нет! Он и не заметил! Их там целая группа, человек пять или шесть, приехали на какую-то конференцию… кажется… Я выскочила и побежала, потом взяла такси…

– Ты ехала сюда на такси из самой Флоренции?!

– Да! Прости…

– Господи, бедная моя… Не бойся, Журавлик! Не бойся… Все хорошо… Ты дома, ты в безопасности…

Артём утешал ее, качал на коленях, гладил по голове, а сам думал: интересно… В том, что Колян возник в их жизни именно сейчас, как чертик из коробочки, было что-то зловещее. Предопределение, знак свыше? Дорожный знак! Артём чётко чувствовал развилку судьбы: направо пойдешь… налево пойдешь… Но, куда ни иди, одно невозможно: вернуться назад. Он вдруг ярко представил себя в прошлом, когда никакой Олеси еще и не существовало, и мама была жива, и он знать не знал о наследстве. И Ника была рядом. Ника! Как легко и просто жилось тогда. И, словно услышав его мысли, Олеся простонала:

– Я так хочу обратно!

– Куда, Журавлик? В Москву?

– В прошедшее время!

– В какое именно? В простое прошедшее или в сложное? Passé simple или рassé сomposé?

Олеся невольно улыбнулась:

– Нет, другое! Как это, когда ты сожалеешь: вот если бы? Si je n’avais pas?

– Plus-que-parfait.

– Как ты все это знаешь!

– И о чем ты сожалеешь? Что встретила меня?

– Ну как ты можешь? Я люблю тебя! – воскликнула она и тут же сникла, а слезы полились с новой силой: – Я люблю тебя, люблю! То, что с Бернаром – оно ничего не значит, ничего! Просто… мы с тобой теперь так редко… А мне не хватает этого. Я понимаю, ты устаешь. Это я бездельница, а ты… Мне тебя жалко! Ты даже заснул один раз прямо на мне. И даже когда мы… Ты чересчур жалеешь меня, понимаешь? Все знаешь обо мне и все время жалеешь. А это так мучительно! Потому что я не могу забыть о том, из-за чего ты меня жалеешь. А я хочу забыть. Я другая. Я больше не та бедная девочка, понимаешь? Я женщина! И мне хочется сильной страсти!

– Но почему ты никогда мне этого не говорила?!

– Мне было стыдно. Я боялась, вдруг ты плохо обо мне подумаешь. Как Вовчик. Решишь, что я… шлюха какая-то…

Артём невольно усмехнулся. Олеся опустила голову, вздохнула и устало сказала:

– Тём, это все случайно произошло. С Бернаром. Честное слово. Жарко было, я искупалась, потом улеглась в тенечке. И думала о тебе. Мечтала, чтобы ты бросил свой ресторан и пришел. Прямо сейчас. И мы бы с тобой занялись любовью. Ну, в общем, я не только мечтала. А он, наверное, за мной подглядывал. И когда он поцеловал меня… а потом лег сверху… Я даже не сразу поняла, кто это! Думала – ты. И не сопротивлялась. Не могла. Это был просто секс. Без души. Никакой нежности. Как животные. Ты теперь меня ненавидишь?

– Я себя ненавижу, – горько усмехнулся Артём. – За то, что ударил. За то, что не понимал. Так больно. Душа словно треснула. Значит, все напрасно…

– Боже мой! Нет, нет! Не напрасно! Прости меня, прости! Как я виновата! Оно того не стоило, честно. Я больше не буду, никогда! Я как-нибудь справлюсь, правда. Потому что я без тебя не могу, совсем не могу. – Олеся всхлипнула. – Ну почему, почему ты не встретился мне тогда, в юности? Мы же рядом жили, в одни и те же магазины ходили, сто раз могли встретиться. И не было бы никакого Вовчика и его поганых друзей, и я была бы другая…

– Если бы да кабы, – мрачно сказал Артём. – Plus-que-parfait, мать его!

Олеся погладила его по щеке, поцеловала и жалобно заглянула в глаза:

– Прости меня! За мою дурь, за то, что я тогда наговорила тебе. Это все неправда. Мне с тобой хорошо. Я отогрелась. Ты же меня спас! Вытащил из болота. Ты замечательный, ты лучший, ты такой добрый, теплый, нежный…

– Ага. Как суфле.

– Перестань! – с нажимом сказала Олеся. – Я раскаиваюсь, ты же видишь.

В эту ночь они спали в одной постели, и Артём, обнимая вздыхающую во сне Олесю, с тоской думал, что вернулась она только потому, что испугалась Коляна. Но испугалась сильно – посреди ночи вдруг забилась, закричала и с трудом очнулась от кошмара: страшное прошлое вернулось. Артём утешал дрожащую Олесю, гладил по рыжим спутавшимся волосам, по спине – по «крылышкам». И жалел так, что ныло сердце. А утром отправился во Флоренцию. Ничего не планировал, ни о чем особенно не задумывался: такси, самолет, пересадка в Милане. Сначала хотел было на машине – получилось бы гораздо быстрее, но пять с лишним часов за рулем показались слишком утомительным занятием.

Приехал в отель ближе к вечеру, перекусил в гостиничном ресторане и мгновенно заснул в номере, едва добравшись до кровати. Через пару часов проснулся, как от толчка, сел, потирая затылок – этот проклятый звон в ушах так и не прекратился совсем, лишь стал слабее. Собрал вещи Олеси, еще посидел. Пойти, что ли, по городу погулять? Для начала решил прогуляться по отелю – здание было старинное, со множеством коридорчиков, переходов и закоулков, с хаотичным порядком номеров, на каждом шагу антиквариат, цветы, зеркала и статуи. Музей, да и только! Артём помнил, что тут есть сад на крыше и башенка со смотровой площадкой. Спускаясь с башенки, он вдруг увидел входящего в узкий коридорчик человека и узнал его в ту же секунду – это был Колян, о котором Артём совсем позабыл, зациклившись на собственных переживаниях.

Все это время он мучился от угрызений совести, от которых не могла избавить даже мысль о том, что Олеся, вообще-то, сама его довела до такого зверского состояния. Нет, в его системе ценностей избиение женщины было самым страшным преступлением, а теперь эта встроенная программа полетела ко всем чертям, и что с этим делать, он не понимал. Зато понимал, что толкнуло Олесю в объятия этого, провались он, Бернара – и это тоже добавляло ему душевных терзаний: Артём не знал, способен ли он воспринимать Олесю как «просто женщину». Словно животные – вспомнил он и поморщился. Вот в это кипящее облако мучительных размышлений и ввалился внезапно Колян, гладенький, сытенький, очень довольный и собой, и Флоренцией – на самом деле вся компания приехала на выставку-ярмарку оборудования для одной отрасли производства, в которой Колян, собственно, и подвизался, но мало что понимал. Оборудование его интересовало меньше всего. Информация о Коляне и его подельниках, которой с ним в свое время поделился Кирилл Поляков, была высечена в памяти Артёма, как в камне. Колян, конечно, изменился за прошедшие годы, но характерный взгляд чуть выпученных голубых глаз был все тот же, что на старой фотографии, раздобытой Кириллом.

Не обратив никакого внимания на Артёма, Колян вошел в свой номер, единственный на этой площадке. Артём постоял, посмотрел по сторонам – никого, все тихо, – еще помедлил и решительно шагнул вслед за Коляном. Плохо прикрытая дверь услужливо приотворилась Артёму навстречу – он хмыкнул: надо же, все одно к одному. Войдя, Артём быстро огляделся – номер был гораздо меньше Олесиного, и окна выходили на другую сторону, на площадь, посреди которой стояла высокая каменная колонна с каким-то мужиком наверху – в тоге и с поднятой рукой. Артём совершенно не представлял, что будет делать с этим Коляном, весьма кстати попавшимся ему на пути, а то ведь так и уехал бы, не вспомнив!

Для начала он запер дверь и положил ключ себе в карман, подумав, что перчатки не помешали бы. И как нарочно тут же увидел на столике под зеркалом пару перчаток в прозрачном пакетике, очевидно, только что купленных. Похоже, все обстоятельства играли на руку Артёму – в буквальном смысле. Артём решительно надел перчатки. Они были коротки и тесноваты, но хоть что-то. И вовремя – из туалета показался Колян. Увидев в номере постороннего, Колян изумился и, заикаясь, спросил на корявом английском:

– Вы кто? Что вам надо?

На нем были только трусы, носки и расстегнутая рубашка, из-под которой виднелась майка, поэтому он чувствовал себя неловко перед незнакомцем, к тому же гораздо более крупным и высоким.

– Обслуживание номеров! – бодро ответил Артём.

– Но я ничего не заказывал, – пробормотал растерянный Колян, даже не осознав, что ему ответили по-русски.

– Да не парься ты! – сказал Артём и щелкнул пультом, включив телевизор, откуда немедленно что-то забормотали по-итальянски. Колян покосился на телевизор и открыл было рот, но Артём не дал ему ничего сказать, резко шагнув вперед. Колян в панике отступил, наткнулся на кровать и покачнулся, а Артём тут же толкнул его. Колян плюхнулся навзничь и заворочался, пытаясь подняться, но Артём быстро и ловко завернул его в покрывало – запеленал с руками, и, сколько тот ни бился, пытаясь освободиться, ничего не получалось. Колян лежал поперек кровати, свесив голову вниз и пыхтел. Он был так потрясен происходящим, что даже не сообразил закричать. Артём еще раз оглядел номер – ага, замечательно! На столике стояла бутылка вина, тоже, видимо, недавно купленная и нераспечатанная. Артём нашел в баре штопор и прихватил еще несколько маленьких бутылочек с каким-то спиртным. Он перевернул Коляна лицом вверх и сел на него, чтобы не рыпался, – тот закряхтел, испуганно моргая.

– Вино ты купил хреновое, – сказал Артём, рассмотрев этикетку. – Полное барахло. Да ладно, сойдет. Открой рот!

Колян выпучил глаза еще больше и наконец собрался заорать, но Артём наклонил бутылку и, придерживая Коляна за подбородок, залил ему в глотку чуть не половину. Колян вырывался, кашлял, отплевывался, но невольно глотал.

– Чего тебе надо? – захрипел он, кашляя. – Чего ты пристал? Кто ты вообще такой, мать твою, а?

– Чего мне надо? Да привет тебе передать.

– Какой еще привет?

– Горячий. На-ка еще выпей. Давай, давай.

После второй порции Колян заметно осоловел – Артём знал это вино: оно легко пилось, но очень быстро ударяло в голову.

– А привет тебе – от Олеси. Помнишь Олесю, падла? Девушка другана твоего, Вовчика. Рыженькая такая. Что вы с ней сделали, сволочи? У тебя на даче! Десять лет назад это было, припоминаешь? Сейчас я тебе освежу память! – И Артём легонько стукнул Коляна по голове почти пустой бутылкой. – Вспомнил? А то посильнее врежу. Ага, вспомнил. Молодец. Рассказать тебе, как Олеся собиралась вам отомстить?

Глядя прямо в перепуганные глаза Коляна, Артём в красках описал всю экзекуцию кастрирования, придуманную когда-то Олесей, – Колян жалобно взвизгнул и забился.

– Да ладно, не бойся. Я не такой кровожадный. Да и ножниц у меня нет. И вообще, я еще не придумал, что с тобой делать. Отдыхай пока.

Он заставил Коляна выпить все спиртное, что было в баре, и тот вырубился. Артём походил по номеру, подумал. Потом подошел к балкону, выглянул – этаж был последний, выше только крыша. Балкончик узкий, хлипкий с виду. Дома стояли довольно близко, но ставни почти везде были закрыты. Вряд ли кто снизу будет задирать голову и смотреть вверх! Если только какой-нибудь турист затеется фотографировать этого мужика в тоге. Но уже почти стемнело, так что какие фотографии!

Он еще посидел немного, размышляя. Достал из кармана ключ от номера, тщательно его вытер и сунул в замок, чтобы потом не копаться. Дверные ручки тоже протер. Взял один из бокалов, ополоснул его остатками вина и подержался за него рукой Коляна, чтобы остались отпечатки. Так же поступил с бутылками. Раскидал их по полу, заодно отправив туда же брюки и полотенце, принесенное из ванной, побрызгав его вином. Опрокинул стул, разбросал подушки. В общем, постарался создать картину пьяного вечера, проведенного постояльцем в одиночестве. Потом погасил верхний свет, оставив ночник. Еще раз выглянул с балкона – внизу почти никого. Размотал бесчувственного Коляна, с трудом поставил его на ноги – тот только мычал и шатался.

– Пойдем подышим воздухом.

Артём кое-как дотащил Коляна до балкона и прислонил к перильцам, стараясь не высовываться из-за его спины. Потом присел, схватил его за лодыжки и поднатужился, с силой подтолкнув вверх вялое тело – Колян мешком перевалился через перильца. Артём быстро отполз назад в комнату и, сидя на полу, огляделся: вроде бы он все учел! Отпечатки пальцев везде только Коляна… Да все нормально! Поднялся, выскочил из номера и быстро прошел на свой этаж, так никого и не встретив по дороге. И только тут сообразил, что у него на руках перчатки Коляна. «Ничего, потом выброшу где-нибудь, – решил он, но вдруг задумался: – А куда я дел пакетик от перчаток? Черт! Там точно мои отпечатки». Так и не вспомнил. Но не возвращаться же! Еще раз представил всю картину, которую увидит полиция: мужик напился и выпал с балкона. Ничего другого подумать просто невозможно! И мало ли, чьи отпечатки могли быть на пакетике – продавца, например. Нет, все обойдется. Обойдется, точно. Полиция ни за что не станет усердствовать: на кой черт им сдался этот сумасшедший русский! Да и отель не захочет никаких расследований: зачем ему такая реклама? Место фешенебельное, дорогое, шикарное, да и вся улица такая – бутик на бутике!

Первым порывом Артёма было немедленно уехать: за номер он расплатился сразу, вещи Олеси собраны. Но не мог заставить себя встать – так и сидел в кресле, изо всех сил прислушиваясь к происходящему в отеле и перебирая в памяти все свои действия: ничего опасного, кроме этого дурацкого пакетика, не было. А вдруг его кто-нибудь все-таки заметил из соседнего дома? Или с площади? Странно, но он не испытывал никакого волнения, никаких угрызений совести – может, потому, что не видел самой смерти Коляна? Артём попытался представить, как тот лежит на мостовой с расквашенной головой, и передернулся. Мерзость!

Артём никак не мог воспринять Коляна как реального человека, хотя только что разговаривал с ним – нет, это был ходячий символ унижений Олеси, демон, принявший человечье обличье. Демон, который теперь поселился и в нем самом. Избавившись от Коляна, Артём словно ослабил собственного новорожденного демона – так минус, умноженный на минус, дает в итоге плюс. Он не спал почти всю ночь, испытывая странное состояние душевного озноба, словно при высокой температуре, но никакой паники, никакого раскаяния и в помине не было.

Утром он отправился на завтрак и застал там всю компанию командированных, которых вычислил сразу. Их было пятеро – трое мужчин и две женщины, юная и пожилая. Пожилая все время всхлипывала и сморкалась в салфетки, молодая, казалось, пребывала в столбняке, а мужчины мрачно поглощали яичницы и жареные сосиски, набранные на шведском столе, – вчерашний инцидент явно не лишил их аппетита. «Инцидент» – это было их слово: по свойственной русским за границей привычке они разговаривали очень громко, предполагая, что никто все равно не понимает, так что Артём очень быстро выяснил все, что хотел: Колян разбился насмерть, полиция расценила это как несчастный случай, и завтра прилетает представитель фирмы Коляна, который займется формальностями, – как оказалось, они были из разных организаций. Всё! Можно возвращаться.

Но Артём вдруг понял, что ему совсем не хочется домой – вчерашний внутренний озноб так и не прошел, в ушах звенело, и он просто не мог усидеть на месте. Что бы такое предпринять? Ему хотелось как-то особенно провести этот день – отпраздновать, что ли? Что именно? Он и сам не понимал, поэтому просто пошел, куда несли ноги. Устав от бесконечных размышлений последних недель, он вообще ни о чем не думал, но вдруг остановился и развернулся – на стене одного из домов висела афиша: «Florence Tatto Convention». Артём поразился: вот уж с чем никак не ассоциировалась Флоренция, так с татуировками, а тут целый фестиваль! Оказалось, все действо происходит в крепости Фортецца-да-Бассо, участвуют триста с лишним тату-мастеров из Европы и Азии: «Гости смогут увидеть наилучшие произведения татуажа, а также части тела с изображениями от самых известных татуировщиков из стран Азии и Европы. Кроме того, будут организованы спектакли, концерты и семинары, также будет открыта выставка, рассказывающая об истории искусства татуировки в разных странах мира». Надо же… Он вспомнил, как они с Олесей ругались по поводу татуировки, и вдруг понял: вот оно! Да, это то, что ему нужно. Наверняка там можно и наколку сделать, раз такой фестиваль.

И он отправился в крепость. Пока шел, обдумывал, чего бы ему хотелось – чего-то брутального, но небольшого. И придумал. Сама процедура оказалась не такой болезненной, как он представлял, – после бессонной ночи Артём чуть было не заснул под иголками, удивив мастера. Получив инструкции и купив тюбик какой-то мази, Артём вернулся в отель и вызвал такси в аэропорт – внутренняя дрожь утихла, и можно было, пожалуй, отправляться. В такси он тоже задремал, да и всю остальную дорогу провел в каком-то полуобморочном состоянии, так что, добравшись до дома, рухнул в постель и мгновенно отключился. Первое, что он увидел, проснувшись, были испуганные глаза Олеси. Он улыбнулся ей, но тут же вспомнил, что между ними было, и нахмурился. Сел и уже привычно потряс головой, тщетно пытаясь избавиться от звона в ушах.

– Тёмочка, с тобой все в порядке? Ты как себя чувствуешь? – голос Олеси дрожал.

– Нормально, а что?

Он встал и с чувством потянулся.

– Ты спал целые сутки!

– Правда? – Артём удивился. – Надо же. Как тут дела? Что в ресторане?

– Все хорошо. Я завтрак тебе принесла.

– О! Кофе хочу, умираю. Сейчас, только душ приму. Ты нашла свои сумки? Вроде бы я все забрал.

– Тём, правда, ничего не случилось? Ты какой-то странный! Непохожий на себя!

– А это не я.

Артём рассмеялся, глядя на растерянную Олесю. Он был удивительно спокоен и сам слегка удивлялся собственному необыкновенному хладнокровию. Выйдя из душа, принялся было за кофе, но вспомнил о татуировке: надо бы помазать, а то зудит…

– Олесь, подай, пожалуйста, мазь. Вон, на тумбочке! Кстати, может, и помажешь, а то мне неудобно?

– Ты что, поранился? Где?

– Вот, на руке.

Он повернулся – Олеся замерла: на предплечье правой руки у Артёма был наколот ворон, сидящий на черепе.

– Что это?

– Татуировка, видишь же. Вчера сделал. Зудит, собака. Ну, давай, мажь. Только осторожно.

– Артём. Но ты же говорил, что ненавидишь татуировки.

Он пожал плечами:

– Говорил, и что? Люди меняются.

Олеся вдруг страшно побледнела и часто заморгала. Она сунула мазь Артёму и медленно отступила к стене – села на пол и закрыла лицо руками.

– Ну ладно, я сам помажу. Так и сказала бы, что тебе неприятно.

Все в том же состоянии безмятежной заторможенности он допил кофе, доел бутерброды, помазал руку, оделся и вышел, не оглянувшись на Олесю, так и сидевшую на полу. Какое-то время Артём разбирался в ресторанных делах, даже начал что-то готовить, но потом вдруг бросил все и стремглав помчался домой, вздрогнув от мгновенной острой боли, такой сильной, что даже перехватило дыхание. Он нашел Олесю в спальне – увидев мужа, она шарахнулась к стене, спрятав за спину руку.

– Что? Что у тебя в руке! – бросился к ней Артём. – Покажи немедленно!

– Отстань! Не трогай меня!

Но Артём был сильнее и вырвал из ее судорожно сжатого кулачка блистер с таблетками, надорванный, но еще полный. Снотворное!

– Дура! – заорал он. – Идиотка! Что ты придумала?

– Пусти меня! – Олеся толкнула мужа, но он, отшвырнув подальше блистер, с силой схватил ее за плечи:

– Что ж ты делаешь со мной, а?

– А ты? Ты что сделал? Зачем? Что теперь будет?

– Да ничего не будет, успокойся!

Они никак не могли оторваться от этой стены: Артём все сильнее прижимал Олесю, а она отпихивалась и брыкалась. В конце концов Артёму удалось подхватить ее на руки – в полном исступлении он швырнул Олесю на кровать, упал сверху и… Такого ожесточенного секса у них никогда не бывало: Артём пребывал в полной ярости, а сопротивление жены его только распаляло. Но и она, хотя отбивалась всерьез, испытывала невероятное, мучительное возбуждение, завершившееся хриплым стоном. Некоторое время оба лежали в полном забытьи, потом Олеся шевельнулась, пытаясь выбраться из-под Артёма – он очнулся, повернулся и лег на спину. Помолчав, Артём спросил:

– Почему?

– Я хотела тебя освободить. Думала, ты меня больше не любишь. Ты стал таким чужим.

– Я напугал тебя?

– Да. И эта наколка…

Олеся провела пальцем по ворону, потом ткнула в череп – Артём невольно поморщился – и тихо спросила:

– Это же он, да? Колян? Что ты… Что с ним произошло?

– Напился и выпал из окна.

– А как это вышло?

– Ты уверена, что хочешь знать подробности?

– Нет. Скажи только, он понял, за что?

– Да. Он понял.

– А ты… Тебе ничего не грозит?

– Ничего.

– Слава богу, а то я так испугалась! Ты это для меня сделал? Не надо было!

– Для себя. Мне было очень плохо после… ну, ты знаешь, о чем я. А это помогло. Как ни странно. Вот видишь, я все-таки перешел на темную сторону силы.

– Это я перешла, когда тебе изменила. А ты просто пошел за мной, – печально сказала Олеся. – Прости меня.

Он только махнул рукой. Все разладилось, развалилось, рассыпалось – кое-как они замели по углам обломки и осколки и попытались жить дальше. Первое время Олеся никуда не выходила, кроме сада, и почти не ела – Артём приносил ей из ресторана разные вкусности, но она, проглотив пару кусочков какого-нибудь изысканного блюда, вроде паштета из фуа-гра или омлета с трюфелями, бессильно откладывала вилку. Она не читала, не смотрела телевизор – просто сидела в саду или на балконе, рассеянно глядя в небо. «Словно птица со сломанным крылом, которая не может улететь», – мрачно думал Артём.

Но потихоньку Олеся пришла в себя, стала снова плавать в бассейне, выходить в город и даже купила парочку платьев. Они редко виделись, а когда вдруг сталкивались дома, чувствовали неловкость и даже смотрели друг на друга только украдкой: обоим было стыдно. В постели у них вообще ничего не получалось: тот безумный чувственный взрыв словно отнял у Артёма все силы. Олеся стала нервной и злой, снова начала курить и все время напрашивалась на скандал, высмеивая успехи Артёма на ресторанном поприще. Артём страдал, но терпел, хотя время от времени огрызался. Самая страшная ссора разгорелась, когда Артём узнал, что Олеся часто проводит время в казино, и возмутился, что она мается дурью, пока он надрывается на благо семьи.

– Я не играю! Я просто болею за кого-нибудь. Так что успокойся: твои деньги я не трачу.

– При чем тут деньги! Ты не могла бы заняться чем-нибудь более осмысленным?

– Я сама знаю, что мне делать.

– Ну да, конечно.

И понеслось – всплыло все: и Бернар, и татуировка Артёма, на которую Олеся просто смотреть не могла, как будто этот проклятый ворон, сидящий на черепе Коляна, ее к чему-то вечно обязывал, и «суфле» с «киселем»:

– Ну, прости, прости, прости! Я сотый раз прощу прощения! – кричала Олеся. – Что мне сделать, что? Язык свой поганый вырвать? Я раскаиваюсь! Зачем ты не дал мне умереть?

– Дура! – заорал совершенно вышедший из себя Артём, который все время боялся, что Олеся опять сорвется. Он так испугался этой попытки суицида, что ужасно злился на нее. Правда, на себя гораздо больше. – Умереть легче всего. Ты попробуй жить по-человечески.

– Можно подумать, что ты живешь. Вся твоя жизнь – это кухня. Шалот с компотом. Грёбаное фуа-гра!

Артём находил спасение в ресторане – он стал работать наравне с прочими поварами, уходя с кухни последним, а обязанности шефа волей-неволей выполнял Серж, смотревший на своего босса все более и более мрачно. Олеся каждый день приходила в ресторан обедать, вызывая легкий ажиотаж среди официантов и посетителей. Тяжелые серебряные украшения с бирюзой и кораллами подчеркивали ее хрупкость, белая кожа словно светилась изнутри, глаза сверкали, пышные рыжие волосы пламенели, но главное, что привлекало к ней все взоры, был внутренний огонь, жар которого очень хорошо ощущался мужчинами. В один из дней, когда Артём доводил до совершенства приготовленный им салат, внезапно наступившая в кухне тишина заставила его поднять голову: к столу подходила разъяренная Олеся. Хороша она была необыкновенно! Короткое обтягивающее платье цвета морской волны, коралловые бусы под цвет волос – яркая, волнующая и рассерженная до такой степени, что Артёму даже показалось, будто рыжие пряди, выбившиеся из прически, извиваются и шипят, как змеи на голове горгоны Медузы. Он не успел еще открыть рот, чтобы спросить, что случилось, как Олеся выпалила:

– Я его уволила! Этого официанта!

Артём взглянул по сторонам – все старательно делали вид, что ослепли и оглохли. Он не торопясь завершил украшение салата, аккуратно вытер салфеткой лишние капли соуса с тарелки… Олеся нетерпеливо топнула ногой: «Ты слышишь, что я говорю?» Артём поставил салат на выдачу и только тогда взял Олесю за руку и увел в свой кабинет – кухня за его спиной ожила, и Артём поморщился, представляя, как повара обсуждают явление хозяйки.

– Так что там с официантом? Он тебе нахамил?

– Да!

– Хорошо. Если он тебя оскорбил, то я, конечно же, его уволю. – Артём произнес это очень спокойно, но так подчеркнул голосом «я», что Олеся тут же дрогнула.

– Да, ты прав. Прости. Я вторглась на твою территорию. Ты хозяин. Я должна была попросить тебя.

– Кто он? – спросил Артём.

– Это Поль.

– Поль? И что, он действительно тебя оскорбил?

Артём удивился: Поль вовсе не был хамом. Но тут его осенило: из всех официантов Поль единственный чем-то напоминал давно уволенного Бернара. Так вот в чем дело… Он внимательно смотрел на Олесю, которая вдруг страшно покраснела – даже слезы выступили. Она рухнула на диванчик и опустила голову. Артём подал ей бумажные салфетки. Она, всхлипнув, вытерла глаза, потом долго молчала, глядя в окно. Артём ждал. На душе у него было тяжело. Наконец Олеся робко взглянула на него и тихо сказала:

– Он мне не хамил. Просто я психанула. Я извинюсь перед ним.

– Нет. Он извинится перед тобой.

– Но Тёмочка! Он же на самом деле не виноват!

– Это неважно. Моя жена всегда права. Даже когда не права. Сиди здесь! И постарайся сделать нормальное лицо, когда он войдет.

– Тём, не надо!

Но Артём ее уже не слышал. Он решил, что потом выпишет Полю премию за моральный ущерб. Через пару минут вошла целая процессия: Артём, мрачный Поль и администратор, злобно покосившийся на жену хозяина. Поль принес свои извинения, Олеся надменно кивнула, администратор с официантом удалились. Артём, усмехнувшись, взглянул на Олесю – та, закусив губу, упорно смотрела в окно. Короткое платье открывало ее длинные ноги почти до бедер… Упрямо поднятая голова… Рыжие пряди волос на белой шее… Артёму вдруг стало жарко. Он запер дверь кабинета, сел на диванчик к Олесе, развернул ее к себе и поцеловал, весьма зверски – она вытаращила глаза. Опрокинул ее на диванчик и полез под юбку – короткое эластичное платье тут же задралось к поясу. Олеся что-то протестующе пищала и хватала его за руки, но Артём не обращал внимания: стянул с нее трусики и взял почти силой – так она сопротивлялась. Сопротивлялась, да, но и стонала, и вскрикивала, и судорожно двигалась вместе с ним, а в самом конце с такой силой вцепилась Артёму в плечи, что остались отметины от ногтей. Они едва не свалились с узкого диванчика, в ушах у Артёма звенела сотня колокольчиков, прическа Олеси окончательно растрепалась, коралловые бусы порвались, а трусики исчезли неведомо куда, но оно того стоило.

– Куда они могли деться? Испарились, что ли? – возмущалась Олеся, одергивая платье.

– Ты же видишь – я ищу! – сдавленным голосом ответил из-под дивана Артём. Он собирал рассыпавшиеся кораллы, но никаких трусиков в поле его зрения не наблюдалось.

– И как мне теперь быть? Как я пойду домой?

– Так и пойдешь. Ничего, проветришься…

– Как дам сейчас!

– Ты же хотела внезапной страсти? Вот, пожалуйста.

– Ага, и вся кухня в курсе! Как я теперь мимо них пройду… Мне стыдно…

– Это мой ресторан, – сказал, поднимаясь, Артём. – Я тут, как ты справедливо заметила, хозяин. А ты моя жена. Так что я могу тебя поиметь где угодно. Хоть в зале на столе.

– Не при официантах, надеюсь?

– Иди уже! – Он шлепнул ее по заду, а потом одернул подол. Олеся гордо проплыла мимо потрясенных поваров, а Артём еще посидел в кабинете и даже выпил бокал красного вина, чтобы прийти в себя. Уже выходя из кабинета, он обнаружил кружевные трусики Олеси – они зацепились за раму картины, висевшей над диваном. Как они туда попали? Хмыкнув, он снял трусики и запихнул в ящик стола. А потом как ни в чем не бывало отправился на кухню.

В эту ночь они с Олесей спали вместе, но разожженного огня хватило ненадолго, и через пару дней Олеся снова заглянула к нему на кухню. Они уединились в кабинете и… ничего не вышло. Совсем. Олеся с непроницаемым видом удалилась, сопровождаемая восхищенными взглядами поваров, а Артём весь день размышлял. Он ничего не мог с собой поделать: то яростное исступление, которое так заводило Олесю, могло возникнуть только спонтанно, как в прошлый раз, когда ревность и злость вызвали всплеск вожделения. Сознательно достичь нужного градуса он не умел. Но самое главное: каждый раз после этих «всплесков» он долго не мог избавиться от какого-то мерзкого «послевкусия», страшно мучаясь от стыда и отвращения к себе, хотя и понимал – теперь-то понимал! – что именно такие «всплески» и заводят Олесю.

«Наверное, я слишком флегматичен», – уныло решил Артём. И что теперь делать? Как жить? Артём давно понял, что способен простить Олесе все, даже измену, прекрасно сознавая, что его любовь превратилась в настоящую зависимость, сладостную и болезненную. Все, что он делал, было для нее: деньги, ресторан, вилла, поварская слава и звезды Мишлена не значили ничего без Олеси. Почти всю ночь Артём не спал – все думал и думал. А утром следующего дня принес Олесе кофе в постель. Она так и расцвела: «Спасибо, милый!» Артём с тоской смотрел, как Олеся отламывает кусочки круассана и блаженно жмурится, отхлебывая капучино, куда он добавил, как она любила, корицы. Потом присел рядом и сказал, глядя в пол:

– Я люблю тебя…

– Ура! Я знала, знала! – настроение у Олеси было с утра игривое.

– Я люблю тебя, но… Ты сама видишь – у нас не получается. Наверное, я не соответствую тебе… по темпераменту. И если ты… если тебе… Чёрт!

Он кожей чувствовал взгляд Олеси и ёжился, не зная, как озвучить то решение, к которому пришел после мучительных ночных раздумий.

– Так что ты хочешь мне сказать?

Голос Олеси звенел от злости – похоже, она догадалась сама.

– Я не хочу тебя терять, поэтому… – Артём собрался с силами и выпалил: – В общем, я не буду возражать, если ты будешь с кем-то… время от времени… развлекаться.

Он услышал, как ахнула Олеся, вскочил и быстро пошел к двери.

– Значит, ты не будешь возражать, да? Разрешаешь? Ах ты…

Артём успел захлопнуть дверь, так что чашка, брошенная Олесей ему вслед, ударилась о створку и разбилась. Он сразу пожалел о сказанном, потому что Олеся стала совершенно невыносимой. Артём старался не реагировать на выходки Олеси и только мрачно отворачивался, когда она у него на глазах демонстративно кокетничала с кем-нибудь из официантов или посетителей. Правда, официанты, помня про уволенного Бернара и Поля, который ушел сам, держались с женой хозяина настороже. Зато один из посетителей зачастил в ресторан – высокий черноволосый красавчик, тоже чем-то неуловимо похожий на Бернара. Артём замечал, как он заговаривает с Олесей, целует ей руку, а потом и вовсе пересел за ее столик. Они выглядели влюбленной парочкой и только что не целовались на виду у всех. Артём наблюдал за этой сладкой сценой через стеклянную дверь кухни – его подозвал Серж:

– Посмотри! Ты что, спустишь ей это?

Артём вышел в зал. В это время парочка поднялась и двинулась к выходу. Олеся оглянулась на Артёма, и они посмотрели друг другу в глаза. Потом она усмехнулась и взяла своего кавалера под руку. Артём повернулся и ушел, бросив по дороге Сержу:

– Не лезь. Это наши дела.

Они вышли, Олеся села в машину – роскошный красный «Феррари» резко сорвался с места и быстро исчез вдали. Артём ушел из ресторана последним и сразу, не заходя в дом, направился к бассейну – долго там плавал, потом просто лежал на воде, раскинув руки, и глядел в черное южное небо, полное звезд. Вдруг резко погрузился в воду и ушел на дно, но потом все-таки забарахтался и всплыл, задыхаясь, фыркая и откашливаясь. Вылез и уныло поплелся к дому, а когда попал в спальню, оказалось, что там его ждет Олеся. Артём посмотрел на нее, повернулся и пошел в ванную – взял полотенце и стал вытирать мокрые волосы. Олеся пошла за ним.

– Послушай, – медленно произнесла она, глядя на отражение Артёма в зеркале. – Мне кажется, нам надо… расстаться. Некоторое время пожить отдельно. А то все так запуталось!

– Что-то случилось? – обреченно спросил Артём.

– Ничего. Просто я больше не могу. Мне надо уехать. Куда-нибудь.

– В Москву?

– Нет. В Испанию.

– Ты поедешь одна?

– Нет.

– Что, с этим типом?

– Каким типом? А-а, с этим. Нет, что ты! Не волнуйся, у нас с ним ничего не было. Я сбежала. Ты знаешь, я хорошо умею сбегать. Я же поехала с ним только назло тебе. А потом… Пока мы ехали… Не знаю, может, потому что он похож… На одного из тех. Или мне так показалось.

– Из тех?

– Ну да, из компании Коляна. Москвич. Такой высокий, темный.

– А! И что случилось?

– Я смотрела на него и понимала, что… – Олеся вздохнула. – В общем, я хотела его убить.

– Что?!

– Ехала и представляла себе, как мы придем к нему в номер, и я… В общем, сбежала от греха подальше. Так я уеду? Мне надо прийти в себя, да и ты… отдохнешь.

– Ладно, поезжай. Денег я дам. Надолго ты собираешься?

– Пока не знаю. Недели три, может, месяц.

– А с кем же ты едешь?

– Тём, это совсем не то, что ты думаешь! Я познакомилась с ним в казино, и он…

– Нет, не рассказывай. Не хочу знать. Но ты вернешься?

– Конечно!

– Что ж, если тебе необходимо – улетай, Журавлик. Только возвращайся. Просто помни, что я люблю тебя. И это неизбывно.

Олеся не спала почти всю ночь, пару раз подходила к двери Артёма, но войти так и не решилась, а утром уехала, оставив мужу записку: «Я обязательно вернусь. Прости. Я люблю тебя». Прочитав вечером записку, Артём зарычал от боли и яростно скомкал белый листок, швырнув его в угол. А потом долго доставал из-под тяжелого кресла, собрав по дороге всю пыль. Достал, расправил и положил на стол под стеклянное пресс-папье, одно из пяти, которые успела сделать Олеся, пока ей не надоело: тяжелый шар из синего стекла с золотыми нитями внутри. Артём долго смотрел в глубину синего стекла, пока оно не начало расплываться у него перед глазами, а потом взял бутылку «Неббиоло» и ушел на балкон.

Глава 2

Испанский ветер

Олесе нравилось в казино: нарядно, шумно, азартно! Можно раствориться в толпе и забыть о себе, о своих дурацких поступках и постепенно разваливающейся семейной жизни. Как остановить процесс распада, Олеся не понимала. Она действительно сама не играла, а выбирала какого-нибудь игрока в рулетку и болела за него. Сначала это была эксцентричная старая американка в тюрбане, которая делала ставки трясущимися руками, звенящими от множества колец и браслетов. Потом американка перестала приходить, и Олеся выбрала пожилого мужчину – седого, бледного и весьма элегантного: сначала Олеся обратила внимание на его затейливо повязанный шарф и решила, что он француз. Мужчина был худощавый и невысокий, даже ниже Олеси, но очень представительный: в нем сразу чувствовалась внутренняя сила и уверенность. Играл он без особого азарта, попеременно то выигрывая, то проигрывая небольшие суммы. Он заметил, что хорошенькая рыжеволосая женщина следит за ним, и пару раз улыбнулся Олесе. Наконец он сорвал неплохой куш, и Олеся, забывшись, запрыгала и захлопала в ладоши. Мужчина рассмеялся и, проходя мимо, сунул ей фишку:

– На, малышка, поиграй сама!

Фишка оказалась на тысячу долларов. Олеся ужаснулась и поспешила за ним. Догнала и, путаясь во французских словах, попыталась вернуть. Он удивленно поднял брови:

– Почему нет? Ладно, тогда я угощу тебя. Хочешь пирожное?

Олеся растерялась: конечно, он был весьма респектабельный с виду, к тому же гораздо старше, чем она, но…

– Ты что, боишься меня?

– Нет…

Он опять рассмеялся:

– Забавная крошка! Откуда ты, такая рыжая? Ирландка?

– Из Москвы…

– О, русская? Тогда ты просто обязана рассказать мне про Москву. Никогда там не был. У вас что, на самом деле медведи бродят по улицам?

Олеся не сразу поняла, что он пошутил про медведей, и довольно горячо принялась возражать, сама не заметив, как очутилась за столиком какого-то кафе, где он тут же заказал ей кофе и пирожных, а себе красного вина. Звали незнакомца Лео. Назавтра они опять встретились в казино, но Лео почти сразу увлек Олесю на морскую прогулку: «Тратить такой прекрасный день на рулетку – просто грех!» Лео рассказал, что совершает ностальгическую поездку по местам своей юности: в Монте-Карло он приехал из Парижа и, похоже, задерживаться не собирался:

– Куражу нет! Никакого азарта. А ведь когда-то играл по-крупному.

– В рулетку?

– В покер. Знаешь, кто такие хайроллеры? Игроки, которые играют на очень высоких лимитах – делают высокие ставки. Я был одним из них лет тридцать назад. Тот зал, где мы вчера встретились, – это для любителей и туристов, главная игра идет в закрытых залах, туда просто так не пускают.

– А вас пустили бы?

– Возможно.

– И много выигрывали?

– В меру.

На третий день они отправились в Океанографический музей, а потом Лео пригласил ее в оперу – на «Золушку» Россини. Олеся сама не понимала, почему так мгновенно прониклась доверием к этому пожилому джентльмену. Ей было с ним интересно и приятно общаться, и никакой опасности она не чувствовала – Лео не пытался к ней «подъезжать», хотя явно любовался. На следующий после оперы день они собирались отправиться в Музей изящных искусств, но сначала зашли в кафе. Лео заказал себе вина, Олеся ела мороженое и рассказывала ему что-то из московской жизни, но вдруг взглянула в его сторону и испугалась: Лео ужасно побледнел. Он сидел, закрыв глаза, на лбу выступила испарина…

– Вам плохо? – воскликнула Олеся. – Нужен врач?

Лео открыл глаза и тихо сказал:

– Не кричи так, малышка. Ничего страшного, не пугайся. Но боюсь, что музей мне сейчас не осилить. Ты сможешь проводить меня до отеля?

Администратор вызвал такси, хотя «Эрмитаж», где остановился Лео, был в двух шагах. Он тяжело дышал и опирался на руку Олеси, которая испуганно на него посматривала:

– Не бойся. Сейчас я не умру, – чуть улыбнувшись, прошептал он. В номере Лео сразу лег. Олеся присела рядом, не зная, что делать.

– Может, все-таки вызывать врача? – робко спросила она.

– Врач не поможет. Подай мне, пожалуйста, лекарство. Оно на столе. Розовую пилюлю и белую таблетку.

Олеся налила воды в стакан и поднесла Лео вместе с таблетками. Он поблагодарил, выпил и погладил Олесю по руке:

– Посиди со мной немножко.

– Конечно! А что с вами такое?

– Я медленно умираю, малышка. Это второй поход за смертью. Первый раз я победил. Ремиссия длилась довольно долго, но, как веревочке ни виться, а конец близок. Врачи, правда, говорили, что я и трех месяцев не протяну, но прошло уже пять, а я все еще жив. Ну, что ты? Не надо плакать! Мы все умираем, кто быстрее, кто медленнее. Я никогда не думал, что доживу до таких лет, но старый польский еврей оказался живучим, как кошка. Правда, в Польше я никогда не был: мои родители, да будет им земля пухом, сообразили уехать в Америку еще в 1936 году, так что родился я уже в Нью-Йорке – в Бронксе. Ты бывала в Нью-Йорке?

– Нет. И в Польше не была. Только во Франции, Италии и Швейцарии.

– Ничего, у тебя еще все впереди.

Лео сел на кровати – он порозовел и взбодрился, и Олеся обрадовалась:

– Вам лучше? Ура!

– Пожалуй, я бы выпил красного вина. Посмотри-ка в баре. Заказать тебе мороженое? А то ты так и не доела.

Олеся стала отказываться, но Лео не слушал, и скоро в номер доставили и мороженое, и клубнику с шампанским, и фрукты. Выпив бокал шампанского, Олеся совсем развеселилась:

– Похоже, вы меня соблазняете? – игриво спросила она. – Шампанское, клубника! Прямо как в фильме «Красотка».

– Ты мне льстишь, деточка, – рассмеялся Лео. – Вот лет двадцать назад я точно не упустил бы такое рыжее чудо, как ты. А нынче – увы!

Он с улыбкой разглядывал разрумянившуюся Олесю, а потом, чуть усмехнувшись, признался:

– Знаешь, я думал, что все испытал в жизни. Но сейчас понял, что так и не узнал счастья общения со взрослой дочерью. Так что ты – просто подарок судьбы для меня. Даже не знаю, чем и заслужил.

Олеся смутилась. Потом спросила:

– У вас есть дочь?

– Да. Терпеть меня не может, как и ее мать. Еще два сына – с одним мы иногда общаемся. Трое внуков и сколько-то правнуков. В общем, я был отвратительным отцом и никудышным дедом. Да и муж из меня получился так себе. Пять раз был женат. Многовато, как ты думаешь?

Олеся пожала плечами.

– А ты замужем?

– Да.

– И кто твой муж?

– Артём. Он повар. Вообще-то у нас свой ресторан. Тут, недалеко.

– Что-то ты произнесла слово «повар» без воодушевления! Тебе не нравится?

– Не знаю. Какое-то бабское занятие, мне кажется.

– Э-э, малышка! Ничего ты не понимаешь! Лучшие повара – мужчины.

– Вот и Артём так говорит.

– На чем он специализируется?

– Мясо, рыба. Да он все может.

– Самое мужское занятие: кровь, огонь и железо.

Лео чуть прищурился – он заметил, как Олеся вздрогнула при слове «кровь». Да-а, непростая ты штучка, малышка! Какие же тайны хранит эта рыжая головка?

– Быть хорошим поваром – целое искусство, – продолжил он. – Этот человек должен любить жизнь, понимать природу вещей, знать сочетания разных продуктов. Повар подобен композитору, который всего из семи нот создает сложнейшую симфонию. А у повара «нот» куда меньше – сколько мы различаем вкусов? Четыре или пять? Сладкий, соленый, горький, кислый…

– Ой, что вы! Их гораздо больше. Терпкий, жгучий, мятный… А, еще umami – это вкус глутамата натрия. Знаете, добавка такая к пище?

– Вот видишь, какая у повара богатая палитра! Больше семи получилось, да? А нот семь, и цветов основных семь, но их можно смешивать и получать новые оттенки. Ты подумай: повар способен поделиться тем, что чувствует, при помощи такого простого действа, как приготовление еды.

– Да, но музыка и живопись живут в веках, а все, что готовит повар, мгновенно съедают. Так жалко труда!

– Но остаются рецепты, правда? И слава!

– Нам далеко еще до славы. Всего год как ресторан купили. Артём, конечно, мечтает о звезде Мишлена…

– И правильно делает. О звездах непременно следует мечтать. А ты о чем мечтаешь?

– Я? – Олеся вдруг задумалась. – Не знаю…

– Не знаешь, чего хочешь от жизни?

– У меня всегда было плохо с хотением. Обычно я хотела того, чего нельзя. Что запрещали! Назло, поперек! Даже не знаю, были ли у меня собственные желания. Хотя… Да! Я хотела… выжить. Хотела быть с Артёмом. А, еще мечтала делать всякие стеклянные штучки. Артём купил мне оборудование, устроил мастерскую, но не пошло почему-то. Может, я ленивая?

– А что именно ты собиралась делать?

– Что-нибудь!

– Вот потому и не получилось. Нельзя делать «что-нибудь», понимаешь? Ты должна сначала создать образ предмета у себя в воображении. Пусть не слишком определенный, но образ. Ты рисуешь?

– Нет. Я рисовала… однажды. Много рисовала. Но это была психотерапия, а не искусство.

– Чем рисовала?

– Черными фломастерами. Страшные были рисунки. Я их уничтожила.

– Понятно. Послушай, у меня возникла идея. Не хочешь ли ты поехать со мной в Испанию? На неделю, на месяц – как сможешь. И на сколько меня хватит. В Валенсию! У меня там дом недалеко от Сагунто, это город в районе Кампо-де-Морведре. Сначала я, правда, отправлюсь в Париж – все-таки придется недельку поваляться в клинике. А ты могла бы присоединиться ко мне в Париже или прилететь прямо в Испанию, там я тебя встречу. Сменишь обстановку, развлечешься, рисунком позанимаемся. Потом я улечу в Лондон. В принципе, меня могли бы и в Испании похоронить, но я должен увидеться… с одним человеком. Это тяжело, но я должен. Так что буду набираться сил для Лондона и любоваться рыжей красоткой. Как тебе моя идея?

Олеся растерялась – такого она не ожидала:

– В Валенсию! На месяц?

– Хотя бы на неделю. Там очень хорошо.

– Мужу это совсем не понравится…

– А вы приезжайте вместе.

– Он не поедет. Работы много и вообще… Мы сейчас не в лучших отношениях.

– О! Ну, тогда тем более приезжай! Отдохнете друг от друга, разберетесь в своих чувствах. Если ты волнуешься о приличиях, то мы будем не одни – в доме есть прислуга, а еще приедет одна моя давняя подруга, которая тебе непременно понравится.

– Вы сказали, что позанимаетесь со мной рисунком – вы что, художник?

Лео расхохотался:

– Малышка, ты так и не знаешь, кто я? Я же сразу дал тебе визитку! А-а, в России я, наверное, неизвестен. Придешь домой, посмотри в Интернете. Да, я художник. Мне даже хочется тебя написать. Давно я не прикасался к кистям и краскам, очень давно…

– Меня написать?

– Да. Чему ты удивляешься? Разве не знаешь, что красива? Да одно то, что ты рыжая…

– А я всегда этого стеснялась.

– И напрасно. Рыжая – это высший класс. Квинтэссенция женского начала. Не помню, кто сказал, что только рыжая женщина пахнет настоящей женщиной.

Олеся ужасно покраснела и жалобно сказала:

– Вам нравится меня смущать, да?

– Ужасно! Прости уж старика. А кстати, сколько тебе лет, детка?

– Почти тридцать.

– Никогда бы не подумал! Решил – чуть больше двадцати.

– Ну, вообще-то я целых пять лет потеряла, так что…

– Потеряла? Ты что, была в коме?

– Вроде того. Да, что-то я никак не повзрослею.

– А может, это и хорошо, кто знает? Взрослым быть так скучно! Ну, хорошо, ты подумай насчет Испании – немного времени еще есть. Я завтра улетаю в Париж, так что сейчас нам придется распрощаться. Позвони, даже если не соберешься приехать, ладно? Не пропадай.

Лео уехал, а Олеся не находила себе места. Почему она так быстро привязалась к совершенно незнакомому человеку, которого и знала-то всего пять дней? Но ей не хватало Лео – его ласкового внимания, восхищения и нежности. И ужасно хотелось поехать в Испанию! Особенно после того, как прочла в Интернете все, что нашла о Леопольде Ставицком – о его таланте, о картинах, хранящихся во многих музеях мира, о его бурной молодости, многочисленных женах и любовницах. И о его болезни, первый приступ которой случился двенадцать лет назад. Еще тогда пресса дружно пыталась его похоронить, но Леопольд выкарабкался. Правда, совсем перестал писать.

Олеся не знала, как сказать Артёму об этом приглашении, и нервничала, потому что время уходило: сколько Лео еще осталось? Она попыталась было завести разговор, но Артём, лишь услышав слово «казино», так взвился, что все закончилось страшным скандалом. Олеся понимала, что муж тоже страдает, но не умела найти к нему подход, а то, что он предложил, оскорбило Олесю: вот идиот! Сам толкает ее на измену! Ее мучительное желание убежать из этого дома, где она чувствовала себя как в ловушке, все крепло. Олесе казалось, что перемена обстановки как-то изменит и ее саму – позволит успокоиться, избавиться от страха, ярости и обиды на Артёма, для которого ресторан дороже жены. Но как она могла просто сбежать? Что станет тогда с Артёмом, который ради Олеси совершил такое страшное дело? Ворон на его предплечье все время напоминал об этом. А потом все решилось само собой…

Путь до Барселоны Олеся проделала как в тумане: она переживала за Артёма, боялась встречи с Лео: а вдруг он совсем не тот человек, что ей представляется? Но стоило ей увидеть Ставицкого, как все страхи исчезли: это был тот же Лео, только еще больше похудевший и побледневший, а ведь прошло всего-то дней десять! И он так светился от радости, что Олеся постаралась скрыть свои переживания. Да она и сама настолько обрадовалась, что чуть не бросилась Лео на шею, но смутилась. Тогда Лео обнял ее и расцеловал в обе щеки:

– Здравствуй, Алекс! Так ведь положено у русских?

Загадочная подруга Лео, которой Олеся втайне побаивалась, еще не приехала, и вечер они провели вдвоем. Лео видел, что Олеся сама не своя, но ничего не спрашивал, и она была благодарна, хотя с трудом сдерживала все ближе подступавшие слезы, понимая, что не стоит нагружать Лео своими проблемами. Но вечером, оказавшись в ванной, она так разрыдалась, что с трудом заснула, а через пару часов проснулась в полной панике: «Где я? Зачем я здесь? Что же я натворила, дура!» Олеся готова была прямо сейчас вызвать такси и уехать в аэропорт. И чуть было не позвонила Артёму. Но что она могла ему сказать в половине третьего ночи? Проснувшись назавтра довольно поздно, Олеся не спешила вставать: на душе было тоскливо. «Может, действительно уехать? – вяло размышляла она. – Что я тут буду делать?» Но за завтраком выяснилось, что Лео уже распланировал всю ее жизнь чуть не на месяц вперед.

– Пока что на две недели, – сказал Лео. – Две недели ты выдержишь? Ну вот, а там видно будет. Сегодня у нас вторник. Вечером приедет Лусия, так что пара дней у нас выпадет, ничего не поделаешь. Она привезет внука и парочку его приятелей – будет тебе компания поездить по окрестностям. Я уже договорился с друзьями: в пятницу едешь в Валенсию, посмотришь город, музеи – все, что захочешь. У тебя будет гид. Понравится – останешься там на пару деньков, отель я закажу. На следующей неделе, возможно, съездишь в Мадрид или Барселону, как получится. А если ты решишь тут задержаться, я договорюсь, чтобы тебя взяли подмастерьем в стеклодувную мастерскую. Хотя бы на недельку. Вроде бы в Барселоне есть, в Испанской деревне.

А еще есть очень хороший мастер Пако Рамос! Это в Вимбоди-и-Поблет, провинция Таррагона. Далеко отсюда?

– Отсюда далековато, но от Барселоны ближе.

– Тогда я останусь. Спасибо!

– Замечательно. А в промежутках мы с тобой будем заниматься рисунком. Начнем прямо сейчас. Мне нужно посмотреть, что ты умеешь. Иди в мастерскую – Мария тебе покажет, где это. Я поставил для тебя простенький натюрморт – можешь рисовать фломастерами, раз ты привыкла, но мне хотелось бы, чтобы ты сделала рисунок и простым карандашом. Можешь ограничиться только предметами, без драпировки, если сложно. Мне нужно понять, как ты справляешься с формой. Я не буду стоять у тебя над душой – потом покажешь, я буду в саду. Хорошо?

Олеся с трепетом приступила к рисованию, но потом увлеклась. На столе, покрытом темно-зеленой тканью, стояли две керамические вазы коричневато-зеленоватого цвета: одна высокая, прямоугольная, с маленьким горлышком, а другая низкая и округлая, чуть посветлее по тону. Рядом лежали два яблока, красное и зеленое, и желтая груша. Рисунок фломастером Олеся сделала быстро – правда, парочку листов испортила. А с карандашом помучилась, но в конце концов осталась довольна результатом. Ей ужасно хотелось сделать натюрморт в цвете, но Лео пока не велел. Тогда Олеся взяла и переделала один из забракованных эскизов в карикатуру: высокая «плечистая» ваза превратилась в дяденьку с усами и в шляпе, а низенькая и круглая – в тетеньку в кокетливой шляпке. Яблоки стали котами, а груша – собачкой. Олеся похихикала и пошла искать Лео – он дремал в беседке. Будить его Олесе было жалко, она тихонько посидела рядом, потом, соскучившись, стала рисовать Лео, не замечая, что он проснулся и смотрит на нее с улыбкой:

– Ну-ка, покажи, что ты там нарисовала.

Олеся отдала Лео рисунки и, затаив дыхание ждала, что он скажет. Увидев свой портрет, он рассмеялся:

– Хороший шарж получился. Молодец. Но какой же я старый…

Олеся всполошилась:

– Я не хотела вас обидеть. Вы вовсе не старый.

– Я шучу. Какой уж есть, что делать. Так, а это что? Забавно! Понятно. Да, с фломастерами ты лучше управляешься. Но ничего, поправимо. Видишь? Вот тут все заваливается вправо, а здесь нарушены пропорции. Яблоки неплохо получились, а с грушей ты пока не справилась. Поработаешь немного, поймешь, что к чему. Способности у тебя есть.

– Правда? Спасибо! А когда я смогу работать с цветом?

– Посмотрим. Давай мы немножко прогуляемся по саду. Заросло все, я тут давно не был.

Лео взял Олесю под руку, и они побрели по тропинке. Но оказалось, это не просто прогулка, а тоже урок – Лео заставил Олесю рассказывать, что она видит:

– Опиши мне небо! Что значит – голубое? Посмотри как следует – оно разное на востоке и на западе, а на севере еще и облака. Какие оттенки ты видишь? Ладно, сойдет. Теперь вот этот цветок!

И Олеся, запинаясь, описывала Лео розовую лилию, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не совсем розовой: края лепестков были светлые, почти белые, к середине цвет сгущался до темно-бордового, а ближе к центру цветка лепестки делались нежно зелеными с примесью желтого, как и длинные «ножки» тычинок и пестика. Тычинки были коричневые, усыпанные ярко-оранжевой пыльцой.

– Как красиво! – вздохнула Олеся. – Хочется нарисовать. Цветными карандашами. Можно?

– Конечно! Раз хочется, надо рисовать.

Олеся сбегала в мастерскую за карандашами и еще пару часов рисовала цветок с разных сторон. У нее словно открылись глаза: никогда раньше она не видела, сколько разных оттенков в самых простых растениях и предметах. А может, просто не смотрела? А сколько ароматов! Олеся жадно принюхивалась: пахло землей и сухой травой, лилиями и гвоздиками, мятой, полынью, пылью и солнцем. Его лучи мягко касались ее кожи, ветер шевелил волосы – Олесе казалось, что у нее обострились все чувства: еще никогда она не воспринимала жизнь так ярко и насыщенно!

На следующий день приехала обещанная Лусия – и не одна, а в сопровождении целой толпы юнцов: ее внук Пако, трое мальчиков и две девушки. Все они, как оказалось, вполне профессионально занимались танцами, так что ужин превратился в своеобразное данс-шоу. Олеся, стараясь не обращать внимания на то, как ее разглядывает Лусия, во все глаза смотрела на юных артистов: двое мальчиков играли на гитарах, а две пары танцевали фламенко. Лео азартно отбивал ритм ладонями и время от времени одобрительно вскрикивал. А потом вперед вышли Пако и один из гитаристов – Олеся открыла рот от изумления: мальчики танцевали танго! Это было так необычно и так завораживающе красиво, что Олеся невольно подалась вперед, а ее руки сами стали двигаться, словно дирижируя.

– Что, нравится? – спросила Лусия.

– Очень! Но я не знала, что так можно.

– Не знала про queer tango?

– Нет!

– А ведь танго, когда только появилось, было чисто мужским танцем, ты знаешь? Танго звучало в портовых кабаках, мужских барах и борделях, где мужчины ждали своей очереди и танцевали – поодиночке и друг с другом, а потом и женщины освоили этот танец. Он долго считался совершенно неприличным, но потом европейцы облагородили танго, а недавно возродили и его мужской вариант – queer tango. О, я обожаю этот танец! В нем столько страсти. Куда до него жесткому и мрачному фламенко! В музыке танго, словно в жарком объятии, сплелись испанская хабанера, андалузское фанданго и креольская милонга…

– Лу, хватит болтать, – сказал, улыбаясь Лео. – Мы ждем.

– Ой, да ладно тебе, – кокетливо ответила Лусия. – Стара я для танцев!

– Ну, порадуй меня, дорогая! Я так давно не видел, как ты танцуешь.

«Лусия? Будет танцевать?!» – изумилась Олеся. Ведь она такая… Нет, про Лусию никак нельзя была сказать «толстая», настолько соразмерна ее округлая фигура. Пышная, сдобная – это да: большие груди, крутые бедра, заметный животик, выразительный зад. Но при этом и талия была обозначена, тем более что Лу одета в обтягивающую кофту с большим вырезом и в длинную расклешенную юбку. Лусия вышла вперед, мальчики заиграли что-то ритмичное, и Олеся снова изумилась: двигалась Лу, несмотря на свою полноту, просто божественно. В ее танце не было ничего пошлого или смешного, только одна волнующая – и волнующаяся! – женственность и страсть: колыхались груди, ритмично и плавно двигались бедра, ягодицы и пухлый животик. Лу улыбалась, глаза ее сверкали. Лео засвистел, как мальчишка, а юнцы аплодировали, поддерживая ритм мелодии.

– Уф, устала, – сказала Лу, плюхнувшись на стул. – Дайте мне выпить.

Лео подал ей бокал и обнял, а потом поцеловал:

– Ты моя королева. Единственная и неповторимая. – И подмигнул Олесе, смотревшей на Лусию в полном потрясении. – А ты, малышка? Не хочешь потанцевать? Кавалеров полно. Жалко, я не могу, а то бы…

– Нет, нет. Я так не умею. Я вообще плохо танцую… То есть… Я люблю! Но…

Лео рассмеялся:

– Ну, ничего. Пока Лу здесь, она тебя поучит. Да, дорогая?

Лусия критически осмотрела зардевшуюся Олесю:

– Можно. Потенциал явно есть.

А потом быстро произнесла длинную фразу по-испански, Лео ответил, и они оба, улыбаясь, посмотрели на смущенную Олесю – из их разговора Олеся опознала только слово chanterelle, которое так же звучало и по-французски: «гриб лисичка».

– Ты очень хорошенькая! – сказала Лусия и поцеловала Олесю в розовую щеку. – Очень! Только немного… как это? Замороженная. А ведь ты рыжая! Где твоя страсть, девочка?

Олеся, совсем растерявшись, беспомощно посмотрела на Лео, а он покивал ей:

– Ничего, разморозим. Лу уж постарается.

– А при чем тут грибы? La chanterelle?

– А-а, это Лусия спросила, где я отыскал такую симпатичную рыжую лисичку, а я ответил, что ты, если и рыжая, то не зверушка, а гриб: зарылась в землю и боишься оказаться на сковородке!

Олеся невольно рассмеялась, хотя сравнение с грибом ее слегка обидело: просто она стесняется. Настроение у нее слегка испортилось, и она решительно выпила большой бокал вина. Прошло три дня, наполненных суетой и музыкой: «дети», как называл их Лео, репетировали в каждом углу, готовясь к какому-то фестивалю, а Олеся при любой возможности сбегала в сад, пытаясь рисовать. На самом деле ей страшно хотелось позаниматься с Лусией танцами, но не при этой же юной публике!

Олеся чувствовала: с ней что-то происходит. Ее заторможенную душу разбудил вопрос Лео: «О чем ты мечтаешь?», и теперь Олеся пыталась разобраться, чего же она хочет от жизни? От себя? От Артёма? Она осознала, что последние несколько лет жила вообще бездумно, следуя за мужем, словно собачка на поводке – нет, даже не как собачка! Словно игрушечная машинка на веревочке. Ей было все равно, где жить и чем заниматься, лишь бы быть с Артёмом. А была ли она с ним? Пожалуй, что и нет. Просто жила рядом, даже толком не вникая в его заботы. И еще обижалась, что он мало внимания ей уделяет! А сама…

Иногда Олеся так задумывалась, что надолго застывала с кистью в руке перед очередным цветком – она пыталась освоить акварель. Иногда она просто баловалась, создавая абстрактные композиции по мокрой бумаге: ее забавляли цветные кляксы, которые сами по себе расползались, захватывая пространство, словно живые. И Олесе казалось, что слова Лео тоже были такой каплей краски, упавшей в глубину ее сумрачной души, – цветная клякса постепенно разрасталась, меняя самосознание. Но была еще одна мысль, с которой пока не могла справиться никакая акварель: образ Коляна время от времени возникал перед внутренним взором Олеси, и она замирала, представляя, что Артём решил продолжить начатое отмщение.

Наконец «дети» уехали, а с ними и Лусия, которая обещала вернуться через пару дней. В доме внезапно стало слишком тихо, и Олеся с Лео дольше обычного засиделись за ужином: им не хотелось расходиться. Олеся заснула мгновенно, но все время ворочалась и стонала. Ей снился бесконечный сон, из которого она никак не могла выбраться, хотя просто изнемогала от ужаса: ночь, полутемные улицы поселка – это по ним Олеся металась той страшной ночью, убегая от насильников! Чей-то жуткий крик, нарастающий гудок электрички, человек, прячущийся в кустах… Нож у него в руках… Кровь…

Около одного из домов человек остановился и прислушался, потом решительно отворил калитку и вошел. Он не стал задерживаться на крыльце, сразу нырнул в прихожую – дверь была не заперта. Постоял в темноте, послушал и пошел на звук телевизора, который перебивал мощный храп. Напротив телевизора стояла большая железная кровать с панцирной сеткой и металлическими решетчатыми спинками. Длинный (а это был именно он), развалившись в пьяном сне, просунул обе ноги между прутьями спинки. Человек подошел и надел стяжки на ноги Длинного, приковав их к задней спинке кровати, так же поступил с его правой рукой, которая очень удачно лежала рядом передней спинкой – Длинный спал, лежа на животе. Вторая рука была не видна, но, пока человек думал, как бы до нее добраться, Длинный всхрапнул и хотел повернуться, но не вышло – не дали прикованные ноги. Ничего не понимая спросонок, он задергался и замахал свободной рукой, а незнакомец поймал ее и пристегнул стяжкой, так что Длинный оказался в очень неудобной для себя позе: наполовину на животе, наполовину на боку. Он никак не мог понять, что с ним случилось, – барахтался, пыхтел и вяло матерился. Но тут человек сел на край кровати и приставил ему нож к горлу. Длинный сразу затих, только тяжело дышал.

– Лежи не рыпайся. И не ори, хуже будет.

– Ты кто? – хриплым шепотом спросил Длинный. Он никак не мог повернуть голову, чтобы посмотреть на пришельца. – Чего тебе надо, мать твою? Ты от Митяя, что ли? Так сказал же ему, что отдам. Как только, так сразу. Слушай, братан! Может, договоримся, а? Возьми всё и иди себе с богом. Вон там, под половицей! Стол отодвинь. Там бабки и колеса.

– Бабки и колеса, говоришь? Ценно. Только я не от Митяя. Я… курьер.

– Какой еще, к черту, курьер?

– Смерть с доставкой на дом.

– Да за что? За что? Мужик, послушай… О чёрт!

Длинный задергался сильнее, но человек нажал на нож – по шее потекла кровь, и Длинный замер.

– Я же сказал – не рыпайся! За что, спрашиваешь? За девочку изнасилованную!

– Какую еще… девочку…

– А что, не одна была?

– Так ты… Из-за бабы? Из-за этого говна? Да они, сучки, сами на рожон лезут! Их только так и учить, шлюх малолетних, чтобы… неповадно…

– Что-то ты разговорился не по делу.

Человек зажал Длинному рот рукой и с силой надавил на лезвие ножа, потом резко рванул, перерезав горло. Встал, подождал, пока Длинный перестанет хрипеть, потом снял все стяжки и вздохнул. Вот и все. Надо уходить. Аккуратно накрыл Длинного одеялом, выключил телевизор и вышел в сени. Там переоделся, достав из рюкзака запасные джинсы, футболку, ветровку и кроссовки, а снятую одежду запихал в рюкзак. Оказавшись за калиткой, человек побежал к железной дороге, потом по путям к следующей станции. Он бежал, потом шел – то прямо по шпалам, то сбоку по насыпи, а когда слышал звук товарняка, прятался в кустах. Переходя по мосту какую-то речушку, он выбросил рюкзак со всем содержимым, напихав туда еще щебенки, собранной с насыпи. Сев в электричку, тут же заснул – в Москве какая-то сердобольная старушка попыталась его растолкать: «Приехали, сынок! Проснись».

– Проснись! Алекс, проснись! – Лео тряс Олесю за плечо, а служанка Мария прыскала ей в лицо водой и крестила. Олеся кричала и отбивалась, потом очнулась и, тяжело дыша, бессмысленно заморгала: сон! Это был только сон! Она выпила воды, услужливо подсунутой ей Марией, и жалобно посмотрела на Лео:

– Простите меня. Я всех разбудила.

– Ничего, я все равно не спал. Ну-ка, подвинься! Я прилягу, а то стоять тяжело.

Олеся подвинулась, и Лео лег поверх одеяла. Он был в пижаме и длинном халате. Мария ушла, качая головой и что-то бормоча по-испански. Лео осторожно обнял дрожащую Олесю, и она уткнулась ему в бок.

– Что с тобой, малышка? Расскажи папе Лео! Я умею хранить тайны.

И Олеся, решившись, рассказала ему все, начиная с изнасилования и до гибели Коляна – без особых подробностей.

– Боже, бедный ребенок! Такое пережить! – вздохнул Лео и поцеловал Олесю в висок. – Ну, не плачь, не плачь! Ты же справилась, правда?

– Не знаю! – всхлипнула Олеся. – Мне казалось, все в прошлом. А оно снова вернулось. И я так боюсь! За Артёма! Он сказал, что Колян сам упал из окна, но я не верю. Вдруг Артём пойдет дальше? Вдруг он решит и тех троих прикончить?

– Ты не хочешь этого?

– Даже не знаю… Я думала, что… Но, похоже… Наверное, хочу! Только чтобы это как-то само произошло, без Артёма.

Лео снова вздохнул:

– Ты понимаешь, что не можешь ничего тут поделать, правда? Как будет, так и будет.

– Ну да. От этого и страшно. Если… Как потом жить?

– Так и жить.

Лео помолчал, потом тихо сказал:

– Я ведь тоже человека убил. Я так думаю. Но точно не знаю. Давно это было.

Олеся приподнялась и уставилась на Лео:

– Это вы сейчас придумали, да?

– Нет. Это действительно было. В Сан-Паулу. Мне как раз исполнилось тридцать, а Лу – двадцать два. Эх, как она была хороша! Как божественно танцевала! Мы безумно влюбились друг в друга. А ее бывший парень… В общем, мы с ним подрались. У обоих были ножи, но я оказался проворнее. Последнее, что помню, – лужа крови и его взгляд, полный ненависти. Рана была нехорошая, так что вряд ли он выжил. Мы с Лу тут же сбежали – уехали сначала в Мексику, потом в Штаты. Через пару лет оказались в Европе, сначала жили в Париже, потом я задешево купил этот домишко, начал писать, стал популярным. Работал много, а Лу заскучала. В общем, мы расстались. В Бразилию она так и не вернулась, вышла замуж, потом еще раз. Трое детей, пятеро внуков. Всю жизнь занимается танцами – у нее своя школа. Вот так-то, малышка. У тебя тут есть вино? Давай-ка выпьем по бокалу, и ты попробуешь заснуть. А я пойду к себе. Нам завтра предстоит трудный день, готовься – мы с тобой займемся живописью. Будешь мне позировать.

И как тут заснуть? Позировать! А Олеся-то надеялась, что Лео уже забыл об этой идее. Но он с утра пораньше расположился в мастерской, заставив Олесю взойти на небольшой подиум.

– Я подумал и решил, что попробую рисовать тебя пастелью. Маслом мне уже тяжело. А пастель как раз для тебя подходит – она и линия, и цвет. Как ты! Удивительное сочетание белой кожи и рыжих волос, а глаза – просто необыкновенные.

– Артём говорит, что у меня глаза цвета темного мёда. Если по-русски сказать, то гречишного. Это растение такое – гречка. Из нее крупу делают – buckwheat, gruau de sarrasin. Знаете?

– Не особенно, – задумчиво ответил Лео, разглядывая напряженную и слегка испуганную Олесю. – А ты можешь раздеться?

– Совсем?!

– Совсем! – передразнил он ее панический тон. – Ну, вон, шаль возьми. Пока прикроешься. И чего ты так стесняешься? Ох уж эти русские! Ну-ка, сядь посвободнее! Да что ж это такое? Да-а, без Лусии нам не обойтись. У тебя же великолепное тело, это даже под одеждой заметно. Должна гордиться. А главное, у тебя есть Линия!

– Это как? – спросила Олеся, изо всех сил стараясь расслабиться.

– Александр Дюма – знаешь такого?

– Конечно!

– Не старший, а младший – Dumas fils. Уж он знал толк в женщинах! Не зря «Даму с камелиями» написал. Кстати, у него и русские любовницы были! Так вот… – Лео прищурился и быстро зачеркал по бумаге мелком. – Дюма сказал: если, увидев женщину, вы чувствуете, что смогли бы очертить ее силуэт одним движением карандаша, значит, у этой женщины есть Линия. Движется она или стоит, смеется или плачет, ест или спит – каждое ее движение, каждый жест бессознательно подчинены строгим требованиям графики. Такой женщине не страшны даже порывы ветра, от которых дамы обычно пытаются защититься. Пусть ветер как угодно развевает ее платье, оборачивает ткань вокруг ее ног или раздувает юбку. Она идет себе, не ускоряя и не замедляя шага. Потому что ей нечего бояться: ее Линию ничто не может нарушить.

Олеся задумалась: похоже это на нее или нет? Позировала она целую неделю – иногда полчаса, иногда дольше: больше, чем час, Лео не выдерживал. Он все ворчал, что «Алекс» зажимается, и все-таки заставил ее заниматься с Лусией. Олеся никогда даже не слышала о таких танцах, как бачата, семба, кизомба, сальса, а когда увидела видео, поняла, что в жизни не сможет так двигаться, как эти латиноамериканские красотки! Занятия проходили мучительно, и темпераментная Лусия ругалась почище Лео:

– Твоя задница словно набита камнями! Что у тебя между ног, Алекс? Кусок льда? Там должен быть огонь!

Олеся сначала даже плакала по ночам, собираясь поутру уехать домой. И уехала бы, если бы не желание поработать со стеклом: Лео договорился, и в понедельник она должна была отправиться к мастеру Рамосу в Вимбоди-и-Поблет. «Ладно, потерплю до понедельника!» – решила Олеся, а через пару дней втянулась.

– Вот, вот! – кричала Лу. – Я знала, что в тебе полно страсти! Перестань стесняться того, что ты женщина.

В один из вечеров они засиделись допоздна за бутылкой вина, и Олеся неожиданно рассказала Лусии о своих отношениях с Артёмом – та ахала и переживала. Потом задумчиво сказала:

– Любовь… Это трудно, да. Fall in love… Это неправильно, ты знаешь? Человек со зрелой душой поднимается в любви, а не падает в нее. Только незрелые души падают в любовь, как в пропасть. Ты влюбилась – и тебя больше нет, ты вся растворилась в своем мужчине. Это неправильно! Значит, у тебя нет цельности, нет стержня внутри. Зрелая душа дарит любовь, ничего не требуя взамен – с благодарностью, что другой ее принял. Двое по-настоящему любящих помогают друг другу стать свободнее. И это прекрасно! Незрелые души, падая в любовь, создают тюрьму – для себя и для другого.

– А как быть, если один любит зрелой любовью, а другой создает тюрьму? Если один человек зависит от другого?

– Или отказаться от этих отношений, или бороться! Помочь другому освободиться. Знаешь, бывает так, что в душе просто нет места для любви. Ведь любовь живет внутри, а не приходит извне. Но ей трудно пробиться через весь тот хлам, что мы собираем в душе: разочарования, страхи, обиды, утраты. И ты как бабочка в коконе! Чтобы расправить крылья, надо освободить место, понимаешь? Ты очищаешь душу – разбираешь, как захламленную кладовку. И на свободе начинаешь познавать себя, залечивать раны. Потом приходит любовь. Рождается из твоей души. Ты любишь не потому, что тебе самой любви не хватает, а от избытка любви. Понимаешь? Ты должна быть переполнена любовью, как сосуд – пусть льется через край. Такой любовью ты должна любить и себя, и весь мир.

– А как этому научиться?

– Очень просто. Начни наслаждаться жизнью! Утренним кофе, вечерним вином. Почувствуй его аромат, вкус, посмакуй. Выйди в сад, умойся росой с листьев эвкалипта, пропитай свою кожу ароматом мяты и чабреца. Подставь лицо южному ветру! Пойми, что ты часть этого мира, как ветер, дождь, мята и чабрец. Осознай, что ты – женщина. Почувствуй свое тело, услышь заключенную в тебе музыку. Живи танцуя. Ты прекрасна. В тебе заключена огромная сила. Ты можешь либо созидать миры, либо разрушать чужие жизни – вслед за своей. Что ты выберешь?

– Созидать!

– Правильно. Созидать. Приумножать радость и свет. Приумножать наслаждение. Так что завтра ты будешь наслаждаться, позируя Лео. А он – рисуя тебя. Хочешь, я посижу с вами?

– Нет! То есть спасибо. Но не надо. Я должна сама.

Назавтра Олеся поднялась на подиум, помедлила и решительно отбросила шаль в сторону. Обнаженная, стояла она перед Лео – потом подняла руки и медленно повернулась, глядя на него с улыбкой через плечо.

– Замри! – воскликнул Лео. – Даже не дыши…

Лео рисовал три часа – Олеся только меняла позы. Наконец он отбросил мелок и сказал:

– Все. Устал.

– Я могу посмотреть?

– Конечно.

Олеся, обернувшись шалью, подошла и стала перебирать разноцветные листы бумаги с рисунками. Посмотрела и вспыхнула: это – я? Неужели это я? Лео глядел на нее с нежной улыбкой:

– Ну? Теперь ты видишь, как хороша? А какая Линия!

У Олеси даже слезы выступили на глазах – она, поддавшись порыву, крепко обняла Лео и поцеловала несколько раз:

– Спасибо вам, спасибо!

– Ладно, ладно. Это я тебе благодарен. Давно так не наслаждался жизнью.

Через день Олеся уехала в Вимбоди-и-Поблет, но вернуться ей пришлось раньше оговоренного срока – состояние Лео резко ухудшилось. Олеся примчалась в клинику, где он проходил внеочередной курс лечения, и ужаснулась: Лео выглядел совсем плохо. Она присела на край его постели, а Лео взял ее за руку и сказал:

– Малышка, это наш с тобой последний день.

– Как? Почему?

– Я не вернусь домой. Завтра я улетаю в Лондон. Пока есть силы.

– И что, мы больше не увидимся?

– Боюсь, что нет. Только не плачь, не рви мне душу.

– Я не буду, не буду, – всхлипнула Олеся.

– Вот и умница. Возьми-ка вон ту папку. Это документы для тебя. Я оформил дарственную на дом, так что он теперь твой – со всем содержимым. Там много ценных вещиц. В моей комнате в комоде папки с рисунками, старыми и последними. Десять штук я сложил отдельно – это лучшие.

– Лео… Я просто не знаю, что сказать…

– И не говори.

Олеся, как ни крепилась, все-таки заплакала, и Лео, вздохнув, привлек ее к себе и обнял:

– Что делать, дорогая. Что делать…

– Как я буду жить без вас?

– Ты справишься. Ты сильная девочка. Пообещай мне кое-что.

– Что? – спросила Олеся, подняв голову, а Лео очень серьезно сказал, глядя ей в глаза:

– Пообещай, что будешь верить в себя, радоваться жизни и не бояться любить.

– Я постараюсь.

– Скажи мне это. Полностью.

– Я постараюсь…

– Нет! Я обещаю…

– Я обещаю верить в себя, радоваться жизни и… не бояться любить. Спасибо!

– Не за что. Знаешь, я только под конец жизни понял одну простую вещь: лучше отдавать, чем брать. Всю жизнь я только и делал, что брал, ничего не отдавая взамен.

– Неправда! А ваша живопись?

– Ты думаешь? Мне это не приходило в голову…

– Лео, может, мне поехать с вами? Как вы справитесь один?

– Нет, дорогая, не надо. Все будет хорошо. Я не буду один – там мой сын. И еще у меня есть помощник, я его вызвал из Парижа. А тебе следует вернуться к мужу и попытаться склеить все, что вы разрушили. Ты согласна?

– Да.

– Сейчас ты знаешь, чего хочешь от жизни?

– Да, знаю. Лео, можно спросить, кто этот человек? В Лондоне? С кем вам так нужно повидаться?

– Что ж, ты вправе узнать. Это моя вторая жена, Миранда. Вторая жена и единственная, кого я любил по-настоящему. Только понял это слишком поздно. У меня было много женщин. Но она… Единственная, да. Иначе не скажешь.

– А что случилось? Почему вы расстались?

– Потому что я идиот. Изменил ей, она не простила. Несколько раз пытался вернуться, валялся в ногах. Нет, она не смогла. У нас есть сын.

– Это с ним вы общаетесь?

– Да. Миранда англичанка. Встретились мы в Лондоне, она актрисой была, и неплохой. Уехала со мной в Штаты, там у нее не сложилось. Замуж она больше так и не вышла. Вернулась в Англию, играла в театре, немного снималась. Сейчас она…

Лео закрыл глаза, и лицо его исказилось, словно от боли. Олеся сжала его руку:

– Вам плохо?

Лео покачал головой:

– Нет. Просто тяжело говорить об этом. У Миранды болезнь Альцгеймера. Она живет в специальном заведении. Я езжу к ней время от времени, но она… не узнает меня. Сына еще помнит.

– Боже мой…

– Да. Такая история. Ты не представляешь, как мне жаль! Если бы я мог вернуться назад…

– Plus-que-parfait, – пробормотала Олеся, но Лео задумался о своем и не услышал, потом усмехнулся:

– Знаешь, какая она была? Видела, у меня в кабинете стоит маленькая скульптурная группа – волки?

– Да. Из слоновой кости.

– Из моржовой. Это Миранда мне подарила. Мы с ней ездили на Аляску. Давно это было. Как ты понимаешь эту скульптуру?

– Волки хотят подраться, рычат…

– Да. Два волка-самца выясняют отношения, а самка спряталась под самца. Так?

– Ну да, она боится.

– Нет, она не боится. Она просто делает вид, что прячется. Волчица прекрасно знает, что ни один волк никогда не атакует волчицу. Поэтому она собой прикрывает горло своему самцу. Это самое уязвимое место. Миранда была как эта волчица. Она всегда… прикрывала. А я…

Олеся сделала вид, что не замечает его слез.

– Ладно, хватит разводить сырость, – сказал он, стараясь улыбаться. – Давай мы попрощаемся, малышка.

– А как я узнаю, что вы?..

– Я пришлю тебе смс, как только окажусь в Лондоне.

– Да, конечно. Только я имела в виду другое…

– А! Тебе сообщат, я уже распорядился. Мой сын тебе позвонит.

– Лео…

– Все, иди. И знай, что ты вторая женщина в моей жизни. После Миранды. Будь счастлива, дорогая!

На следующий день Лео улетел в Лондон, а через три дня умер. Его сын позвонил Олесе, и она, выразив соболезнования, спросила:

– А он успел повидаться с вашей матерью?

– Да, успел, – ответил сын.

– Как хорошо! Она… Она так и не узнала его?

– Нет, не узнала. В последнее время она и меня уже не узнавала.

Он немного помолчал и добавил:

– Мама умерла одновременно с Лео.

– Как? – воскликнула потрясенная Олеся.

– Вот так. Лео навестил маму, уехал. А утром… Медсестра зашла к ней, а мама уже не дышит. Так внезапно. Ничто не предвещало – никаких ухудшений не было. А потом позвонили из гостиницы, где остановился Лео. Так что хоронили их вместе.

– Боже мой…

Олеся повесила трубку и некоторое время сидела, растерянно глядя в пространство, – слезы текли по ее щекам, она их не замечала, вся во власти неимоверно сильного чувства: это было горе и одновременно восторг перед силой любви.

Глава 3

Долгий путь домой

Каждое утро Артём просыпался с мыслью: сегодня Олеся обязательно вернется. Нет, не возвращалась, только иногда присылала смс: «У меня все хорошо». Что ж, спасибо и за это. Артём похудел, стал раздражаться на каждую мелочь, уволил двоих официантов и одного повара, а хостес ушла сама, после того, как он на нее наорал: показалось, что строит ему глазки. Никто, ни одна женщина в мире не могла заменить ему Олесю! Как и следовало ожидать, Сержу осточертела вся эта волынка, и он сказал, что тоже хочет уйти. Надо было искать нового су-шефа вдобавок к официантам, повару и хостес, а Артём решительно ничем не мог заниматься. Не хотел.

– Послушай, возьми себя в руки. Так нельзя. Неужели на ней свет клином сошелся? – уговаривал Серж уже хорошо набравшегося Артёма. Ресторан закрылся, и они вдвоем сидели в кабинете.

– Сошелся! – пьяно кивнул Артём, доливая вина в бокал. – В смысле, свет клином. Свет в конце тоннеля. Это она.

– Так позвони ей сам.

– Нельзя.

– Да почему нельзя-то? Что за бред?

– Нельзя, и все. Она вернется. Обещала же.

– Хорошо, пусть вернется. И что она увидит? Ты посмотри на себя! Это ж не человек, а развалина.

– Да-а? – удивился Артём, пытаясь сфокусировать взгляд на своем отражении в зеркале. – И правда…

– Да будь ты мужиком! Бабы любят сильных, успешных. Кто мечтал о трех звездах Мишлена, а? Будешь так продолжать, ресторан вообще в забегаловку превратится.

– Шестнадцать, – прошептал Артём, подмигнув Сергею. – Только – тсс!

– Что – шестнадцать?

– Шестнадцать звезд! Я хочу. Как у этого… Ну, ты знаешь.

– Как у Гордона Рамзи[2], что ли? Ну, ты замахнулся! Он почти тридцать лет шел к своим звездам.

– Я лучше!

– Ну да. Но только твой Рамзи наверняка не пускал сопли из-за бабы.

– Ты тоже считаешь, что я тряпка?

Наутро Артём мучился от страшной головной боли. Не глядя на Сержа, он сказал:

– Короче: хочешь уволиться – ради бога. Твое право. Но только через неделю. Мне надо кое-куда съездить. Вернусь – можешь мотать.

– Если ты возьмешься за ум, я останусь. Прости, я вчера наговорил тебе лишнего!

– Ты все правильно сказал. Спасибо. Я знаю, чем тебе обязан.

– Так прибавь мне зарплату.

Артём наконец взглянул на Сержа – тот улыбался.

– Спасибо, брат!

– Ладно, давай чеши куда хотел. Но чтобы одна нога здесь, другая там.

На следующий день Артём улетел в Москву, куда еще ни разу не возвращался за эти четыре года. И если во Флоренции он действовал словно в забытьи, машинально, то теперь Артём четко понимал, зачем едет: яростное желание отомстить, возникшее у него после рассказа Олеси и словно законсервированное в подсознании, вышло наружу. Артём сознавал, что они с Олесей, переехав в Европу, пытались сбежать от своего прошлого, которое все-таки просочилось сквозь какую-то щель в их благополучную нынешнюю жизнь. Впрочем, не такой уж и благополучной она была, как оказалось.

Остановился Артём в гостинице – свою квартиру он сдавал «в пользу бедных», как выразился Кирилл Поляков: Катерина полтора года назад родила двойняшек, так что деньги за квартиру Артёма были им весьма кстати. Они, конечно, поупирались слегка, но потом с благодарностью согласились. Первым делом, даже не позвонив Поляковым, Артём поехал в «деревню Гадюкино» к Нике. Как и следовало ожидать, «Гадюкино» оказалось никакой не деревней, а вполне фешенебельным коттеджным поселком, в котором «имение» Заварзиных было еще и не самым обширным, а домик так просто даже скромным: всего-то два этажа! Артём захватил хорошего вина и приготовил роскошный ужин, выжив с кухни хозяйку, как она ни протестовала.

– Должен же я продемонстрировать свое мастерство!

На самом деле он, как всегда, ухватился за готовку, чтобы меньше волноваться: уж очень многое приходилось скрывать, рассказывая Нике с Мишей о своей жизни. Поэтому он старался больше спрашивать. Оказалось, что племянника Кузю его отец еще год назад забрал к себе в Штутгарт, и они все страшно скучают, особенно мама Ники.

– А где же они, твои родители? – спросил Артём. – Я думал, вы тут все вместе?

Оказалось, они как раз уехали навестить внука. Про Алину Артём и не заикался, а Ника не стала углубляться в подробности:

– Сейчас все нормально. Разное было, но мы справились. Живет сейчас с одним человеком. – Ника поморщилась. – Вполне приличный, но на двадцать с лишним лет ее старше, представляешь?

Артём сочувственно покивал. Разделывая курицу и обжаривая миндаль для Pollo en pepitoria[3], которое давным-давно обещал приготовить для Ники, Артём невольно вспоминал, как когда-то пек утренние блинчики – после первой и последней ночи, проведенной у Ники дома. Он и не подозревал, что Ника думает о том же: именно тогда она впервые осознала, насколько любит Артёма. И окончательно поняла, что у них нет будущего. О чем думал Миша, неизвестно, но пепитория ему понравилась. Артём переночевал у Заварзиных и на следующий день уехал, хотя Ника всячески уговаривала его остаться еще на денек. Когда прощались, Миша деликатно удалился, оставив их вдвоем, и они наконец взглянули друг другу в глаза.

– Ты изменился, – задумчиво сказала Ника. – Как-то повзрослел, что ли? Стал жёстче.

– А ты ни капельки!

– Ну да, конечно. Я вся седая.

– Тебе очень идет седина. Оттеняет синеву глаз. Прелестная маленькая женщина со взглядом ангела.

– Умеешь найти подход, да? – рассмеялась Ника, невольно покраснев от удовольствия.

– Никогда не умел, – вздохнул Артём и сел к ногам Ники, положив голову ей на колени:

– Пожелай мне удачи, пожалуйста.

– Я желаю тебе удачи! – сказала Ника и погладила его по голове. – Тём, скажи мне правду: у вас действительно все так хорошо, как ты рассказывал? Я же вижу – что-то не так. Какое-то тревожное ощущение.

– Да ничего особенного. Временные трудности. Вот с тобой было легко! И почему сейчас не получается, не понимаю.

– Может быть, потому что ты меня не так сильно любил?

У Артёма болезненно сжалось сердце: конечно, с Никой тоже все было по-настоящему, но… Каждый из них существовал сам по себе, в своей собственной отдельной жизни! А Олеся была у него внутри – вот тут, слева, где сердце. Артём чувствовал тянущую надсадную боль, мучительную и неотвязную, невольно ощущая себя кем-то вроде собаки: верный Хатико, поскуливающий на перроне в ожидании хозяйки. Только что хвостом не виляет. Артём поднял голову и увидел, как Ника на него смотрит, но она тут же улыбнулась:

– Тебе, наверное, пора.

– Можно я тебя поцелую?

Ника покраснела еще сильнее:

– Ну, если тебе не противно целовать старуху…

– Прекрати кокетничать. Никакая ты не старуха!

И поцеловал. А Ника, всхлипнув, прильнула к нему и так ответила на поцелуй, что сразу стало понятно: ничто не закончилось, не перегорело, не иссякло. У Артёма защипало в глазах, и он выдохнул – из самой глубины своей измученной души:

– Ты лучшее, что было у меня в жизни.

Когда соскучившийся Миша нашел Нику, она плакала, сидя с ногами в большом уютном плюшевом кресле, которое у них почему-то называлось слоном. Каждый норовил занять его первым: Миша обычно читал там бесконечные детективы, а Ника вязала очередную шаль, слушая какую-нибудь аудиокнигу.

– Ну вот, ревёт! – расстроился Миша. – Чего ты ревёшь-то? Все хорошо у твоего Артёма, и сам молодец.

– Ты не понимаешь. У него все плохо. Очень плохо!

Ника подхватилась и убежала, а Миша, тяжко вздохнув, уселся на ее место и открыл было недочитанный детектив, но задумался, рассеянно глядя в окно на уголок сада с последними отцветающими хризантемами. Сад был гордостью Ники – переехав в «Гадюкино», она неожиданно увлеклась садоводством, начав собирать редкие кустарники и цветы. Как ни странно, ей понравилась загородная жизнь. Ника нисколько не скучала по своей работе и московской суете – она с удовольствием «вила гнездо», обставляя купленный дом, полюбила готовить, а в столицу выбиралась лишь пару раз в месяц, чтобы повидаться с дочерью. Последней проблемой – если не считать выкрутасы Алины – были родители, которые никак не хотели расстаться со старой дачей и переехать в «Гадюкино», но Ника надеялась постепенно их уговорить. Ника старалась не вспоминать прошлое и наслаждаться настоящим: давно она не жила так спокойно и мирно. Они с Мишей заново узнавали друг друга: оба изменились, и оба искренне хотели сохранить отношения. Неожиданный визит Артёма, словно камень, брошенный в пруд, взволновал мирное течение их жизни. После переезда Артёма в Европу Ника почти не общалась ни с ним, ни с Олесей – им было некогда, а Ника… Как ни странно, она почувствовала облегчение. И вот теперь все прежние чувства ожили в ее душе. Поэтому и не читалось Мише, поэтому и притягивали его взгляд поникшие под сентябрьским дождем хризантемы.

– Миша! Иди чай пить! Я печеньки испекла.

Миша вздрогнул и уронил книгу.

– Иду…

Он прошел на кухню, где Ника уже накрыла стол к чаю – печенье было еще теплое.

– Когда ты успела? – удивился Миша. Не так уж и долго он разглядывал хризантемы, как ему казалось, а у нее печенье готово.

– У меня тесто было в холодильнике.

Ника подошла и обняла Мишу:

– Прости меня! Я не должна была…

– Ну что ты.

– Какой тебе чай заварить? С бергамотом?

– Послушай, я тут подумал… А не прогуляться ли нам с тобой в Европу? А то, похоже, мы слегка закисли в нашем «Гадюкине». Сашу с Курзиком навестим, к Тане съездим. Можем и к Артёму заехать. Как ты на это смотришь?

– Хорошая идея, мне нравится. Но к Артёму не поедем. Сейчас не время. Да и он нас вообще-то не приглашал. И у меня паспорт просрочен!

– У меня тоже. Пока мы с тобой раскачаемся, пока паспорта получим, визы оформим, может, у них все и наладится. Мы им из Рима позвоним, а там видно будет.

– И то правда.

Ника разлила чай и хотела сесть к столу, но Миша вдруг взял ее за руку и притянул к себе:

– У нас все хорошо?

– У нас все хорошо, – твердо ответила Ника, глядя ему в глаза.

– Я люблю тебя.

– Я знаю, дорогой. – И Ника наконец улыбнулась.

Вернувшись в гостиницу, Артём тут же влез в Интернет: он еще три года назад нашел в социальных сетях и Вовчика, и Коляна, и «Четвертого», завел себе аккаунты в «Одноклассниках» и «ВКонтакте» (прикинувшись на всякий случай девушкой) и сначала регулярно отслеживал жизнь этих подонков, но потом перестал – зачем? Только душу травить, все равно ничего предпринимать он не собирался. После встречи с Коляном он оживил своих виртуальных «девушек» и теперь знал все, чем подельники хвалились на своих страницах. Вспомнив хакерские навыки, Артём даже влез к обоим в почту. Вовчик женился пару лет назад, родилась дочь, а «Четвертый» вел жизнь холостяка. На следующий день он поехал в Медведково, где обитал «Четвертый». Поднялся на четырнадцатый этаж, позвонил, надеясь, что тот дома один. Еще раз позвонил – настырно и долго.

– Кто там?

– Сосед снизу. Открывай, давай. Какого черта ты там делаешь? У нас всю кухню залило!

Дверь отворилась, и Артём сразу шагнул в прихожую. Он помнил, что «Четвертый» должен быть высоким и темным, но не ожидал, что глаза у него точно как у Олеси – гречишные. Карие глаза с довольно длинными для мужика ресницами, черные вьющиеся волосы с заметной уже сединой, узкое бледное лицо. И сам он был, несмотря на высокий рост, какой-то узкий и довольно хлипкий с виду. Но красивый, как раздраженно отметил Артём. Как-то по-средневековому, изысканно красивый.

– Послушайте, вы кто? Я прекрасно знаю соседей снизу.

Артём со всего маху ударил «Четвертого» по его средневековому подбородку – тот клацнул зубами, ударился об стену и сполз на пол.

– Вот так-то лучше, – пробормотал Артём, запирая дверь. – А то – кто, кто. Конь в пальто.

Он быстро связал «Четвертому» руки и ноги пластиковыми наручниками-стяжками, заткнул рот кляпом из его же шарфа и отволок в комнату. Свалил на диван и огляделся, потом осторожно прошелся по квартире – никого. Вернулся в комнату. «Четвертый» очнулся и ухитрился сесть, но не дергался, лишь следил за Артёмом тревожным взглядом. Выглядел он на удивление спокойным, и Артёму это не понравилось. Он сел напротив и сказал, задумчиво глядя на пленника:

– Что-то ты не сильно испугался.

Тот кивнул и попытался что-то промычать сквозь шарф во рту.

– Поговорить хочешь?

Тот закивал.

– Ладно, только не ори.

Артём вынул кляп – «Четвертый» долго кашлял, потом хрипло сказал:

– Я все думал: как это будет? Ну, должно ж оно свершиться – возмездие. Всякое представлял. Ты же из-за нее пришел? Из-за той девочки? Рыженькой?

– Да.

– Дня не было, чтобы я про нее не вспоминал, веришь? Каждую ночь снилась! Что с ней стало, скажи! Она выжила?

Артём молчал.

– Не хочешь говорить… И правильно! Действительно, зачем мне знать. А Колян? Это твоих рук дело?

Артём не ответил – только пожал плечами и усмехнулся.

– Красивая смерть – во Флоренции! Он и не заслужил такой. Мы с Вовчиком были на похоронах. Все-таки дружили когда-то. Вроде как.

– Про остальных знаешь что-нибудь?

– Давно никого не видел. Да и не хотел вообще-то. Вовчик с ними иногда общался. Рассказывал, что Длинный вроде бы отсидел пару лет, недавно вышел. Я тогда сразу уехал, прямо ночью. Тачку поймал – и в Москву. Они боялись, что заложу их! Нашли меня потом в Москве, избили, стращали. Ну, убейте, говорю. Все равно мне жизни не будет. Так и вышло.

– Да ты вроде бы неплохо живешь.

– Что ты знаешь? Я спать перестал. Из депрессий не вылезаю. Да у меня за эти годы ни одной женщины не было! Хвастаюсь только перед мужиками, выдумываю всякую хрень, а сам к ним и подойти боюсь, к бабам. Словно прокаженный! Да я и есть прокаженный. А, надоело. Давай, делай что хотел. Только побыстрее. Я глаза закрою. Давай.

Артём встал, снял с «Четвертого» наручники и быстро вышел из квартиры. Нажал кнопку лифта и оглянулся: сначала было тихо, потом дверь резко распахнулась, и на площадку выскочил «Четвертый». Вид у него был совершенно безумный. Артём еще раз надавил кнопку лифта: черт, надо было пешком спуститься…

– Ты что? Уходишь? – страшным шепотом произнес «Четвертый», глядя на Артёма налитыми кровью глазами. – Уходишь, сволочь? А как же я? Ты что, передумал? Ты же убивать меня пришел – так убивай, мать твою!

– Да зачем тебя убивать? Ты и так мертв. Пусти!

Артём стряхнул с себя вцепившегося «Четвертого», оттолкнул его подальше и вскочил в лифт, который наконец подошел. Он и сам не знал, что его остановило: раскаяние «Четвертого»? Или то, что у него были Олесины – гречишные! – глаза…

Из Медведкова он сразу поехал к Вовчику. Позвонил. Дверь открыла жена – невысокая блондинка со строгим лицом, похожая на учительницу. Крашеная – с высоты своего роста Артём видел ее макушку с темными корнями волос.

– Могу я поговорить с Владимиром? – спросил Артём, любезно улыбнувшись. – Я его давний знакомый, проездом в Москве.

– Володя! – закричала блондинка, обернувшись в сторону комнат, и отступила, приглашая Артёма войти. – Володя, к тебе пришли.

Увидев Вовчика, Артём стиснул зубы, испытав мучительный приступ ненависти. Довольно высокий, худощавый, вполне симпатичный – Вовчик выглядел безобидным, хотя и не слишком смышленым. Он с интересом уставился на Артёма, потом чуть нахмурился:

– Простите, что-то не припоминаю. Мы знакомы?

– Нет, незнакомы.

– Но вы же сказали… Володя, кто это? – заволновалась жена.

Артём смотрел только на Вовчика, и тот вдруг напрягся и побледнел. В квартире было тепло, пахло кофе и яичницей, еще чем-то молочным. В соседней комнате работал телевизор – мультики, судя по звуку. Потом Артём услышал детский смех и женский голос. Ах да, у него же дочка! А это, наверное, бабушка.

– Послушайте, что вам надо? – встревоженно спросила жена.

– Мне надо привет передать. От Олеси Кивилёвой. Знаешь такую, Вовчик? Вижу, знаешь.

Вовчик дернулся, словно собираясь убежать, но остался стоять, только вжался в стену.

– Володя, что за Олеся?

– Да вы не волнуйтесь, это еще до вас было, – сказал Артём.

– Володь, может, полицию вызвать?

– А полицию надо было десять лет назад вызывать. Да, Вовчик? Ну что, сам жене расскажешь про Олесю Кивилёву или мне придется? Ну, ладно, я расскажу. Была у него девушка, Олеся. Жили вместе. Сколько вы прожили? Полгода? Год? А потом его друзья Олесю изнасиловали. У Коляна на даче. А сам Вовчик в это время спал в соседней комнате на диване. Неужели ты и правда спал, Вовчик? И не слышал, как она кричала? Как звала тебя?

– Подождите! – произнесла жена Вовчика, и Артём мельком на нее взглянул. – У Коляна? Вы говорите о Николае? Он что… тоже?

– Он первый к ней пристал. Потом еще трое.

– Господи… Володя, это правда?!

– Да правда, правда. Посмотрите на него! Он же сейчас обделается от страха. Чего ты испугался, Вовчик? Ты же спал, сволочь, пока пьяные мужики твою девочку насиловали. А потом, когда она чудом сбежала и пришла домой, ты ее выгнал. Избил и выгнал. Сказал: сама виновата, шлюха! Друзьям своим поганым поверил, а ей – нет. Что ж ты ни разу не поинтересовался, что с ней стало? Выжила ли она? А вдруг под поезд бросилась, а? Или таблеток наглоталась? Не знаешь? Не хочешь знать? Так чем ты лучше своих друзей?

Артём, уже плохо владея собой, шагнул к Вовчику и схватил того за грудки:

– Ты же у нее первым был, Вовчик! Ей девятнадцати еще не исполнилось! Только школу окончила! С тобой первым поцеловалась, с тобой первым легла! Ты ее невинной взял, сволочь! И что, ты на самом деле Коляну поверил? Что твоя Олеся, твое рыжее чудо, хрупкая и нежная девочка, приставала к пьяным мужикам? Говори, гад! Поверил?

– Нет, нет! – придушенно заголосил Вовчик. Он совершенно позеленел и еще сильнее вжался в стену. – Не поверил! Но они… они мне угрожали!

– Угрожали…

Артём вдруг чудовищно устал. Он отпустил Вовчика, который кулем съехал на пол, и сказал:

– Только ради твоей дочери, мразь, в живых тебя оставляю.

Выскочил из квартиры и побежал вниз по лестнице – его трясло. Жена Вовчика что-то кричала ему вслед, Артём не слушал, но она все-таки догнала его у самой двери:

– Подождите, постойте! Пожалуйста! Скажите, что с ней стало, с этой девочкой? Она выжила?

– А ты бы выжила? После такого? В девятнадцать лет?

– Я – точно нет.

Артём смотрел на запыхавшуюся блондинку, которая побежала за ним, как была – в халате и тапках. Ему было так больно, что темнело в глазах.

– Она выжила, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Выжила. Я ее муж.

– Я так и подумала почему-то…

Женщина села на грязные ступеньки и закрыла лицо руками. Артём, тяжело дыша, смотрел на нее. Он никак не мог вдохнуть полной грудью – воздух словно не доходил до легких, застревая в глотке. Он сглотнул еще раз, потом кашлянул и с трудом выговорил:

– Простите, что вам… пришлось пройти… через это. Вы-то уж точно… ни в чем не виноваты.

– Да какое это теперь имеет значение!

Женщина тяжело поднялась и медленно побрела вверх по лестнице, а Артём вывалился на улицу. Он задыхался и кашлял – горло сдавило так, что подумал: сейчас сдохну. Потом его вырвало. Артём шел, ничего не видя вокруг себя, и жадно хватал воздух, сотрясаясь от спазмов и рыданий – слез не было, одна горечь и боль. Очнулся на скамейке в каком-то сквере и огляделся, не понимая, почему так темно в полдень. Или уже ночь? Мысли у него путались. Почему такая тьма вокруг? «Потому что ты на темной стороне», – ответил ему внутренний голос, холодный и насмешливый. Ну конечно! На темной стороне! Артём зарычал и с силой ударил рукой по скамейке. К черту! Хватит. Просто встать и шагнуть на проезжую часть – под колеса. И все будет кончено. Никакой боли, никакой тоски… Ничего. Вечная тьма.

Он вздрогнул – что-то холодное и мокрое коснулось щеки, потом руки. Артём посмотрел и не поверил своим глазам: на сером рукаве куртки белели снежинки! Еще одна упала, огромная, пухлая. Он поднял голову – с темного неба крупными хлопьями валил снег. «Не может быть! – подумал Артём. – Этого просто не может быть. Только конец сентября». Но снег падал, невзирая на сентябрь, и его было так много, что на несколько минут все вокруг побелело: земля, трава, скамейки, крыши домов и машин, деревья. Совершенно потрясенный, Артём смотрел на падающие в лицо снежинки. Постепенно светлело: снеговая туча ушла, показалось солнце и невероятно синее для Москвы небо, по которому ветер гнал клочья облаков. И если бы не остатки снега на траве, все произошедшее вполне могло показаться сном.

– Что это значит? – спросил Артём неизвестно у кого. – Что все это значит, а? Что ты хочешь мне сказать?

– Нечего так орать, вот что я хочу сказать, – голос, раздавшийся из-за спины Артёма, звучал сварливо. Артём обернулся: пьяненький бомж в длинном пальто с оторванной полой стоял перед ним и грозил грязным пальцем. – Чего разорался? С Богом надо тихо разговаривать, он не глухой. Видишь, знамение послал. Снег! Разве ж когда такое бывало, чтобы в сентябре – снег?

– А о чем оно, это знамение?

– Дык кто ж знает. Вот поживем и увидим. А ты не ори! Ишь орет тут… Человек спит, а они орут…

– Ну ладно, прости. На вот тебе!

Артём сунул бомжу несколько бумажек, и тот, оживившись, поковылял дальше. Артём снова плюхнулся на скамейку и невольно рассмеялся: придумал тоже – темная сторона. Просто снеговая туча, и все. И тут зазвонил мобильник. Наверняка Ника, решил Артём, но это был Поляков. Черт, и как же он не подумал, что Ника обязательно позвонит Кириллу!

– Ты где? – не здороваясь, спросил Кирилл. – Только не ври, я знаю, что ты в Москве. Я на машине, заберу тебя. Куда мне подъехать?

– Сейчас, подожди. – Артём с усилием поднялся, перешел улицу, нашел табличку и прочел Кириллу адрес.

– Стой там. Я недалеко, минут через пятнадцать подъеду.

Подъехал он действительно очень быстро. Вылез из машины, подошел к Артёму, вгляделся в его бледное лицо:

– Что ты тут делал?

– У Вовчика был, – признался Артём.

– И как?

– А никак. Поговорили и разошлись. У него жена, ребенок.

– Значит, теперь вся его семья в курсе?

– Неважно. Они не станут возникать.

– Ты уверен?

– Да.

– А еще где был?

– У этого, как его… Ну, «Четвертый» который. Он раскаялся. Я ушел.

– Понятно. Это все?

– Да.

– А Колян?

– А ты не знаешь?

– Нет, я не слежу за ними. Так что с Коляном?

– Он мертв. Напился и выпал из окна отеля. Во Флоренции.

– Во Флоренции? Ничего себе! Это ты ему помог?

– Да.

– Черт тебя побери! Но почему? Ты же давно отказался от этой идеи, разве нет?

– Долго рассказывать. Так карта легла.

– И что, ты решил довести все до конца? За этим и приехал?

– Была такая мысль. Но… Сам видишь, ничего у меня не вышло.

Они долго молчали, глядя друг другу в глаза. Потом Кирилл вздохнул, шагнул к Артёму, и они обнялись. Поляков сказал:

– Вообще-то я страшно рад тебя видеть. Хотя ты и порядочный мерзавец, что не позвонил.

– Я тоже рад! – улыбнулся Артём. – Это Ника тебя навела?

– Она. Ну ладно, поехали к нам. Катерина заждалась.

По дороге Артём рассказал Кириллу про Коляна – тот только покачал головой:

– Нет, ты все-таки везунчик. Надо же, как гладко все прошло! Но везти не всегда будет, понимаешь? Дай мне слово, что не станешь лезть на рожон! Это я про Длинного и Шестерку. Если ты все-таки хочешь… Если мы хотим! А мы хотим?

– Да. Эти двое… Они главное зло.

– Согласен. Но нам надо подготовиться. Это тебе не одуванчики вроде Коляна и Вовчика. И без меня ты не справишься.

– Понимаю.

– Я тебе позвоню, когда буду готов.

– Хорошо.

Когда Артём оказался в знакомых местах, увидел Катерину и детишек, он совершенно размяк: ушло страшное напряжение, в котором он пребывал со дня приезда в Москву. Андрюша – бывший Зямба – уже был первоклассником и солидно поздоровался с Артёмом, а тот, вспомнив, как при первой встрече двухлетний малыш огрел его лопаткой, улыбнулся и протянул мальчику руку:

– Привет, Андрей Кириллович!

Близнецы сначала стеснялись, но потом вполне освоились, и Артём переживал, что не догадался привезти детям ни гостинцев, ни подарков. Катерина накрыла на стол, и Артём вдруг понял, что безумно проголодался: он так и накинулся на закуски – салат оливье, селедка под шубой, холодец…

– Учти, еще горячее будет! И шарлотка, – смеялась Катерина, а Кирилл веселился:

– Ты смотри, как он оголодал в своих Монте-Карлах! Одной фуа-грой небось питается!

Они немного выпили, расслабились, и Артём с неожиданным для себя воодушевлением принялся рассказывать Поляковым про житье в «Монте-Карлах», про ресторан, а потом они с Катериной каким-то образом оказались в соседней комнате наедине – Артём догадался, что это подстроил Кирилл. Артём с удовольствием рассматривал Катерину:

– Катюха, я ужасно рад тебя видеть! Можно обнять?

– Ну, давай, пока Поляков не видит! – рассмеялась Катерина и сама его обняла. Она была теплая, пышная, вкусно пахла яблоками с корицей, и Артём вдруг осознал, как сильно все это время ему не хватало женского тепла. «Олеся! Пропадаю ведь без тебя!» – подумал он и почувствовал, что сейчас заплачет. Артём хотел отстраниться, но Катерина не пустила. Она гладила его голову, вздрагивающие плечи и ничего не говорила. Артём наконец справился со слезами, и Катерина отвела руки. Он сел на диван, вытирая глаза руками, Катерина присела рядом и дала ему платок.

– Спасибо, – шмыгая носом, сказал Артём.

– Что, все так плохо? – осторожно спросила Катя.

Артём только кивнул.

– Что у вас с Олесей случилось?

– Мы решили пожить отдельно.

– И давно?

– Двенадцать дней, как она уехала.

– Сбежала, как всегда! Расскажешь?

Он замотал головой:

– Я не могу! Не могу.

– Ну ладно, ладно! Не переживай так! С Олеськой трудно, я знаю. Мы же, считай, всю жизнь вместе. Когда познакомились, ей шесть лет было, мне – девять. Она всегда такая – вечная девочка-«нет». Все поперек. У нее мать очень авторитарная, а отец полная размазня. Он добрый, но никакой. Олеська все время самоутверждалась, потому что мать уж очень ее гнобила: что ни сделает, все не так. Замухрышка, никчемушка, недоразумение! Постоянно обесценивала все, за что бы Олеська ни бралась. Она же два раза из дома сбегала! Не рассказывала тебе?

– Нет.

– Первый раз сбежала совсем маленькая. Не то в первом классе училась, не то во втором. Ты ее детские фотографии видел?

– Некоторые.

– Тогда представляешь, что это было: ручки-ножки как палочки, два рыжих хвостика, глазищи. Голосок тоненький, звонкий. Бабушка моя называла ее «наш бубенчик». И вот этот «бубенчик» приходит и говорит матери: «Я курила!» С вызовом, конечно, но и со страхом – мать и выпороть могла. А мать на нее посмотрела и захохотала. Уж очень смешно показалось. Олеся страшно обиделась: она-то думала, такое преступление совершила и сама призналась, а над ней смеются! Ну и сбежала из дома. Нашли, к счастью, быстро. А второй раз уже в классе седьмом, наверное. Тут уже серьезнее было, на второй день только нашлась. Из-за чего сбежала, так мне и не сказала. А сколько раз мы с ней ссорились, ты не представляешь! Она же самолюбивая, закомплексованная. Сейчас я понимаю: мы с Иркой и Пифагором ее подавляли – и читали больше, и знали. Семьи интеллигентные. А у нее – отец-алкаш, мать совсем простая. Вот Олеська и выпендривалась. Ей все казалось, что над ней смеются, – она и вела себя как клоун. Но чуть что: пых-пых, обиделась. У-у, как мы ругались иной раз! Только перья летели. Для нее же нападение – лучший вид защиты. И чем больше сама виновата, тем яростнее нападение. Мириться она не очень умела. Особенно из-за Вовчика мы ругались. Она и сама понимала, что не лучший выбор сделала, но… Упрямая, как не знаю кто! Но с другой стороны… Ты знаешь, мне кажется, это ей жизнь спасло. Она умела сопротивляться. И когда случилась та страшная история, Олеська на одном упрямстве выжила. Назло судьбе! Не сломалась. Она сильная. Но с ней трудно.

Артём долго молчал, потом тихо сказал:

– Я ее ударил.

– За что?

Он криво усмехнулся, потом все-таки выдавил:

– Она мне изменила.

– Вот дура! И правильно, что врезал!

– Нет, неправильно. Женщин бить нельзя. И потом, я сам виноват.

– Чем это?!

– Я мало ей внимания уделял. Работал много, уставал. А Олеся… В общем, ей было нужно больше, чем я мог дать.

– Понятно. Ох, горе с вами. Хочешь, я ей позвоню? Где она, кстати?

– В Испании. Нет, не звони. Мы сами разберемся.

– Она там… одна?

– Нет. Ладно, пора мне двигаться в сторону аэропорта. Спасибо! Мне легче стало, правда.

Катерина только вздохнула. Кирилл проводил Артёма до такси. Артём полез было в машину, но вдруг вернулся к Кириллу:

– Скажи, а ты… Тебе приходилось… убивать?

Кирилл некоторое время смотрел на Артёма, потом обнял его, очень крепко, и на ухо сказал:

– Да.

– По работе?

– Обойдемся без подробностей.

– И как ты живешь после этого?

– Молча.

– Понятно.

– Жалеешь о том, что сделал? Но ты ж понимаешь: не бывает, чтобы с сажей играть и рук не замарать. Или ты передумал?

– Нет, конечно.

– Ты уж определись, чтобы я зря время не тратил.

– Я не передумал.

На том они и распрощались. Прилетев в Милан, Артём снял номер в гостинице: спал чуть не сутки, бродил по городу, а потом его занесло в Миланский собор. Артём сел на скамейку в середине правого ряда и замер. Вокруг бродили туристы и служители Дуомо, раздавались звуки шагов и голоса, менялось освещение… Он все сидел, ни о чем не думая, ничего не желая, словно слившись с этими скамейками темного дерева, мозаичными полами и витражами, полными божественного света. Он ощущал собор как огромное живое существо, и если бы помнил притчу об Ионе в чреве кита, так о себе и подумал бы.

Вечером пришлось уйти. Артём еще немного постоял, разглядывая Дуомо, который в мягком вечернем свете казался ему космическим кораблем пришельцев, готовым взлететь, а потом потащился в отель. Он боялся ехать домой. Тоска по Олесе разъедала ему душу. Артём знал, что она не вернулась, иначе Серж ему бы тотчас позвонил. Знал, но надеялся, надеялся! Ему казалось, если еще потянуть время, Олеся вернется. Может, она как раз едет домой? Сколько, интересно, лететь от Мадрида до Монте-Карло? Или где она – в Барселоне? «Господи, и как только с этим справляется Ника?» – думал он. Ника, которая любит его до сих пор. Артёма так и подмывало спросить у Ники, все ли у них получалось в постели. Ему-то казалось, что было просто прекрасно, но кто ж их разберет, этих женщин? Олеся тоже ни разу не жаловалась, и вот вам – «суфле»! Он сознавал, что был с Никой более напорист, решителен и резок, но хрупкая Олеся, как ему казалось, сделана совсем из другого материала, чем Ника: даже не из стекла, а из тончайшей льдинки. Или действительно дело в том, что он не любил Нику так сильно?

Вернувшись домой, Артём взялся за ум: нанял хостес и официантов, назначил Сержа шеф-поваром, прибавив зарплату, а сам решил работать поваром. Артём почти не покидал ресторан, иногда даже ночевал там, стараясь не думать ни о чем, кроме работы. Несмотря на усталость, спал он плохо: то снилась Олеся, то проклятый Вовчик, то «Четвертый» с перекошенным лицом, а то и Длинный с Шестеркой – даже во сне Артём разрабатывал планы мести. Особенно часто повторялся сон про Шестерку – этот тип почему-то вызывал у Артёма наибольшее отвращение. Вот и сейчас Артём стонал и метался на постели: во сне он бежал по ночной улице небольшого поселка…

Фонари горели через раз, кое-где лаяли собаки, невдалеке прогрохотала электричка. Артём остановился около забора, за которым был дом Шестерки, и прислушался: ага, телевизор работает. Значит, дома. Тут что-то мягко ткнулось ему в ногу, и Артём подскочил от неожиданности, но тут же понял: это кот! Здоровенный котяра терся о его ноги и мурчал. Он присел к коту и погладил – тот замурлыкал еще громче и стал толкаться круглой головой в ладони и колени.

– Ну, ты и напугал меня, зараза! Нечем мне тебя угостить, нечем… Ладно, иди себе куда шел.

Но кот решил пойти с Артёмом и, когда тот вошел в калитку, потрусил за ним. Артём осторожно приблизился к дому, обошел, заглянул в окно: Шестерка развалился на диване и потягивал пиво. На полу лежала, свернувшись калачиком, мелкая собачонка. Артём в сопровождении кота прошел к крыльцу, огляделся – рядом стояла большая металлическая бочка. Он заглянул в нее, посветив фонариком: воды было чуть больше трети. Подумал. Покачал хлипкие перильца крыльца, нажал посильнее – и те треснули. Потом взял кота на руки, поднялся на крыльцо и попробовал дверь – она скрипнула и отворилась, тогда он быстро прикрыл – опять с чудовищным скрипом. Кот вдруг напрягся и зашипел, а с той стороны двери звонко залаяла собачка, прибежавшая на шум и почуявшая кота. Артём дал ей разъяриться как следует, с трудом удерживая вырывающегося кота, а потом резко распахнул дверь и выкинул кота в сад: «Прости, брат!» Пёсик с лаем ринулся за котом, а в прихожей вспыхнул свет и появился Шестерка:

– Что тут за хрень? Ты кто?

Артём возвышался на крыльце темным призраком – он был одет во все черное, да еще натянул на голову капюшон ветровки.

– Я от Длинного, – сказал он. – Выйди, разговор есть.

– Ну, чего надо? – Шестерка вышел на крыльцо. Он едва доставал визитеру до плеча и вообще был субтильного сложения, но хорохорился. Артём ударил его коленом в пах, а когда тот взвыл и согнулся от боли, схватил за пояс штанов и воротник, перекинул через поломанные перильца крыльца и сунул головой вниз в бочку. Тот задергался, засучил ногами, забулькал, но Артём тут же прыгнул к нему и придержал ноги, не давая возможности извернуться и вылезти. Когда Шестерка перестал трепыхаться и затих, Артём быстро повернулся и побежал к железной дороге. Сзади его нагонял товарняк, под гудок которого Артём и проснулся: это вопила сигнализация на автостоянке, расположенной недалеко от ресторана, – он опять заснул в кабинете на диване, как был, в одежде. Артём сел, посмотрел на часы – половина четвертого. «С сажей играть и рук не замарать?» – вспомнились вдруг слова Кирилла. «Руки-то отмыть можно, – подумал он. – А вот что с душой потом делать?»

Олеся вернулась, когда Артём совсем перестал ждать. Он резал зелень для говядины по-бургундски и прижал телефон плечом, продолжая орудовать ножом, но, услышав голос жены, замер:

– Олеся?!

– Я приеду завтра вечером.

Горло перехватило, Артём откашлялся, потом спросил:

– Когда ты прилетаешь? Я встречу тебя в аэропорту.

– Нет, не надо. Я доеду на такси. Занимайся своими делами. Я к ужину буду дома.

Ночь напролет Артём ходил как заведенный из комнаты в комнату, бродил по саду, плавал в бассейне, пил вино на балконе, а под утро там и заснул, сидя в кресле. Весь следующий день он старался держать себя в руках, но, похоже, получалось плохо, потому что Серж несколько раз подходил и, чуть нахмурившись, всматривался в Артёма, но ничего спросить так и не рискнул. Артём уже сто раз пожалел, что тогда, не сдержавшись, рассказал Сержу об измене Олеси, после чего их отношения еще больше ухудшились: Серж не скрывал своей неприязни, а Олеся не упускала возможности хоть как-то задеть Сержа. Когда Артём только набирал персонал, Олеся вдруг стала возражать против его кандидатуры, и Артём не мог понять почему: «Он же тебе понравился! В Москве, помнишь? И десерты он делает как бог». Но Олеся только пожала плечами и сказала: «Скользкий он какой-то, мне кажется. Но ты хозяин, ты и решай». Артём, конечно же, не смог скрыть от Сержа возвращение Олеси – тот выслушал новость с непроницаемым видом, а потом принес Артёму аккуратно запакованный десерт. Сам Артём хотел приготовить к ужину рыбу с овощами по-провански и как раз отбирал рыбину посимпатичнее.

– Что это? – спросил он, принимая от Сержа коробочку.

– Малиновый мильфей. Ей всегда нравился.

– Спасибо!

Артём поразился: какая предупредительность! В ответ на его удивленный взгляд Серж пожал плечами и ушел готовить крем-брюле с карамелью. А Артём направился домой. Он еще вчера узнал время прилета самолета и прикинул, когда лучше запекать рыбу. Нервничал так, что даже руки дрожали. Черт, наверное, надо было купить цветов? Но времени уже не было. Подъехало такси, и он вышел к машине. У Олеси оказалось несколько сумок и даже корзина:

– Это тебе! – сказала Олеся. Видно было, что она тоже волнуется. – Там масло оливковое, пряности и вино.

– А, херес! Хороший. А это что?

– Испанская мята! У нее запах немножко другой.

Оба чувствовали себя неловко: попытка поцеловаться не слишком удалась, и потом они все время отводили взгляды, рассматривая друг друга лишь исподтишка. Олеся отправилась к себе, а Артём вернулся на кухню. Он слегка успокоился – самый страшный момент позади. Они увидели друг друга, поговорили, даже ткнулись губами друг другу в щеки. Артём вздохнул. Почему-то он не чувствовал никакой радости, наоборот, на душе становилось все тоскливее. Он не успел толком рассмотреть Олесю – все такая же белокожая, все такая же рыжая, но… другая. Что-то в ней изменилось.

– Ммм, как вкусно пахнет, – наконец появилась Олеся: цветастый балахон, еще чуть влажные волосы…

– Садись, все готово.

Олеся набросилась на еду, а Артём не мог ничего проглотить. Он смотрел на жену. Ловко орудуя ножом и вилкой, то и дело отпивая из бокала с вином, она щебетала и щебетала, рассказывая про Испанию, но Артём, хотя и слышал, половины не понимал – Валенсия, Барселона, Гауди, Мадрид, Прадо, коррида, паэлья… На слове «паэлья» он встрепенулся:

– Ты научилась готовить паэлью?[4]

– Ага! Даже несколько разных: по-андалузски, по-валенсийски, с чоризо![5] Еще негро, с черным рисом! Хочешь, завтра тебе сделаю?

– Ну, сделай.

Они на секунду зацепились взглядами, но Артём тут же отвернулся.

– А, еще же десерт от Сержа, – вспомнил он.

– От Сержа? Надеюсь, без мышьяка? Да ладно, шучу! Вкусно. Передай ему мою благодарность.

Олеся еще что-то говорила, но Артём совсем перестал слушать: давившая его тоска просто не давала вздохнуть, и даже сердце закололо. Он не понимал, в чем дело: вот же она – Олеся, которую он так мучительно ждал! И где счастье? Где хотя бы простая радость? Очнулся он от внезапно наступившей тишины – Олеся молчала. Она сидела, опустив голову и прикусив губу, а руки, лежавшие на столе, мелко дрожали. Под взглядом Артёма Олеся все ниже опускала голову, и слеза уже побежала по щеке, и губы ее вздрогнули… Артём стиснул зубы, осознав, что ему хочется ее ударить, потом положил свою ладонь на вздрагивающую руку Олеси и сжал – очень сильно.

– Мне больно, – прошептала Олеся.

– Мне тоже.

Артём отпустил ее руку и принялся убирать со стола, а когда повернулся, оказалось, что Олеся стоит рядом и беспомощно смотрит на него.

– Ты устала. Отдыхай.

Она послушно кивнула, но не двинулась с места:

– Я хотела тебе кое-что сказать…

– Можно, не сейчас? Мне надо в ресторан.

– Это очень важно! Пожалуйста!

– Ну?

– Посмотри на меня! Артём!

Это стоило неимоверных усилий, но Артём посмотрел.

– Я хотела сказать, что все это время у меня никого не было. Никаких любовников. Я тебе не изменяла.

– Никого? Но как же? Разве ты… Ты же уезжала не одна!

– Да. Но это совсем другое. Я пыталась тебе еще тогда сказать, но не получилось. Да ты бы и не поверил, наверное.

– Я и сейчас не слишком верю.

Олеся вздохнула:

– Я уехала вместе с Леопольдом Ставицким. Это очень известный художник, ты можешь легко найти его в Интернете. Он старый человек. Почти на пятьдесят лет меня старше. Он умер неделю назад. Я могла бы сразу приехать, но мне надо было немножко побыть одной, понимаешь? Я звала его папа Лео. Он был мне как отец. Лео рисовал меня. Пастелью. До встречи со мной он не работал почти двенадцать лет. Сами пастели я не привезла, решила, пусть они там останутся, где написаны. Можем съездить – это теперь мой дом. Лео мне оставил. Но в планшете есть. Могу показать, хочешь?

– Хочу.

Олеся ушла за планшетом, а Артём сел: ноги не держали, столько сил у него ушло на этот короткий разговор. Голова кружилась: папа Лео, пастели, дом в Испании…

– Вот, смотри! Это не совсем пастель, скорее техника трех карандашей: уголь, мел и сангина. По цветной бумаге. Тут цветопередача плохая, а на самом деле бумага серая и голубая. Еще черная. А, и коричневая. Ну, ты видишь. А когда Лео на белой бумаге рисовал, то без мела обходился, угля с сангиной хватало. Сангина – это красный мел, минерал такой. Название от латинского слова «сангиус» – «кровь». Отсюда и сангвиник. Такой человек вспыльчивый, знаешь? Ему кровь в голову ударяет, он и…

Артём смотрел в планшет – ему самому кровь ударила в голову: это были очень откровенные рисунки! На некоторых Олеся слегка прикрыта драпировками, но на остальных… Он посмотрел на жену – она была совершенно спокойна.

– И ты будешь мне рассказывать, что не спала с ним?

– Да, не спала. Он пару раз обнял меня. По-отечески.

– По-отечески!

– А я его иногда целовала – в щеку. Это все, что было.

Артём еще раз пролистал картинки в планшете, теперь помедленнее – какая же Олеся красивая! И сексуальная.

– Тебя это возбуждало? – хрипло спросил он, не поднимая головы. Олеся не ответила, и тогда он решился взглянуть – щеки и уши у него горели. У Олеси было такое удивительное выражение лица, что Артём покраснел еще больше: нежность, сострадание… любовь? Она протянула руку и погладила его по голове, потом по щеке:

– Я думала о тебе, когда позировала. Но вообще это очень утомительное занятие.

Забрала планшет и ушла к себе. А Артём сбежал в ресторан.

– О! Что ты здесь делаешь? – удивился Серж. – Я думал, мы тебя неделю не увидим!

Артём отмолчался. Он споро расправлялся с заказами, но, что бы ни делал, перед глазами все стояли проклятые рисунки. Черт бы побрал этого художника! Как его – Ставинский? Несколько линий, а Олеся как живая! Артём закрывал глаза и еще лучше видел картинки, которые словно впечатались в сетчатку: обнаженная Олеся лежит навзничь… на боку… ничком… стоит у колонны… сидит вполоборота… спиной… подняв руки… Черт, черт, черт! Артём не выдержал и влез в Интернет, чтобы найти художника – Леопольд Ставицкий, американец польского происхождения. Родился… Ого! Действительно, старый. И умер совсем недавно. Разные информационные агентства, сайты и просто блогеры наперебой рассказывали о состоявшихся в Лондоне похоронах одного из величайших художников современности. Надо же! И этот гений рисовал Олесю? Его Олесю!

Из ресторана Артём ушел последним – боялся идти домой. Вдруг Олеся решила его дождаться, и опять придется смотреть на нее, говорить с ней. Он до сих пор чувствовал щекой ее мимолетное прикосновение. И помнил быстрый взгляд, который она бросила на его предплечье с татуировкой. Но Олеся, судя по всему, спала и на Артёма никак не покушалась, а утром ее уже не было, только записка на столе: «Я в мастерской». Артём вздохнул с облегчением, но и с невольным разочарованием. А в середине дня она позвонила:

– Можно, я приду пообедать?

– Конечно! Зачем ты спрашиваешь?

– Ну, вдруг у вас все занято.

– Ты хочешь чего-то особенного?

– Какое-нибудь мясо, пожалуйста! Еще греческий салат и безалкогольный мохито. И мороженое! Я переоденусь и приду.

Артём засуетился – идти-то тут десять минут, не больше. О том, что Олеся в зале, ему сказал Серж:

– Твоя здесь!

– Я в курсе.

– Ты выйдешь?

– Выйду я, не выйду – это мое дело! – вспылил Артём. – Что ты все лезешь в нашу жизнь? Мы сами справимся!

– Да ради бога.

И Серж с обиженным видом отошел. Артём снял фартук и, подхватив поднос, вышел к Олесе. Он не хотел оставаться, но не выдержал и присел к ней за столик. Олеся улыбнулась ему очень нежно, и Артём вдруг смутился.

– Как тебе мясо? – спросил он.

– Вкусно! Хочешь попробовать? – Олеся протянула ему кусочек на вилке, и Артём с серьезным видом посмаковал, потом сказал:

– Перцу переложил.

– Да ладно тебе. Пальчики оближешь! Хочешь мороженого? А то я погорячилась. Уже не лезет!

– Ну, давай…

Артём ел мороженое, не чувствуя никакого вкуса, а Олеся потихоньку потягивала мохито, поглядывая на Артёма и чуть улыбаясь:

– Знаешь, у меня столько идей! Лео со мной немножко позанимался рисунком. Ему было тяжело, уставал быстро. Но я и сама много рисовала. Потом он меня пристроил в одну мастерскую – я две недели была девочкой на побегушках. Вернее, девочкой на стекляшках. Но кое-чему научилась. Главное, я теперь знаю, чего хочу. Показать тебе? Я взяла планшет.

Артём взглянул на экран, перелистнул – это были цветы: яркие, необычные, сказочные.

– Это ты рисовала?

– Ага! И один даже сделала – там, в конце, фотка.

– Сама сделала? Здорово! Очень красиво! В стекле это еще лучше смотрится.

– Правда, нравится? Ура! Знаешь, что я придумала? Конечно, сначала я руку набью. А потом будем продавать. Я посмотрела: можно витрины прямо в окнах ресторана устроить, это несложно. Если ты не против! Ты не против? Представляешь, как будет солнце играть в цветном стекле? А можно и в баре стойку сделать. И прейскурант прикладывать к меню. И еще можно десерты подавать в моем авторском стекле. У Сержа такие изысканные десерты! А я постараюсь сделать вазочки под стать. И клиент сможет эти вазочки забирать себе.

– Но это же будет дорого, наверное?

– А скидка? Смотри: например, десерт стоит двадцать евро… Условно! И вазочка двадцать евро. Сорок евро, если по отдельности. А если десерт в вазочке, то это будет стоить тридцать евро! Понимаешь?

– И в чем выгода для нас?

– Тём, да кто ж знает, сколько на самом деле вазочка стоит? Я же буду цену устанавливать! Может, ей красная цена пять евро.

– Ловко!

– А еще я хочу мастер-классы устраивать. Не сразу, конечно. Надо опыт наработать. И помощник понадобится. Придется подумать, как клиенты смогут в мастерскую проходить. Представляешь, у них на глазах будет рождаться стеклянный цветок! Или что-нибудь другое, что закажут. И они обязательно придут на следующий день за заказом и наверняка зайдут в ресторан. Прямая выгода. Расписание сеансов тоже можно к меню прилагать.

– Интересно.

Артём с изумлением смотрел на Олесю: щеки у нее раскраснелись, глаза сияли – давно он не видел ее такой воодушевленной. Впрочем, он просто давно ее не видел. И Артём снова помрачнел.

– А я еще одну штуку придумала! Но это уже по твоей части. Открытая кухня. Помнишь, мы были в японском ресторанчике, и повара готовили прямо перед посетителями? Почему бы у вас так не сделать?

– Да я сам думал об этом.

– Ой, правда?

– Подбивал Сержа, но он что-то не хочет.

– Я тебя имела в виду.

– Меня?

– Ну да. Понимаешь, у Сержа, конечно, десерты – произведения искусства, но он сам такой скучный. – Олеся понизила голос, словно Серж мог ее услышать из кухни. – Он все профессионально делает, но без огонька. А ты артистичный. Ты готовишь, словно танцуешь.

– Я?

– Да. И руки у тебя красивые. Я всегда любовалась, когда ты готовил.

Впервые после возвращения Олеси они смотрели в глаза друг другу. Долго. А потом мимо прошел официант и разрушил чары.

– Ладно, я пошла к станку. Спасибо, все было безумно вкусно!

Олеся легко поднялась, поцеловала Артёма и убежала. А он еще посидел, бессмысленно улыбаясь, а потом вернулся на кухню и подошел к Сержу:

– Прости, что рявкнул на тебя. Но ты ж понимаешь: я сильно нервничаю. Вот и сорвался.

– Да ладно, ты прав, – сказал, не оборачиваясь, Серж. – Вечно я лезу не в свое дело. Извини.

Артём честно хотел дотянуть до конца смены, но не выдержал и сбежал через пару часов. Олеси в доме не было, и он направился в мастерскую: она работала с горелкой. Артём долго стоял в дверях и наблюдал, чувствуя, как уходят, словно сгорая в огне горелки, злость, отчуждение и обида. Олеся была в рабочем фартуке и защитных очках, а волосы прикрыла кепкой – козырьком назад. Наконец она выключила горелку и поставила готовую вазочку в опечек для остывания. Потом сняла очки и фартук, повернулась, увидела Артёма – ее лицо расцвело улыбкой, и Артём тоже заулыбался. Олеся со всех ног побежала к нему и повисла на шее, обхватив руками и ногами. Они так крепко обнялись, словно умерли. А потом воскресли.

– Что у тебя на столе? – хрипло спросил Артём, целуя Олесю.

– На каком столе? – с трудом выговорила Олеся.

– Там стол! На нем какие-то штуки. Они важные?

– Здесь нет ничего важнее нас с тобой!

Артём смахнул со стола разные «штуки», которые с грохотом попадали на пол – кое-что, кажется, даже разбилось. Подумав, что стол холодный и грязный, Артём спустил Олесю на пол, стянул с себя рубашку и постелил на металлическую столешницу, а когда обернулся к Олесе, оказалось, что она уже сбросила всю одежду. Олеся схватилась за ремень его джинсов, расстегивая…

– Подожди, я сам.

Но она не слушала – путаясь руками, они кое-как избавили Артёма от джинсов, он подхватил Олесю и посадил на стол. Артёму казалось, что внутри у него тоже все рушится с грохотом, а кое-что даже разбивается вдребезги. Они с Олесей словно пробивались друг к другу сквозь горную породу или ледяную стену – наконец пробились и замерли, сжимая друг друга в объятиях и задыхаясь.

– Сейчас умру, как пить хочу, – простонала Олеся. – Ты можешь принести?

– Попробую!

Артём, еле передвигая ноги, дополз до холодильника и сразу выпил полбутылки минералки, захватил еще одну и вернулся к Олесе, которая лежала на столе, раскинув руки.

– Ну что ж ты улеглась, дуреха! Стол грязный.

– Да ладно! Дай!

Олеся села и жадно припала к бутылке, а Артём в это время отряхивал ей спину, ворча:

– Ну вот, вся теперь в каких-то какашках…

– Сам ты какашка.

– Ах так!

И Артём плеснул ей на спину остатком минералки – Олеся завизжала и хотела тоже облить Артёма водой, но он схватил ее в охапку и потащил к бассейну: скинул в воду, а потом прыгнул сам. Он довольно долго валяли дурака в бассейне, а когда вылезли, Артём поднял Олесю на руки, чтобы отнести в дом:

– А то ножки запачкаешь!

– Ножки… Господи, это невыносимо. – Олеся заплакала и изо всех сил обняла Артёма: – Прости меня, милый! Прости! За все!

– Тебя так долго не было!

– Тридцать семь дней и пятнадцать часов.

– Ты тоже считала?!

– Да. Я скучала. Очень!

– Одно горе с нами, да?

– И не говори.

– Может, сходим в ресторан? – спросил Артём, когда они наконец добрались до дома и оделись. – А то я зверски проголодался.

– Я тебя сейчас покормлю! Паэлья – ты забыл?

– Когда же ты успела?

– А я прямо с утра поехала на рынок, все купила. Потом поработала немножко. А готовить стала, когда из ресторана вернулась. Потом опять в мастерскую пошла. Паэлья, наверное, еще теплая. Разогревать ведь неправильно?

– Мы не ортодоксы, можем и разогреть. Все равно паэлью положено на обед есть, а не на ужин. Ты какую делала?

– Валенсиана! Я ж в Валенсии была. Только ты не очень ругай, если не получилась, ладно?

– Паэлья не может не получиться. Какой рис ты взяла?

– Каласпарра бомба!

– Правильно.

– У меня там цыпленок, улитки, бобы, зелень, помидоры. Пряности всякие. А, еще шафран!

Олеся взволнованно смотрела, как Артём с серьезным видом пробует ее паэлью – он удивленно поднял брови:

– А что, вкусно.

– Ура!

– Смотри-ка, ты скоро меня затмишь.

– Это вряд ли.

Артём давно не был так счастлив: Олеся, любимая, родная, теплая, ласковая, как котенок, смотрела на него с нежной улыбкой, ходила за ним хвостиком, то и дело прижималась, обнимала и целовала. Он совсем растаял и чуть не плакал от умиления. Спать они улеглись вместе. Артём медленно гладил ее спину – и там, где «крылышки», и там, где «хвостик», а Олеся дышала ему в бок и улыбалась, Артём чувствовал это, даже не глядя. Потом она провела рукой по плечу Артёма – до локтя, и обвела пальцем татуировку:

– Я боялась, что ты добавишь сюда черепов.

– Не добавил, как видишь.

– Не надо было или не стал?

– Не надо было. Я пытался, но… В общем, не смог. У Вовчика ребенок, а тот, Четвертый… Он раскаялся.

– Раскаялся? Надо же! Как хорошо, что ты не смог. Хотя я поняла, что все-таки хотела этого. Но не твоими руками. А чтобы как-нибудь само! Потому что очень переживала за тебя, понимаешь? Вдруг ты сам при этом пострадаешь, вдруг тебя вычислят и посадят! И что я тогда буду делать? И больше всего боялась, что ты сломаешься после этого. Но я вижу: ты не сломался. Несмотря на Коляна. Ты стал другим, но…

– И каким же?

– Ты всегда был очень сильным, но это была сила добрая, мягкая. А теперь… Ты стал более жестким и… опасным. Я это вижу. Но мне нравится.

– Значит, я больше не суф…

Олеся зажала ему рот и воскликнула:

– Если ты еще хоть раз произнесешь слово «суфле», я откушу тебе нос!

Артём смотрел на Олесю и думал: «Хорошо, что она не спросила про остальных!» Он не был уверен, что способен убедительно соврать и скрыть их с Кириллом планы, от которых не собирался отказываться. Надо было как-то перевести разговор.

– Ладно, откровенность за откровенность, – сказал он, помолчав. – Вот ты говоришь, я изменился. Но понимаешь, какая штука – я был таким всегда. Сколько себя помню. Правда, это меня вовсе не радует. Возможно, это последствия жизни рядом с извергом Поздняковым, не знаю. Я тебе не стал рассказывать – не хотел, чтобы ты меня боялась. В школе я все время дрался. Маленький был, слабый, но даже старшеклассники избегали со мной связываться, в такое исступление я впадал. Потом повзрослел, физически окреп, научился сдерживаться. Но иногда… прорывало. Один раз ехали куда-то с мамой – я еще в школе учился. Прохожий толкнул ее и нахамил вместо того, чтобы извиниться. В общем, если бы не мама… Она была просто в ужасе. А помнишь, я рассказывал, что чуть не женился?

– Помню. Невеста тебя бросила, когда твоя мама заболела.

– Не совсем так. Мы с ней были на вечеринке, и там один из парней ударил свою девушку.

– И ты?!

– И я его избил. Нос сломал и ребро. Как-то удалось замять это дело, но невеста меня оставила. Сказала, ей такой зверь не нужен. Ну вот, теперь ты знаешь.

– Да-а… Ты страшный человек, оказывается! – воскликнула Олеся, которая вовсе не выглядела испуганной.

– Но мне это очень дорого обходится, – вздохнул Артём. – Все эти драки, вспышки ярости. Каждый раз я страшно переживаю, понимаешь? Когда накатывает, это словно не я. Потом так мучительно стыдно! Когда я тебя ударил…

– Давай забудем об этом!

– Ты очень рисковала, понимаешь? Я чудом удержался от…

– Но удержался же! Я все поняла. Больше никогда не стану тебя доводить.

– Да уж, пожалуйста.

– Но подразнить-то можно?

– Можно! Я уже понял, что тебя это заводит. Любишь, когда погорячее, да? Жесткий секс? Но я так не могу. Не всегда могу. Я слишком трепетно к тебе отношусь. Зря, наверное. Но иначе у меня не выходит. И то, что тебе нравится… Я сам не умею вызвать у себя такое состояние. Это как вспышка ярости! Только спонтанно получается. А если я сознательно пытаюсь… Мне потом не по себе.

– Даже если мне это нравится? Тёмочка… Я совсем не такая хрупкая! Сегодня же все получилось просто замечательно!

– Мы давно не виделись. А вдруг мы привыкнем и опять перестанет получаться?

– Ну-у, мы что-нибудь придумаем! Если вдруг станет пресно, мы добавим перчика.

– Как?

– Допустим, я уеду куда-нибудь на пару недель.

– Одна? Или…

– А ты не будешь знать. В этом и фишка.

– Ах вот как?

– Но ты же сам мне разрешил.

– Так это когда было!

– А теперь передумал? – глаза у Олеси были хитрые, и Артём никак не мог понять, шутит она или говорит серьезно. Но она рассмеялась, и Артём вздохнул с облегчением.

– Я просто тебя дразню! Ты такой милый, когда заводишься.

Потом Олеся придвинулась совсем близко, погладила Артёма по щеке, поцеловала и, глядя ему в глаза, заговорила – очень торжественно, словно клятву произносила:

– Я тебя люблю. Я буду с тобой. Не потому, что не могу жить без тебя – я поняла, что могу, а потому, что хочу быть с тобой. Поверь мне. Если я уйду, то ненадолго. И обязательно вернусь. Потому что ты вот здесь – у меня в сердце. И потому, что на самом деле ты меня никогда не держал. Никогда! Хотя и страдал. Я это ценю. И постараюсь больше не причинять тебе боли. Ты простил меня? В своем сердце? Совсем простил?

– Да. А ты меня?

– Да! Давай мы снова перезагрузимся? Помнишь, как тогда? Начнем с чистого листа. Забудем все, что было. Примем по умолчанию, что любим друг друга. И доверяем.

– Я согласен, – чуть помолчав, сказал Артём.

Они не спали почти всю ночь – не могли оторваться друг от друга, не могли наговориться.

– Я так боялась возвращаться, – шептала Олеся. – Думала: приеду, а у тебя тут уже кто-то есть.

– Ну-у…

– Не рассказывай. После того как я с тобой поступила, ты имел полное право!

– Нет, не имел. Мне никто не нужен, кроме тебя. Олесь, скажи… У тебя с ним действительно ничего не было? С Леопольдом?

– Тёмочка! Конечно, не было. Да он бы и не смог. Лео был такой слабый, быстро уставал, а эти лекарства, что он принимал… Понимаешь?

– Он стал импотентом?

– Да.

– А если бы он мог, ты бы…

– Ой, как хочется тебя стукнуть, сил нет! Он бы, ты бы! Тём, Лео мне в деды годился, ты сам подумай, стала бы я или нет.

– Ну ладно, ладно, прости. Я тебе верю! Знаешь, я понял, что слишком много взял на себя, понимаешь? И владелец, и повар, и шеф, и администратор. Боялся хоть одну ниточку из рук выпустить! А в результате выпустил из рук… тебя. Я решил, что больше не буду так надрываться. Шеф-повар теперь Серж – он сопротивлялся, конечно, но я настоял. Я взял нового администратора. А я останусь просто поваром, и то не на полную смену. Буду делать только то, что мне действительно нравится, раз я хозяин. Правильно?

– Это ты хорошо придумал. Я тоже решила, что буду тебе помогать. Я раньше не понимала, что для тебя значит ресторан и вообще эта работа. Мне казалось: повар – как-то слишком просто и скучно. Но я поняла: это тоже творчество! И оно приносит радость людям. И я хочу делить с тобой эту радость. Все делить с тобой, не только радость – заботы, печали, всё! Раньше я цеплялась за тебя, как… не знаю… как вьюнок какой-нибудь! А теперь хочу быть деревом – расти рядом с тобой.

Артём рассмеялся и поцеловал Олесю:

– Ты мое чудо! Журавлик…

– Вот! Это даже лучше, чем сравнение с деревом. Потому что дерево посадили, оно и растет, а птица может лететь куда хочет. И я хочу лететь рядом с тобой! Я хочу засыпать рядом и просыпаться, хочу, чтобы мы обнимались и целовались просто так, от нежности. Чтобы вместе плавали в бассейне и готовили еду, танцевали… Мы же сто лет не танцевали! Представляешь, я теперь знаю сальсу и кизомбу! Получается, правда, не очень. Мы можем путешествовать. Пожить в Испании. В Москву съездить! Я так соскучилась! Интересно, как они все? Катерине я звонила, а вот про Наполеона и Пифагора ничего не знаю. Позор на мою голову. Друг называется. И мы с тобой ведь тоже друзья, правда? А не просто муж и жена? Это так важно – быть друзьями! Надо, чтобы мы разговаривали обо всем, слушали друг друга. И слышали. И пусть мы даже будем ссориться… Но не так ужасно, как раньше! Я постараюсь не быть такой стервой. Мне ужасно нравится, что ты, когда сердишься, называешь меня барбосиком. И даже барбосищем. Это так мило. Еще мне кажется, что мы должны делать какие-то внезапные вещи, чтобы не закиснуть. Вдруг ты, например, посреди дня пришел бы домой, чтобы заняться со мной любовью! Или уехал, а я бы скучала. Но ненадолго! Я хочу, чтобы у каждого из нас была своя собственная жизнь, интересная другому. И чтобы каждый делал жизнь другого больше, а не меньше, понимаешь? Дополнял ее. У тебя своя кухня, у меня своя, но нам обоим это интересно. Хочу, чтобы ты любовался мной, когда я делаю свои стекляшки, а я тобой, когда ты на кухне. Чтобы мы болели друг за друга, поддерживали. Чтобы мы менялись вместе. А еще я хочу… Артём?

Артём молчал. Олеся прислушалась к его дыханию и поняла: спит. Ну вот, она говорила такие важные, такие выстраданные слова, а он заснул. Она вздохнула, потом улыбнулась: ничего. Слова есть слова. Главное – поступки. А наговорить можно что угодно.

Эпилог

Полгода спустя, в один из прекрасных летних вечеров Олеся подъехала к ресторану на такси. Там многое изменилось: окна теперь переливались всеми цветами радуги, потому что на стеклянных полках красовались сделанные Олесей вазочки, цветы и шары, а в залах произошла перестановка для того, чтобы посетители могли наблюдать за работой двух главных поваров, Артёма и Сержа. Как раз сейчас Серж заканчивал приготовление сложного десерта, покрывая подготовленное пирожное глянцевой разноцветной глазурью. Оставалось только подождать, пока глазурь застынет, и украсить верх шоколадной стружкой. Серж критически оглядел свое творение, потом посмотрел в зал – за стеклом прямо напротив него стояла Олеся и беззвучно аплодировала. Серж церемонно поклонился, а спустя некоторое время вышел к ней:

– Приветствую, мадам! Вернулась?

– Здравствуй! А где мой муж?

– Артём уехал в Ниццу по делам. Сказал, что потом прямо домой.

– Ну вот, а я хотела сюрприз ему сделать. Думала, он тут. И такси отпустила… Ладно, сейчас посижу немножко и пойду. Ты не мог бы распорядиться, чтобы мне принесли что-нибудь попить? Соку, что ли. Только не очень холодного, ладно?

– Фруктовый коктейль, может быть? Или мохито?

– Да, только безалкогольный! И безо льда.

Серж сам вынес ей высокий стакан с соломинкой. Подал, постоял, потом присел напротив. Олеся вопросительно подняла брови:

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Да. – Серж поморщился от неловкости, но все-таки выговорил: – Ты знаешь, что Артём очень болезненно воспринимает твои отъезды? Почему ты так с ним поступаешь? Ты же все время куда-то исчезаешь. Он всю эту неделю места себе не находил. У тебя что – кто-то есть на стороне?

– Серж, тебе не кажется, что это не твое дело? – Олеся опустила ресницы, потягивая мохито.

– Почему, собственно, не мое? От этого зависит наше общее благополучие. Работа ресторана. Когда тебя нет, у нас… У Артёма все из рук валится.

– Так ты из-за ресторана переживаешь? – Олеся посмотрела Сержу в лицо. – А я-то думала…

– Что ты думала?

Серж вдруг страшно покраснел.

– А-а! Значит, я правильно думала. Это у тебя все из рук валится, да? Ты же влюблен в меня. Еще с Москвы. Думал, я не знаю? Влюблен и ревнуешь. Только странно, что не к Артёму. А к моим мифическим любовникам.

– С чего ты взяла… Артём мой друг… Я никогда… – пробормотал Серж, опустив голову. Олеся отвернулась – выглядел он жалко.

– Послушай, ты же знаешь, что это безнадежно, правда? Я люблю Артёма. Один раз я совершила ошибку. Больше это не повторится.

– Один раз?

– Да.

– Но тогда… почему ты уезжаешь? Я думал…

– Я уезжаю, чтобы возвращаться. Ты не бойся, Артёму я не скажу. Можешь и дальше делать вид, что ненавидишь меня. Только не вздумай уволиться, хорошо?

Олеся ушла, а Серж сидел, растерянно глядя ей вслед. Дома Артёма не обнаружилось, и Олеся направилась в мастерскую – и точно, муж был там. Артём сидел в кресле и разглядывал одну из ее стеклянных безделушек. Олеся постояла, с улыбкой глядя на него, потом сказала:

– Вот ты где!

– Приехала! Ура! – закричал Артём, и Олеся, подойдя, села к нему на колени.

– Как ты тут без меня?

– Нормально. Ника звонила. Представляешь, они с Мишей в Риме. Я пригласил их к нам в гости – ты же не против?

– Я рада. Сто лет не виделись.

– С ними Курзик приедет, ничего?

– Хорошо. Он забавный.

– Ага, мой соперник! Обещал отбить тебя. Еще до нашей свадьбы.

– А-а, волнуешься? Тебе полезно.

– Вот еще. А ты? Как все прошло?

– Очень хорошо! Я пообщалась с редактором журнала Interni, они напишут о нас. Им понравились интерьеры ресторана. Через пару дней приедет репортер и фотограф. А то все только про кухню пишут! Вы с Сержем, конечно, два кулинарных гения, но обстановка ресторана тоже важна, правда? Еще я договорилась с одним магазином в Ницце – возьмут партию моих стекляшек на реализацию. Да, планируется выставка в Париже. Надо будет подумать, что туда отправить. Но это всё не главное. У меня такая новость! Я была у врача и…

Олеся прошептала несколько слов на ухо Артёму – он даже подскочил:

– Что? Ты беременна?

Они долго сидели обнявшись и пытались представить свою будущую жизнь. Ребенок! Каким он получится, интересно?

– Ты кого больше хочешь – мальчика или девочку? – спросила Олеся.

– Мне все равно. Но если будет девочка, давай назовем ее Ксенией?

– Как твою маму? Конечно! Мне нравится Ксения – Ксюша, Ксеничка. Так мило!

– А если мальчик? Тогда Леопольдом, да?

– А может, Кузьмой? – улыбнулась Олеся. – Но я бы предпочла Артёма.

– Одного Артёма на семью вполне достаточно, я думаю. Ну что, пойдем, отметим это дело? Хочешь, в ресторан сходим? Все-таки праздник!

– Давай. Ты позвони своим, пусть нам чего-нибудь вкусненького приготовят, а я пока наряжусь, да?

Олеся побежала к дому, Артём достал мобильник, но не успел набрать номер Сержа, как телефон сам звякнул – Кирилл Поляков прислал сообщение: «Позвони мне». Артём некоторое время мрачно смотрел на экран и думал: «Почему именно сейчас? Когда мы с Олесей так счастливы? Может, не читать? Но сам же настаивал!» Чувствуя предательскую дрожь в коленках, Артём вздохнул и набрал номер Полякова:

– Ну что?

– Наши с тобой друзья отбыли в мир иной. Все трое. Без Вовчика.

– Как?

– А ты не знал?

– Откуда?

– Ну, мало ли. Вдруг опять обошелся без меня?

– А может, это ты обошелся без меня?

– Нет, это не я.

– А кто тогда? Как это случилось?

– Длинного прирезали в собственной постели. Коллеги считают, что это разборки наркоторговцев: у него тайник в полу взломан, там колеса были и порошок. А Шестерка утонул.

– Утонул? – изумился Артём, вспомнив свой сон. – В бочке?

– В какой еще бочке? В речке, спьяну. Там воды-то по колено, но ему хватило. Шел через мостик, а тот хлипкий. Прислонился к перильцам, они обломились, он и свалился.

– Перильца обломились…

– Ну да. А «Четвертый» покончил с собой.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Не знаю. Все очень правдоподобно. Но…

– Что?

– Дело в том, что все случилось почти одновременно. В ночь на пятницу убили Длинного – нашли его утром, сосед за чем-то зашел. Вечером в субботу обнаружили труп Шестерки – эксперт сказал, что он сутки в воде пробыл. А «Четвертый» сиганул в окно в воскресенье. В пять утра.

– Так может, это он?

– Все может быть. Я с Вовчиком побеседовал. Он сказал, что «Четвертый» к нему приходил – как раз после твоего визита. Спрашивал про Длинного и Шестерку. Так что вполне вероятно, что и он. А Вовчик, кстати, развелся! Вернее, жена его выгнала. В общем, на нашей улице праздник.

– А когда это произошло-то?

– Да говорю же, в эти выходные! Вчера я получил сводку, стал смотреть, увидел «Четвертого», позвонил коллегам в область – на всякий случай, проверить, как Длинный с Шестеркой, а они, оказывается, тоже мертвы.

– Кирилл, но это точно не ты? Поклянись!

– Алло? Алло! А, черт… Не слышно ни хрена… Пока, брат! – прокричал Поляков и отключился.

– Пока…

Артём постоял, рассеянно глядя на мобильник, и нервно усмехаясь: надо же, а он-то ожидал совсем другого. Так кто же поработал за него? «Четвертый»? Или все-таки Кирилл? И хочет ли он на самом деле это знать? А если это и правда неимоверная цепь случайностей? Совпадение? И все они умерли именно так, как это и выглядит! Тогда… Что это означает для него, Артёма? Прощение? Оправдание? Освобождение! Артём вдруг рассмеялся, ощутив неимоверную легкость, даже взмахнул руками и подпрыгнул, словно пытался воспарить. Потом повернул к дому, набрал номер ресторана и стал на ходу заказывать торжественный ужин:

– Да, и обязательно малиновый мильфей на десерт!

А Кирилл в это время думал о том же самом: «Кто это сделал?» Ему не верилось, что «Четвертый»: уж слишком профессионально. Может, все-таки Артём с его неимоверным везением? Так ни до чего и не додумавшись, Кирилл вдруг недобро прищурился, вспомнив о последнем соучастнике, пусть и косвенном – о Вовчике. Полякову в голову пришла одна идея, и он хмыкнул: «А что? Пожалуй, надо так и сделать». Он встал и отправился к экспертам, напевая: «Все дело в том, что я Бэтмен!»

Примерно в то же самое время, когда Артём с Кириллом бились над разгадкой произошедшего, на паспортном контроле в Шереметьеве стоял ничем не примечательный мужчина лет сорока – среднего роста, худощавый, русоволосый, с простым и незапоминающимся лицом. Он улыбнулся суровому пограничнику, взял свой паспорт и бодро прошел на посадку. Оказавшись в салоне самолета, вылетающего во Франкфурт, мужчина нашел свое место у окна, сел, откинулся на спинку и закрыл глаза. Ну что ж, дело сделано. Как всегда – чисто, аккуратно и быстро. Расследование заняло куда больше времени. Этот заказ был одним из самых странных в богатой практике киллера, известного в Интерполе под кличкой Оборотень, – неуловимого и опасного. Во-первых, его не ограничили в сроках, а во-вторых, сразу выплатили всю сумму, а не аванс, как обычно. Он спросил у человека, который вышел с ним на связь (про себя Оборотень называл его Диспетчером):

– Почему весь платеж сразу?

– Потому что клиент умирает. Он понимает, что подготовка займет много времени – при таких исходных данных.

– При полном их отсутствии.

– Именно. Он сознает, что не доживет до финала – счет идет на дни. Мы выбрали вас, потому что наслышаны о вашей честности и скрупулезности. К тому же вы один из немногих, кто соглашается работать в России.

Действительно, исходных данных было – кот наплакал. Хотя Оборотень в реальной жизни фигурировал под разными именами (сейчас он, например, являлся Иоганном Шварцем, гражданином Германии) и свободно говорил на пяти языках, родным для него был именно русский, и он с удовольствием повторил про себя: «Кот наплакал!» Три жертвы, ни одного имени – только две клички: Длинный и Шестерка. Четвертый подельник – Николай – покончил с собой пару недель назад в одном из отелей Флоренции. По нему можно было выйти на остальных. Что ж, он и вышел, пусть и через полгода. Надо думать, его клиент доволен – там, на небесах. Оборотень удовлетворенно вздохнул и заказал у подошедшей стюардессы порцию виски.

А Вовчик неделю спустя обнаружил в своем почтовом ящике большой желтый конверт без марок и штемпелей, с единственной напечатанной надписью: адрес и получатель. Он нетерпеливо разорвал плотную бумагу и вытащил три черно-белые фотографии. Посмотрел, выронил фотографии и опустился прямо на грязные ступеньки, закрыв лицо руками. Но даже с закрытыми глазами он видел Длинного с перерезанной глоткой, распухшего от воды Шестерку и окровавленное тело «Четвертого». Он еще не знал, что такой конверт с фотографиями будет приходить к нему каждый год, где бы он ни был, подобно тому платку, который в романе Булгакова подавали безумной Фриде, удушившей собственного младенца.

1

Мильфей – mille feuille – тысяча лепестков. Пирожное, которое готовится из очень тонко раскатанного слоёного теста.

2

Гордон Джеймс Рамзи – знаменитый британский шеф– повар. Его рестораны удостоены 16 звёзд Мишлен в совокупности.

3

Pollo en pepitoria – курица под соусом пепитория. Готовится соус на основе бульона из птицы с добавлением вареных яичных желтков и миндаля.

4

Паэ́лья – национальное испанское (валенсийское) блюдо из риса, подкрашенного шафраном, с добавлением оливкового масла. Кроме этого в паэлью могут добавляться морепродукты, овощи, курица. Название происходит от латинского слова patella – «сковорода».

5

Чоризо – пикантная свиная колбаса с паприкой или острым перцем чили.

Content

Евгения Перова
Нет рецепта для любви

Часть первая Амнезия

Глава 1 Незнакомец в доме

Глава 2 На автопилоте

Часть вторая Ника

Глава 1 Развод и прочие неприятности

Глава 2 Красный амариллис

Глава 3 Сонечка

Часть третья Девочка-«нет»

Глава 1 Перемена участи

Глава 2 По минному полю

Часть четвертая До свадьбы заживет!

Глава 1 Ссоры и примирения

Глава 2 Между мраком и светом

Часть пятая Варежка на резинке

Глава 1 Измена

Глава 2 Испанский ветер

Глава 3 Долгий путь домой

Эпилог

1