Анна Коэн

#Лисье зеркало

© Анна Коэн, текст, 2018

© Shutterstock Inc., фотография на обложке, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

Анна Коэн – автор романа «Лисье зеркало», первой части трилогии.

#1. Замок-торт и фрейлины

Иногда, чтобы не попасться на глаза Гунниве, Луиза проводила целый день, слоняясь по коридорам и изысканным покоям. «Потеряться во дворце» было ее любимой игрой. На самом деле это было не так уж сложно, ведь он был огромным, особенно для тринадцатилетней девочки. Хотя раньше он казался ей и того больше. Дворец был очень похож на торт; так Луизе казалось, когда она только переехала сюда, лет в пять. Не на воздушный замок-торт из книжки с картинками, а на настоящий, какой однажды испекли на день рождения принцессы: обширный, но приземистый, крепостные стены из рыхло-шоколадного теста, а фигурная крыша выложена пряничками черепицы. Внутри были сливочные стены с прожилками золотых цветов и побегов, глазурь ярких фресок, бисквитные ковры и зефирный потолок с лепниной. Перед сном маленькая Лу воображала себя громадной великаншей и в мечтах съедала весь дворец большой ложкой.

Кроме обязательных уроков, занятий по музыке, этикету и рукоделию у Луизы не было никаких дел, ведь она была слишком мала, чтобы стать фрейлиной принцессы Агнесс, и слишком знатна, чтобы работать. Поэтому она была всего лишь тем, кем ее и отправили ко двору, – воспитанницей королевской семьи, дочерью герцога Спегельрафа и просто Луизой.

За все восемь с лишним лет, что она здесь провела, казалось, ее существование замечали только учителя, кухарки да фрейлины принцессы. Особенно Гуннива. О нет, она не дергала Лу за волосы и не била по щекам, как это иногда делали служанки в людской, фрекен была для этого слишком хорошо воспитана. Когда они были младше, та заманила Луизу на чердак, до смерти запугала историями о Кровавом Петере и убежала, бросив рыдающую девочку в темноте. Гуннива прозвала Луизу Луковицей – из-за плаксивости да рыжеватых, словно луковая шелуха, волос. Она же эти волосы однажды «случайно» опалила огнем свечи, и Лу позорно остригли. Теперь, поднявшись на ступеньку выше своей любимой игрушки, шестнадцатилетняя фрейлина не опускалась до детских шалостей: подай, принеси, стой неподвижно целый час, подержи, передай… Приказам не было конца, словно Луиза стала служанкой и не смела отказать.

Потому-то она и сидела сейчас в нише высокого окна за пыльной и тяжелой гобеленовой портьерой со сценами охоты и наблюдала осенний королевский парк. Высокое безоблачное небо и золотой пожар деревьев так отличны друг от друга, что больно смотреть. Посреди парка гранитной серой устрицей поблескивает фонтан. Он стоит особняком, листва кленов и дубов укрывает его, делая невидимым со стороны главных прогулочных дорожек. Здесь назначались свидания и разыгрывались сцены ревности всей придворной знати. Луизе больше всего нравилось наблюдать, как кто-то приходил первым и готовился произвести неизгладимое впечатление при встрече: дамы старались привести свои туалеты и прически в состояние «художественного беспорядка», взбивая волосы и раскладывая вуали на бордюре фонтана, на который можно было присесть только, как в дамское седло, бочком – из-за жестких корсажей и турнюров. Кавалеры же старались выглядеть холодно и отстраненно, копируя позу с какого-нибудь монаршего портрета или отгораживаясь книгой. И все они между собой были очень похожи, особенно с высоты Луизиного окна. Менялись лишь сезоны и платья, но смотреть было все равно интересно.

До сумерек оставалась еще пара часов, и площадка у фонтана пустовала, поэтому девочка следила за вальсирующим полетом редких пылинок в солнечных лучах, представляя, как она наконец наденет настоящее дамское платье с открытыми плечами, атласные туфли с золотыми бантиками, перчатки выше локтя и будет танцевать с военными, чья парадная форма так и блестит пуговицами да пряжками, а на фуражке – знак мертвой головы… Страшно романтично! И даже мерзкая Гуннива не испортит такой чудесный вечер. А пока она в этих девчоночьих платьях с широким кушаком и в гольфах просто посмешище. Будто все забыли, что она уже не маленький ребенок и ее нужно одевать как девушку. Кого бы спросить об этом? Точно не фрейлин, они будут лишь издеваться пуще прежнего.

Погрузившись в эти полусонные размышления и согревшись в своем стеклянно-гобеленовом укрытии, Луиза не сразу различила звук приближающихся по коридору шагов. Шли двое мужчин, увлеченных негромкой беседой, то замедляясь, то делая несколько скорых шагов в сторону Луизы. Несмотря на спокойный тон, было ясно, что они спорили. Девочка постаралась стать еще более незаметной, чем была, если такое только было возможно. «Проходите мимо, умоляю, проходите…» – вертелась в голове жалобная просьба, как если бы Лу могла передать ее этим людям. Едва ли ее отругали бы за нахождение в этой части дворца, но она не хотела ни перед кем раскрывать свое любимое место. В итоге, приблизившись к ее окну, мужчины все-таки остановились и продолжили разговор. Теперь Луиза могла слышать каждое слово, хоть и не хотела этого. Прожив большую часть жизни при дворе, она никогда не подслушивала чужих разговоров, а наблюдение за свиданиями в парке было лишь игрой в театр: беседующим парам она дарила реплики из известных ей пьес.

Один голос, смутно знакомый Луизе, звучал старше и суше. Его обладатель говорил тихо, но отчетливо, по манере речи было понятно, что это человек из высших кругов общества. Второй мужчина, обладатель хрипловатого, но звучного баритона с развязным говором, был явно моложе. Ко всему прочему он побрякивал металлом и поскрипывал кожей на каждом шагу; можно было предположить, что это военный.

– И все же я понимаю вашу позицию лишь отчасти. Ведь о помолвке принцессы никогда не объявляли официально. Значит, ее нельзя считать расторгнутой. Вам ли этого не знать, вы воплощение буквы закона.

– На вашем месте я бы не стал зубоскалить, капитан. Строго говоря, наши мотивации вас не касаются.

– А что я скажу парням? Что, если они захотят знать, ради чего им стоит сдуть пыль с ружей?

– Из ваших слов следует, что им все равно нечем заняться.

– Но то, что вы так настойчиво предлагаете только забавы ради…

– Не я, но мы. И мы предлагаем вам немалые деньги. Деньги для вас и ваших бравых солдат – достаточный мотив? Не говоря уже о повышении в звании и положении после всего запланированного.

И тут произошло ужасное: по-мужицки крякнув, безымянный капитан привалился к подоконнику, на котором скрывалась Луиза. Под давлением его могучей спины гобелен натянулся и двинулся на девочку так, что бедный вытканный олень с тремя стрелами в спине оказался у самой ее щеки, а крепежи портьеры жалобно скрипнули, грозя оторваться в любую секунду. Инстинктивно подавив испуганный писк, Лу вжалась в стекло. Теперь она сделала достаточно, чтобы быть строго наказанной, она подслушивала разговор важных людей! Теперь ее, скорее всего, будут сечь розгами, как горничную. Луиза постаралась утихомирить сердце, колотящееся в ушах так громко, что его, казалось, услышат все вокруг, закусила губу и задышала медленно-медленно, тихо-тихо. Даже сквозь плотную ткань портьеры до нее доносился острый запах конского и мужского пота. Страшно захотелось в туалет.

Между тем мужчины продолжили беседу.

– Деньги, да… Вообще-то мы давно ожидали чего-то подобного. Несмотря на ваше предвзятое мнение, многие из командующего состава достаточно умны, чтобы сообразить, что к чему. И те щеголи на площади, которых пнули из столицы, и их дикие идеи… в стране застой, сытый, но застой, так все говорят. По сути, это был лишь вопрос времени и денег. Мы бы и дальше ждали интервенции, чтобы со спокойной душой к ней присоединиться и не потерять положения, а оно вот как интересно повернулось, и деньги… – Капитан запнулся, будто пораженный собственной многословностью.

После небольшой паузы заговорил старший мужчина.

– Не думаете ли вы, что открыли мне на что-то глаза, капитан? Нам известно о ваших надеждах и мечтах более, чем вы могли предположить. Так чем вызван ваш внезапный поток откровенных признаний? Хотите казаться более надежным союзником, чем являетесь? – Холодным тоном инквизитора он, словно гвозди, вбивал вопросы в собеседника. Тот лихо и глуповато хохотнул, видимо, желая обратить неприятный эпизод в шутку.

– Перед кем еще раскрывать всю подноготную, как не перед Верховным судьей, герр Спегельраф!

Тут Луизу накрыли настоящий ужас и приступ дурноты. Девочка наконец-то поняла, откуда ей знаком этот сухой и тихий голос. Она неловко дернулась, и каблук с металлической набойкой с мерзким звуком проехался по древесине, оставив за собой светлую кривую дорожку содранного лака. В это же мгновение капитан отпрянул от подоконника и рванул портьеру в сторону с такой силой, что крепления все-таки не выдержали и гобелен жалко повис на двух петлях. Перекошенное лицо капитана было страшным, на лице же Верховного судьи не отразилась ни одна эмоция.

– Луиза, что ты здесь делаешь? – спросил он обыденно безразличным тоном, едва приподняв бровь. Точно так же он обращался к ней каждый раз, когда случайно встречал ее во время визитов во дворец.

– Отец… – Она не сдержалась, и крупные слезы закапали, стекая по подбородку на сцепленные руки. – Отец, я не нарочно! Я просто здесь сидела!

– И зачем ты здесь сидела?

– Я… читала.

– Не вижу в твоих руках книги. Ты лжешь мне, Луиза. – И снова его инквизиторские интонации!

– Я забыла взять книгу. – Больше она ничего не могла из себя выдавить, ей оставалось только ждать наказания.

– Герр Спегельраф, это ваша дочь? Что вы будете с этим делать? Она слышала то, что ей не положено!

– Успокойтесь, мой недалекий друг. Она всего лишь глупая девчонка, уж точно не умнее вас. Ну-ка, Луиза, назови мне год коронации Его Величества Иоганна Четвертого, ныне правящего?

От шока голова девочки словно забилась ватой, все мысли вылетели из головы, и, уставившись на туфли отца, Лу не смогла сказать ни слова.

– Как видите, капитан, ничего страшного не случилось. Вы только зря испортили портьеру.

Капитан не был полностью согласен с судьей, но промолчал.

– Иди, Луиза. Займись чем-нибудь более подобающим благородной девице, чем сидение на подоконниках.

Словно сомнамбула, Лу двинулась прочь по коридору. Отец и капитан выжидающе молчали; лопатками она чувствовала их тяжелые взгляды. Едва дотерпев до поворота и скрывшись из их поля зрения, Луиза бросилась бежать, гулко ударяя каблуками о пружинящий ковер. Сквозь пелену слез все виделось как сквозь кривое стекло, а те все текли и текли и, высыхая, щипали кожу. Она уже не помнила ничего из разговора отца с военным, только испытанный страх.

Так и не поняв как, она очутилась на кухне, всхлипывающая в мягких объятьях кухарки Зельды и вытирающая сопливый нос о ее накрахмаленный фартук. Вместо ответов на любой вопрос Лу могла лишь мотать головой и, только когда ей предложили горячего какао с булочкой, кивнула.

Но не успела она выпить и половины, как в дверном проеме показалась еще одна роковая фигура.

– Вот ты где, – презрительно прищурившись, провозгласила Гуннива. – Пожалуй, тебе тут, на кухне, самое место. Но у меня есть для тебя задание, идем.

Не дожидаясь девочки, фрейлина развернулась и зашагала подальше от кухонных запахов, которые могли пропитать ее восхитительное платье из оливковой тафты. Луизе не оставалось ничего иного, как понуро последовать за своей мучительницей. Возможно, розги были бы лучшей долей.

***

Правое крыло дворца было не в пример многолюднее любимых коридоров Луизы. Обычно она избегала здесь находиться, но сейчас страх уступил место жгучему любопытству: куда ведет ее Гуннива, да еще и такая недовольная? Лу с грустью подумала, что раньше ей очень хотелось дружить с этой светловолосой фурией и она долго верила, что старшая девочка играла с ней на равных.

Оглянувшись по сторонам, Луиза вдруг осознала, что они зашли в ту часть дворца, которая полностью принадлежала принцессе; здесь располагались кабинет, библиотека, будуар и личный зимний сад Ее Высочества. Повсюду царил вкус девятнадцатилетней Агнесс: каждую полочку, каждую рамку и подлокотник украшали замысловатые завитки, позолоченные ракушки и фигурки пухлых купидонов. В остальном дворце преобладал строгий имперский стиль, словно отражение самого Иоганна Линдберга.

Принцесса Агнесс была из тех счастливых созданий, которых при жизни обожествляют и почитают: ей посвящали сонеты и оды, романсы и концерты, ее портреты писали во всех возможных техниках, а женщины копировали ее образ. Весь мир словно хотел запечатлеть совершенство юной принцессы. Она была похожа на своего отца, только в смягченной, женственной версии: грива каштановых волос, уложенных по последней моде в высокую прическу с длинными отдельными локонами, распущенными по плечам, лицо сердечком и глаза серые, как грозовое небо. Фигура ее была склонна к пышности, но там, где необходимо, жестко зашнурована и перетянута. Придирчивый критик мог бы сказать, что Агнесс слегка портит нос с горбинкой, но вряд ли осмелился бы. Луиза любила ее, как любят кумиров все юные создания – искренне и бескорыстно, не видя ни малейших недостатков. Но даже когда они находились в одной комнате, что случалось крайне редко, принцесса была далека от нее, как небесное светило.

Поэтому Луиза была взволнована, когда поняла, что Гуннива ведет ее к будуару принцессы. Лу не могла видеть лица девушки, но была уверена, что губы той недовольно поджаты – став фрейлиной, Гуннива старалась держать Луизу подальше от Агнесс.

Они застали принцессу полулежащей на тахте: прикрыв глаза, она слушала замысловатую пьесу для клавикордов в исполнении второй своей фрейлины, графини Адрианы. По лазурным шелковым обоям комнаты порхали райские птицы всех оттенков огня. Сама принцесса была в простом домашнем платье из кремового атласа с вышитыми по подолу темно-синими васильками и виноградной лозой. Заметив вошедших девушек, она оживилась, приподнялась на округлом локте и жестом подозвала их поближе.

– О, я вижу, ты привела свою юную помощницу? Чудесно, Гуннива! Ты уже объяснила девочке, что от вас требуется?

– Нет, Ваше Высочество. – Фрейлина стушевалась. Видимо, Гуннива так злилась по дороге в будуар, что забыла передать Луизе, что было велено.

– Ничего страшного, я сама объясню. Боги, как же я вам завидую – вас ждет настоящее приключение, а меня нет! Сложно быть наследницей престола, столько условностей, – посетовала принцесса, но глаза ее все равно блестели. – Возможно, тебе это неизвестно, милочка, но в наш город приехала легендарная ярмарка из Олона! Они привезли горы диковинок и чудес! Помню, мы посещали ее с папенькой три года назад… Это было так волшебно и необычно!.. Ох, Дарси, проказник, не мешай мне! – Она бережно, но быстро согнала своего потешного коротколапого песика с тахты; тот возмущенно засопел и пустил слюни на ковер. – О чем это я? Да! Там были огненный фонтан, заводной барабан и фехтовальщики. Будут ли они в этот раз?.. Мне нужно, чтобы вы вдвоем съездили туда и привезли все, что достойно моего внимания. И, разумеется, запомнили и рассказали мне все, что там увидите.

– Но почему же Вы сами не поедете, Ваше Высочество? – Только выпалив свой вопрос, Луиза сообразила, что не надо было этого делать. Вдобавок Гуннива не преминула ткнуть ее пальцем под ребра за такую дерзость.

– Разумеется, ты не понимаешь, милочка, – хохотнула принцесса, изящно прикрыв рот кружевным веером. Похоже, она была в приподнятом настроении, поэтому пустилась в путаные объяснения. – Все дело в политике, глупышка. Отец говорил, что обстановка сейчас напряженная, поэтому мне нельзя выбираться не то что на ярмарку, но даже за территорию дворца. – Она состроила недовольную гримаску. – Это довольно скучно. К тому же олонцы не берут в свои торговые путешествия женщин, поэтому мне также нельзя там появляться – это непристойно для принцессы. А с вас никто не спросит, особенно если об этом не узнают. Строго говоря, вы едете инкогнито, никто не должен знать, что вы туда ездили и что для меня привезли. Я же говорила, это будет приключение! – Принцесса снова залилась звонким переливчатым смехом.

Луиза все еще недоумевала.

– Но я же не фрейлина…

– А разве тебе не приятно выполнить поручение Ее Высочества, глупая ты девчонка? – сквозь зубы прошипела Гуннива.

– О, тут все просто. – Принцесса, казалось, не замечала напряжения между девушками и оставалась совершенно беззаботной. – Одной ехать просто невозможно, нужна помощь с покупками. А отсутствие сразу двух фрейлин за ужином будет слишком подозрительно. Верно, Адриана?

Вторая фрейлина с важностью закивала, не отрываясь от клавикордов.

– Представления начнутся вечером, едва станет темнеть! Так что поторопитесь и отправляйтесь прямо сейчас! Вас ждет карета.

Присев в реверансе, девушки покинули будуар.

***

Редко доводилось вот так запросто, незапланированно вырваться из дворца, поэтому Луизу радовала каждая мелочь: и посеревшее к вечеру небо, полное мелких тучек, и узкие улицы, зажатые между рядами поросших мхом и плющом домов. Плющ убивал дома, обвивая их снизу доверху, пронизывая и расшатывая камни, но был совершенно неистребим. Со стороны канала доносился сочный запах рыбы и резкий – йода. Гуннива не выносила подобных гадостей; Луиза же напоминала щенка борзой, которого взяли с собой в поездку: нетерпеливо ерзала, высунувшись в окно, и старалась впитать максимум свежих впечатлений.

Королевский дворец находился на самой высокой точке города, куда не добирался дым из фабричных труб, поэтому в погожий день из окон верхних этажей было видно море с уходящими кораблями и пароходами, но не сам порт. Дорога к берегу змеилась вниз по холму. Кучеру было дано указание оторваться от возможной слежки (хотя принцесса, вероятно, заигралась в авантюрный роман), и тот подошел к заданию ответственно. На одном из перекрестков он свернул в сторону трущоб, да так лихо, что девушек подбросило в карете. Изысканная черная шляпка Гуннивы свалилась на пол, а Луиза прикусила язык. Выглянув в окно, она увидела улицы гораздо более грязные, окна, занавешенные драным тряпьем, лица женщин и мужчин, уставших после работы. Ватага чумазых ребятишек с гиканьем бросилась вслед за каретой, которая была слишком нарядной для этих улиц. Мельком Лу увидела загорелого старика в ярком шейном платке, бегло играющего на гармони какую-то народную песню.

Разозленная поломкой фазаньего пера на шляпке, фрейлина решила сорвать злобу на младшей девушке:

– Запомни хорошенько это место: как только тебя вышвырнут из дворца, как вышвырнули из дома, поселишься здесь!

– Прошу тебя, хватит!.. Я такая же герцогиня, как и ты! – Луиза пробовала защититься – как и прежде, безрезультатно.

– Здесь будешь принцессой, – хихикнула Гуннива, сверкая ореховыми глазами. – А как только встретишь Крысиного Короля, он сделает тебя королевой помойки!

Луиза поняла, что, отвечая, она только подзуживает насмешницу, поэтому снова отвернулась к окну, стараясь думать лишь о предстоящей ярмарке.

Они проехали портовую набережную, доки и наконец приблизились к пустырю, где разбили свой лагерь олонцы.

***

Посреди серой пустоши, откуда еще видны были скелеты строящихся кораблей, неуместными яркими пятнами расцвели малиновые шатры и желтые тенты, подсвеченные снизу факелами и бумажными шариками фонарей. Подъехав ближе, девушки уже могли различать зазывные звуки ярмарки: посвист торговцев, трещотки и далекий гул барабанов. Становилось ясно, насколько масштабно это событие: размеры ярмарки были огромны.

– Дикие забавы. – Гуннива передернула плечами, укрытыми черной кашемировой шалью, и поправила прическу. – Не понимаю, зачем все это нужно. Для торговли есть магазины, в них бы и продавали свои безделушки.

Луиза не слушала ее – она смотрела во все глаза, полностью поглощенная необычным зрелищем. До этого ей почти не приходилось видеть ярмарок, тем более чужеземных. Только дважды ее брали с собой на народные зимние гулянья в составе свиты; там все катались на коньках и пили горячий ягодный сбитень. Здесь все было иначе, она это уже чувствовала – в этот вечер словно открылись ворота в другой мир: разноцветный, полный чужих запахов и звуков.

Ближе к берегу, где стояли палатки поскромнее – для ночлега олонских купцов, – имелось особое развлечение: к вбитым в землю кольям были привязаны два удивительных ярких аппарата – воздушные шары для путешествий по небу. Расписанные драконами и птицами полотняные пузыри уже наполнились горячим воздухом и готовы были отправиться в полет, только заплати. Любопытные горожане окружили шатры, а самые смелые готовились забраться в корзины для пассажиров.

Наконец дворцовая карета заняла свое место среди прочих, и они вышли навстречу олонскому фестивалю. У входа под первый тент их встретили два рослых чужеземца с золотистой кожей и раскосыми темными глазами. Почтительно поклонившись, они жестами предложили девушкам войти. Внутри уже прогуливались горожане всех возрастов и уровней достатка. Гунниву, которая прекрасно чувствовала себя при дворе, раздражало общество простолюдинов, поэтому она держалась зажато и очень прямо.

Луиза вдруг осознала, что никогда не видела такого скопления людей в одном месте: здесь собрался весь город – и даже больше, ведь в столицу за товарами прибыли даже из отдаленных поселений. Были и семьи с одетыми в добротные полосатые костюмчики маленькими детишками, которых матери пытались собрать и призвать к порядку; были и лихого вида моряки, всегда жадные до зрелищ; работяги с мануфактуры ходили, засунув руки в карманы пиджаков, поплевывая на песок. Они обменивались грубоватыми шутками и явно пытались раззадорить невозмутимых олонцев. Молодые горожанки, нарядившиеся в свои лучшие платья, шляпки и шали, сбившись в стайки, толпились у прилавков со сладостями. В этой пестрой густой толчее смешались все сословия; все были равны перед лицом чудес. Каждый проникся атмосферой праздника.

Луиза сразу заметила, как дети, сидя на корточках, держат в руках искрящиеся нити с маленькими фейерверками на концах. Когда искры касались пальцев, малыши возбужденно повизгивали. Лу тоже ужасно захотелось поучаствовать в забаве и потрогать такую кусачую звездочку, но в компании насупленной фрейлины все равно пришлось ограничиться наблюдением.

Вокруг разливался густой сладкий запах специй, среди которых Луиза могла различить только корицу. Справа от входа гостей угощали национальным напитком из молока, сдобренного травами, коричневым сахаром и перцем. Его разливали прямо из чугунного котла в маленькие глиняные пиалы.

Выстояв очередь, в которой были в основном девушки возраста Гуннивы, посланницы купили несколько кульков сладостей, состоящих по большей части из риса и меда. На деревянных ящиках, накрытых зеленым шелком, были разложены товары: домашняя утварь из меди, дерева и кожи, увеличительные стекла, заводные игрушки и свечи разных форм и расцветок. Но нужны были покупки другого рода, и девушки проходили все дальше вглубь торговых рядов – мимо музыкантов со скрипками странного вида, мимо фехтовальщиков длинными копьями, мимо зверинца с хищными котами, мимо театра танцующих автоматов, которых не было видно из-за шумной толпы зрителей.

Девушки немного задержались посмотреть на пляску рыб: в шатре с тремя стенами стоял огромный, в два человеческих роста, шарообразный аквариум с черно-золотыми пятнистыми рыбками размером с ладонь, чьи хвосты походили на крохотные кусочки шифона, опущенные в воду. Рядом на боку стоял барабан, почти такой же большой, как и аквариум. Свирепого вида олонец, одетый только в набедренную повязку, выстукивал на нем сложный ритм, отчего вода в аквариуме ходила ходуном, а рыбки косяком бросались то в одну, то в другую сторону, ведомые течением и своими сородичами.

Насмотревшись на рыбок, Гуннива устало застонала:

– У меня разболелась голова, пойдем уже дальше…

Луиза отметила, что впервые за долгое время не услышала в голосе фрейлины желчи, и поспешила вслед за ней. Наконец они нашли лавку с товарами, которые не оставили бы равнодушной ни одну девушку: гребни с речными жемчужинами, музыкальные шкатулки, инкрустированные перламутром и эмалью, с секретом и хитроумным замочком, миниатюрные записные книжки, отрезы шелка сказочных расцветок и звенящие в потоках воздуха металлические трубочки «песен ветра». Здесь тоже толпились шумные городские девицы, которые с энтузиазмом запускали пальцы в груды бус и перебирали платки. Немного потолкавшись, Гуннива со знанием дела принялась выбирать сувениры для принцессы. Луиза полностью доверяла ее вкусу и просто рассматривала прилавок. Особенно ей приглянулся отрез серебристого шелка в нежно-розовых пионах, которые были настолько капризны, что не росли даже в королевской оранжерее. Протянув руку, она погладила ткань – та скользила под пальцами, как кошачья шкурка. Внезапно Луиза ощутила, как кто-то настойчиво дергает ее за край платья. Обернувшись, она увидела крошечную старушку со сморщенным, как картофелина весной, лицом. Та была укутана в сливового цвета хламиду с длинной бахромой и увешана яшмовыми бусами, которые, оттягивая ее тонкую шею, словно пригибали женщину к земле. Протянув к девочке скрюченную лапку в массивных перстнях, старушонка настойчиво залепетала тонким голоском с сильным акцентом:

– Будусейе, девчонке, хочис?

Луиза отшатнулась:

– П-простите, что?

– Да-да, хочис свое будусейе, девчонке? Я говорить!

Тут Гуннива подошла к ним и сурово отстранила их друг от друга:

– Нам ни к чему твои шарлатанские штучки! Поди прочь, старуха.

Та оскорбленно фыркнула, плюнула фрейлине под ноги и посеменила прочь, бормоча что-то под нос.

– Чего она хотела? Я не поняла.

– Конечно, ты же глупа как пробка. Она хотела наплести тебе сказок про волшебное будущее, а заодно обчистить до нитки. Держись от таких подальше.

Луиза заметила, что торговец, одетый в зеленую куртку с короткими рукавами и фарфоровую улыбающуюся полумаску, недовольно нахмурился и издал странный цокающий звук. Знал ли он эту женщину, пожалуй, единственную олонку на всей ярмарке? Тем не менее, упаковав все покупки, он вежливо поклонился и пожелал долгих дней и богатства. Гуннива с облегчением вздохнула и сказала, что пора возвращаться во дворец, да поскорее. Посланницы направились к выходу.

Но на последнем повороте Луиза увидела нечто, заставившее ее остановиться и замереть. На широкой кадке, опрокинутой вверх дном, стоял юноша в кожаной жилетке и шафраново-желтых шароварах и с четырьмя факелами в тонких руках. Воткнутыми в серый песок факелами была окружена и импровизированная сцена. Высокий, бритый наголо, он точно не был олонцем: слишком светлая кожа, слишком большие глаза. В свете огней юноша сиял капельками пота, будто чешуей, а кисти его были черными от сажи. Факелы летали и плясали, вычерчивая огненные рисунки в сгущающейся темноте, каждый трюк сопровождался бурными аплодисментами и громкими криками. Наконец факир раскрутил их с такой силой, что полосы оранжевого пламени образовали идеальные огненные круги, а затем по одному побросал их своим помощникам. Народ ревел и топал, требуя продолжения, – никто не хотел так легко отпускать огненного фокусника. Тогда жонглер широко улыбнулся, отвесил шутливый полупоклон и выдернул из песка один из факелов, освещающих сцену, который был гораздо длиннее предыдущих. Представление продолжилось. Луиза поняла, что этим факелом он повторяет приемы олонских копейщиков с большой сцены. Ей хотелось так же восторженно вопить, как и остальные в толпе, но она не смела. И тут жонглер высоко подкинул факел, поймал его над головой горящей частью вниз и, запрокинув голову и открыв тонкогубый широкий рот, проглотил огонь, словно трепыхающуюся золотую рыбку. Судорожный вздох прокатился по толпе зрителей, все замерли, и, казалось, время на секунду остановилось. У Луизы пересохло во рту, она даже моргнуть боялась. Жонглер обернулся к замершим людям, хитро подмигнул и резко выгнулся назад, одной рукой коснувшись кадки за собой, а другую протянув к темному небу.

И начал выдыхать огонь.

Пламя лилось вверх, как струя фонтана, а на лице юноши было написано такое упоение, словно в этот момент он целовал прекраснейшую женщину на земле, словно он был тем самым древним божеством, что принесло на землю огонь. Толпа пару мгновений пораженно молчала, а потом взорвалась новыми ликующими криками. Выплюнув последнюю искру, фокусник соскочил со «сцены» и скрылся за шатрами. Монеты дождем посыпались на кадку. Теперь все были удовлетворены зрелищем.

Притихшую, изумленную Луизу схватила за плечо крепкая рука и развернула ее. На Гунниве лица не было от гнева.

– Мерзавка! Да как ты смела! – Она уже обеими руками трясла Лу за плечи. – Я заметила, что ты пропала, только возле карет, мне пришлось возвращаться и искать тебя! Что бы я сказала во дворце, дрянь ты такая?! И покупки у тебя!

И вновь Луиза понуро поплелась за фрейлиной. Праздник для нее закончился. Покинув торговую площадь, они в почти полной темноте добрались до кареты. Всю дорогу Гуннива сыпала изощренными проклятиями и упреками, но Луиза не чувствовала стыда. Ведь сегодня она видела огненный фонтан.

***

За последний месяц жизнь Луизы изменилась кардинальным образом. Иногда ей даже казалось, что она подлетела слишком близко к солнцу: принцесса Агнесс так прониклась ее эмоциональным описанием всего произошедшего на фестивале, что оказывала ей особую милость, приглашая в свой будуар на ежедневные чаепития. Пробуя изысканные пирожные и другие лакомства, принцесса часто просила пересказать тот или иной эпизод. Она также дала специальное указание, чтобы Луизе устроили спальню поближе к покоям Ее Высочества. Все чаще Луиза оказывалась в компании принцессы и фрейлин, где у Гуннивы уже не было над помощницей такой власти, как прежде.

Новая комната была чуть меньше предыдущей, но более пышно обставлена: все те же излюбленные принцессой купидоны и тяжеловесный балдахин над кроватью нравились Луизе все больше и больше. Однако было кое-что, нарушавшее ее нынешнее блаженство, помимо кислого лица Гуннивы и ее редких тычков украдкой. Тревожные сны преследовали Луизу из ночи в ночь: плутая в толпе, натыкаясь то на чужую спину, то на плечо, она искала и искала того проводника, что выведет ее из толпы. И находила его, ехидно ухмыляющегося и сияющего в фестивальных огнях. Он, подобно дракону, изрыгал огонь ей в лицо, сжигая волосы и платье, выпускал черный дым из ноздрей. А после звал за собой. Протягивая ему руку, Луиза обычно просыпалась.

Сегодняшней ночью ей снился все тот же сон, только хождения в толпе были дольше обычного и пламя вспыхивало то с одной, то с другой стороны, путая девочку. Наконец поток спасительного огня метнулся ей в лицо, принося почти облегчение, но за ним последовал звон бьющегося стекла. Содрогнувшись всем телом, Луиза подскочила в кровати, натягивая на себя покрывало. Увиденное шокировало ее: большое окно рассыпалось осколками по всему ковру. За окном виднелся столп пламени, пожирающий дальний флигель, как лучину. Дым заволок ясное ночное небо. До Луизы, словно сквозь толстую перину, доносились отдаленные крики и выстрелы. Теперь она осознала, что происходящее не было продолжением ее сна. Лу встала с кровати, быстро обулась в атласные домашние туфли и осторожно выглянула в коридор.

Первым ее порывом было броситься в комнаты принцессы, точно к острову покоя в этой пугающей ночи. Она уже достаточно далеко прошла по коридору, когда разглядела спешно приближающиеся фигуры. Бежать обратно было бессмысленно, и, по старой привычке, Луиза метнулась за синюю бархатную портьеру у окна и забралась на подоконник, как делала уже сотни раз. Девочка притаилась.

Бегущие люди были все ближе и ближе. Она робко выглянула в щель между полотнищ портьеры. В приближающихся мужчинах она сразу опознала Его Величество короля Иоганна и двух его личных гвардейцев, чьих имен Лу не знала. За ними следовала небольшая группа военных, тем не менее превосходящих в числе королевскую охрану. Когда военные настигли короля в паре шагов от ее окна, Луиза крепко зажмурилась, будто это могло предотвратить последующие события.

Коридор взорвался выстрелами и криками, затем – глухими ударами падающих тел. Мгновение спустя она услышала шаркающие шаги в свою сторону, и вскоре раненый человек упал на подоконник рядом с ней, натянув своим телом портьеру. Человек бессвязно забормотал и захрипел. Луиза поняла, что ее и истекающего кровью короля разделяют всего лишь складки ткани.

– Долой… власть! – раздался надтреснутый юношеский голос солдата. С этим нелепым боевым кличем он вонзил штык в грудь ослабшего Иоганна Линдберга Четвертого, окончив его правление.

Лезвие пронзило короля насквозь, и окровавленное острие возникло прямо перед лицом девочки. Пятно медленно расползалось по ткани и начало сочиться темными каплями, окропившими ее ночную рубашку. Луиза не чувствовала в себе сил ни кричать, ни плакать, ни даже дышать. Ей казалось, что она обратилась в камень.

– Дай… закурить… Есть кисет? – произнес тот же молодой голос.

– Что, прямо сейчас? – басом ответили ему.

– Да ты… Я… я только что короля убил! Дай закурить! – голос юноши сорвался на визг.

После нескольких секунд возни послышались вздохи облегчения, сдавленные смешки двух солдат и удаляющиеся шаги. Луизе потребовалось некоторое время, чтобы понять, насколько близко от нее прошла смерть. Она решила выбираться из своего укрытия и искать спасения в другом месте. На дрожащих руках и ногах она сползла с подоконника. Обернувшись, Луиза в последний раз заглянула в мертвое лицо монарха и вдруг осознала, что у него точно такие же глаза, как у принцессы Агнесс, – темно-серые, цвета грозового неба. Неуместной вспышкой пронеслись воспоминания о том, как упорно судачили и спорили фрейлины, какого же цвета глаза короля.

Короткими перебежками, скрываясь и прячась по темным углам, Луиза наконец добралась до дворцовой кухни. Там она застала полный разгром и одинокую, мечущуюся посреди перевернутых столов Зельду. Завидев девочку, та вскрикнула и залилась слезами:

– Матерь Фригга! Ты жива, деточка моя!.. Жива!

Она бросилась к Луизе, крепко обхватила ее огромными руками и несколько раз сильно сжала в объятиях.

– Нам пора уходить! Торопиться! На, держи вот. – С этими словами она срезала сетку с подвешенным в ней жирным гусем, которого откармливали к Йолю; гусь был одуревшим от поглощенной пищи и дыма, который уже пропитал весь первый этаж, поэтому не издавал никаких звуков, только беспомощно разевал клюв.

Сама Зельда взвалила себе на плечи большой куль муки и скорыми шагами двинулась к выходу. Она махнула рукой, чтобы девочка следовала за ней.

Оказавшись за пределами дворца, Луиза впервые осмелилась обернуться. Увиденная картина заставила ее застыть и задрожать всем телом: здание полыхало огромным костром, освещая ночь. Тот самый дворец, что она считала своим домом. Те самые залы и коридоры, где она бродила и скрывалась от посторонних глаз. Та самая спальня, в которой она мирно спала всего полчаса назад. Пламя злобно ухмылялось ей из каждого окна, из каждого дверного проема. Вся ее жизнь обращалась в золу прямо сейчас, прямо на ее глазах.

– Ну же, идем, дуреха! – Зельда нетерпеливо дернула Луизу за руку, вынуждая двигаться дальше.

Старая кухарка вела ее самыми неприметными и узкими переулками подальше от дворца, избегая групп вооруженных людей. Все же за одним из поворотов они столкнулись с тремя солдатами. Те мгновенно направили ружья на старуху и девочку.

– Стоять! Кто?!

Луиза хотела ответить им, но смогла только пролепетать что-то бессвязное.

– Дай сюда! – Зельда скинула с плеч мешок муки и выхватила гуся у Луизы. Тут же в ее руке блеснул заточенный кухонный тесак, одним отработанным движением она отсекла птице голову и швырнула в сторону людей.

Гусь затрепыхался и забил крыльями в предсмертной агонии, брызжа кровью в оцепеневших солдат. Воспользовавшись их замешательством, Луиза и Зельда тотчас скрылись в ближайшем переулке.

Ближе к рассвету они вышли к рабочим общежитиям, где наконец смогли перевести дух. У черного входа обеих встретила старая знакомая Зельды, которую Луиза видела раньше во дворце. Нервным взмахом руки она пригласила их внутрь. Оказавшись в тесном коридоре общежития, Луиза увидела группу напуганных женщин, столпившихся в холле. Зельда устало оперлась о стену. Обхватив Луизу одной рукой за плечи, она привлекла ее к себе и обратилась к начальнице общежития:

– Дай девочке койку. Она заслужила отдых.

Кивнув, пожилая женщина взяла Луизу за руку и повела вглубь темного коридора.

#2. Заговорщики из Ривхольма

К юго-востоку от столицы, вверх по течению реки Флог, располагалось поместье Ривхольм. Хозяин навещал свои владения не чаще, чем раз в полтора года, но жизнь там текла своим чередом, без вмешательств извне, в согласии со сменой времен года. Тамошние обитатели разводили овец и торговали лесом, как и все остальные жители горной части страны. В состав поместья входило несколько небольших ферм и лесопилка, а также господский дом, построенный не так давно, чтобы обветшать, но слишком пустой, чтобы казаться уютным и гостеприимным.

Управляющий усадьбой Жоакин Мейер проснулся, как обычно, с рассветом. Был ранний апрель двадцать седьмого года его жизни. Лед уже отпустил берега, и скоро должен был начаться сплав бревен, поэтому у него накопилась масса дел. Жоакин быстро, но аккуратно оделся в чистые брюки, свежую рубашку из жесткого льна и бурую рабочую куртку. Густые черные волосы он нетерпеливо зачесал пятерней назад и спрятал под кепкой. Сапоги были, по обыкновению, начищены до зеркального блеска, хоть он и знал, что чистота в деревне мимолетна, как бы он ни пытался ее поддерживать.

Как и во все предыдущие дни, что он занимал свою должность, Жо Мейер начал свой обход с дальней лесопилки. Он шел в гору по тропинке вдоль берега реки. Путь этот всегда был немноголюден, и, даже если кто-то шел ему навстречу, никто не осмеливался поздороваться и прервать ход его деятельной мысли – такая прогулка была неотъемлемой частью распорядка. Когда Жоакин наконец достигал лесопилки, в его голове выстраивался четкий план действий на весь день.

Рабочие уже ожидали его, готовые к смотру. С тех пор как молодой человек занял свою должность, он ввел строгие порядки и расписание. Мужчины должны были находиться на месте к его приходу. Без опозданий, без оправданий. Пьяные и похмельные отправлялись домой, не получив дневного жалованья, кроме разве что старого Юхана, который не делал и шага без фляжки вот уже тридцать лет, но сохранял кристальную ясность и живость ума. Удостоверившись, что все на своих местах, и сделав пометки о необходимости новых веревок из пеньки, Жоакин развернулся и пошел в сторону усадьбы. Несмотря на утомительные расчеты, он не жалел о том, что ввел ежедневную выдачу жалованья рабочим, – это не давало им расслабиться.

На обратном пути он посетил ферму и осведомился о том, кто из молодых пастухов поведет стадо на горные пастбища через неделю. Еще раз окинув взглядом ферму и произведя вычисления, ведомые только ему, управляющий удовлетворенно кивнул своим мыслям и направился к заднему двору усадьбы, чтобы собрать всех горничных и объявить о начале большой весенней уборки особняка.

Едва выйдя за вороты фермы, Жоакин резко остановился резко остановился на вершине небольшого холма и уставился на дорогу вдали. По направлению к усадьбе двигались, поднимая облака пыли, два экипажа. Он не получал никаких извещений о приезде графа, поэтому быстрым шагом устремился к подъездной дорожке, чтобы выяснить, что случилось. Издали заметив его движение, служанки гурьбой поспешили следом, искренне удивляясь перемене в его поведении.

Когда оба экипажа остановились у главных ворот, вся прислуга особняка в полном составе уже выстроилась у входа. Возглавлял строй сам молодой управляющий, который, нахмурив густые брови, пристально разглядывал гербы на лакированных дверцах, обитых медью. Первый был ему знаком – он принадлежал графу Траубендагу, хозяину поместья Ривхольм. Второй был похож на государственный герб Кантабрии, насколько Жоакин его помнил.

После остановки прошло не меньше минуты, однако никто не показывался. Служанки с любопытством вытягивали шеи и привставали на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть. Наконец из второго экипажа вышли два констебля в васильково-синей форме и направились к графской карете.

– На выход, ваше благородие! Прибыли.

Спустя пару мгновений дверь открылась, и из экипажа выбрался сутулый, бледный и растрепанный молодой человек в золотистом пенсне. Не глядя ни на кого, он направился к дверям особняка. Констебль остановил его, придержав за плечо:

– Напоминаем, что вам запрещено показываться в столице вплоть до специального распоряжения Его Величества короля Иоганна Линдберга Четвертого.

Юноша дернул плечом, высвобождая его из хватки представителя закона, продолжил свой путь, провожаемый удивленными взглядами служанок, и наконец скрылся за дверями.

– Позвольте узнать, господа констебли, – обратился к ним Жоакин, дождавшись хлопка входной двери. – Что здесь происходит?

– А вы кто такой будете? – подозрительно прищурился тот, что помладше, тем временем другой уже закурил папиросу и отвернулся в сторону дороги.

– Я являюсь управляющим этой усадьбы, а потому имею право знать.

– Что ж… Извольте послушать. Попал ваш молодой господин в опалу, в столицу ему больше нельзя. Специальный указ. Пусть тут говорит и пишет, что захочет, а в город – ни-ни, под угрозой расстрела. Вы ему почаще об этом напоминайте. – Не желая продолжать разговор, он попрощался коротким кивком, и констебли сели в экипаж.

Жоакин еще какое-то время молча провожал взглядом удаляющуюся карету, после чего обернулся к служанкам, которые так и стояли толпой у входа, и строгим тоном произнес:

– Сейчас уже начало десятого. – Он откинул крышку часов и развернул их циферблатом к женщинам. – А завтрак у нас ровно в девять.

Не дожидаясь продолжения, горничные и кухарки бросились врассыпную, готовые заняться каждая своим делом.

***

– Ты объясни мне толком, будь любезен, сымать чехлы или нет? Неделя как прошла! Разве ж можно? – допытывалась у Жоакина пожилая горничная, прикрывая бледный старческий рот платочком.

Управляющий раздраженно дернул подбородком. Эти чехлы у него уже в печенках сидели, будто всем так не терпелось обнажить мебель, разбудить особняк и сделать его похожим на настоящий господский дом. Хотя с момента прибытия молодого графа его раздражало очень многое.

– Отдадут приказ – снимем, дело нехитрое. Меньше выгорит и пропылится. Может, ему и ни к чему все эти диваны. По крайней мере, он не покидает кабинета.

– И не ест почти! – обрадованно вступила на знакомую почву старуха. – Намедни ему девки поднос приносили, а он с него только сыр и взял! Даже дверей им не открыл. Может, он умом тронулся? До чего человека жизнь-то довела!

– Сплетни прекратить немедленно, не нашего ума дело. Сегодня солнечно, просушите перины, все до единой. В обед проверю.

Жоакин дождался, пока горничная удалится, а сам направился к хозяйскому кабинету, источнику всех его нынешних проблем и тревог. Он не опустился до подглядывания в замочную скважину, но встал у запертой двери и прислушался. Внутри можно было различить шлепки босых ступней по паркету, шорох бумаги и невнятное бормотание. Возможно, молодой граф и правда безумен? Тут же, точно в подтверждение его мыслей, послышались внезапный звон стекла и дробь сыплющихся осколков. Из кабинета раздался крик отчаяния:

– Слепцы! Мещане, ублюдочные закостенелые мещане! – Вопли перешли в судорожные рыдания, каких Жоакин никогда не слышал от взрослого мужчины. – Я пуст, боги, я совершенно пуст! Мне даже сказать нечего…

– Как бы рук на себя не наложил, а? – громким шепотом посетовали прямо у локтя Жоакина. – Что тогда старому господину скажем?

Он резко обернулся и увидел все ту же горничную, с которой говорил до этого. Как только подкралась?

– Поди уже, бабка! – заскрипел зубами молодой человек. – Пьян он! – Развернувшись на каблуках, Жоакин размашистым шагом понесся вон из усадьбы.

Прочь, прочь отсюда! Ярость разрывала ему грудь и требовала немедленно выпустить ее на волю. Никто не должен видеть его таким. Наконец он достиг обрыва над глубоким оврагом, который обозначал границу поместья. Здесь Жоакин упал на колени, прямо на сырую землю, и глухо зарычал, ударяя кулаками по первой весенней зелени и мелким цветам. Он впился смуглыми узловатыми пальцами в молодую траву и принялся выдирать ее с корнем, с налипшей почвой, и с силой швырять в овраг. Он бросал и бросал комья земли с травой, повторяя:

– Сдохнешь – туда и дорога! Сдохнешь – туда и дорога! Сдохнешь – туда и дорога!

Выплеснув свой гнев, Жоакин устало прислонился к стволу дерева, растущего у обрыва. Приезд молодого Леопольда Траубендага побудил его к мыслям, на которые раньше не было ни времени, ни сил. Не кто иной, как Жоакин Мейер, нищий сирота с южной кровью, что так бросалась в глаза, поднял усадьбу из дерьма и разрухи! После предыдущего управляющего, прощелыги и вора, здесь все было в руинах, производство шерсти и древесины простаивало, а рабочие спивались и избивали полуголодных жен и детей. Граф заметил его, молодого, амбициозного и даже грамотного, дал ему эту должность, возложил на него обязанности по управлению хозяйством. И Жоакин оправдал его надежды. Всего за два года он отстроил заново флигель для слуг, три амбара и графский скотный двор. Новые порядки быстро стали приносить плоды и прибыль. Усадьба процветала, как никогда прежде.

Этот слизняк, этот жалкий пьяница Леопольд… Рожден в шелках, вскормлен на серебре! А теперь по ночам тайком таскает вина из подвала, будто крадет их. Именно он станет обладателем этой земли, этих угодий и стад. Он не заслужил их, не заслужил ничего из того, чего добился Жоакин Мейер. Эти земли должны принадлежать именно ему. Но крестьянин Жо недостаточно хорош – и никогда не будет. Так устроен мир.

Немного успокоившись, он направился обратно к особняку, чтобы проконтролировать сушку отсыревших за зиму одеял и перин. Пусть все идет своим чередом.

***

Еще через пару дней в особняке разыгрался скандал, который едва не выбил Жоакина из колеи. Спустившись в подвал за луком и уксусом, молодая кухарка обнаружила там спящего господина в одном исподнем. Тот очнулся, в пьяном бреду потянулся к служанке, схватил ее за руки и понес какую-то околесицу. Кухарка, естественно, перепугалась, вырвалась и в слезах побежала жаловаться Мейеру, клянясь, что больше она в подвал ни ногой. Ненависть снова сжала голову Жоакина тисками, он боялся только одного – не сдержаться и придушить это ничтожество собственными руками.

Он тут же спустился в подвал и обнаружил там Леопольда, стоявшего в темном углу на четвереньках, в одной только долгополой белой рубашке, довольно грязной и заношенной. Графу было дурно с перепоя, и его тошнило прямо на каменный пол. Жоакина передернуло от омерзения. Он дождался, пока молодой господин откашляется, стиснул обеими руками кепку и обратился к нему:

– Герр Траубендаг, ваша светлость?

– Чего тебе, – сиплым голосом отозвался тот из угла.

– Позвольте сказать лишь одно. Вы граф и вольны делать со своей жизнью, что вам вздумается. Но не мешайте вашим людям спокойно и честно выполнять свою работу.

Леопольд осоловело уставился на дерзкого простолюдина. Вино еще туманило его взгляд и мешало сосредоточиться. Наконец он разглядел Жоакина, его основательную рослую фигуру и серьезное лицо.

– Не угодно ли вам, чтобы я проводил вас в одну из верхних комнат? – сухо спросил Жоакин.

– Сам дойду, – прохрипел Леопольд, поднялся и шаткой походкой, цепляясь за стеллажи с бутылками, двинулся к выходу.

***

Отары овец наконец начали выпускать из загонов и уводить на ближайшее плато на весенний выпас. Теперь на их счет можно было не беспокоиться, пока не начнут снова ягниться.

Жоакин написал короткое деловое письмо управляющему соседнего поместья, располагавшегося ниже по течению, чтобы сообщить о начале сплава. Их хозяйства вынуждены были сотрудничать из-за особенностей реки: лесные угодья располагались на территории Ривхольма, поэтому бревна заготавливали местные работники, обрубая ветки и сучья. Подготовленные стволы спускали на воду, но россыпью – течение было слишком бурным, с порогами, и не имело ни малейшего смысла вязать древесину в плоты. Ниже, в долине, лес почти не рос, зато река была более спокойной. Там вступали в дело опытные плотогоны, что связывали стволы деревьев между собой и плыли на них до самого морского порта, где древесина шла уже разным покупателям. За это соседи получали щедрый процент от сделок.

Молодой человек внимательно перечитал текст послания и поставил лаконичную, без росчерков, подпись.

Теперь нужно было передать письмо с каким-нибудь мальчишкой из дворовых и проведать сплавщиков. Неподалеку от одной из ферм река делала коварный поворот, совсем не крутой на первый взгляд, но бревна там то и дело вылетали на берег. Туда вставали на вахту самые крепкие из мужчин и, стоя по бедро в холодной воде, длинными баграми отталкивали плывущие деревья, не давая им увязнуть в гальке и сцепиться между собой – это остановило бы весь поток.

Нередки были случаи, когда кто-то увечился, не удержавшись и оказавшись зажатым между двух бревен. Поэтому важен был каждый человек, и на берегу тоже, если понадобится помощь. Жоакин чувствовал себя спокойнее, находясь рядом, а потому отправился прямиком к сплавщикам.

Идя привычной дорогой, он заметил старого Юхана, который прихрамывающей походкой спешил ему навстречу. Жоакина посетило нехорошее предчувствие. Работник издали завидел управляющего и замахал руками: его-де он и ищет. Жоакин прибавил шагу, чтобы не заставлять старика бежать.

– Что случилось? Кто-то ранен? Кто-то из новеньких?

– Почти угадали, голубчик, только еще хуже. – Юхан хрипло и прерывисто дышал, уперевшись ладонями в костлявые колени. – Молодой господин учудил, гад такой, прости меня небо!

– Продолжай, – помертвевшими губами произнес Жоакин.

– Пришел на поворот и со всеми в воду полез! Вот как есть, с багром! Никого не слушает, выходить не хочет. А сейчас самый массив пойдет! Раздавит его, а заодно и тех, кто ему помогать станет! У него же ни сил в руках, ни опыта… Выручай, Жо, может, хоть ты с ним справишься, а? – Старик поднял на Жоакина слезящиеся глаза, но тот его уже не слушал – он со всех ног бежал спасать Леопольда и других рабочих, что могли пострадать по его вине. Как бы Жоакин ни презирал графа, он не желал ему такой гибели.

Уже за пятьдесят шагов он увидел, что происходит у берега: рабочие стояли в воде, готовясь к наплыву леса. Все выглядели растерянно и то и дело оглядывались на сутулую фигуру человека, стоящего чуть поодаль и совершенно не вписывающегося в их ряды. Узнав Леопольда, Жоакин бросился к нему, вбежал в ледяной поток и, схватив за предплечье, потащил из реки. Тот был так поражен, что даже не сопротивлялся. Отойдя довольно далеко от берега, они очутились на лугу, где Жоакин наконец отпустил его.

– Что вы о себе возомнили? Вы хоть понимаете, что могли бы натворить?! – злобно спросил он Леопольда.

Тот подавленно молчал, не поднимая глаз ни в сторону мужчин, которые радостно загомонили вдалеке, готовые начать свою трудную работу, ни на молодого управляющего.

– Похоже, вы не осознаете последствий своих действий, – отдышавшись, Жоакин запасся терпением и начал объяснять: – Сейчас бревен еще мало, но через пару минут пойдет основной поток, который снес бы вас, несмотря на багор в руках. Преданные вашему дому люди… Они бы бросились за вами, и кто знает, сколько жизней это бы унесло.

Все так же молча, мокрый и потрепанный граф осел на землю, сложив обессилевшие руки на колени.

– Вы совершенно не приспособлены для этого дела. Оно требует мышц, крепких от постоянной тяжелой работы, – продолжал втолковывать ему Жоакин. – Кажется, я уже просил вас не мешать честным крестьянам трудиться.

– Тогда мне казалось, что я понял вас, герр Мейер, – тихо отозвался Леопольд. – Я много думал над вашими словами и пришел к выводу, что тоже должен работать, как и все. Сегодня я проснулся, умылся и почувствовал себя таким свежим, таким сильным. Мне хотелось сделать что-то полезное. – Он уронил голову на руки.

– Если вам так уж захотелось испытать радости труда, то шли бы с пастухами в горы, – раздраженно ответил ему Жоакин, уже не сдерживая эмоции. – У них там спокойно, и багром махать не надо.

– Я не знал дороги, а они уже ушли, – совсем убито пробормотал Леопольд.

– Так найдите себе другое дело, подходящее вашему положению.

– У меня было дело всей жизни, но теперь все пропало…

– И что это за дело? – спросил Жоакин, чтобы сгладить свою грубость.

– Я боролся с несправедливостью! – Его собеседник отнял руки от лица, и взгляд его стал вдруг более собранным и осмысленным.

– Какого же рода несправедливость может коснуться такого человека, как вы, граф?

Леопольд расправил плечи и словно впервые огляделся по сторонам. Жоакин заметил, как он защелкал суставами пальцев, собираясь с мыслями. Затем поднял на Жо взгляд и легким кивком пригласил сесть рядом. Управляющий уже пожалел, что задал свой вопрос, – ему не терпелось вернуться на берег к рабочим. Он хотел было пресечь эту беседу, как и любые отвлеченные разговоры, которые ему постоянно пытались навязать, но вдруг понял, что проигнорировать приглашение графа будет крайне неучтиво. Немного помедлив, Жоакин сел на траву возле него.

– Не меня; всю страну, – вдохновенно начал Леопольд. – Наше общество прогнило, герр Мейер. Никто из имущих не заслуживает того, чем владеет, а достойные не имеют ничего. Я пытался бороться с этим… – Он снова поник.

Жоакин с удивлением осознал: ему вдруг стало интересно, что может рассказать граф про положение дел в столице, а также про его мифическую «борьбу с несправедливостью».

– Вот как… – протянул он, откидываясь на спину и глядя в ослепительное весеннее небо. – Не могли бы вы рассказать мне, почему у вас это не получилось?

***

Распорядок дня в поместье оставался неизменным, как и распорядок его управляющего. Изменилась лишь одна деталь: теперь он проделывал свой обход не один. Молодой граф тоже завел себе привычку вставать с солнцем, собирался и присоединялся к Жоакину. Последнего поначалу раздражала компания графа, но постепенно он привык к постоянному потоку мыслей Леопольда, начал вникать в них и обдумывать, пропуская через собственный жизненный опыт. На самом деле Леопольду даже не нужен был собеседник – ему нужен был слушатель, благодарный и вдумчивый. Понимание между ними росло.

– Наша основная проблема… в раздробленности общества… – задыхаясь после крутого подъема, продолжал свою мысль Леопольд. – Аристократия даже не… понимает, как живет народ. – Его слабые легкие еще не привыкли к постоянной ходьбе. – Мы принимаем все как должное.

– А вы, значит, теперь понимаете?

– Отчасти, – решительно помотал головой граф. – С трудом верится, что каждый хутор, каждая ферма работает на то, чтобы у баронов и герцогов в столице на столе были масло и сливки, а перины набиты пухом. Я уже не говорю о работниках фабрик и заводов!.. А ведь все трудятся как муравьи. Вы… знаете, герр Мейер, чем сейчас занимаются мои титулованные ровесники? Те, что остались в Хёстенбурге?.. Они спят! И пробудятся только лишь… к полудню, чтобы снова веселиться весь вечер и ночь.

– Вы хотели бы сейчас быть там? – уточнил Жоакин, не прерывая движения.

– Нет… Ни за что! – убежденно заявил дворянин, валясь на землю.

Жо остановился, чтобы дать ему перевести дух.

– Суть в столпах, ведь рыба гниет с головы. И люди растут несвободными изначально… – Граф отслеживал взглядом неспешное движение облаков. – Будто должны горбатиться всю жизнь ради… бездельников, которые требуют все больше, словно идолы прошлого! Каждый должен получать то, чего достоин, а если тебе что-то нужно – так сделай это сам!

– Вы это уже говорили, – отметил Жоакин.

– Да, ведь это правда! – Леопольд рывком сел. – Если ты хочешь, чтобы люди трудились для твоего блага, – встань рядом с ними, плечом к плечу!

– Было б хорошо, если бы господа действительно брались за второй конец пилы… – задумчиво промолвил молодой управляющий. – А еще лучше, чтобы господ вовсе не было. – Тут он оборвал себя, вспомнив, с кем говорит.

Но Леопольд не воспринял это как оскорбление, даже наоборот.

– Действительно! К чему эти дикие древние условности? Мы ведь не больше чем землевладельцы. Разве землей не должны владеть те, кто ее обрабатывает? Разве не должны владеть скотом те, кто его пасет и выращивает?

– Владеть результатом труда должно государство. Но государство – это не король со своей свитой, так же как хозяин поместья – это не само поместье. Государство – это весь народ, каждый житель страны: как те, кто производит, так и те, кто следит, чтобы это производство было эффективным. Но управлять честными трудящимися должны достойные люди, знающие дело и способные при необходимости встать рядом и работать наравне с остальными. А не какое-то там… дворянство, деградирующее из поколения в поколение. – Выдав эту тираду, Жоакин смущенно нахмурился.

– Не знал, что ты такой талантливый оратор, Жоакин, – ошеломленно выдохнул Леопольд. – Тебе только на трибуну! – Он звонко, совершенно беззлобно расхохотался.

***

Хотя бразды правления хозяйством и остались в прежних руках, молодой дворянин все же стал вводить некоторые новые обычаи. Одним из них стал совместный ранний завтрак управляющего и графа на кухне. Кухарки не переставая судачили о том, что же общего может быть у двух таких непохожих друг на друга людей: один – благородный, с мягкими чертами лица и светловолосый, настоящий сын Кантабрии; второй же – смуглый и угрюмый южанин-полукровка, выращенный суровым дядей и выбравшийся из грязи только благодаря упорному ежедневному труду. Но тем не менее они сходились на том, что общение пошло обоим на пользу: Леопольд посвежел и начал нормально питаться, каждое утро уписывая за обе щеки кашу с вареными яйцами, а Жоакин стал чуть чаще улыбаться. Изумив всех окружающих, эти двое перешли на «ты» и постоянно говорили, обсуждали и спорили о каких-то совершенно непонятных вещах. В их речах постоянно звучали такие слова, как «правление», «аристократия» и «власть народа». Граф выдавал целые монологи, наполненные изящными оборотами и сравнениями, а управляющий Мейер выражался гораздо короче и не в пример понятнее, но в результате они всегда приходили к единому мнению.

Однажды Леопольд опоздал к завтраку, и никто в особняке не знал, где он может быть. Это заставило Жоакина забеспокоиться, ведь он еще помнил случай с рекой и опасался очередных причуд графа. Он вышел на улицу и осмотрелся, но нигде не увидел пропавшего товарища. Обойдя двор и сад, Жо направился к главным воротам, где ему навстречу уже спешил довольный и радостный Леопольд.

– Я уж думал, ты снова взялся за свои старые безумные фокусы! – Жоакин с облегчением выдохнул, но тут же снова напрягся: – Или в деревню бегал девок портить?

– Да нет же! Я, может, и спятил, но совсем в другом направлении! – Улыбка растянула ребячески пухлый рот Леопольда. – Наслушавшись тебя, я понял, насколько свежи твои мысли. Это же совершенно новая концепция, с ней мы можем горы свернуть!

– Что ты имеешь в виду, Леопольд? – нахмурился Жо.

Они вместе двинулись в сторону особняка.

– Пока я жил в столице, я работал в газете, – начал объяснять граф. – Ничего особенного, конечно, но у меня была своя колонка, где я изобличал пороки общества. Тогда мне казалось, что я делаю что-то стоящее, а это было всего лишь жалкое тявканье на власть. Но даже за эту малость меня упекли сюда, в то время как мои братья по идее вышли на площадь и протестовали. Зачинщики были расстреляны на месте… – Тут он сильно помрачнел. – Но это значит, что даже такая мелочь способна повлиять на ход событий. А ты, Жоакин… у тебя светлый, незамутненный условностями ум, а идеи идеально выстроены, словно ты получил степень философа.

Они остановились у людской, вместе наблюдая за работниками, которых отрядили развесить новые бельевые веревки.

– В столице и в других поместьях у меня остались еще друзья со схожими мыслями. Собственно, я отлучался, чтобы отправить им письма. Я пригласил их сюда, чтобы они выслушали тебя. – Леопольд положил ладонь на плечо друга, который весь сжался от этих слов. – Тебя должны услышать, Жоакин, ты не для того рожден, чтобы тут состариться и умереть среди людей, которые никогда тебя не поймут.

– Не совсем с тобой согласен, но… Когда приедут эти твои друзья-аристократы?

– Думаю, через пару дней.

– В таком случае пора снять с мебели чехлы, – констатировал Жоакин, и они скрылись в особняке.

***

Дом ожил. В дни ожидания гостей Жоакин изо всех сил старался не быть более требовательным, чем обычно, чтобы не выдать своего напряжения. Но, завидев его, горничные все равно разбегались, как мыши, и работали не покладая рук, наводя лоск на серебро и старую мебель.

Жоакина раздирало внутреннее противоречие: с одной стороны, он не хотел говорить перед всеми этими баловнями судьбы, но, с другой, ему было любопытно, поймут ли его на самом деле, возымеют ли какое-нибудь действие его слова. В любом случае, у него не было особого выбора, ведь если бы он отказался, то выставил бы Леопольда лжецом.

Ответные письма начали приходить уже на следующий день; первыми отозвались молодые помещики, чьи владения были неподалеку. Последним пришло письмо из столицы. Оно было написано строгим почерком на дорогой плотной бумаге, и его отправитель вызывал наибольшие опасения у Жоакина – он был государственным служащим. Хоть он и имел доступ к каким-то рычагам влияния, которые могли бы быть полезными, с тем же успехом он мог донести королю на «деревенских анархистов». И если в первый раз Леопольда пощадили, то во второй этого может и не случиться. Но молодой граф почему-то был полностью уверен в этом человеке.

Гости, как и ожидалось, прибыли в четверг. Но не вместе, а по одному, растянув таким образом церемонии встречи и обмена любезностями и сплетнями на целый день. Последним, как и его письмо, на поезде прибыл столичный гость. Кучер встретил его на станции.

Наконец все собрались в обновленной гостиной с ореховым паркетным полом и простой, но изящной мебелью времен молодости отца Леопольда. Жоакин целый день занимался, по обыкновению, хозяйственными делами, а потому был до сих пор не представлен прибывшим господам. Теперь он стоял в тени у камина и беспрепятственно разглядывал собрание единомышленников. Все пятеро, не считая Леопольда, выглядели разношерстно и не совсем вписывались в наивные представления Жо о молодых аристократах. Один из помещиков, Петрик, был обладателем на удивление малого роста и треугольного обезьяньего личика, да вдобавок весь покрыт веснушками, что вовсе не придавало его облику благородства. Двое, Якоб и Борислав, перетащили круглый стол в центр под люстру и тут же накрыли его непонятно откуда взявшейся плотной зеленой скатертью – видимо, для игры в карты. И если Якоб был полным, со слегка одутловатым лицом, кучерявым малым и более всего походил на пекаря, то плечистый и рослый Борислав со своими густыми бакенбардами и гулким басом напоминал Жоакину скорее какого-то разбойника или моряка. Юстас, тот самый столичный чиновник, выглядел старше своих лет и носил такие же усы, как и Жо. Управляющий отрастил их, чтобы подчеркнуть свой авторитет среди рабочих; возможно, Юстасу они служили для той же цели. Чиновник был среднего роста, русоволос и очень бледен, а одет изысканнее, но строже остальных. Пятый гость, Фабиан, такой же вычурный, как и его имя, носил длинные каштановые волосы и свободную белую блузу и был похож скорее на картину, чем на живого человека. Возможно, поэтому белобрысая молодая горничная, передавая ему бутылки с вином, залилась румянцем ото лба до подбородка и глупо захихикала. Нахмурившись, Жоакин про себя отметил, что надо предупредить ее быть поосторожнее этим щеголем.

– А вы, любезный Якоб, не собирались ли жениться этим летом? – осведомился Петрик светским тоном, продолжая общую беседу.

– Разумеется, между нашими семьями старый уговор, – подтвердил Якоб.

– А красива ли ваша невеста? Должно быть, она молода и прелестна!

– Не мне об этом судить, друг мой, а ее будущему любовнику!

Присутствующие мужчины расхохотались, кроме, пожалуй, Юстаса, занявшегося изучением коллекции бронзовых бюстов, и Леопольда, который растерянно крутил головой, глядя то на одного, то на другого гостя. Жоакину стало не по себе. И с этими людьми ему предстоит говорить? Выкладывать свои тайные мысли о государстве, людях, об их месте в этом мире? Они совершенно не походили на Леопольда, к которому он едва привык. Управляющий остро ощутил свою неуместность в этой компании.

Господам подали чай. Было очевидно, что все знакомы не только с Леопольдом, но и между собой, поэтому их развязная, бессмысленная болтовня лилась без каких-либо пауз. Кто-то из присутствующих, кажется Якоб, обратился к хозяину дома:

– Дражайший Лео, я не представляю, нет, все мы не представляем, как вы, после такой бурной и насыщенной светской жизни в столице, смогли протянуть всю весну в такой глуши. Мы, конечно, живем в наших усадьбах, но только время от времени. – Молодые помещики согласно закивали головами. – Хотя нам известно, что вы пострадали за высокие идеи. Мы их разделяем и сочувствуем вам.

– Поначалу мне и вправду было тяжело, друзья. Стыдно признаться, как низко я пал от отчаяния, едва приехав сюда.

– Да полно, вы – и опуститься? С вашим благородством мысли и духа? Я бы скорей поверил, что вы, прибыв в родовое гнездо, снова взялись за перо, чтобы и отсюда разить всех словом! – недоуменно прогудел Борислав. – Все мы скорбим о наших братьях по клубу, что погибли зимой от рук властей. Порой стыд терзает меня за трусость, ведь я не был таким уж активным участником движения. Но не вы – нет, вы не могли опустить руки!

– Но это так. – Леопольд встал и повернулся лицом ко всем гостям. – Вы своими средствами и то сделали более меня как меценаты, вкладываясь в работные дома и сиротские приюты. Оказавшись в Ривхольме, я не смог выдавить из себя ни строки. Каждое слово казалось мне пустым и бессмысленным, а идея – лишенной силы. Я страшно запил, не выходил из комнаты, потом начал дебоширить. И только один человек смог вытащить меня из этой бездны, поставил на ноги и понял как брата.

Гости во все глаза смотрели на Леопольда, который, говоря, нервно сцепил пальцы.

– Вы сейчас говорите о своем управляющем-философе, верно? – тихим мелодичным голосом уточнил после небольшой паузы Фабиан. Он встрепенулся в кресле, где до этого сидел совершенно расслабленно, и корпусом подался вперед. – Ведь именно он был причиной, по которой вы выписали нас к себе в гости?

– Именно о нем. Друзья мои, этот человек уникален. Позвольте мне представить вам моего друга и идейного вдохновителя, человека без наших великосветских иллюзий и знающего народ изнутри.

Тут Жо понял, что речь идет о нем и что больше нет смысла скрываться в темном углу, а потому сделал несколько шагов вперед и встал рядом с Леопольдом. Легким кивком он поприветствовал друзей графа.

– Жоакин Мейер, – представился он.

Молодой человек понимал, что его следующими словами должны быть «к вашим услугам», но это бы противоречило всему тому, что он собирался выразить сегодня вечером, а потому ограничился только своим именем. Этого было достаточно.

Какое-то время благородные гости молча его разглядывали. Жоакин знал, что они видят: высокого деревенщину в простой одежде, иберийского выродка, волосы которого без кепки приняли свой естественный непокорный вид, а лицо, по мнению многих, было похоже на сжатый кулак с выпирающими костями надбровных дуг, скул и квадратного подбородка.

Первым навстречу Жоакину встал Борислав и приветственно протянул руку.

– Друзья Леопольда – мои друзья. Будем знакомы. Борислав, маркграф.

За ним, называя себя, последовали и остальные. Молодому человеку предложили сесть, и он выбрал свободный стул с прямой спинкой. К нему обратился Фабиан, все так же мягко и вкрадчиво:

– Послание графа заинтриговало нас, как заинтриговала и ваша неординарная личность, герр Мейер. Он писал, что у вас есть свежие революционные идеи, способные вдохнуть новую жизнь в наше движение за народные права, которое сейчас находится в плачевном состоянии. – Он забросил ногу на ногу и откинулся в кресле. – Не изволите ли посвятить нас в свои мысли? И если восторги Леопольда были небезосновательны, то, возможно, вы сможете пронести свои слова дальше стен этой гостиной.

– Тогда позвольте спросить вас, – обратился Жоакин ко всем шестерым, – что такое государство? Выразите свой ответ одним словом.

Все загудели – никто не ожидал, что этот выскочка начнет задавать вопросы. Да еще и с философским подтекстом. Подумав пару мгновений, они начали наперебой высказывать свои версии:

– Земли!.. Границы!.. Люди!.. Богатства!..

Один лишь Юстас промолчал, внимательно наблюдая за остальными. Жоакина это заставило снова вспомнить о его должности – и об опасности, связанной с ней. Но он продолжил:

– Заметьте, ни один из вас не произнес ни «король», ни «аристократия», а значит, мы поймем друг друга. – Тут он снова встал и принялся ходить по комнате, как всегда делал, собираясь с мыслями. Присутствующие впились в него взглядом.

И Жоакин сказал им все, что они так увлеченно обсуждали с Леопольдом, обходя поместье акр за акром. Он говорил о несоразмерности потребления ресурсов высшим классом, о тяжелом малооплачиваемом труде, о несостоятельности людей, стоящих у рабочих над душой, о незаслуженных благах. Слова легко связывались во фразы, а фразы сливались в одну стройную, пламенную речь, и тугой узел в груди Жоакина понемногу распускался.

Говоря, он обходил гостиную по кругу, не считаясь с тем, что благородным господам приходится выворачивать шеи, чтобы уследить за ним. Он еще не знал, как сильно его харизматичная личность приковывала к себе внимание и взгляды и заставляла прислушиваться к каждому слову.

К концу выступления он приберег свой главный довод – что необходимым условием искоренения несправедливости является уничтожение границ между высшим и низшим классом, а значит, уничтожение таких понятий, как монархия и аристократия.

Закончив свою речь, он встал на границе света у окна, за спиной у него была ночная тьма. В гостиной царила абсолютная тишина. На лицах молодых дворян он наблюдал борьбу. Да, он предлагал выход, предлагал способ изменить жизнь народа, но для этого им пришлось бы пожертвовать собственным привилегированным положением. За пару мгновений он успел отчаяться и пожалеть, что они все это затеяли, что он выложил всю подноготную и теперь будет осмеян и унижен. Но тут Петрик подскочил со своего места и принялся так яростно аплодировать, что полы его зеленого пиджака захлопали, как крылья.

– Браво! Воистину браво! – верещал он.

К нему нестройным хором присоединились и остальные, даже Юстас несколько раз скупо хлопнул ладонью о ладонь.

– Вот он, голос настоящей революции, которого нам так недоставало! Наш пророк из пустыни, – горланил Якоб.

– А вы и вправду владеете словом, герр Мейер, – благодушно протянул Фабиан.

Борислав подскочил к Жоакину и сильно потрепал его за плечо.

– Не знаю, что скажут остальные столичные лежебоки, но мне наплевать! Мы с вами, Мейер, а за нами пойдет весь народ! Вся Кантабрия! Теперь мы способны расшевелить это сонное болото!

Леопольд сиял – это была и его победа. Наконец вперед вышел Юстас. Восторженный гомон стих, и стало ясно, чье мнение в этой компании действительно имеет вес. Он заговорил:

– Я рад, что не зря прибыл сюда по первому зову своего старого друга. Хочу лишь спросить: вы действительно настроены столь же решительно, как говорите, или это всего лишь клубные разговоры, повод собраться и поболтать о судьбах мира? Подумайте, герр Мейер, от ваших слов сейчас зависит многое. – Он вопросительно посмотрел на Жоакина, слегка склонив голову набок.

– Не люблю ничего говорить зря. Обычно я не столь многословен.

– Надеюсь, что это правда. Теперь прошу меня извинить, мне пора возвращаться в Хёстенбург. Завтра меня ожидают на службе, а путь неблизкий.

– Что вы намерены предпринять? – Леопольд выступил вперед, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

– Не извольте беспокоиться, господа. Тайна этого собрания не коснется лишних людей. Но теперь вам всем нужна помощь, без которой вы так и останетесь кучкой болтунов. Я знаю людей, которые смогут помочь вам деньгами и человеческими ресурсами. Эти люди будут весьма заинтересованы в вашем успехе. А сейчас позвольте откланяться.

Попрощавшись коротким кивком, Юстас покинул комнату. Леопольд вышел следом, чтобы проводить его.

– А теперь мы просто обязаны выпить за успех наших начинаний, – провозгласил раскрасневшийся Якоб, поднимая бутылку с вином к потолку. Ему в ответ снова радостно заголосили. – Жоакин, друг, бокал вина!

– Не пью. Мне тоже пора идти, – ответил Жоакин.

Не дожидаясь, пока его начнут уговаривать, он вышел из гостиной и направился во двор, чтобы подышать свежим ночным воздухом и остудить разгоряченную голову. На улице он никого не встретил и был этому рад. Он не смел надеяться на такой успех и пока слабо представлял, к чему могут привести события сегодняшнего вечера.

Из окна на втором этаже лился свет и раздавались радостные крики.

***

Даже старожилы поместья не могли припомнить времени, когда в усадьбе бывало так же шумно и многолюдно, как теперь. Почти все участники того вечернего собрания остались погостить в Ривхольме и теперь кутили каждый день, ожидая новостей из столицы. Однако больше они пока ничего не предпринимали. Этого Жоакин и боялся после их первой встречи и не хотел оставлять все как есть.

Устав от праздности гостей, которой не было конца, он хотел просто ворваться к ним в разгар пирушки и, сметя со стола бутылки, призвать их к ответу за свои слова о борьбе. Но, осознав, что так он сделает только хуже, решительно отбросил эту идею. Поэтому, выжидая нужный момент, поговорил с каждым с глазу на глаз и распределил обязанности. Жоакин предположил, что если это работает с неграмотными деревенскими увальнями, то сработает и с дворянскими отпрысками. Кто-то в этот момент был трезвым, кто-то – пьяным, а кто-то – сонным, однако на каждого его слова возымели должное действие.

Все получили задачу в соответствии со своими связями и склонностями. Семья неказистого Петрика возглавляла одну из семи гильдий Хёстенбурга и владела несколькими заводами в разных городах, а также поддерживала связи и с другими деловыми людьми, поэтому ему в обязанности вменялось посетить производства и собрать информацию о настроениях среди рабочих и об их условиях труда.

Якоб и Борислав, завзятые картежники, получили миссию опасную и деликатную: налаживать контакты с отдыхающими чиновниками и другими важными лицами в клубах и престижных игорных домах, приглашать их перекинуться в штос или преферанц, а ободрав до нитки, предлагать забыть долг в счет неких услуг. (В будущем, когда заработает новая политическая программа, им придется подписывать различные петиции заговорщиков или платить немалые деньги.)

Фабиан как бы вскользь упомянул, как много средств он вложил в организацию общежитий для работающих девиц, а потому имел доступ к довольно большой части населения, которую не стоило игнорировать. Жоакин скрепя сердце пошел ему навстречу и поручил заниматься вопросом трудящихся женщин и узнать, чем они живут и дышат. От загадочного Юстаса пока не было ни письма.

Когда все наконец разъехались выполнять свои миссии для общего дела, Леопольд почувствовал себя ненужным и неприкаянным. Он напрямик сообщил об этом Жоакину и спросил, чем может бедный узник помочь движению. Но у управляющего уже был готов ответ на его вопрос:

– Занимайся тем, что умеешь, чем занимался до ссылки. Пиши. Нам нужны призывы, программы, петиции и листовки, которые тронут каждого жителя и привлекут его на нашу сторону. Или ее. – Он вспомнил про «женский вопрос».

– Думаю, я справлюсь. Теперь справлюсь, – уверенно ответил опальный журналист.

Спустя некоторое время Леопольд принес Жоакину на рассмотрение целую кипу исписанных бумаг, но тому хватило беглого взгляда, чтобы убедиться, что его тексты, к сожалению, никуда не годятся.

– Леопольд, для кого ты это писал? – удрученно спросил управляющий. – «Разнузданный гуманизм»? «Созерцательное прозябание»? Поймут ли все эти машинисты и кухарки хоть слово?

Граф взглянул на него, будто очнувшись, обхватил руками голову, а потом сгреб все бумаги и быстрыми шагами вновь удалился к себе в кабинет, где заперся до самого вечера, усердно переделывая работу. Спустя несколько попыток у него наконец начало получаться.

***

В начале осени, в назначенный день все вновь собрались в Ривхольме, однако же количество участников их клуба возросло почти вдвое: Якоб и Борислав умудрились привезти с собой группу студентов, которые то ли горели желанием влиться в работу организации, то ли попросту хотели перекинуться в карты в интересном окружении. Поначалу Жоакин был возмущен таким самоуправством, но быстро пришел к выводу, что новобранцы могут быть очень полезны, распространяя листовки среди просвещенной молодежи. Кроме того, объявился и Юстас.

К вечеру все собрались в той же гостиной и были готовы предоставить отчеты о проделанной работе. Почти все участники первого собрания заняли свои прежние места в комнате, только Петрик остался стоять, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и теребя крупный перстень на пальце. Студенты всей толпой встали у распахнутого окна и курили, переговариваясь о своем. Пора было начинать.

– Итак, господа, – заговорил Жоакин, встав в центре комнаты, – все вы проделали огромную работу, каждый на своем поприще, и, как я заметил, ваши старания принесли некоторые плоды. – Тут он повернулся в сторону Петрика и жестом пригласил его говорить первым.

– Собственно сказать, д-да… – запинаясь, начал тот. – Мне есть что сообщить собранию. Ситуация в рабочей среде, с одной стороны, тревожная, а с другой – вполне благодатная для нашего дела: недовольных очень много, зарплаты едва хватает на жизнь, плюс ко всему часты случаи производственных травм от несовершенных машин и ожогов от паровых котлов, которые никак не возмещаются пострадавшим. Статистика заболеваний, которыми страдают люди на кожевенных и прядильных фабриках, ужасает! К тому же наблюдается отток рабочих обратно в деревню, а коренные горожане молчат в страхе потерять работу. Одним словом…

– Одним словом, ничего нового, – насмешливо перебил его Фабиан, покручивая бокал вина в длинных пальцах. – Мой добрый друг Петрик, неужели вы рассчитываете, что ваши хождения в народ растормошат страну?

– На заводских рабочих сейчас держатся и казна, и все частные капиталы, – решительно возразил Жоакин. – Если они откажутся работать, даже на время, вся страна будет парализована. И, чтобы восстановить поток денег, гильдии и богачи пойдут на какие угодно условия. На наши условия. – Он оглядел всех присутствующих в зале. – Поэтому что бы вы ни думали, а успех всего нашего плана держится именно на этом человеке. – И Жоакин положил руку на плечо коротышки Петрика, отчего тот вздрогнул.

Все уставились на Петрика, удивленные словами Жоакина, и спустя мгновение на лице каждого отразилось понимание. Сам Петрик немного стушевался, а затем, решив, что его речь окончена, опустился на свободный стул. Не дожидаясь приглашения, Юстас резко поднялся с кресла и выпрямился, как при официальном докладе, тем самым подчеркивая исключительную важность того, что он собирался сообщить.

– Я навел справки… в государственном аппарате ситуация становится хаотичной. После первых волнений среди благородной молодежи, – он бросил мимолетный взгляд в сторону Леопольда, – полетели головы, и приличное количество чиновников было отстранено от должности. Некоторые места до сих пор остаются незанятыми, и, как вы уже поняли, это не способствует стабильности ни законодательной, ни исполнительной власти. Таким образом, путь к местам в правительстве относительно свободен… По крайней мере, для некоторых из нас. – Он усмехнулся. – А теперь к самому главному: в высших кругах я заручился поддержкой одной очень важной персоны, которая может поспособствовать успеху изменений, которые мы хотим привнести в жизнь нашей страны. Пока я не могу сообщить ни его имя, ни должность, всему свое время. – И он сел в кресло так же резко, как и поднялся с него.

– К чему же все эти секреты, мы ведь все здесь заодно, – оскорбленно отозвался Борислав.

– Видимо, вы многое упускаете из виду, – процедил Юстас, – а именно мое положение. Оно предполагает как свои бесспорные преимущества, так и большой риск, гораздо больший, чем у кого-либо из присутствующих.

После этих слов никто более не осмелился комментировать речь Юстаса. Жоакин сохранял молчание: он был сосредоточен, обдумывая полученные сведения. Наконец он поднял голову и обратился к неразлучным картежникам:

– Якоб, Борислав, прошу вас.

– Мы тоже дурака не валяли, – сложив руки на груди, заявил Борислав; его напарник согласно закивал. – Сделали, как и было уговорено.

– Закинули удочки где только можно. – Якоб подмигнул. – И немало рыбок поймано… в том числе несколько особо крупных.

– Конкретнее, – потребовал Жоакин.

Вместо ответа Борислав подошел к нему, вытащил из-за пазухи несколько сложенных листков, исписанных именами, и протянул их лидеру собрания.

– И много ли вам должны? – осведомился Жоакин, пробегая глазами внушительный список.

– Следующий листок ответит вам, – хохотнул Якоб. – Хватит на небольшой дворец, я думаю.

Закончив изучать бумаги, Жоакин удовлетворенно кивнул и сложил их в карман. В этот момент раздалось деликатное покашливание. Все повернули головы в сторону Леопольда, который стоял, прижавшись к стене, с толстой папкой бумаг, поправляя пенсне. В его глазах читалось недовольство собственной непричастностью к общей беседе.

– Конечно же, друг мой, сейчас самое время дать тебе слово, – незамедлительно отреагировал Жо. – Возможно, вы не обратили внимания, но здесь, в главном штабе нашей организации мы, а в первую очередь Леопольд, разрабатывали то, с чем обратимся к людям, заставим их услышать нас. Прошу, зачитай обращение к рабочим доков, которое ты написал два дня назад.

Леопольд отстранился от стены, на его лице промелькнула гордая улыбка. Ловко достав нужный листок из папки, он принял позу, более подходящую поэту, декламирующему оду, а не журналисту-оппозиционеру, и стал проникновенно зачитывать. Нужно отдать должное, его речь с первых слов и до самого конца удерживала всеобщее внимание: даже студенты у окна, до которых до сих пор долетали лишь обрывки беседы, прекратили переговариваться и вслушивались в звучный манифест, искусно составленный Леопольдом. Никто даже не подозревал, скольких трудов ему это стоило, – так естественно звучало каждое предложение. Наконец он дочитал, и по комнате прокатилась волна аплодисментов.

Когда все стихло, Жоакин обратился к Петрику:

– А нет ли среди ваших предприятий типографии? Нам необходимо набрать и размножить все материалы.

– Эм… Сейчас вспомню… Кажется, одна имеется, но только не в столице, – замялся наследник многомиллионной индустрии.

– Тем лучше, – одобрительно кивнул Жоакин.

Фабиан же все это время сидел молча, разглядывая картины на стенах и собственные ногти. Он уже успел осушить более половины бутылки красного вина из погреба Ривхольма и, слегка захмелев, держался отрешенно. Его раздумья прервал закономерный вопрос Жоакина:

– А как обстоят дела с вашей областью? Заинтересована ли женская часть рабочих в переменах?

– Заинтересована, – небрежно бросил Фабиан и потянулся к бутылке, но, уловив на себе строгий и раздраженный взгляд управляющего, опомнился и продолжил говорить: – Жаль, но многие вообще недооценивают прекрасный пол… а ведь женщины способны на многое, даже выйти на баррикады… Если потребуется, с обнаженной грудью.

– Прошу без сальностей. – Жоакин поморщился.

Тут переполошились студенты и, столпившись у открытого окна, взялись выглядывать наружу. Петрик и Якоб тоже прильнули к соседнему окну.

– Едет. Карета едет! – произнес самый говорливый из юношей.

– Мы… кого-то ждем? – севшим голосом спросил Юстас, до этого хранивший невозмутимость.

– Ага, герб-то гвардейский, – потускневшим тоном добавил другой студент.

Уже никого не слушая, Жоакин чуть ли не бегом устремился вниз по лестнице, к выходу из особняка. Его сердце бешено колотилось, предчувствуя беду, которую он не знал, как отвести. Оказавшись на улице, он обнаружил нескольких встревоженных служанок, уже стоящих у главных ворот. Их испуганные глаза обращались то к приближающейся карете, то к управляющему.

Гвардейский экипаж остановился у самой ограды поместья, и из него вразвалку вышел единственный мужчина в военной форме капитана, которую довершала фуражка с начищенным до блеска черепом. Жоакин решительно двинулся ему навстречу, словно на расстрел.

– Добрый день, господин капитан. Чем обязан…

– Ты кто? – резко прервал военный, даже не глядя на Жо. – Это здесь же проводится собрание?

Не дожидаясь ответа, он зашагал к особняку. Жоакину оставалось только последовать за ним внутрь.

Гробовое молчание в гостиной второго этажа нарушилось треском распахнувшихся дверей. Капитан вошел в комнату, саркастически оглядывая всех присутствующих.

– Что, обмочили штаны, господа заговорщики? – паскудно улыбнулся гвардеец. – А я к вам с миром.

Капитану никто не ответил, и он продолжил как ни в чем не бывало:

– У меня тут есть несколько бумажонок, которые должны вас заинтересовать. – Он приблизился к столу и широким жестом бросил на него пачку запечатанных конвертов. – Вот, полюбопытствуйте.

Никто не шелохнулся. Тогда Леопольд медленно подошел к столу на ватных ногах и взял верхний конверт. Так и не решившись открыть его, он поднял взгляд на капитана и тихо спросил:

– Что в этих конвертах?

Военный, повергая окружающих в еще больший ужас, громогласно расхохотался:

– И эта кучка трусов собралась устроить переворот? Глазам не верю! – Отсмеявшись, он снизошел до ответа. – В этих конвертах – освобождение господина Траубендага от всех обвинений в преступлениях против короны; освобождение господина Йохансона от всех обвинений в преступлениях против короны; освобождение господина Дюпона… кхм, ну вы поняли. Кроме того, здесь разрешение на учреждение Комитета по правам рабочих при Судебной коллегии Его Величества.

Юстас, до тех пор вжимавшийся в кресло, наконец понял, кто их внезапный гость. Тогда он встал и обратился к гвардейцу:

– С чего бы все это, капитан Вульф?

– Привет от Верховного судьи Спегельрафа, – снова ухмыльнулся вояка. – Пакуйте вещички. Вам освободят помещение к концу недели, так что не тяните со сборами, дамочки.

#3. Таланты заурядных швей

Первое время Луиза развлекала себя счетом: сколько полотен ткани проходит через ее руки за один рабочий день, сколько строчек она делает, сколько раз нажимает ногой на педаль, приводя в движение механизм, – но очень быстро ей это надоело. Остались только ритм, отмеряющий время, и мелькание иглы вниз и вверх, вниз и вверх. На фабрику она устроилась меньше года назад. Потребовалось около трех лет, чтобы прекратились постоянные пугающие беспорядки на улицах, а предприятия начали работать в прежнем режиме. И еще немного времени, чтобы освоить швейную машину. Со слов ее товарок было ясно, что темные времена закончились благодаря учреждению парламента, но она не стремилась вникать в детали.

Из рукоделия Луизе больше всего нравилось вышивание, но сейчас в этом не было нужды, и она радовалась даже такой отупляющей работе. Ей уже исполнилось восемнадцать, и она не могла больше отрабатывать место в общежитии, обстирывая и причесывая других женщин, – этого было мало. К тому же все что угодно лучше, чем спичечная фабрика. Или работный дом, о котором и подумать было страшно.

Первое время Лу держалась за Зельду, будто кухарка была ей родней, и та вела себя соответственно. На следующий же день после переворота она поговорила с испуганной и подавленной Луизой и велела ей никому не говорить, чья она дочь и кем была при дворе. Дескать, когда придет время, отец сам ее найдет и вернет в семью, хотя Лу никогда на это не надеялась. Потом до женщин дошли слухи, что в ту ночь были убиты почти все придворные, находившиеся во дворце. А до некоторых добрались в их же домах. Зельда умерла пару лет спустя от воспаления легких, и Лу осталась одна.

Затекли шея и плечи, а от треска машинок и болтовни работниц болела голова. До обеда еще далеко, а до конца смены еще дальше. Во всем цеху наблюдалось большее оживление, чем обычно. Потянувшись через проход, Луиза дотронулась до локтя своей соседки, Маришки, и спросила у нее, о чем все переговариваются. Та, качнув светлыми кудрями-пружинками, ответила:

– Прошел слух, что после перерыва нас соберут послушать какого-то красавчика из политиков. Его уже кто-то видел у директорского кабинета, говорят, картинка!

Выпалив все это, Маришка тут же вернулась к своему необъятному полотнищу, еще энергичнее разгоняя колесо машинки, словно мысли о красавце-мужчине на фабрике придавали ей сил.

«Что ж, меньше рабочих часов – меньше заплатят в конце недели», – пронеслась мысль в голове Луизы.

В обед слухи подтвердились: когда все расселись в общем зале со своими подносами, директор вышел в центр и попросил не расходиться после еды, чтобы послушать некую речь. Идти, кроме цеха, было все равно некуда, поэтому Луиза осталась вместе со всеми.

Через двадцать минут место директора занял человек, который одним своим видом, не произнося ни слова, смог бы приковать внимание целой толпы. Картинка – это слово описывало его наиболее верно, особенно в глазах сотни швей и закройщиц. Гость был высок и атлетически сложен, а волна каштановых волос падала ему на плечи, придавая сходство с принцем из сказки.

Мужчина представился Фабианом Дюпоном из Комитета по правам рабочих. Его речь была долгой и пространной, но сопровождалась обворожительными и галантными жестами, каждый из которых вызывал бурю восторга. Работницы фабрики, казалось, уже были готовы пойти на край света даже за таким пустомелей – ради одной только его улыбки.

Суть его разглагольствований сводилась к тому, как важны женщины в новом мире, который сейчас строится.

– И в знак нашей всесторонней поддержки мы выделяем вам в помощь двух замечательных консультантов! Они проследят за вашими условиями труда, а также уделят особое внимание вашему политическому просвещению, проводя небольшие лекции вроде этой. – Элегантный гость артистично повел рукой, указывая на сборище женщин в столовой, где стоял кислый капустный дух. – Кроме того, они будут представлять интересы вашего коллектива в Комитете по правам рабочих. Дамы, можете не беспокоиться, на ваших зарплатах это не скажется.

Последняя его фраза была воспринята с наибольшим энтузиазмом, только директор недовольно насупился. Видимо, либо его поставили перед фактом, либо на него надавили.

В столовую вошли двое: юноша, по виду студент, и девушка. Дюпон подозвал их поближе и представил своих помощников:

– Густав Юнсон и Анхен Монк. Прелестная Анхен будет пристально следить, чтобы ваша работа протекала в наиболее комфортных условиях. В конце концов, кто, как не другая женщина, поймет ваши нужды! В свою очередь, Густав будет читать лекции. И кто знает, возможно, к концу года кто-то из вас захочет вступить в наши ряды и помогать другим трудящимся дамам!

Герр Дюпон говорил еще минут десять, разливаясь соловьем о том, как важна работа Комитета. Его помощники молча стояли рядом, давая возможность разглядеть их. Анхен Монк, девушка худощавого сложения, держалась очень прямо, словно ей в детстве к спине привязывали доску для осанки. Ее прическа не могла не удивлять: копна густейших русых волос была обрезана на уровне мочки уха и топорщилась позади. Анхен оглядывала собрание швей, будто строгая учительница – класс расшалившихся гимназисток, прищурившись и поджав тонкие губы.

Молодой человек, Густав, смотрел на всех прямо и благодушно – было ясно, что он вполне доволен своим назначением на фабрику. У него была приятная, хоть и не броская, как у Дюпона, внешность: средний рост, лоб высокий, чуть выпуклый, и прямой нос, светлые волосы гладко зачесаны назад, что делало его похожим скорее на модника, чем на карьериста.

Наконец Фабиан завершил свою речь. Работницы принялись аплодировать, некоторые даже стучали столовыми приборами по жестяным подносам, а из толпы раздался одинокий задорный выкрик: «Красавчик!», который поддержали общим смехом. Собрание закончилось, и пора было возвращаться к работе.

***

Луиза заметила, как фрекен Монк прохаживалась по огражденному невысокими перилами верхнему ярусу, который позволял ей видеть весь швейный цех. На Лу это почему-то производило гнетущее впечатление, будто она в чем-то провинилась.

Пока провели только одну лекцию – об упадке страны до казни Иоганна Линдберга, государственного преступника. Герр Юнсон проникновенным голосом рассказывал, что рабочие страдали от низких зарплат из-за оттока средств в Олонскую Империю по вине короля-предателя. Слушая его, Луиза восстанавливала в памяти картины из прошлого: вот они с Гуннивой едут в карете, вот они среди веселой и пестрой толпы горожан… Все выглядели счастливыми и довольными жизнью, ничто не предвещало беды. Однако только для Луизы было очевидным: мало что в этой лекции походило на правду.

Со дня последнего собрания уже прошло некоторое время, но в жизни фабрики не произошло никаких ощутимых изменений. Луиза думала, что и она могла бы внести предложение, как улучшить жизнь всех швей: за машинками они сидели на жестких лавках, согнувшись и не имея возможности расслабить спину. К концу дня спина уставала так сильно, что ей приходилось по часу лежать на полу в общежитии, чтобы утихомирить боль в позвоночнике. Другие женщины тоже жаловались на это между собой. Идея Луизы заключалась в том, чтобы приколотить к лавкам самые простые спинки, но она сомневалась, подойти ей самой или отправить более бойкую подругу к неприступной фрекен Монк.

– А к мужу моему в доки вовсе не наш красавец-мужчина приходил, помните же его? – продолжила беседу с соседками по ряду круглолицая Маришка. Все закивали: Фабиан был самой популярной темой для разговоров. – Мелкий такой, плюгавенький, смех один; его и не слышно было, за гулом-то мужиков! Даже на ящик влез, чтобы привлечь внимание. Но говорил вроде все то же самое. Повезло нам, да, Лиза? – обратилась та к Луизе, прервав ее размышления о лавках.

Лу повернулась к женщинам, чтобы послушать их пересуды.

– Глядя на герра Дюпона, и не скажешь, что он хоть что-то знает о жизни рабочих людей, – осторожно высказалась она. – Да и приходил он только один раз.

Таких кавалеров, как Фабиан, Луиза наблюдала в детстве каждый день: и во дворце, и по вечерам у фонтана. Поэтому он не произвел на нее никакого впечатления, разве что его ужимки показались ей по-театральному забавными.

– Ничего ты, Лизка, не понимаешь в мужчинах! Неужто забулдыги, что под мостом винище хлещут, тебе больше по вкусу? – укорила ее старшая швея.

– Между прочим, там у них в Комитете все молодые и красивые, я в газете фотографию видела! Может, Лиза себе другого присмотрела? Может, ей и вовсе председатель их нравится? – весело подмигнула ее соседка по общежитию Хелена, девушка с длинной черной косой, достающей до пола, когда ее хозяйка сидела.

– Это который смугленький такой, с тараканьими усами? – уточнила Маришка, сдвинув тонкие брови. – Да фу, он же южанин, кому такой понравится!

– Еще не определились с женихами, достопочтенные герцогини? – вкрадчивым тоном произнесла Анхен Монк, которая, очевидно, уже долгое время стояла за их спинами.

С оглушительным треском она хлопнула увесистой метровой линейкой по столу, так что все вздрогнули и обернулись на нее, а Луиза сильно побледнела от испуга.

– Призвание Комитета – заботиться о трудящихся людях, а вы только трепаться горазды! – Голос Анхен звенел от гнева, а глаза бегали от одного смущенного лица к другому. – Мы предоставляем вам все условия для труда, а вы, в свою очередь, должны быть достойными такой помощи! – Она развернулась на каблуках и направилась было к двери цеха, но на полпути обернулась и бросила Хелене: – Ваши волосы неподобающе выглядят для работницы фабрики. Немедленно приведите их в порядок.

Едва расслабившись, Хелена вздрогнула и сжалась в комок под ее острым взглядом. Дождавшись, пока Анхен скроется из виду, она принялась скручивать свою роскошную косу в тугой узел, который можно будет скрыть под косынкой. Все вернулись к своим машинкам, но уже в полном молчании.

В конце дня звонок объявил о конце смены, и Луиза с остальными поспешила к выходу с фабрики, но у входа в столовую они заметили толчею. Кто-то на бегу пояснил им, что фрекен Монк готовит внеочередное собрание. На лице каждой работницы были написаны усталость и раздражение, но тем не менее женщины продолжали собираться.

Оглядев собравшихся в зале, Анхен громко и четко произнесла свою речь, которая оказалась на удивление короткой:

– Я внимательно наблюдала за вашим коллективом и выявила несколько ключевых проблем, которые необходимо искоренить. – Она сделала ударение на последнем слове, отчего всем стало немного не по себе. – Во-первых, начнем с работниц столовой. Чтобы успевать приготовить все необходимое, вы должны приходить за час до начала смены, ведь теперь обед ровно в час тридцать, и на него будет отводиться пятнадцать минут вместо получаса. Иначе вы не справляетесь. Во-вторых, – тут она обратилась к тем немногим мужчинам, что трудились на фабрике грузчиками, – в бытовке на складе стоит запах перегара. Вы должны это прекратить, если желаете и дальше пользоваться поддержкой Комитета. Наш председатель резко против пьянства. Кроме того, вы выполняете свою часть работы недопустимо медленно.

– Ну, дак мы это… – поднялся со своего места один из грузчиков. – Да нас же всего пятеро! Не справимся мы быстрее!

– Значит, мы отрядим женщин вам в помощь. – Анхен холодно окинула швей взглядом. – Некоторые из них не способны справиться с машинкой, а значит, будут работать иначе. Я прослежу за этим и составлю списки.

По толпе швей прокатилась волна возгласов, полных недоумения и возмущения.

– Да где это видано, чтобы мы с мужиками наравне тюки ворочали?! – выкрикнули сзади.

– В-третьих, – продолжила фрекен Монк, проигнорировав негодование работниц, – дисциплина в швейном цеху совершенно неприемлемая. Болтовня, разгильдяйство и неопрятность, как на базаре. Неудивительно, что так много бракованной продукции приходится списывать. И в заключение нашего собрания сообщаю, что мой коллега Густав готов начать основной курс лекций. Он будет читать их в это же время, каждый день. – Она кивнула в сторону окон, за которыми стоял вечер, еще по-зимнему темный. – Так, все, собрание окончено.

Резко оборвав свое выступление, Анхен быстрым шагом покинула столовую, провожаемая гомоном недовольных работниц.

***

С момента выступления Анхен распорядок на фабрике существенно изменился: как она и грозилась, часть женщин особо крепкого сложения отправилась на погрузку, а время на обед сократилось вдвое, поэтому некоторые умудрялись перекусывать прямо в разгар смены. К тому же повсюду начали появляться плакаты, нарисованные алой тушью от руки:

«Опрятный внешний вид – уважение к окружающим».

«Не болтая за едой, ты помогаешь коллегам сэкономить время».

«Меньше чая за обедом – меньше отлучек в уборную».

Последний плакат висел в столовой и отчего-то смешил Луизу больше других. Но, к сожалению, это было единственным забавным моментом в новых порядках. Анхен все больше утверждала свою власть над работницами фабрики. С другой стороны, лекции все-таки начались и стали ежедневными, а Густав Юнсон, выглядя отстраненным и погруженным в идеи общего блага, являлся противоположностью фрекен Монк. Возможно, ему думалось, что жалоб попросту нет, ведь Анхен умело ограничивала его общение с женщинами.

Его лекции не были похожи ни на пространные рассуждения Фабиана, ни на короткие заявления Анхен. Примерно на второй или третьей из них Луиза поняла, что ей действительно интересно не только слушать Густава, но и смотреть в его одухотворенное и вдохновленное лицо. В его слова о благодарном труде и процветающей стране с легкостью верилось так, как верил в них и сам лектор. Когда Лу его видела, ей хотелось и улыбаться, и прятать свою улыбку.

Из размышлений о благородном профиле и длинных ресницах Густава ее вырвала Маришка, ткнув Луизу локтем в бок.

– А ведь у меня именины на днях, – заговорщически прошептала кудрявая швея. – Придешь к нам с Павлом? Из деревни вкусностей прислали, колбасы, там, и сливовицы домашней.

– Приду, – вполголоса отозвалась Луиза. – Когда?

Почувствовав на себе взгляд Анхен, которая, сложив на груди руки, стояла у стены, она снова сосредоточилась на лекции.

– Послезавтра. Вместе после работы пойдем. И Хелена с нами.

***

В назначенный день после работы Луиза с подругами отправилась в доходный дом, где Маришка жила с мужем Павлом. Раньше в тех же домах держали фешенебельные комнаты для гостящих в столице дворян, но теперь там жили все, кто мог вносить небольшую квартплату и хотел жить неподалеку от порта. Лестничные пролеты дома уже не выглядели презентабельными: изящные газовые светильники и ажурные чугунные перила плохо сочетались с обшарпанными дверями квартир и криво подписанными табличками с именами жильцов.

Зайдя внутрь, Маришка втолкнула подруг в комнатку и сразу бросилась суетиться на кухне. За стенкой щелкнул и тихо загудел газовый котел. Хелена устало опустилась на скамейку, сняла фетровую шляпку и принялась методично вынимать длинные шпильки из своей тяжелой прически. Луиза насчитала их не меньше дюжины.

– Сил больше нет, – протянула Хелена, распустив наконец косу. – Смотри, что с волосами стало! От этого узла волосы выпадать начали. Вот же ведьма…

– Анхен легко говорить, у нее же нет такой косы, поэтому твои проблемы ей непонятны. – Луиза сочувствовала подруге, но не знала, чем ей помочь.

Она прошла вглубь комнаты, напрямик к окну. Здесь открывался вид на порт и свинцово темнеющее море. Закатное солнце еще освещало горизонт чуть розоватой полосой, а уличные огни уже зажглись. Через приоткрытую створку доносился запах весны и водорослей.

Как легко и сладко дышится у моря! Небо над общежитием Луизы затягивали тяжелые желтоватые облака, которые душили весь фабричный район, а из окна было не на что смотреть – только внутренний двор, кишащая котами и бродягами свалка да чужие окна. Здешний вид привлекал гораздо сильнее, и Лу по-доброму позавидовала Маришке, которая могла созерцать его каждый день.

Какое-то время гостья наблюдала за людьми на улице: одни спешили домой после работы, другие неспешно курили, собравшись в группы у ярких вывесок кабаков, а в тенях переулков сновали сумрачные личности, вызывавшие тревогу. Луизе было интересно наблюдать за всеми ними, не меньше чем за аристократами из дворцового окна. Вдруг у нее в памяти всплыл вид на королевский парк, воспоминание ускользающее и радужное, словно сон о прошлой жизни.

Из грустных мыслей о детстве ее вырвали громкие голоса, доносившиеся из прихожей. Маришка отвлеклась от нарезки колбас и тотчас поспешила к дверям. Хелена в это время сидела на кровати, все еще расчесывая волосы.

Двери распахнулись, и в них показался несуразно высокий детина с едва вписывающимися в проем плечами, одетый в комбинезон. Повисшая у него на шее пухлая Маришка казалась крошечной и хрупкой, как кукла, а ее туфли в тот момент даже не доставали до пола. Деликатно придерживая жену за спину, Павел внес ее в квартиру, где поставил на ноги и чмокнул в щеку.

Он снял красную вязаную шапочку, под которой обнаружилась обширная залысина, что выглядело несколько странно при его густых светлых бакенбардах. Затем он поочередно протянул руку обеим девушкам и присел на табурет за стол.

За ним в комнату вошел пожилой сухощавый мужчина с жидкой шевелюрой, разделенной надвое пробором, и пухлогубым лягушачьим ртом. На его лице отражались годы добросовестного пьянства и глубокий скепсис. В руке новоприбывший держал авоську с тремя бутылками портвейна, брякнувшими, когда он поставил их на стол и уселся рядом с Павлом.

– А это куда, Влас Катич? – Маришка недоуменно мотнула головой в сторону пятилитровой бутыли со сливовицей, оплетенной лозой.

– Сливовица – девицам, а это мне, – хриплым голосом ответил он. Павел понимающе ухмыльнулся.

Маришка быстро расставила на столе тарелки с деревенской колбасой и обжаренными капустными рулетиками, какие раньше часто готовила Зельда, а Павел разлил сливовицу по разномастным кружкам. Его коллега откупорил бутылку портвейна и налил темную жидкость в граненый стакан.

Когда гости расселись вокруг стола, Павел предложил выпить за здоровье именинницы, и все пригубили из своих кружек, а Влас Катич залпом осушил стакан и залихватски крякнул.

Луиза раньше пробовала вино, но сливовица была слаще и приятнее, хоть обжигала горло, как и любой алкоголь.

– Хорошо дома! – расслабленно вздохнула Маришка. – А у нас Дракониха, как всегда, бушует, грозится штрафами за разговоры на работе.

– Это которая ваша из Комитета? – отозвался ее супруг. – Не понимаю, как ее вообще допустили к работе. Наши только на пользу трудятся – вот, зарплату нам повысили. Может, ну ее, фабрику твою, посидишь дома, нам хватит.

– Нет уж, лучше б эту вредительницу выгнали, еще я не бегала! – возразила Маришка, воинственно вонзая вилку в кусок колбасы.

Их беседа продолжалась, становясь все более непринужденной от кружки к кружке. Здесь Луиза чувствовала себя в безопасности, даже большей, чем в привычной каморке общежития. Ей нравилась компания, где от нее ничего не требовалось. Даже мужчины, которых она видела впервые, не вызывали тревоги.

Спустя какое-то время подала голос захмелевшая Хелена.

– Вкусно, Маришка, я с детства такой колбасы не пробовала, – мечтательно протянула она. – Это из какого поместья привезли?

– Из моего, конечно, у меня же отец скотник, ты забыла? – напомнила повеселевшая хозяйка. – Вот выше имение, так у них одни горные пастбища и скотина никакая, не мясная. Не то что у нас.

– А ведь Влас Катич тоже из тех мест, лесом занимался. – Павел обратился к старику, который осушал уже третий стакан: – Верно я говорю?

– Верно, – степенно кивнул Влас Катич. – Но я этот лес не просто валил, а был бригадиром, а потом и вовсе управляющим поместьем. Целым поместьем! – Он развел руками, будто показывая масштабы своей влиятельности.

– Да слышали мы уже твои рассказы. Только разве не выгнал тебя старый граф? – ехидно осведомилась Маришка.

Влас Катич допил остатки портвейна и, грохнув стаканом об стол, тяжко вздохнул, встал и, отойдя к окну, драматично закурил.

– Очернили! Завистники! – Облачко сизого дыма повисло над его головой, обращенной к порту.

Все повернулись к нему, готовые выслушать историю, явно рассказываемую не впервые.

– Да не выгнал бы он меня, никогда б не выгнал. – Влас Катич затянулся в очередной раз. – Если б не этот твареныш… я ж верой-правдой десять лет служил, оба поместья на меня равнялись. Да только… – Тут он повернулся к компании. – Все же знают нынешнего председателя Комитета по правам рабочих?

– Жоакин Мейер, – утвердительно кивнула Хелена.

– Он самый. Я ж его с этих самых пор знал. – Он показал ладонью уровень чуть выше подоконника. – Он и занял мое место, уж очень графу приглянулся. Весь чистенький, хоть и из грязи вылез. Его же от иберийца-бандита старая дева прижила, на первого попавшегося кинулась, а родив – померла. Вырастил его дядька. Строгий, хоть сам и пил по-черному. Лупил каждый божий день розгами, дурь, говорит, выбивал. Да видно, не всю выбил.

– Но, говоря по справедливости, если бы не этот Мейер, мы бы тут не сидели так запросто и не пили бы этот замечательный портвейн, – примирительно заметил Павел, поболтав остатками питья в бутылке.

– И правда что, – согласился, опустив плечи, Влас Катич и вернулся к столу.

Дружеская беседа продолжалась. Маришка делилась воспоминаниями о своей юности в деревне и о том, как она пасла коров на солнечных лугах, пока не подалась за заработками в город и не встретила Павла. Луиза заметила, как теплеет ее резковатый голос каждый раз, когда речь заходит о муже. Ей очень нравилась эта атмосфера взаимной любви и нежности.

Именинница продолжала бы и дальше, но все услышали громовой храп прикорнувшего на столе среди тарелок Власа Катича. Тогда Павел поднялся и потащил расслабившегося старика в его комнату. Вернувшись, он предложил вызвать гостьям извозчика, ведь время было позднее, а хозяева, даже если бы очень хотели, не смогли бы расположить всех в своей скромной комнатушке.

Оказавшись в повозке, Хелена взбодрилась от ночного воздуха и начала болтать, как обычно:

– А я забыла, представь себе! Всем хотела рассказать и забыла. Свадьбу готовят, королевскую. Принцесса Агнесс выходит замуж за Антуана Спегельрафа. В городской ратуше. Ух, хотела бы я увидеть ее платье! И коронация в тот же день, представляешь? У нас снова будет король, здорово же?..

Услышав знакомые имена, Луиза будто немного протрезвела и встрепенулась. Попыталась вспомнить лицо старшего брата и не смогла – слишком давно видела его в последний раз. Король… Кто бы мог подумать. Должно быть, отец доволен.

Зайдя наконец в свою комнату, Луиза вернулась в сумбурное хмельное состояние. Мысли в голове путались, соединяясь между собой в непредсказуемые цепочки. Едва ее голова коснулась тонкой подушки, она мгновенно погрузилась в сон.

Луизе снились залитые солнцем луга у горной речки Флог, по которым, оседлав механическую корову, мчался Фабиан Дюпон, а его волосы развевались на ветру под оглушительные аплодисменты всего швейного цеха. Особо пылкие девушки падали в обморок, когда тот рассыпал воздушные поцелуи, гарцуя на своем скакуне. Внезапно из толпы выбежала Анхен Монк, ударила его по голове метровой линейкой, и образ разлетелся во все стороны белыми чайками, которые, оглушительно вереща, пытались достать ее клювами. Рассвирепев, Анхен принялась сорить звонкими монетами из сита прямо на сверкающий от капель дождя тротуар, в который превратился зеленый луг, а толпы работников с факелами в руках кинулись их собирать, избивая друг друга и причиняя страшные увечья. Среди них Луиза разглядела и старого Власа Катича, который без умолку кричал: «Очернили! Завистники!» – пока один из рабочих не отрубил ему голову тесаком. Тогда тот превратился в гуся и степенно зашагал по безлюдному коридору королевского дворца, проходя мимо трупа Иоганна Линдберга с распахнутыми серыми глазами.

***

Следующий день на работе показался Луизе пыткой: стрекот машинок, хлопанье дверей, шорох ткани – каждый звук казался ей нестерпимым и впивался в виски, отзываясь где-то за глазами. К тому же ее страшно клонило в сон и приходилось больно щипать себя за переносицу, чтобы не упасть лицом прямо на машинку. От духоты и шума перед глазами все плыло и вздрагивало. Хелена тоже выглядела нездоровой и осунувшейся, в то время как Маришка держалась обыкновенно бодро, только изредка обеспокоенно поглядывала на подруг. Даже странно, что Анхен не подошла и не учинила им разнос, почувствовав момент слабости.

Не только часы, но даже минуты тянулись мучительно долго, а после работы еще была лекция Густава, которую Луиза ни за что не хотела бы пропустить.

К звонку со смены Луиза была полностью истощена; кроме того, она не смогла заставить себя съесть ни крошки за обедом. Она заметила, что Хелена бочком прокрадывается к выходу с фабрики, явно намереваясь улизнуть. Почувствовав на себе взгляд Луизы, Хелена обернулась к ней, сделала страдальческое лицо и знаком попросила не выдавать ее. Лу понимала подругу, но сама осталась.

Как и всегда, она внимательно вслушивалась в каждое слово Густава, ловила каждую его мысль. Если бы он обратился прямо к ней и спросил, что же она запомнила из его лекций, та бы пересказала все без запинки. Чтобы понять сказанное им, Луиза представляла разные сценки, где придавала человеческие черты заводам и гильдиям, – это было очень увлекательно. В какой-то момент образы в голове Луизы вышли из-под контроля, и хотя ей казалось, что сама она продолжает внимательно слушать лекцию, словно бы потерявшую логику и принявшую странный оборот, со стороны было видно, что она уснула, безвольно приоткрыв рот и уронив голову на грудь.

Три звонких щелчка прямо у нее над ухом прозвучали как удары хлыста, и Луиза подскочила, испуганно всхлипнув. Перед ней стояла Анхен Монк с пугающей плотоядной улыбкой и красными пятнами на щеках и шее. Как правило, она не вмешивалась в ход лекции, но случай Луизы показался ей вопиющим.

– Не выспались за работой, фрекен? – ядовито начала она. Густав оторвался от своих бумаг и вместе со всеми уставился на неприятную сцену. – Или лекции герра Юнсона слишком скучные для вас? Нет? Слишком непонятные? Молчите?!

– Анхен, оставь девушку, – примирительно окликнул ее Густав, улыбаясь самой мягкой своей улыбкой. – Здесь так душно, что я и сам сейчас усну. Удивительно, как вы все еще это терпите, – обратился он к своим слушательницам, а те, переглядываясь, захихикали, ведь фразу лектора можно было отнести и к фрекен Монк. – Давайте лучше откроем окно, так всем станет легче!

Обстановка немного разрядилась, а воздух в столовой посвежел – пахло первым дождем. Густав вернулся к своим бумагам и продолжил как ни в чем не бывало, а фрекен Монк заняла обычное место у входной двери. Луиза боялась пошевелиться от стыда за свой промах, но сонливость полностью ее покинула. Особенно ей было неудобно перед Густавом. Она не хотела, чтобы он думал, будто Луиза не слушала. А как он вступился за нее перед Анхен! Это были благородные слова прекрасного человека, надо непременно его поблагодарить. Решено: сегодня она переборет свою застенчивость и объяснится перед ним за этот поступок.

Когда лекция была окончена и все двинулись на выход, Луиза вдоль стенки пробралась к импровизированной трибуне из двух деревянных ящиков, на которых Густав раскладывал листки с планами и заметками. Неловко кашлянув, она обратилась к молодому человеку неестественно тонким голосом:

– Герр Юнсон, послушайте…

– Конечно-конечно. – Он оторвался от бумаг, где ставил какие-то галочки, и, увидев ее, весело вскинул брови и воскликнул: – Ба, да это же Спящая красавица! Вы хотели спросить о чем-то?

– Не совсем… – Луизе потребовалось еще несколько секунд, чтобы собраться с духом. – Видите ли, мне очень нравятся ваши лекции, я обычно все-все слушаю и запоминаю. Прошу, не думайте обо мне плохо. – Она выпалила все на одном дыхании, опустив глаза в пол, но потом вскинула голову и посмотрела Юнсону прямо в лицо: – И спасибо, что вступились за меня. Надеюсь, что не доставила вам больших хлопот. – Она слегка присела в подобии книксена, которым в исключительных случаях пользовались простые девушки с фабрики.

Неожиданно Густав рассмеялся. Кровь прилила к лицу смущенной Луизы, и она недоуменно ждала, пока он закончит и скажет хоть что-нибудь.

– У меня и в мыслях не было осуждать вас, честное слово! – Он снова широко улыбался, но уже не всей столовой-аудитории, которая была сейчас гулко пуста, а лично Луизе. – Как вас зовут? Я ведь никого по именам не знаю… только немного узнаю лица.

– Лиза Вебер, швея, – назвала свое «простое» имя Луиза и пожала протянутую руку юноши.

– Так-то лучше! Ну а мое имя, полагаю, вам знакомо. – Его тон был теплым и дружелюбным, чего Луиза вовсе не ожидала от этого разговора. – Так вы говорите, вам нравятся мои лекции, Лиза? И чем же? Я все боялся, что они смертельно скучны и запутанны!

– Нет, что вы! – всполошилась девушка. – Все очень понятно, особенно если представлять себе все эти мануфактуры, капиталы и классы как человечков. Я так и делаю! – Тут она сообразила, какую глупость ляпнула, и сконфуженно замолчала.

– Как любопытно! А вы, случаем, не рисуете? – Казалось, он живо заинтересовался ее идеей. – Не могли бы вы показать мне этих самых персонажей?

– Я могла бы попробовать… – Луиза воспрянула духом.

– Тогда я с нетерпением буду ждать, когда вы принесете мне зарисовки по моим занудным рассуждениям.

– Я принесу завтра! – выпалила Луиза и впервые за день искренне улыбнулась.

Попрощавшись с Густавом, швея заторопилась домой сильнее, чем обычно: ведь она обещала принести картинки на следующий же день и хотела покорпеть над ними, пока не выключат свет на ночь.

Луизе удалось отыскать только один лист коричневатой упаковочной бумаги, который не был испачкан ни жиром, ни овощным соком, и огрызок химического карандаша. С горечью она подумала, что ее нынешняя жизнь не располагает ни к ведению дневников, ни к пейзажным зарисовкам. Тем не менее она постаралась, перенося забавные образы из своей головы на грубую бумагу с заломами.

Вот на листе появились пузатые и ленивые гильдии, плечистый рабочий, чем-то похожий на Павла, дымящий трубкой завод, аристократия в виде комично-галантного кавалера и строгое усатое лицо Комитета.

Едва все было закончено, а имена человечков подписаны для ясности, с прощальным шепотком исчез в настенном светильнике газ, и строго по расписанию комната погрузилась в темноту.

На следующий день она не могла дождаться встречи с Густавом и все время проверяла, на месте ли рисунки, свернутые для сохранности в трубочку и перевязанные шнурком. Луиза сильно волновалась: понравятся ли ему ее карикатуры? Когда она наконец смогла подойти к нему после лекции, он сразу вспомнил об их уговоре и рисунках, радостно принял их из ее рук и погрузился в изучение набросков.

Через пару минут он поднял голову и обратился к Луизе:

– Это потрясающе! Очень остроумно и забавно, как раз то, что понравится людям!

Девушка разулыбалась, польщенная такой оценкой, тем более от Густава.

– У меня только одно замечание. – Он указал на персонажа Комитета. – Этот образ необходимо смягчить и сделать не таким похожим на реального председателя. Не думаю, что он одобрит такую карикатуру.

– Ой! – Луиза испуганно прижала руки ко рту. – Я и не знала в точности, как он выглядит! Только понаслышке!

– Тогда ничего страшного, – успокоил ее Густав. – Сможете перерисовать это набело? Или даже нарисовать конкретные сценки по мотивам лекций? Например, как Комитет помогает Рабочему встать на ноги и защищает его?

– Я с радостью! – тут же откликнулась девушка. Но сразу смешалась и в смущении посмотрела на стол. – Вот только у меня кончилась бумага. Но я куплю на выходных и все-все перерисую! – немедленно заверила она молодого человека.

– Ха, в этом нет нужды. – Он с довольным видом указал на кипы бумаг перед собой. – Берите мою, у меня ее более чем достаточно!

***

Теперь вечера приобрели дополнительный смысл для Луизы: кроме ежедневных лекций, она занялась иллюстрациями. Сначала она рисовала всех персонажей только по грудь, потом Густав попросил нарисовать их в полный рост и в разных позах и с каждым разом хвалил ее все больше. Ему думалось, что если доработать идею и отточить сценки, то проектом можно будет похвастаться в Комитете. Конечно же, авторство безраздельно принадлежало Лизе Вебер, но над сюжетами картинок, а также над подписанными снизу диалогами они работали вместе.

В один из вечеров Густав предложил отдать ей те лекции, что уже были прочитаны на фабрике, а в последний момент деликатно уточнил, умеет ли она читать. Луиза удивилась такому вопросу, но потом вспомнила, что даже Маришка не была обучена грамоте, а потому узнавала все новости из сплетен и пересказов газет от Хелены. И тут Лу ясно поняла предназначение своих рисунков, если их проект будет одобрен и поддержан: не пугающие плакаты с призывами, а забавные нарисованные сценки сделают идеи Комитета понятными для тех, кто не мог читать даже по слогам. Это делало задачу еще более ответственной, и Луиза с энтузиазмом приняла вызов. Еще никогда она не чувствовала такой вовлеченности в события, происходящие в стране.

С записями Густава дело пошло еще быстрее и увереннее. За выходные Луиза успела проиллюстрировать четыре лекции и пару манифестов, которые Густав специально принес ей из штаба Комитета.

На работе Луиза хотела было положить рисунки в ящик стола, где держала ножницы, горько пахнущее масло для машинки и кусочек мела, но там нашелся предмет, которого в пятницу еще не было. В неглубоком ящичке лежал альбом в плотном изумрудном переплете с хорошей бумагой, годной и для акварели, и для угля. Листы были соединены тонкой черной лентой через круглые отверстия, так что можно было вынимать готовые рисунки, развязав крохотный бантик.

Луиза в изумлении смотрела на вещь, равных по изяществу которой она не видела уже много лет. Сначала она даже не решалась прикоснуться к альбому, словно тот мог исчезнуть. Но потом вдруг решила, что альбом попал к ней по ошибке, и поспешно открыла его в надежде увидеть метку хозяина.

Однако обнаруженная под обложкой надпись ошеломила ее еще больше:

Лизе Вебер, удивительно талантливой девушке. Творите! Густав Юнсон.

Смысл написанного дошел до нее не сразу: Густав сделал ей подарок. Конечно, это было нужно для общего дела, но Луиза никогда прежде не получала подарков от молодых людей.

– Что у тебя там? Тетрадь? – Ей за плечо заглянула Хелена, только что пришедшая на работу, как раз к звонку на смену.

– Нет, это для рисунков. – Бережно сложив в альбом принесенные зарисовки, Луиза закрыла его и осторожно убрала обратно в ящик, чтобы он не касался масленки. – Для Комитета, я обещала помочь герру Юнсону.

– Так вот о чем вы после лекций разговариваете, – разочарованно протянула подруга. – Дела… Я-то уж подумала, что у вас намечается роман…

– Не говори глупостей, – испуганно прервала ее Луиза, оглядываясь по сторонам. – Еще не хватало, чтобы начали сплетничать.

– Не сердись, я же не знала, что ты рисуешь! – Хелена примирительно чмокнула ее в щеку. – Покажешь? Или секретный проект? – Она сделала круглые глаза.

– Покажу, когда будет готово, – улыбнулась Луиза – впервые за последние недели, когда придирки Анхен Монк отравляли ей жизнь и подавляли обычно беззаботный нрав. – С чего такое веселье? Ты сегодня просто болтушка.

– А погляди! – Хелена мотнула головой, и Лу заметила, что прекрасная длинная коса подруги снова свободно змеится по ее спине.

– Ты рискуешь, – пробормотала Луиза. – Анхен устроит тебе… даже не знаю, на что она способна.

– Вот и посмотрим. – Хелена пожала плечами. – В правилах ничего не написано про прически, а мне надоело ее бояться.

В тот же день после лекции Луиза подошла к Густаву, чтобы поблагодарить его за такой удивительный знак внимания и поддержки, но он был рассеян, куда-то спешил, и разговора не получилось.

***

Казалось, молодой человек и вовсе забыл о произошедшем, но через пару дней в ящике Луизы оказалась дюжина неочиненных угольных карандашей. Она не сдержалась и порывисто прижала всю их связку к сердцу – и только потом положила обратно в ящик. В этом не было ничего личного, не могло быть. Просто Густав хочет, чтобы дело продвигалось быстрее, а рисунки были удачнее. Это было так, но в ее груди заплескалась крохотная рыбка радости, заставляя мечтательно улыбаться за скучной работой. Только один раз она выпала из своего светлого состояния: когда проходящая мимо Анхен ядовито шепнула Хелене что-то насчет последнего предупреждения и осведомилась, долго ли будет отсутствовать Маришка.

Вечером Густав снова перевел тему, едва она захотела сказать спасибо за карандаши. Но он был крайне внимателен к ее работам и удовлетворенно отложил некоторые как конечный вариант.

– На сегодня все. – Он со вздохом откинулся на стуле.

Теперь они не стояли у кафедры, а занимали край обеденного стола, предварительно застелив его газетами. Те пестрели крупными заголовками о королевской свадьбе, намеченной на конец июня, будто эту тему можно было обсуждать бесконечно и на разные лады. Луиза принялась собирать листы в стопку, чтобы связать их лентой.

– Думаю, еще полдюжины полноценных иллюстраций – и проект можно будет представить на собрании. У него грандиозные перспективы! Вы понимаете? – Он поднялся со своего места и отошел к окну.

Луиза молча кивнула, хоть он и не мог этого видеть. Но Густав не нуждался в ответе.

– Лиза, я хотел вам признаться… – Он неуверенно замолчал, а девушка замерла с колотящимся сердцем, будто заяц в траве. – Вы ведь знаете, я студент… Изучаю философию. Предпоследний курс.

– Да, – тихо отозвалась Луиза, хотя до этого он никогда не говорил, чем именно занимается, кроме просвещения швей.

– Я больше не вижу в этом смысла, хочу оставить учебу и полностью посвятить себя работе в Комитете. – Он повернулся к неподвижно стоящей художнице, все еще сжимающей листы в побелевших пальцах. – Скоро выборы в парламент, и я сделаю все для того, чтобы наш Комитет превратился в главенствующую партию! – В глазах молодого человека загорелся незнакомый огонек. – Мне больше недосуг заниматься бессмысленными изысканиями, там нет истины. – Он хлопнул широко раскрытой ладонью по столу, указывая не то на рисунки, не то на газеты. – Вот где истина! Вот где стоящее поприще для мужчины и мыслителя!

Он резко замолчал и опустил голову; несколько напомаженных прядей выбились из прически и упали ему на лоб.

– Я думаю, вы совершенно правы, но… Почему вы мне рассказываете об этом? – робко подала голос Луиза.

– Лиза… – Он будто только что заметил ее, забывшись в своих мыслях. – Я хотел, чтобы вы знали. Мне кажется, вы стали мне важны. Наше общение, я имею в виду, – тут же поправился он, но его рука двинулась по столу навстречу узкой кисти Луизы и буквально на секунду накрыла ее, пожала и отпустила.

Более в тот вечер они не сказали ни слова и торопливо вышли в одни двери.

***

Судя по всему, Густав оказался верен слову и оставил учебу. По крайней мере, Луиза с утра увидела его, поднимающегося на второй этаж, где находились кабинеты счетоводов, директора и каморка со столом Анхен.

Луиза прошла к своей машинке и села, взяв первую в очереди стопку грубой ткани, которой сегодня суждено было превратиться в непромокаемые чехлы для морских грузов. Но перед тем как приняться за работу, она все-таки украдкой заглянула в ящик. Сначала ей показалось, что в нем все по-прежнему, и она даже успела почувствовать легкий укол разочарования, но тут услышала звук, будто круглый предмет гулко перекатился. Она протянула руку – и вынула небольшое зеленое яблочко, молодое и крепкое. Это было настоящим чудом, ведь в апреле яблок было не достать. Словно почувствовав что-то, она подняла глаза на второй ярус и увидела Густава, который стоял, опершись на перила, и глядел вниз, на цех, на Луизу. Встретившись с ней взглядом, молодой человек беззаботно улыбнулся и помахал ей рукой. Луиза ответила и на улыбку, и на жест.

Волшебный миг кончился, Густав развернулся и ушел по своим делам, а она вернулась к своим. Ей казалось, что воздух, ее руки и волосы – все пахнет яблоками.

После обеда, на котором работницы быстро и безрадостно залили в себя несоленый рыбный суп, Анхен подождала Луизу у дверей в столовой и сухо бросила, чтобы та прошла в ее кабинет. Юная швея искренне не понимала, в чем тут дело и где она провинилась.

Луиза никогда раньше не бывала в кабинете фрекен Монк и не знала ни одной швеи, заходившей туда. Комната производила гнетущее впечатление – переделанная из кладовой, с узким окном-бойницей и одиноким столом, явно позаимствованным из цеха. Стол был покрыт многочисленными царапинами и завален бумагами: манифесты, листовки и списки имен – некоторые из них были зловеще подчеркнуты красным карандашом.

Единственное украшение кабинета вызывало недоумение: уменьшенная копия известной картины с батальной сценой начала века. Луизе она была хорошо знакома – оригинал висел в одном из залов королевского дворца. У нее промелькнула мысль, что Анхен следовало бы родиться мужчиной и пойти по военной стезе, чтобы муштровать солдат, а не швей.

– Чем я могу быть полезна фрекен? – сдерживая волнение, спросила Луиза.

– Полезна? Сомневаюсь. Но разговор нам предстоит серьезный. – Фрекен Монк обошла юную швею со спины и заняла позицию за столом, с которого взяла один из списков. – Вот уже несколько месяцев я изучаю ваш коллектив… и сделала неутешительные выводы. Некоторые люди не только не помогают, но и вредят рабочей атмосфере, за которую я отвечаю. Это список на увольнение. – Она помахала бумагой перед лицом Луизы. – И вы в нем.

– Но почему? Я не опаздываю и соблюдаю дисциплину, а если вы о том случае на лекции, то герр Юнсон меня извинил!

– Как я вижу, – повысила тон Анхен, – расположение герра Юнсона повлияло на вас худшим образом. Вы стали слишком много себе позволять.

– О чем вы говорите? – в замешательстве пробормотала Луиза.

– Не отпирайтесь! Это омерзительно! Вы флиртовали с ним за моей спиной самым бесстыдным образом, и об этом все знали! Вместо того чтобы…

– Вместо того чтобы просто строчить чехлы от звонка до звонка, мы с герром Юнсоном в свободное время трудились на благо коллектива, фабрики и вашего Комитета в том числе! И наша работа принесет реальную пользу! – не сдержалась Луиза и почувствовала, как краснеют от возмущения ее лоб и уши.

– Вы просто лгунья! – взвизгнула Анхен и ударила по столу кулаком. – Я видела, как вы нежничали вчера вечером, он держал вас за руку!

Луиза задержала дыхание, и внезапно страх покинул ее. Она увидела фрекен Монк с другой стороны – слабую и обиженную.

– Шпионить за мной после работы тоже является вашей обязанностью? – Луиза не ожидала, что ее голос может звучать так спокойно и угрожающе. – Так вот в чем дело. Вы к нему неравнодушны. Вот только это не имеет ко мне никакого отношения. Как и ваши списки.

Впервые Анхен не нашлась, что возразить, а если бы и знала, то в смятении не смогла бы выдавить и звука. Не дожидаясь ответа, Луиза спешно покинула ее кабинет и устремилась вниз по грохочущей лестнице, даже не заметив окликнувшего ее Густава.

В попытках забыть неприятную сцену Лу постаралась с головой погрузиться в однообразную работу за машинкой и ни на кого не обращала внимания. Она оставалась в этом отчужденном состоянии до самого конца смены, когда разразилась настоящая буря.

Распахнув двери, ведущие на склад, на пороге цеха появилась Анхен Монк. Оглядев замолкших женщин, она решительно направилась к заднему ряду, волоча за собой по полу один из готовых брезентовых чехлов. Луиза подумала, что фрекен Монк движется к ней, но опасения девушки не подтвердились. Анхен остановилась перед Хеленой и с силой швырнула чехол ей на стол. В цеху воцарилась абсолютная тишина.

– Ваша работа? – подняв бровь, осведомилась Анхен.

– Судя по бирке, моя, – подтвердила Хелена, мужественно расправив плечи. – Что с ней не так?

– А вы посмотрите сюда! – Фрекен Монк ткнула пальцем в один из швов. – Как вы это объясните?

Даже с места Луизы было видно, как на светло-серой ткани выделяются несколько длинных черных волос, вшитых в машинную строчку.

– Не пугайте так, это же пустяки. Я сейчас исправлю… – Хелена склонилась над тканью и попыталась убрать волосы из шва.

Тут Анхен схватилась одной рукой за косу девушки и дернула ее на себя, отчего та вскрикнула и выгнулась от боли. В другой руке фрекен Монк блеснули массивные ножницы для кройки, и в следующее же мгновение они впились Хелене в волосы на затылке и начали со скрежетом их кромсать, пока тяжелая коса не опала на пол возле ошарашенной девушки. Швеи даже с самых дальних рядов привстали на местах, чтобы не упустить ни детали. Тяжело дыша, Анхен бросила ножницы на каменный пол и покинула цех.

Хелена двумя руками обхватила затылок, обернулась и увидела косу, змеей свернувшуюся позади нее. Судорожно всхлипнув, она сползла на пол и взяла ее в руки. Луиза и Маришка бросились к несчастной. Исступленный крик отчаяния потерялся в оглушительном звонке, возвещающем конец смены.

***

По дороге домой Луиза не могла себе позволить ни приблизиться к подруге, ни упустить ее из виду. Напоминающая умалишенную, Хелена все время притрагивалась к волосам, взъерошивала неровные пряди и что-то бормотала сквозь слезы. Виня себя в произошедшем, Луиза чувствовала жгучий стыд. Не стоило недооценивать Анхен Монк и ее готовность переступить черту.

Деревянной походкой Хелена шла зигзагами, переходя то на одну, то на другую сторону улицы, спотыкаясь о трамвайные рельсы, окруженные грудами выломанных из мостовой булыжников. В конце концов она свернула вовсе не туда, куда нужно. Луиза, пока подруга окончательно не скрылась в тенях за поворотом, поспешила следом за ней.

В проулке по камням домов комками сползала плесень и несколько чаек пожирали ошметки, разбросанные у задней двери рыбной лавки. В просвете виднелась поникшая фигурка: одной рукой Хелена придерживалась за стену. У противоположной стены, привалившись, стояла девчушка в мешковатой одежде и курила папиросу.

Луиза ускорила шаг, поравнялась с Хеленой и осторожно коснулась ее плеча. Вопреки ожиданиям, подруга не высвободилась из-под ее руки, но принялась снова всхлипывать.

– Прости, прости, прости меня, пожалуйста! – бессвязно бормотала Луиза, хоть и знала, что та ее не поймет.

– Пусть ее, проплачется – легче станет, – раздался на удивление хриплый и низкий голос незнакомки.

Луиза в негодовании обернулась и резко ответила:

– Да что ты понимаешь!..

Девчонка бросила на землю докуренную папиросу и тут же достала из-за уха новую. В мелькнувшем огоньке спички Луиза заметила рубцы от ожога на левом виске и саркастическую ухмылку. Незнакомка вразвалочку скрылась в темноте проулка, оставив девушек наедине с их горем.

Через несколько минут Хелена немного пришла в себя, и они, обнявшись, пошли навстречу огням из окон общежития, такого привычного и такого ненавистного.

#4. Карикатуры и уродства

– Вы не пришли вчера, – без лишних слов начал расспросы Густав, когда они увиделись на следующий день. – Дело во мне? Я вас обидел? Поверьте мне, я не хотел…

Луиза медлила, теребя край синей вязаной кофты. Ей не хотелось ни лгать, ни посвящать его в эту ситуацию. Был ли Густав причастен к случившемуся? Косвенно – да. Был ли он виноват? Нисколько.

– Личные проблемы… я помогала подруге. – Ей удалось найти подходящий ответ.

Густав вздохнул с облегчением. Похоже, его действительно встревожило ее отсутствие.

– Теперь все в порядке? – из вежливости уточнил он.

Луиза кивнула, хоть это было не совсем так. Хелена пролежала всю ночь без сна, глядя сухими глазами в высокий потолок, а Луиза сидела рядом на краю ее узкой кровати и держала подругу за руку. Было бы глупо думать, что Хелена так горевала о косе, – она скорбела о себе и о неудавшейся попытке отстоять свое достоинство. Она была совершенно уничтожена. Но все же с рассветом Хелена нашла в себе силы встать, спрятать остатки некогда роскошных волос под косынку и отправиться на работу. На лице Хелены застыло горестное выражение, которое останется с ней надолго.

В свою очередь Анхен выглядела победительницей и полновластной хозяйкой фабрики. Остальные были так напуганы, что не обсуждали ее даже за глаза. Луиза ни с кем не могла поделиться ни тем, что узнала об Анхен, ни о своей роли в последних событиях. Единственным разумным выходом ей представлялось подчиниться давлению фрекен Монк и отказаться от общения с Густавом. Луиза не могла представить, каким может стать следующий ход Анхен. Поэтому она собралась с духом и обратилась к Густаву, который в тот момент уже пролистывал принесенные рисунки.

– Герр Юнсон… проект почти закончен. И все иллюстрации уже готовы… Только тушью обвести осталось. Я хотела сказать, нам больше не нужно вот так видеться. В смысле, на фабрике. К тому же пошли разговоры, которых я бы хотела избежать. Нас неправильно поняли и…

– Что вы говорите, – протянул Густав. Не отрываясь, он глядел на один из рисунков. – Скажите мне лучше, где вы так научились рисовать? – Он развернул бумагу так, чтобы Луиза могла видеть изображенное на ней, и улыбнулся.

На листе был портрет самого Густава углем в полуанфас. Когда Луиза в задумчивости рисовала его на лекции, ей показалось, что в таком ракурсе она сможет подчеркнуть благородство формы его лба, скул и прочих полюбившихся ей черт. В портрете не было карикатурности, с которой Луиза обычно изображала своих персонажей, и он не предназначался для чьих-либо глаз. Тем более для глаз Густава.

На секунду ей захотелось сжаться в крохотную точку и исчезнуть без следа, а молодой человек все продолжал смотреть на нее с озорной улыбкой. Устыдившись того, что теперь Густаву видна ее симпатия, Луиза подскочила к нему и попыталась вырвать злосчастный листок из рук. Все это было по-детски глупо и неправильно. Юноша решил не отдавать рисунок и, дразня Луизу, отводил руку с ним то вверх, то в сторону, то за спину, чтобы она не могла до него дотянуться.

В какой-то момент расстояние между ними сократилось настолько, что девушка на мгновение ощутила тепло его дыхания. Луиза тут же отпрянула и закрыла ладонями горящее лицо, готовая расплакаться от смущения. За последние сутки она пережила слишком много, а теперь и это… Как смотреть ему в глаза?

Густав положил свой портрет на стол, шагнул к Луизе и отнял ладони от ее лица.

– Вы говорите, нам больше не стоит здесь встречаться? – уточнил он. – Что ж, не вижу в этом ни малейшей проблемы!

Луиза непонимающе смотрела то на него, то на свои руки в его руках, которые он держал бережно и нежно.

– Теперь, когда все готово, я приглашаю вас присоединиться ко мне на сегодняшнем собрании Комитета. – Он легко коснулся губами холодных пальцев девушки. – Лиза, сегодня день вашего триумфа.

***

Вопреки ожиданиям Луизы, собрание Комитета проводилось не в Судейской коллегии. Густав пояснил ей, что, развиваясь, штат Комитета разросся, и потребовались отдельные штабы для его подразделений. Отдел по работе с производствами располагался здесь же, в рабочем квартале, в здании биржи труда. Оно было двухэтажным и совершенно невыразительным, хоть и выглядело приличнее любого из общежитий. Весь облик этого здания указывал на его чужеродность и ненужность в заводском районе.

Внутри биржа выглядела даже более безлико, чем снаружи: выбеленные подсиненной известкой потолки и стены, грязно-коричневый дощатый пол, который отзывался скрипом на каждый шаг, заржавевший автомат с бланками и несколько пыльных стендов с информацией пятилетней давности. Было заметно, что Густаву тоже неуютно в холле первого этажа, и он поспешил провести Луизу дальше, в комнату, где проводилось собрание.

Здание было все тем же, но атмосфера отличалась. Первое, что бросалось в глаза, – штаб Комитета располагался в бывшем зале для совещаний. В глубине находилась невысокая сцена, обрамленная бурым занавесом, а длинные деревянные скамьи для слушателей были сложены у стены одна на другую. Центр зала занимали хаотично расставленные столы разных форм и размеров: некоторые из них были нагружены разнообразной макулатурой, другие же оставались совершенно пустыми.

Присутствующие держались группами и оживленно общались между собой. Луиза заметила компанию студентов, схожих по возрасту и манере одеваться с Густавом. Не было похоже, что они заняты серьезным обсуждением, – скорее их беседа напоминала непринужденную болтовню.

Поодаль от них, присев на крайнюю скамью, держались девушки. Луиза предположила, что это те самые «жилички», что занимались расселением семей по квартирам, как рассказывала Маришка. Чем-то они неуловимо напоминали ей Хелену – возможно, скромным изяществом платьев, подобранных по цвету шляпок и рафинированной опрятностью. Лу с легкостью могла представить подругу в их рядах. В то же время ей стало стыдно за свою заношенную блузку и затертую по краю серую юбку. Она пожалела, что ей так и не представилась возможность сменить одежду после работы.

Луиза нигде не видела Анхен, отчего вздохнула с облегчением.

За круглым столом, грузно навалившись на него, сидели матерого вида рабочие в потрепанных спецовках, судя по всему, бригадиры. В отличие от остальных, они хранили невозмутимое молчание, ожидая своей очереди говорить.

Вокруг стола, что был больше остальных и ближе всего к сцене, собрались самые активные из присутствующих. Каждый стремился всучить свои бумаги одному человеку, невидимому за их спинами. Когда в толпе обозначился просвет, Луиза увидела неожиданного персонажа: невысокий и щуплый, как подросток, с непропорциональным лицом, пегим от веснушек. Он совсем не производил впечатления главы собрания, но именно к нему широкими шагами направился Густав. Луизе оставалось лишь поспевать за ним, чтобы не остаться одной среди незнакомых людей.

Они поравнялись со столом. Когда один из активистов бегло зачитывал председателю какой-то список, Густав вклинился в его речь, переключив всеобщее внимание на себя:

– Герр Йохансон, помните ли вы проект, о котором я вам рассказывал пару недель назад? – громко начал он, отчего на лицах остальных отразилось легкое раздражение.

– Да-да, что-то такое припоминаю. Предвыборная пропаганда, верно? Что-то творческое, – откликнулся председатель, сдвинув лохматые светлые брови.

– Так и есть, – гордо кивнул Густав, раскрыл папку с рисунками Луизы и уверенно положил ее перед герром Йохансоном поверх остальных бумаг на столе. – Позвольте представить вашему вниманию: эти простые и понятные рабочему классу юмористические иллюстрации можно использовать в газетах, листовках и распространять на предприятиях.

К столу подтянулись еще несколько людей из компании позади и встали за спиной председателя, который склонился над иллюстрациями и с интересом изучал их одну за другой. Наконец он дошел до последней, поднял голову и заговорил:

– Что ж, довольно занятно и остроумно. Сами рисовали, Юнсон?

Густав обернулся к Луизе и, взяв за плечо, слегка выдвинул ее вперед:

– К сожалению, не наделен подобными талантами. Вот художница, одна из моих подопечных, Лиза Вебер.

Председатель привстал на месте и протянул девушке руку через стол:

– Петрик Йохансон, очень рад нашему знакомству. Приятно видеть среди нас столь одаренных людей.

Растерявшись от проявленного к ней внимания, Луиза присела в легком реверансе – и вместо ответного рукопожатия плавно вложила свои пальцы в его широкую ладонь, как учили на уроках этикета. Секундное замешательство отразилось на лице Петрика, но он быстро вернулся в прежнее деловитое настроение. Однако же он был единственным, кто обратил внимание на этот неуместно изысканный жест.

– Все это, конечно, любопытно, – произнес председатель, возвращаясь к иллюстрациям. – Но уверены ли вы, что ваши комические сценки заинтересуют реальных рабочих?.. Впрочем, давайте сейчас и проверим. – Он взял из папки несколько случайных листков и решительно направился к столу бригадиров.

Петрик разложил рисунки перед мужчинами и обратился к ним:

– Прошу взглянуть: как вы можете догадаться, это иллюстрации к прочитанным вам лекциям по правам рабочих. Мы все хотели бы узнать ваше мнение.

Сперва рабочие недоуменно покосились на рисунки, а потом каждый взял себе по одному. С минуту рисунки подвергались сосредоточенному и молчаливому изучению, затем один из бригадиров шутливо хлопнул другого по спине:

– Глянь-ка, а ведь эта рожа как с тебя писана! – И расхохотался.

Листок тут же перекочевал в другие руки, посыпались комментарии. Спустя мгновение работяги уже вовсю обсуждали карикатуры, выхватывая их друг у друга и оставляя следы пальцев. Петрик удовлетворенно кивнул и вернулся к своему столу.

– Думаю, мы получили ответ на наш вопрос, – ухмыльнулся глава собрания, глядя на Густава и Луизу. – Нужно отдать должное вашим стараниям, идея действительно замечательная. А теперь к другим темам… – Он повернулся к людям, давно ожидавшим его внимания со своими отчетами.

– Герр Йохансон, – крикнул со своего места один из бригадиров. – Можно эту картинку с собой взять? На заводе парням покажу.

– Потерпите немного, – тут же откликнулся Петрик, – скоро мы их размножим, и у каждого будет свой экземпляр.

***

К концу собрания, когда все начали расходиться, Луиза сообразила, что обратный путь пешком до общежития будет слишком долгим и, может быть, даже опасным: на улице стояла ночь. Денег на извозчика, как назло, не было, а омнибусы и трамваи уже не ходили. Из раздумий ее вывел голос Густава:

– Ну же, Лиза, идемте, я найду нам экипаж.

Не найдясь, что ответить, она последовала за ним к выходу. Через несколько минут они уже катили по мостовой, освещаемой чередой газовых фонарей.

– Что ж, как я и уверял, наш успех был гарантирован, – восторженно произнес Густав, смакуя события прошедшего вечера.

Луиза была довольна собой не менее, чем он. Перед ее глазами до сих пор мелькали веселые ухмылки рабочих и заинтересованное лицо Петрика. Она украдкой взглянула на Густава, который с видом завоевателя оглядывал улицу. Теперь уже глупо было отрицать, что каждый ее взгляд в сторону молодого человека был наполнен всепоглощающей нежностью. Потоки по-летнему теплого воздуха мягко касались прядей волос Луизы, выбившихся из прически, и раскрасневшихся щек и уносили с собой тревоги прошедшего дня.

Луиза не заметила, как экипаж остановился у ворот общежития и ей пора было выходить. Она встрепенулась, поблагодарила Густава за вечер и возможность побывать на таком важном мероприятии.

Выходя, она вдруг почувствовала тяжесть горячей ладони поверх своей, все еще опирающейся на сиденье. Она повернула голову и встретилась с испытующим взглядом молодого человека.

– Надеюсь, сегодняшний вечер не показался вам скучным и вы вновь составите мне компанию, Лиза, – промолвил он, не отпуская ее руку. – Следующее собрание состоится послезавтра.

– Я приду, – прошептала Луиза.

Покинув экипаж, девушка не осмелилась оглянуться и заторопилась к входным дверям.

***

Наблюдательные подруги сразу же отметили изменения в настроении Луизы. Даже Хелена немного посветлела, глядя на ее счастливое лицо. Но девушка и не пыталась скрыть, как окрылили ее и признание трудов в Комитете, и благосклонность Густава. К следующему собранию Луиза подготовилась гораздо тщательнее: выгладила и надела свое лучшее платье в тонкую бежевую полоску, русые, чуть рыжеватые волосы уложила в прическу по последней моде и даже слегка подкрасила губы карминно-красной помадой.

В этот раз в зале собралось не так много народу, как она ожидала. Из знакомых лиц остались только Густав и Петрик, будто состав штаба полностью сменился.

– Кто все эти люди? – шепотом осведомилась Луиза у своего провожатого.

– Как кто? – удивился ее вопросу Густав, но тут же сообразил, что художница присутствует на собрании всего лишь во второй раз и не понимает, как все устроено. – Нас слишком много для Петрика, чтобы выслушивать все отчеты и предложения за раз. Поэтому у разных районов – разные дни недели, так и уживаемся.

Луиза понимающе кивнула.

Густав нетерпеливо устремился к столу председателя, а Луиза, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, решила устроиться на скамье, где в прошлый раз сидели женщины. Продолжая разглядывать присутствующих, она погрузилась в свои размышления. Судя по долетающим до нее обрывкам разговоров, каждый в этом зале хотел привнести какие-то изменения в жизнь своего коллектива, будь то повышение зарплат или изменение обеденного меню. Почему же на их фабрике не происходит ничего хорошего, только правила становятся все жестче и жестче? Стоит ли ей тоже поговорить об этом с кем-нибудь?

– Добрый вечер, фрекен Вебер.

Она подняла взгляд и увидела стоящего перед ней Петрика. Остальные же продолжали что-то обсуждать за дальним столом.

– Здравствуйте, герр Йохансон, – приветливо улыбнулась ему Луиза.

– Я хотел бы еще раз сердечно поблагодарить вас за ваши рисунки: они имели огромный успех в генеральном штабе Комитета, даже наш глава не остался равнодушным. А он весьма сдержанный человек, если вы не знали.

Луизе отчего-то представился элегантный Фабиан, хихикающий над карикатурой и манерно прикрывающий рот рукой, а также насупленный герр Мейер, ухмыляющийся в усы. Тряхнув головой, она попыталась отогнать странные образы.

– Вы очень хорошо рисуете для рядовой швеи, чувствуется уверенная рука, – задумчиво продолжил Петрик. – Вы, случаем, не брали уроки?

– Н-нет… я всего лишь самоучка, – сбивчиво ответила Лу.

– Да бросьте скромничать, я же вижу. К тому же я уже несколько лет не общался с девушками, демонстрирующими такие утонченные манеры. Признайтесь, в чем ваш секрет? – продолжил он расспросы.

– Я… я… – Луиза нервно сцепила руки, не зная, куда деть глаза. – Я обучалась вместе с господскими детьми, – наконец нашлась она.

От дальнейших расспросов ее спас Густав, возникший как никогда вовремя. Взяв Луизу под руку, он обратился к председателю:

– Боюсь, нам придется покинуть собрание чуть раньше. Не так много интересных докладов, а у нас на сегодня еще есть планы.

– Конечно-конечно, увидимся через неделю. – Петрик задумчивым взглядом проводил их до дверей, заметив, как испуганно художница вцепилась в своего спутника, будто покидала место бедствия.

Оказавшись на улице, Луиза перевела дух и осознала смысл последней фразы Густава. Она спросила:

– О каких планах вы говорили, герр Юнсон? Я ничего такого не знаю.

– Лиза, вы столько сделали для Комитета и особенно для меня. – Он покровительственно улыбнулся. – Мне хотелось бы сделать вам подарок.

– Подарок?

– Сегодня мы идем в ресторан. Уверен, вы будете в восторге! – И он свистом остановил проезжавшего мимо них извозчика.

***

Отель «Богемия» считался до переворота одним из самых шикарных в столице, и не менее знаменит был ресторан при нем. За последние годы отель перестал быть отелем, ресторан – доступным только сливкам общества, а само величественное здание растеряло часть своего великолепия. Даже с улицы было видно, что часть витражных окон забрана простыми стеклами, а лепной государственный герб над входом расколот, словно кто-то метнул в него камень.

Густав галантно придержал дверь, пропуская Луизу внутрь. Ковры отсутствовали, но паркет был добросовестно натерт мастикой. Молодой человек вновь взял спутницу под руку, увлекая ее дальше в зал, откуда доносились приглушенные звуки музыки.

В ресторане было необычайно жарко, слишком для такой теплой весны, и это подчеркивали стены, выкрашенные в терракотовый цвет. Луиза отметила, что она давно не видела такого количества богато одетых людей. Видимо, «Богемии» удалось сохранить остатки престижа. Раскрасневшиеся лица мужчин сильно контрастировали с накрахмаленными белыми воротничками, а веера дам лениво вздымались и опускались.

Официант проводил пару к свободному столику, вручил меню и удалился. Густав взял на себя выбор блюд и напитков, поэтому у Луизы выдалась минутка осмотреться. В глаза бросалось, что со стен сняли все картины – на их месте остались неестественно яркие прямоугольники. Льняная скатерть вызвала у нее недоумение – она лежала швом вверх, будто ее перевернули, едва предыдущие посетители покинули столик.

Густав выбрал семгу, запеченную с овощами, а к ней – красное сухое вино. Память Луизы раскрывала все новые страницы книги о хороших манерах и настойчиво указывала ей на неправильности вокруг, хотя уже четыре года девушка жила самой простой и скромной жизнью. Так, некстати вспомнилось, что вино к рыбе следует подавать белое. В крайнем случае, розовое игристое.

– Давно хотел расспросить вас, милая Лиза, – наконец обратился к ней Густав. – Откуда вы? Как оказались в таком месте, как наша фабрика? Не скрою, вы разбудили мое любопытство… Среди всех этих деревенских простушек вы слишком выделяетесь.

После каверзных вопросов герра Йохансона она была готова к ним и со стороны Густава, поэтому с легкостью изложила свою историю в правильном виде.

– Я сирота и выросла в очень богатом доме, – уверенно начала она. – Мне удалось получить кое-какое образование, разумеется, в пределах домашнего. А после всех этих перемен мне пришлось покинуть ту семью и поселиться в рабочем общежитии. Остальное вы знаете.

– Что ж, я мог предположить нечто подобное, – удовлетворенно кивнул молодой человек.

– Расскажите немного и о себе, ведь и я о вас почти ничего не знаю. – Луизе было действительно интересно все, что связано с Густавом.

– Если вам так любопытно. – Было заметно, что он ждал этого вопроса. – Известно ли вам, где берет начало Комитет?

– Нет, неизвестно. – Она удивилась такому вопросу.

– Тогда я расскажу вам. – Густав отложил вилку с ножом и подлил вина в оба бокала. – Пять лет назад я был юным и наивным сыном торговца. Родители желали для меня всего самого лучшего, и поэтому я пошел в университет. С одной лишь оговоркой, – он невесело усмехнулся. – После окончания я все равно буду лавочником, как и отец. Едва поступив, я познакомился с будущими однокурсниками, и те пригласили меня за город, чтобы отпраздновать. К тому же намечалась интересная компания, состоящая из молодых вольнодумцев.

– И вы не побоялись?

– Об этом я узнал, лишь когда встретился с ними, – честно ответил Густав, но тут же добавил: – Впрочем, знай я это наперед, и тогда не изменил бы своего решения. Только представьте себе, Лиза, это и было первым собранием Комитета, и я был в числе первых его членов.

– Выходит… вы стоите у истоков всего, чего добился Комитет на сегодняшний день, – изумленно пробормотала Луиза. – Я и не догадывалась, насколько вы преданы своему делу, герр Юнсон.

– Именно так. – Молодой человек важно кивнул и продолжил: – Проникшись идеями герра Мейера, я оставил отчий дом и все его блага, чтобы послужить на пользу рабочему классу. Хоть я и не ворочаю документами и казной, вы сами видите, насколько важен мой труд. Именно поэтому я так рад, что вы рядом. – Он заглянул Луизе в глаза.

Она зарделась и опустила взгляд в тарелку с остывающим кушаньем. Чтобы отвести разговор от своей персоны, спросила:

– Так вы со всеми председателями лично знакомы?

– Разумеется. И с Жоакином Мейером в том числе. – Густав сделал большой глоток терпкого вина.

Не в первый раз Луиза отметила, как все гордятся знакомством с главой Комитета, пусть даже и шапочным. Раньше так кичились связями только с высокородными особами, такими как ее отец.

– Сказать по правде, вы дороги мне не только вашей бесценной помощью в работе. Вы уникальная девушка. Не перестаю удивляться, как естественно и органично вы смотритесь и на фабрике, и в шикарном ресторане. К тому же вы очень красивы, Лиза.

Вино уже успело слегка успокоить ее волнение, поэтому Луиза не смутилась, услышав такой прямолинейный комплимент, и даже решилась на него ответить:

– Я тоже хочу поблагодарить вас за это время, что мы провели вместе. Если бы не вы, я никогда бы не взялась вновь за карандаш. С вами мне легко и безмятежно…

Какое-то время они молчали, обдумывая слова, сказанные друг другу. В зале прибавилось людей, отчего музыка стала совсем не слышна. Луиза возобновила беседу:

– Шумно, как в нашем общежитии по вечерам, когда все возвращаются с работы. – Она улыбнулась. – Не хватает только хлопающих дверей. Как вы с этим миритесь? Должно быть, это неловко – покинуть домашний уют и жить как все простые рабочие…

– О нет, к сожалению, я не настолько непритязателен, – рассмеялся Густав. – Теперь мой дом – «Богемия», я снимаю в отеле небольшую комнату. Живу достаточно уединенно, чтобы заниматься работой в тишине. К слову, вы тоже можете поселиться в месте получше, если вас так угнетает суета общежития. Например, здесь же.

– Что вы имеете в виду? Боюсь, мне это не по средствам. – Луиза пожала плечами.

– Вы же не думаете, что ваша работа останется без вознаграждения? – приподнял он брови. – Комитет щедр к тем, кто оказывает ему содействие. А вы поможете ему заработать множество голосов на предстоящих выборах.

– Признаюсь, я вовсе не думала о деньгах. Только не подумайте, что я лукавлю или кокетничаю! – Она раздосадованно закусила губу.

– Милая Лиза, я просто не способен приписывать вам такие банальности! Однако здесь становится совсем душно…

– Уже так поздно! Думаю, мне пора вернуться домой. – Луиза заторопилась, впервые за вечер обратив внимание на время. – Рабочая неделя еще не окончена… – добавила она виновато.

– Как бы мне ни хотелось не отпускать вас, вы совершенно правы, – вздохнул Густав. – И, как радушный хозяин, я обязан проводить свою гостью… – Он подозвал официанта и попросил записать ужин на его счет.

Подав девушке плащ у выхода из отеля, он придержал ее за плечи и заглянул в глаза. Луиза задержала дыхание.

– Не устаю любоваться твоими глазами, – прошептал он, приближая к ней свое лицо. – Изменчивые, как вода в бликах солнца. – Он осторожно прикоснулся к ее губам, словно опасаясь, что девушка его оттолкнет.

Но она этого не сделала, лишь прикрыла глаза, навеки запечатлевая в памяти нежный поцелуй своей первой любви.

***

Зеркальце Луизы было меньше ее ладони, и ей никак не удавалось разглядеть себя как следует. Она поворачивала его, видя то бледный лоб, то щеки, то острый подбородок. Луиза знала, что ее лицо чуть вытянулось с возрастом, что нос прям и тонок, а глаза голубые с желтизной у зрачка – знала каждую свою черту. Теперь же ей хотелось увидеть себя глазами Густава, ведь тот сказал, что она красива. Но у нее не получалось – отражение было прежним. Вздохнув, Луиза убрала зеркальце подальше, и вовремя: смена начиналась.

– Уже десятка нет, – шепнула ей Хелена. – Смотри, места пустые.

Луиза нахмурилась. Действительно, некоторые из столов пустовали, и в цеху стало на десять швейных машинок тише, а у входа висел список, написанный красным карандашом. Она была уверена, что Анхен ее не тронет и не посмеет выгнать, ведь Лу знала ее секрет. Фрекен Монк была не из тех, кто показывал свои слабости.

– Раз уж ты теперь одна из них, то могла бы… хоть что-то сделать, – устало добавила Хелена, глядя вперед и будто бы ни к кому и не обращаясь.

Луизу терзали сомнения, которыми она ни с кем не могла поделиться. С одной стороны, она понимала, что все происходящее на фабрике совершенно неправильно и не соответствует целям Комитета. Среди работниц царило уныние, даже на лекциях больше никто не улыбался. Под глазами Хелены залегли темные круги, а брови Маришки были постоянно сердито сдвинуты.

С другой стороны, Луиза, как и всегда, опасалась, что ее не воспримут всерьез и ситуация станет только хуже. Иногда ей хотелось высказать все Густаву, но тот мог воспринять неудачу предвыборной кампании на фабрике на свой счет и разочароваться в своих способностях. Этого Луиза не могла допустить. Ей нужен был другой выход. Силуэт застегнутой на все пуговицы Анхен скользил по второму этажу, устрашая и угнетая. Луиза сжала зубы и вновь раскрутила трескучее колесо машинки.

Во вторник она пошла вместе с Густавом на собрание. Луиза немного опасалась настырного герра Йохансона, но деликатное пожатие руки любимого придало ей сил и уверенности. Она хотела быть рядом с ним, помогать ему, разделить с ним его труд. Но уже в зале биржи им пришлось расстаться: Густава позвали в дальний конец комнаты, чтобы выдать новые манифесты из главного штаба, – лекторам нужно было внимательно изучить их и вместе придумать, как донести до своих слушателей основные положения.

Побродив среди людей, Луиза не нашла себе подходящего места, а потому подошла к сцене, которая пустовала. Как и всегда. Еще ни разу Луиза не видела, чтобы участники собрания поднимались туда, – все доклады зачитывались из зала. По сути, сцена была небольшим возвышением, примерно Луизе по пояс, выкрашенным в тот же рыже-коричневый цвет, что и весь пол в здании. У края краска стерлась, обнажив островок светлой древесины, – значит, когда-то на ней все же выступали. В складки занавеса въелась пыль, кулис не было. Луизе вспомнилась ослепительная в своем вычурном великолепии сцена оперного театра в день его открытия.

Ей было десять. Тогда ставили традиционную мистерию в честь осеннего равноденствия, и Его Величество со свитой удостоил представление своего внимания. Луиза сидела в изукрашенной золотом и лепниной ложе, через одну от королевской семьи, и впервые рассматривала не наряды принцессы и фрейлин. Действо полностью захватило ее, она ловила каждое слово актеров, а ее пульс повторял ритм музыки. Сюжет заключался в том, что великий конунг в ночь Самайна, когда грань между мирами очень тонка, отправился в страну мертвых, Хель, за своей возлюбленной. Он прошел через множество испытаний, доказывая свою доблесть, но спасти любимую не смог.

Хотя на сцене появлялось множество пляшущих чудищ, больше всего Лу испугал хор мертвых королей. Они зловеще предупреждали конунга о недолговечности земной власти. В тот момент Луиза даже оглянулась на королевскую ложу, чтобы проверить: не испугался ли король Иоганн? Но тот был безмятежен. Улыбаясь, монарх наблюдал сцену в фарфоровый бинокль и похлопывал себя снятыми белыми перчатками по высокому голенищу сапога.

Все еще глядя на пыльный занавес биржевой сцены, Луиза вполголоса повторила последние строки жуткой арии мертвецов, той самой:

Умом и силой наделен ты, гордостью и честью,

Властитель ты, и в этом спору нет.

Но пусть не станет голос наш в ушах твоих лишь лестью:

Сколь много б ты ни одержал побед

Среди бесчисленных сражений круговерти,

Однако помни, будучи живым, о смерти.

– Не думаю, что на этой сцене показывали нечто подобное. Но пару раз здесь проводился аукцион.

Вздрогнув, Луиза обернулась и увидела Петрика Йохансона. Его нелепую конопатую мордашку растягивала широкая дружелюбная улыбка, но она все равно внутренне похолодела.

– Знали ли вы, уважаемая фрекен Вебер, что животные одного вида чуют друг друга на огромном расстоянии? – Он задумчиво провернул массивный серебряный перстень на указательном пальце. Сделав полный оборот, изображенный на нем герб занял прежнее положение. – Я не могу осуждать вас за скрытность. Наоборот. Приношу вам глубочайшие извинения за свою бестактность. Клянусь более не тревожить ваше прошлое.

Какое-то время они испытующе смотрели друг на друга.

– Я принимаю ваши извинения. – Девушка слегка склонила голову и вновь пристально посмотрела на своего необычного собеседника.

– Теперь, когда недоразумение между нами исчерпано, хочу расспросить вас о работе, – привычно бодрым голосом затараторил он. Перемена в его интонациях слегка сбила Луизу с толку.

– Не совсем понимаю, о чем вы.

– Хотел узнать у вас о настроениях в вашем коллективе. Фрекен Монк редко радует нас своим присутствием, а Юнсон скорее философ, чем политик. Вы же наблюдаете изнутри. Так что скажете? Все ли готовы отдать за нас свои голоса? – Он взял Луизу под руку и повел по периметру зала, приглашая к обстоятельной беседе. Его макушка едва возвышалась над ее плечом.

Это был шанс. Единственный реальный шанс помочь фабрике и женщинам, пострадавшим от рук Анхен.

– Герр Йохансон, я бы хотела поговорить… я бы хотела, чтобы вы внимательно меня выслушали… и в первую очередь я прошу, чтобы вы не винили во всем Густава. То есть герра Юнсона. Он здесь совершенно ни при чем.

– Вы меня пугаете. Давайте без обиняков, выкладывайте, в чем дело. – Петрик нахмурился.

Мучительно осторожно подбирая слова, Луиза рассказала ему обо всем, что произошло на фабрике за последние месяцы: о новых правилах, плакатах, укороченном обеде и об отрезанной косе Хелены. Время от времени она возвращалась к тому, что все это происходило без ведома Густава, а работницы так боялись Анхен, что не смели жаловаться. С каждым новым фактом лицо Петрика становилось все темнее от гнева. Если раньше он напоминал забавного зверька, то теперь был страшен, как лесной тролль.

Когда слова закончились и оставалось только ждать, какую бурю они вызовут, Луиза остановилась. Ее собеседник тоже. Он молчал так угрожающе, что рядом с ним было тяжело дышать.

– Фабиан просто осел… – простонал Петрик несколько секунд спустя, ладонью стирая с лица звериную гримасу. – И всегда им был.

– Простите?

– Не обращайте внимания. Вы вовремя успели сообщить мне о проблемах. Еще не поздно все исправить. – Он поднял взгляд к синеватому потолку. – Итак, о фрекен Монк можете не беспокоиться. Ее больше не увидите ни вы, ни ваши коллеги.

Луиза наконец сделала полноценный вздох и смогла расправить плечи.

– И подумайте над тем, чтобы занять ее место. Уж вы-то справитесь с такой работой. Просто подумайте. – Он не дал девушке высказать сомнения. – Теперь прошу меня извинить, я вынужден немедленно заняться вашим вопросом. Мое почтение!

И Петрик стремительным шагом покинул комнату.

Позднее, уже в экипаже, Густав полушутя осведомился у Луизы, о чем таком они говорили с Петриком, что тот вылетел из зала как пушечное ядро. Но ей вовсе не хотелось пересказывать их разговор и портить этот теплый вечер.

– О выборах… и о театре, – уклончиво ответила она.

– Должно быть, он вдохновился вашей беседой и побежал брать билеты на представление, – хохотнул молодой человек, нежно приобнимая ее за плечи. – До чего же несуразный человек…

Луиза ничего на это не ответила. В тот момент ее переполняла такая гордость, точно она собственными руками отсекла дракону голову.

***

Работницы фабрики уже успели забыть, как выглядит их директор. Когда он, умудряясь одновременно протирать платком вспотевшую лысину и одергивать серый пиджак, появился в дверях швейного цеха, все уставились на него, как на чужака. Он не был плохим начальником или самодуром. До того как Комитет начал активно влиять на жизнь предприятий, условия на его фабрике ничем не отличались от других – были не лучше и не хуже. Но когда он пустил все на самотек и скрылся в кабинете, отдав коллектив на растерзание Анхен, к нему стали относиться как к предателю и дезертиру. Было заметно, что он слегка занервничал от враждебных взглядов женщин, но тут же взял себя в руки и заговорил торопливо и громко.

– Объявление! Всем просьба меня выслушать! – Директор встал между рядами в центре помещения, чтобы его было видно и слышно во всех концах зала. – По указу из штаба Комитета по правам рабочих фрекен Монк больше не будет работать над улучшением рабочих условий на нашей фабрике. Временно можете отправлять свои предложения и жалобы мне. Разумеется, в письменном виде. Позже нам выделят другого человека. – Скривившись, он потер грудь. – Можете возвращаться к работе.

Неопределенно махнув пухлой рукой, он удалился. Застучали иглы о плотную ткань. Цех безмолвствовал, как и неделями до этого. Казалось, все осталось по-прежнему. Вдруг одна из работниц рывком встала с места. А с ней еще две или три. Не сговариваясь, по-прежнему молча они подошли к плакатам, написанным рукой Анхен, и содрали со стен последние знаки ее присутствия и власти. Кто-то истерично всхлипнул. Кто-то залился смехом. А потом раздались отдельные хлопки, моментально разросшиеся до аплодисментов, которые отражались от высокого потолка цеха и вновь обрушивались на швей, удвоенные эхом.

– Твоя работа, я это знаю. – Хелена полуобернулась к Луизе, когда все стихло. – Тебе удалось.

– Прости, я так долго не решалась, – виновато улыбнулась та. – Не думала, что меня услышат.

– Все мы хороши, – встряла в разговор Маришка. – Боялись этой стервы до икоты, будто она тут хозяйка! А если следующая тоже начнет выкаблучиваться, то мы уж знаем, что с ней делать, верно, девочки?

Теперь, когда все было позади, Луизе не терпелось поделиться своей победой с Густавом и рассказать ему, что ей удалось за всех постоять. День прошел в бесконечных разговорах: они накопились, как дождевая вода в бочке, а теперь переливались через край.

Когда смена кончилась, Луиза первая поспешила к столовой, чтобы успеть до лекции перекинуться с молодым человеком парой слов. Но двери были заперты. В проходе очень быстро образовалась толпа, прижавшая Лу к стене. Швеи, стоящие в конце коридора, громко вопрошали у первых рядов, что происходит и почему все стоят. Им так же громко отвечали, что лектора, видать, нет на месте. Может, опаздывает. Может, захворал. А может, выгнали его, за компанию с фрекен Монк.

В очереди злорадно рассмеялись. Луиза знала, что это невозможно, а потому стала уговаривать остальных подождать герра Юнсона. Но они все равно начали расходиться. Наконец в коридоре у дверей столовой не осталось никого, кроме нее. Подождав еще немного, она утешила себя мыслью, что его, вероятно, вызвали в штаб по какому-нибудь важному вопросу. И что завтра все будет по-прежнему.

У ворот фабрики Луиза обнаружила поджидающую ее Хелену. Придерживая уголки шали, та критически рассматривала носы своих туфель.

– Пойдем домой? – окликнула ее Луиза.

– Ты ведь влюбилась в него, – не отвлекаясь от своего занятия, отозвалась Хелена.

– Похоже на то.

– Храбрая стала. Он вернется. – Она пару раз отряхнула подол и подала Луизе руку. – Пойдем.

Вдали двигалась группа работниц с фабрики, на всю улицу распевая шуточные куплеты и перекрикивая далекий звон трамвая. Впервые за долгое время у них выдался свободный вечер, и они хотели сполна им насладиться, а радость Луизы была омрачена.

– Хочешь последние новости? – Хелена вспомнила о своей роли вестника. – Свадьба принцессы и выборы в парламент назначены на один день! Ну, почти, – тут же поправилась она. – Выборы проведут днем ранее, а результаты объявят почти одновременно с венчанием. – Она хитро глянула на подругу. – Вот если бы тебя пригласили… куда бы ты пошла? На торжественную церемонию или на политическое мероприятие?

– Но ведь парламент важнее для людей, – возмутилась Луиза.

– Да, теперь я вижу, какую зануду из тебя сделал этот Юнсон, – протянула Хелена, и, рассмеявшись, они поспешили вслед за остальными.

***

Но назавтра Густав не пришел. Как не пришел и на следующий день. Постоянное чувство тревоги и ожидания не позволяли Луизе сосредоточиться ни на работе, ни на разговорах с подругами, которые теперь беспрепятственно скрашивали тягучие часы смены. Сшивая чехол за чехлом, она придумывала десятки причин его отсутствия, все менее и менее убедительные. Неведение разъедало Луизу изнутри. Наконец настал день, когда, по ее расчетам, должно было пройти собрание в здании старой биржи. После работы она решила отправиться туда и встретиться с возлюбленным.

В уже привычном зале было неожиданно многолюдно, поэтому Луизе пришлось проталкиваться между незнакомцами, чтобы отыскать Густава или хотя бы Петрика. Ей казалось, что она прошла сквозь постоянно движущееся скопление людей взад и вперед уже сотню раз, но так и не смогла увидеть тех, кого искала. Вдруг один из разговоров привлек внимание девушки, и она прислушалась.

Говорили молодые люди, из тех, с кем обычно общался Густав на собраниях.

– И сколько у тебя предварительно на заводе? Считал? – расспрашивал один.

– Пока не очень, только сорок процентов, – ответил невесело другой.

– Что-то плохо работаешь, – щелкнул языком первый. – Пошевелись там, а то получится как с Юнсоном. Вот кто в лужу-то сел!

– Не каркай! Йохансон в гневе… жуткая картина!

Продолжая переговариваться, юноши оттеснили Луизу и прошли дальше, повинуясь внутренним течениям толпы. Она не стала догонять их, чтобы расспросить подробнее. Смысл их слов был совершенно ясен: Петрик не сдержал слова. Постойте, нет. Он не давал Луизе никаких обещаний, кроме как выгнать Анхен с фабрики. Луиза бросилась к выходу, уже не считаясь с возмущенными окриками тех, с кем сталкивалась. Как она могла быть такой наивной? Как она могла так навредить любимому человеку?.. Оказавшись на улице, она направилась прямиком в «Богемию», чтобы немедленно объясниться с Густавом.

***

Портье издевательски-услужливо осклабился, называя номер апартаментов герра Юнсона, к счастью, единственного с такой фамилией во всем отеле. И вот, через несколько лестничных пролетов, Луиза стояла под его дверью, растеряв по пути всю свою отчаянную решимость. Тяжесть предстоящего разговора давила ей на плечи, сдавливала ребра тугой веревкой. Она трижды постучала в резную лакированную дверь. Безответно. Но все же ей удалось различить слабые шорохи в комнате. Луиза приблизила лицо к двери, чтобы не беспокоить других жильцов:

– Это я, Лиза Вебер. Откройте, прошу вас.

Спустя несколько томительных секунд ожидания послышались приближающиеся шаги, и дверь открылась. За ней, щурясь на яркий свет из коридора, стоял Густав. Он бросил на гостью мрачный взгляд и, не говоря ни слова, вернулся в темноту, оставив дверь приоткрытой. Луиза замешкалась, не понимая, стоит ли расценивать этот жест как приглашение, но все же шагнула следом.

Закатное солнце, пробиваясь и рассеиваясь сквозь плотные шторы, наполняло комнату темно-янтарным полумраком. На всех поверхностях громоздились бумаги и наполненные до отказа пепельницы. Луиза закашлялась.

– Секунду. – Густав отошел к балконной двери и распахнул ее, оставив тем не менее шторы задернутыми.

В одиноком луче света виднелись спирали сигаретного дыма. Луиза осмотрелась. Комната была обставлена аскетично: стол, пара стульев, заваленные грудами одежды, незаправленная широкая кровать и пробковая доска на стене с пришпиленными к ней вырезками из газет, каждая из них – о деятельности Комитета. Луиза представила себе эту же комнату, но с раскрытыми шторами. Какой просторной она могла бы быть! Она вспомнила, что Густав предлагал ей поселиться в таком же номере, и на мгновение вообразила, как прекрасно было бы жить в таких апартаментах и какой вид на канал открывается с пятого этажа некогда роскошной гостиницы.

Густав остался стоять в тени у окна, заложив руки за спину. Луиза сделала несколько робких шагов к нему навстречу.

– Ты здесь. И зачем? Зачем тебе видеть то ничтожество и грязь, в которые я опустился?

Она не ожидала такой агрессивной отповеди, а потому сжалась и молчала, глядя на него исподлобья. Густав запрокинул голову и протяжно выдохнул. Весь его вид говорил о том, что несколько дней он провел в одной и той же одежде. Обычно напомаженные и зачесанные назад волосы свисали по обе стороны лица слипшимися прядями; рубашка наполовину выпростана из брюк и помята – очевидно, Густав спал прямо в ней; легкая, но заметная щетина выступила на его щеках и подбородке.

– Боюсь, Лиза, это конец моей политической карьеры. – Молодой человек пятерней откинул волосы назад. – Все мои начинания, все, за что я боролся, – все у меня отобрали. Как, должно быть, злорадствуют сейчас мои соперники! – Он нервно рассмеялся и подошел к доске с вырезками, словно обращаясь к ним. – А этот Петрик! Двуличный богатей, который держит в своих ручонках не одну гильдию на пару со своим папашей! Он только прикидывается эдаким простачком… а сам втопчет тебя в грязь при первом удобном случае! – Густав уже почти кричал. – Этот… эти… лицемерные толстосумы, какое право они имеют! – Порывистым жестом он смел бумаги с письменного стола, отчего они, кружась, разлетелись по комнате и опустились на голый паркет.

Луиза сделала еще один шаг, сдерживая порыв броситься вперед, обнять его, успокоить, как обиженного ребенка. В голове билась лишь одна мысль: кто, как не она, был виновником его плачевного состояния?

– Что я могу сделать?.. Как все исправить?.. – Прижимая сцепленные руки к груди, она пыталась получить ответы на терзающие ее вопросы.

В два шага Густав сократил дистанцию между ними, обхватил ее за плечи и прижал к себе. Затем он крепко поцеловал ее, запустив руку в ее волосы, отчего шпильки царапнули кожу головы.

– Будь со мной… здесь… сейчас… – выдохнул он, отстранившись.

Безвольно уронив руки, она проследила взглядом первую перламутровую пуговицу, которая укатилась под письменный стол, где исчезла в пыли и тенях. Густав петелька за петелькой раскрывал на Луизе одежду, покрывая обнажающуюся кожу поцелуями, где на их месте расцветали маки, ирисы и крохотные солнца одуванчиков. Луиза ощутила, как по ее ногам скользнула юбка и опала на пол.

Двое опустились на кровать, где, сорвав с нее последние покровы, он утопил ее в водовороте смятых простыней под собственной тяжестью. Резкая боль прорезала ее насквозь, обжигая изнутри. Будто сквозь пелену бредового сна в жаркую ночь ей вспомнился Белтайн – и жертвенное дерево, которое увивают цветочными гирляндами, а затем сжигают, к восторгу людей, что обрели пару в эту ночь весеннего равноденствия.

Что чувствует дерево, даря радость молодым людям, пока тлеют на нем лепестки и ленты? Оно чувствует пожирающий его огонь. То же чувствовала и Луиза.

#5. Цветочный сок

Когда, вернувшись с обеда, она обнаружила на рабочем месте собственные рисунки, то решила, что это чья-то шутка. Затем Луиза увидела, что листовки со свеженапечатанными карикатурами уже лежат у каждой машинки в цеху, а женщины с любопытством их рассматривают. Если бы единственной волнующей ее вещью было не отсутствие Густава, она бы обрадовалась, глядя на результаты своего труда.

Но следующей мыслью было: «Он вернулся!» В тот же миг Луизу оставили сомнения и муки предыдущих дней, когда она ждала от него хоть какого-то шага или весточки. С того самого вечера, когда она пришла к нему в «Богемию», они не виделись, а лекции на фабрике не проводились. Луиза корила себя за сделанное и несделанное, сказанное и так и не произнесенное. Теперь все встанет на свои места, и у нее будет возможность оказать ему настоящую поддержку во всем, что потребуется. Только бы он дал ей такой шанс.

Едва сдерживая радостное предвкушение встречи с возлюбленным, она вошла в зал столовой. Ей не сразу удалось разглядеть лектора в толчее рассаживающихся женщин; швеи были недовольны, что после работы снова придется задерживаться. Наконец, когда большинство работниц заняли свои места на жестких скамьях, которые чудовищно скрежетали металлическими ножками о каменный пол, Луиза увидела за кафедрой молодого человека. Она не знала его имени, лишь пару раз видела на собраниях. Разочарование накрыло Луизу холодной волной, и она устроилась в дальнем углу, чтобы никто не видел, как она украдкой утирает выступающие слезы.

Лекция длилась чуть дольше обычного – новый представитель Комитета явно пытался уместить в один час все пропущенные за полторы недели темы, сокращая их до невразумительных коротких тезисов. Неоднократно заискивающим тоном напоминал о предстоящих выборах, на что женщины реагировали холодно либо не реагировали вообще. Зато у Луизы было время, чтобы взять себя в руки и подойти к нему, когда все разошлись.

– Добрый вечер. Извините, не знаю вашего имени…

– Моя вина. – Молодой человек раздосадованно хлопнул себя ладонью по лбу. – Совершенно замотался, забыл представиться. В следующий раз исправлюсь. А ведь я вас видел там, в штабе.

– Я Лиза Вебер, несколько раз посещала собрания.

– Точно! Вы наша художница, – важно закивал он. – Как хорошо, что вы сами подошли, Петрик велел разыскать вас. А я чуть не забыл, проклятая рассеянность. Говорил, что есть важный разговор. Да, очень важный. Вам следует прийти туда лично и встретиться с ним.

– Вот как… Если честно, я подошла к вам с другим вопросом. Хотела узнать, что стало с герром Юнсоном.

– С герром Юнсоном стало то, что он безответственный… человек и подставил меня! – раздраженно проворчал юноша, крутя карандаш в коротких пальцах. – Из-за его обид мне придется теперь метаться меж двух предприятий. Каково, а? И это за месяц до выборов!

– Так он покинул Комитет? – опешила Луиза.

– Я не в курсе таких подробностей. Почему бы вам не спросить у герра Йохансона? – И он, повернувшись к девушке спиной, принялся складывать бумаги в чемоданчик, показывая тем самым, что разговор окончен.

Когда он торопливо удалился, Луиза в задумчивости встала за кафедру, пытаясь представить женщин фабрики, какими видел их Густав. Сотня лиц, сотня серых передников поверх невзрачных платьев. Улыбки и кислые мины. Интерес и безразличие. А она сама делала шаги ему навстречу, была навязчива. У Луизы было два варианта: вновь пойти к Густаву или встретиться с Петриком и узнать больше о поступках возлюбленного и их причинах. С горечью она подумала, что ее прошлый визит в «Богемию» не привел ни к чему. Будто отдаться ему не было достаточным доказательством ее любви и преданности. Будто это было пустяком, вежливым жестом, не стоящим и упоминания.

Рассохшаяся древесина ящиков под ее пальцами была теплой от солнечных лучей, сквозящих во все окна. Второй вариант оказался единственно возможным.

***

Луизу уже не пугало скопление людей в зале заседаний, не смущали нарядные девушки-активистки и неестественно бодрые студенты-агитаторы. Пожалуй, впервые она ощущала, что присутствует здесь с конкретной целью, была собранна и сосредоточенна. Безошибочно вычислив из всех групп ту, в которой мог оказаться Петрик, девушка направилась к ней без промедления. Едва завидев ее, председатель соскочил со стола, на котором восседал, чтобы не затеряться в толпе, и протянул вперед обе руки в знак приветствия:

– Наконец-то! Вы заставили меня поволноваться. Кажется, вы совсем забыли и о своей новой должности, и о вознаграждении, что вас ожидает за проделанную работу.

– Должности? Вы имеете в виду, на фабрике? – Луиза действительно забыла о той части их последней беседы. – Постойте, но ведь вы только сказали мне подумать над этим предложением! – Она обхватила себя за локти, защищаясь от его неожиданного напора.

– Попрошу пройти в мой кабинет. – Петрик уловил ее настроение. – Здесь, за сценой. Я вам все объясню.

Личный кабинет герра Йохансона был не больше каморки Анхен и слегка напоминал ее скудностью обстановки. Очевидно, большая часть его деятельности протекала либо в головном штабе, либо среди людей в зале биржи. Здесь были только стол, два стула да неприметный сейф в углу. У стены ровным строем стояли стопки ее рисунков, остро пахнущие типографской краской и перевязанные крест-накрест тонкими бечевками.

– Не могу предложить вам ничего из напитков. – Он указал ей на один из стульев, а сам занял второй. – Так что давайте сразу к делу.

– Позвольте мне для начала задать свой вопрос, – умоляюще перебила его Луиза. – Ведь именно поэтому я здесь.

– Вы о нашем Юнсоне, верно? М-да, он создал нам немало проблем. Но мы к этому еще вернемся в ходе нашего разговора. Вы поймете почему. Согласны? – Петрик нетерпеливо отбивал ритм по столешнице.

– Хорошо, я вас слушаю.

– Думаю, мне нет нужды сообщать вам о выборах или их дате. Мы приложили немало усилий, чтобы никто не остался в неведении. Вы достаточно умная девушка, чтобы понимать: нам важен каждый, кто придет туда. Каждый, кто отдаст за нас свой голос. Только так мы сможем продолжать нашу деятельность и двигаться дальше. Продвигать законы. Только так! – Он устало потер висок большим пальцем. – А с вашей фабрикой вышла, мягко говоря, заминка. Похоже, среди ваших коллег совсем нет наших сторонников, так?

– Все еще помнят об Анхен. И сегодня почти никто не хотел слушать лектора. Вы правы, – убито заключила Луиза.

– И тут в игру вступаете вы. Вы знаете этих женщин, как не знает ни один из наших студентов. Знаете, чем они дышат, чем недовольны и чего именно они хотят. Думаю, вы справитесь с тем, чтобы собрать жалобы и предложения и… рассортировать их по степени выполнимости. Самые мелкие изменения нужно реализовать незамедлительно. Время тает, а они должны почувствовать нашу необходимость.

Петрик встал и склонился над сейфом. Послышались щелчки и клекот хитроумного замка. Через минуту на столе перед Луизой оказалась бумага с незнакомой подписью и печатью, а также плотный бумажный конверт.

– Это приказ о вашем назначении на должность. И деньги за рисунки.

Луиза осторожно тронула конверт, но заглянуть в него не решилась. Судя по его толщине, денег там было больше, чем ей удалось отложить за год работы на фабрике.

– Полагаю, у меня нет выбора?

– Его у вас нет, если вы действительно сопереживаете нам, а не только Густаву Юнсону. Не смущайтесь: было очевидно, что вас связывает нечто большее, чем работа.

Девушка молчала, нервно поправляя юбку на коленях.

– Итак, к слову о нашем строптивом лекторе… Оговорюсь сразу, его никто не выгонял. Из-за влиятельности моего отца многие предвзято смотрят на меня и неверно толкуют мои действия. Я всего лишь указал ему на допущенные ошибки, а он уже увидел во мне врага и тирана. Но и это не достойная причина, чтобы бежать. – Петрик вновь сел и сцепил руки на столе. – Он нам нужен. Сейчас. Поговорите с ним, и пусть он умерит свое тщеславие. Не для меня, а для Комитета.

***

Испарина приклеила волосы Луизы ко лбу так, что у нее не получалось вернуть их обратно в прическу, – пальцы мелко дрожали. В этом зловещем сыром тупике девушка успела сотню раз задаться вопросом: как она здесь очутилась? Вокруг зажглись все возможные источники света, но она предпочитала оставаться в тени.

Около часа назад она добралась до «Богемии», преисполненная чувством долга и собственного достоинства, – Луиза решила отмести все личное, забыть о своих нежных чувствах к Густаву и воззвать к его совести. Бедная маленькая проповедница.

Его номер был пуст, а внутри гулял ветер – так послышалось ей, приложившей ухо к двери. В растерянности спускаясь по лестнице, она услышала знакомый голос – и на подгибающихся ногах поспешила на его звуки, готовая упасть в горячие объятья. Но увиденное вовремя остановило ее: Густав, в компании совершенно незнакомых ей приятелей, явно навеселе, выходил из ресторана отеля. Помявшись несколько секунд, Луиза устремилась следом, переборов свою болезненную стеснительность, полная решимости окликнуть его.

Так бывает во сне: ты не можешь догнать человека, который идет перед тобой, как бы отчаянно ни старался. Но Луиза знала, что не спит. Тем не менее ей ни разу не удалось позвать Густава по имени. То ей казалось, что он слишком далеко, то он слишком громко смеялся над репликами друзей, то собственный голос отказывался ей повиноваться. Попытка нагнать превратилась в слежку, и девушка понуро плелась по темнеющим улицам, словно за болотными огоньками, выжидая и выжидая удобный момент.

Хотя она прожила в Хёстенбурге почти всю свою жизнь, ей удалось проложить в столице всего несколько дорожек: от общежития до работы, до квартиры Маришки и еще одну – до рынка недалеко от порта. Остальные части города Луиза посещала крайне редко, боясь заблудиться, а потому осматривалась по сторонам, стараясь составить для себя хоть какое-то представление об обратном пути в этом лабиринте улиц, мостов и узких каналов. Вот памятник какому-то монарху верхом на коне – его, очевидно, давно не чистили от птичьего помета. Вот дерево с кривым дуплистым стволом – кто-то пришпилил к нему агитационный плакат. Вот шляпный магазин с сияющей витриной – в другой раз она зашла бы туда полюбоваться. Небольшие ящики, закрепленные на окнах, уже кудрявились цветущими геранями и бархатцами, но в сумерках Луиза не могла различить их цвет.

Веселая компания сворачивала и срезала путь в самых непредсказуемых местах, двигаясь то дворами, то проспектами, то через арки в зданиях разной высоты, плотно притиснутых друг к другу. Наконец они оказались на улице, которая выделялась на фоне остальных как блескучая винная бутылка, плавающая в чистом пруду. Кроме всех ярких вывесок, подсвеченных витрин и кричащих плакатов с соблазнительно скалящимися девушками, бросалось в глаза, что среди прохожих не было женщин. Лишь мужчины, высматривающие заведение, готовое развлечь их в первую очередь. Кабаки чередовались с игорными клубами и борделями. Меж них виднелись и скверные доходные дома, где сдавались комнаты.

Густав и его друзья уверенно выбрали один из веселых домов, словно бывали здесь уже не раз. Не самый шикарный из всех, но на вид и не дешевый. Девушки у входа радостно поприветствовали их и, позволив приобнять себя, увлекли в душное и шумное нутро борделя.

Луиза замерла, не смея сделать далее ни шагу. Здесь ей было не место, эта улица была для нее под запретом. А Густав… какой по счету она была среди череды ублажавших его продажных женщин? Была ли она дорога ему хоть на секунду? Лучше бы ей оставаться в неведении, чем испытать такое унижение.

– Гляньте-ка, какая мышка! – раздался резкий голос. – Ты потерялась или просто новенькая?.. – Луиза увидела приближающегося к ней неровной походкой мужчину в распущенном шейном платке и расстегнутом пиджаке. – Давай, пойдем со мной, кроха…

Еще до того как он сумел до нее дотянуться, ее обдало кислым винным духом его дыхания. Вскрикнув, Лу бросилась прочь и спряталась в тени за углом здания, в котором скрылся Густав. Пьяный мужчина не стал догонять ее; какое-то время он водил в воздухе руками, будто она еще была рядом, а потом пожал плечами и побрел дальше.

И вот Луиза здесь – испуганная, обескураженная и потерянная.

Из ее укрытия хорошо был виден публичный дом, стоящий напротив, явно задуманный подобием дворца: на каждом окне висели плотные пунцовые шторы с бахромой и кистями, каждая комната лучилась ярким светом, а девушки, что стояли на улице у входа, были одеты как карикатуры на аристократок прошлого века. Сколько денег нужно там оставить, чтобы почувствовать себя королем? От вечерней прохлады девушки-зазывалы заметно мерзли, поэтому время от времени подбадривали себя каким-то напитком, передавая друг другу фляжку. Их юбки спереди едва достигали колен, а сзади волочились по земле, платья были сильно декольтированы, а головы явно зудели под взбитыми прическами и слоем пудры.

Посетители этого борделя отличались солидной одеждой и надменными манерами, с которыми они входили и выходили, и становилось ясно, что простому работяге вход туда заказан. Напротив крыльца остановился даже тарахтящий паромобиль без верха – его водитель носил причудливый кожаный шлем с очками и специальные перчатки. Обычно редкие обладатели таких экипажей катались лишь по центральным проспектам, где мостовая была ровнее.

Заметив очередного гостя, работницы начинали говорить высокими воркующими голосами, от которых, по слухам, мужчины были без ума. В окнах то и дело мелькали силуэты, и только одна фигура оставалась неподвижной – почти наполовину высунувшись из окна, она обмахивалась белоснежным платком. Именно из-за этого мелькания взгляд Луизы остановился на ней. Ее черты показались Лу неуловимо знакомыми, но с разрумяненными щеками, вычерненными бровями и напудренными волосами все куртизанки были словно на одно лицо.

Луизе отчаянно хотелось выбраться из этого угла и с этой улицы.

Тут ей послышался голос Густава, и она с надеждой выглянула из своего укрытия. Это действительно был он. В компании только одного из своих друзей он спешно покидал заведение. Луиза забыла и о своих обидах, и о просьбе Петрика – она просто хотела, чтобы возлюбленный спас ее и вывел из этого пугающего места. Она устремилась навстречу, но, приблизившись, почти столкнулась с ним. Густав смотрел на нее тусклым ошеломленным взглядом, будто Луиза возникла перед ним из-под земли.

– Вы здесь… наконец-то! – Она чуть не плакала от радости.

– А ты что здесь забыла? – сфокусировавшись на ее лице, медленно выговорил он. – Решила еще раз меня пожалеть?

– Я совершенно заблудилась… Будьте так добры, выведите меня на какую-нибудь из центральных улиц, прошу вас! А дальше я сама доберусь…

– Смотрите, как кое-кто разом растерял всю свою спесь! – Густав вцепился в ее плечи, не позволяя Луизе ни приблизиться, ни отдалиться. С испугом она увидела в глазах молодого человека злорадный блеск.

– Но ведь я ничего такого… я вообще не по личному поводу здесь! – нашлась она. – Герр Йохансон…

– Так вот в чем дело! Я ведь так и знал, что ты только и ждешь случая с ним снюхаться. Я ведь недостаточно хорош для швеи, слишком беден, да?! – Он уже с силой тряс ее.

– Зато вы достаточно хороши для публичных девок, – отчетливо произнесла Луиза и сама испугалась своей дерзости.

В следующую секунду Луиза очутилась лежащей на тротуаре, а ее щека горела от хлесткого удара. Густав удалялся в компании своего гогочущего товарища пританцовывающей пьяной походкой.

Ее платье уже успело промокнуть в луже, но она так и не смогла взять себя в руки и подняться. Луизу колотила дрожь и душили слезы. Она не понимала, чем заслужила такую боль и жестокость от человека, которому доверилась.

Тут к ее лицу кто-то приблизил белый сверток из батиста, от которого веяло холодом. Подняв глаза, Луиза увидела одну из девушек-«аристократок».

– Там лед. Мы им шампанское охлаждаем, но ты приложи, помогает. – Она вложила тряпицу в руки Луизы. – Вот так. И еще кое-что. Только ты не обижайся, ладно? Это не я сказала.

– А кто? – спросила сбитая с толку Луиза.

– Тебе просили передать… в общем, «добро пожаловать на помойку, принцесса». Все, я пошла, а то ругаться будут. Поправляйся! – Взмахнув рукой, девица поспешила обратно в здание «дворца».

Луиза вскинула голову, чтобы вновь попытаться разглядеть ту девушку в окне, но оно было закрыто и зашторено.

***

Когда наконец были установлены новые сиденья со спинками, время обеденного перерыва вернулось к норме, а директор скрепя сердце принял на рассмотрение документ с требованием повысить плату за час труда, Луиза испытала чувство, похожее на облегчение. Она сделала все возможное, чтобы исправить ситуацию на фабрике, улучшить жизнь женщин и забыться, потеряться в работе. Теперь ей не было места в цеху: за ее машинкой уже трудилась другая швея, ведь в желающих получить работу недостатка не было. Все, что ей осталось, – это закрыть за собой дверь кабинета, принадлежавшего ранее фрекен Монк.

Луиза в изнеможении опустилась за скрипучий стол. В последнее время она едва держалась на ногах – так много мелочей и крупных дел на нее свалилось. Каменная келья с крохотным слуховым окном осталась прежней, несмотря на все усилия Луизы. Но даже сюда проникал этот вездесущий горький запах масла для машинок: он оседал, казалось, в самом горле, пропитывал одежду, запутывался в волосах, и она недоумевала, как терпела или не замечала его раньше. Одинокий луч солнца исследовал углы ее кабинета через узкое окно, в то время как воздуха в нем становилось все меньше и меньше. Не в силах сдерживаться более ни минуты, Луиза вскочила и бегом устремилась вниз по металлической лестнице, прижимая ладонь ко рту.

Надрывно откашливаясь над зловонной дырой в полу, которая служила женщинам отхожим местом, она мельком подумала, что надо бы заняться обустройством и этой части жизни фабрики. Дверь за ее спиной чуть скрипнула. Вошла Маришка, пытливо глянула на согнувшуюся в три погибели Луизу и покачала головой.

– Я бы на твоем месте поберегла себя и бросила работу, – заявила она, складывая руки на груди.

– Похоже, мне нужно к врачу… – простонала Лу. – То ли отравилась, то ли эта духота меня добивает…

– Ха, не смеши меня! Духота… – Подруга дернула плечом. – Лучше скажи, когда ты в последний раз была с этим своим лектором?

– Мы… мы больше не видимся.

– Поссорились? Ну не беда! Дитя враз вас помирит, так оно и бывает, сто раз уже наблюдала такое.

Луиза глядела на нее во все глаза, отказываясь верить услышанному.

– Что-то ты совсем на лицо зеленая. Пойдем-ка отсюда на свежий воздух.

На заднем дворе фабрики шумели грузчики, неспешно сгружая ящики на повозку. Гнедой меринок уныло рыл копытом утоптанную земляную площадь, а закупщик, прибывший за товаром, хмуро понукал работников, чтобы пошевеливались, ведь ему до конца дня надо было успеть и в другие места.

Луиза редко здесь бывала, и теперь вид на район раскрывался перед ней с непривычного ракурса: вдали виднелись чадящие трубы завода и другие закопченные здания из кирпича. Раздавался звон молота, кто-то хором давал обратный отсчет. В сером небе, вереща, купались стрижи.

– Ну, рассказывай, – начала Маришка, пристроив Луизу на обдуваемом свежим ветерком месте.

– Рассказывать мне нечего…

– Брось, скрытная какая! Вот увидишь, как он обрадуется, и сразу все станет хорошо. Свадьбу сыграете… только поскорей, а то живот видно будет.

– Думаешь, надо ему сообщить? – недоверчиво уточнила Луиза.

– А как иначе-то он узнает, глупая? – рассмеялась Маришка, запрокинув кучерявую голову. – Вот прямо сейчас и иди к нему. Тебе же до вечера торчать тут не нужно, верно?

– Мариш, ты точно уверена, что это оно?

– Что ж еще-то. Иди, иди уже скорей! – Подруга настойчиво подтолкнула ее к воротам.

Покинув территорию фабрики, Луиза пошла по залитому июньским солнцем городу, сама не до конца уверенная, что эта встреча хоть что-то изменит между ней и Густавом. Впервые за долгое время она видела будни столицы, но этот день сложно было назвать обычным: город расцвел растяжками, флагами и плакатами, фигурные клумбы изображали герб Кантабрии – восьминогого коня с развевающейся гривой. Вывески газетных киосков пестрели заголовками о приближающихся выборах и королевской свадьбе, о том же кричали и мальчишки-глашатаи, а торговцы отмывали витрины своих лавочек до блеска.

В дневном свете «Богемия» выглядела иначе: не сказочным замком, полным тайн и искушений, а обжитым и потрепанным многоквартирным зданием с вычурными украшениями фасада. Ресторан, как ни странно, казался даже более оживленным, чем вечером, когда он становился местом пирушек и свиданий. Оттуда доносились голоса множества обедавших людей и мелодичное побрякивание посуды.

Луиза поднялась на верхний этаж; навстречу ей не раз попадались люди – по одному, парами, в компаниях. Она отметила, что в ее предыдущие визиты отель выглядел менее людным местом.

Девушка поравнялась с уже знакомой дверью и тронула ее – та легко приоткрылась. К счастью, Густав был дома. В комнате что-то стало заметно другим, если не считать ее хозяина, опрятного и собранного, как прежде. Приглядевшись, она увидела, что пробковая доска стоит на полу, освобожденная ото всех бумаг, а разбросанные ранее детали его гардероба аккуратными стопками заполняли два больших чемодана – Густав покидал «Богемию».

Чтобы привлечь его внимание, Луиза постучала костяшками пальцев о косяк двери. Молодой человек обернулся – и наконец заметил застывшую в проходе Луизу.

– Лиза… не ожидал тебя снова увидеть… я вообще-то…

Она прошла вглубь комнаты, которая в этот раз была не такой темной и задымленной (и уже почти лишенной примет личности своего жильца). Проведя рукой по откинутой крышке одного из чемоданов, Луиза как бы между прочим спросила:

– Вы уезжаете?

– Да. – Густав не стал отрицать очевидное.

– И куда?

– Тут такая оказия… семейные дела, бизнес. Отцу нужно, чтобы я посетил одну из провинций. – Понемногу он обрел почву под ногами и уже более уверенно продолжил: – Честно говоря, Лиза, я не ждал, что ты придешь. Я был так пьян тогда… проклятье… я не хотел этого делать, прости. Впрочем, между нами ничего не может быть, хоть я и не сказал это словами в прошлый раз. Думал, это очевидно.

– Вот как вы решили… – За считанные секунды сознание Луизы затопил гнев, вытеснив все прежние мысли и аргументы. – Не ожидала, что, воспользовавшись мной, вы… ты просто вычеркнешь меня из своей жизни… безо всяких объяснений!

Густав стушевался от ее напора и отвел взгляд, но было очевидно: он не собирался менять свои планы ради нее.

– Этого разговора не должно было случиться… он приносит боль, и не столько мне, сколько тебе.

– О нет, его невозможно было бы избежать, – продолжила Луиза. – Наше свидание не прошло бесследно, по крайней мере для меня.

– Понимаю твои чувства… Но я не могу далее отвечать тебе взаимностью. К тому же я слишком молод и у меня есть обязательства перед моей семьей.

– Я жду от тебя ребенка. Думаю, это тоже означает кое-какие обязательства, – процедила она, стиснув пальцами витой столбик кровати.

На мгновение лицо Густава исказилось гримасой, выражавшей то ли ярость, то ли отвращение, но он тут же поспешил избавиться от нее и повернулся к окну. Затем, сделав шаг в сторону, опустился на кровать и спрятал лицо в ладонях, застыв в таком положении на пару минут. Луиза терпеливо ждала его ответа, все так же держась за спинку кровати, как за единственную опору.

В итоге он выпрямился, подошел к Луизе и властно посмотрел в глаза:

– Если бы я знал, что от тебя будет так много проблем, то не стал бы связываться. Но, к счастью, я знаю, как разрешить это недоразумение. Идем.

– Куда ты собираешься меня отвести?

– Здесь неподалеку живет одна старуха, берется за лечение любой хвори. Я уверен, с этим она тоже справится. – Он кивнул своим мыслям и направился к двери, прихватив по дороге котелок и пиджак.

Комната начала вращаться перед глазами Луизы, и девушка навзничь повалилась на кровать, как марионетка, которой разом обрезали все нити. Воля к борьбе и жизни покинула ее в ту же секунду.

– Ну же, не глупи! – раздраженно прикрикнул Густав, поднял ее на ноги и за руку повел за собой из номера.

***

Обиталище матушки Хо, как значилось на выцветшей вывеске, располагалось в полуподвальном помещении, в одном из серых переулков недалеко от отеля. Появившаяся в дверях крошечная женщина неожиданно сильной рукой ухватила Луизу за предплечье и затащила в комнату, где усадила на узкую кушетку в углу. Густав остался стоять у входа, поэтому она просеменила к нему, прикрыла за собой дверь и начала тихо с ним переговариваться.

Солнце скудно освещало это странное помещение, и большинство деталей терялись в причудливых тенях, делая его еще более мистическим и пугающим. Большие стеклянные емкости наполняли крошечные птичьи черепа, длинные серебряные иглы и что-то еще, зеленоватое и маслянистое, чему Луиза не могла дать названия. Повсюду стояли флаконы коричневого стекла с настоями и микстурами, а может, и ядами. Чучело совы устроилось на полке под самым потолком, хищно глядя на любого посетителя. Но все эти диковины не волновали ее – слишком она была подавлена и обескуражена происходящим.

Когда дверные петли завизжали во второй раз, в комнату вернулась только матушка Хо. Бросив недовольный взгляд на Луизу, она тихонько заворчала что-то неразборчивое и поспешила к столу с весами, плошками и множеством маленьких ящичков.

– На, пей! – Старуха протянула Луизе деревянную пиалу, в которой плескалась молочно-белая жидкость, пахнущая жженым сахаром.

– Что это? – спросила посетительница, принимая остро пахнущее снадобье из тонких рук старухи, узловатых, как корни дерева.

– Сок, сок цветов… пей! – туманно, со странным присвистывающим акцентом ответила знахарка.

С усилием Луиза проглотила приторный напиток, чье послевкусие связало язык и нёбо. Спустя минуту, пока матушка Хо чем-то позвякивала и шуршала в дальнем углу, Луиза почувствовала, как ткань реальности стала трещать по всем швам и распадаться на куски. Спасаясь от подступающей дурноты, она бессильно откинулась на спинку кушетки, но стало лишь хуже. Удушающий водоворот лилового тумана, набирая обороты, повлек девушку в свои недра, когда она различила далекий голос старухи:

– Ползи ниже, еще ниже…

Опираясь на локти, Луиза начала сползать с кушетки, пока лежать не остались лишь ее спина и голова. Последнее, что Лу удалось разглядеть в мерцающем и гаснущем мире, была длинная спица с крючком на конце, блеснувшая в руках ведьмы. Наконец лиловые потоки уволокли девушку в неведомые глубины, где более ничто ее не тревожило.

Когда течение, наигравшись, вынесло ее на берег, Луиза увидела над собой распростертые пегие крылья совы. Птица заклекотала, выпустила когти, вцепилась в плечи, подняла ее с жесткого ложа и понесла над ночным городом.

Снизу доносились пьяные голоса мужчин и кокетливое мурлыканье женщин, но говорили не люди, а трепещущие огоньки фонарей. Тяжело хлопая крыльями, сова поднималась все выше и выше – и принесла Луизу к сияющей «Богемии», где в беседке на крыше стоял круглый стол, за которым сидели, ожесточенно споря, несколько человек, в том числе Густав и Петрик. Заметив Луизу, Густав злорадно расхохотался, указывая на нее пальцем, а остальные разделили его веселье. Она стремглав бросилась вниз по лестнице, пока не очутилась в зале ресторана, где увидела пышную свадьбу. За окнами бушевал пожар, стекла в зале полопались, и ворвавшийся огонь обдал ее нестерпимым жаром.

Луиза открыла глаза. На ее лицо падал луч закатного солнца, согревая кожу и вызывая испарину. В комнате было тихо, не слышалось даже тиканья часов, если только они нашлись бы у матушки Хо. Взглянув на чучело совы, Луиза обнаружила его на прежнем месте. Лу попыталась подняться с кушетки, но ощутила, будто сотня ножей впилась в нее изнутри. Услышав сдавленный вскрик девушки, старуха выпорхнула из темного угла своей обители и мигом оказалась около нее.

– Где Густав? – первым делом спросила Луиза.

– Так ушел, сразу и ушел, – заквохтала знахарка. – Скажи спасибо, что хоть заплатил.

Луиза повалилась на спину, ожидая, что непослушные слезы затекут обратно.

– Так ты все еще не хочешь знать свое будущее? – некстати уточнила старуха, будто продолжая прерванный разговор.

– У меня его больше нет, – с дрожью в голосе выдавила Луиза.

***

Потолок в комнате общежития был слишком высок, чтобы она могла дотянуться и привести его в порядок, поэтому за много лет на нем переплелось несколько поколений трещин, плесени и потеков грязной воды разных оттенков серого и желтого. Их узор был знаком Луизе до рези в глазах, так что ей быстро надоело его разглядывать. Она вновь прикрыла веки и отвернулась к стене, пытаясь скрыться от давящей тесноты своей комнаты.

Тянущая боль внизу живота все еще напоминала о себе, хотя Луиза стала добровольной затворницей не по этой причине. События прошедших месяцев вспыхивали перед ней яркими картинами, и ей никак не удавалось отогнать эти мучительные видения, избавиться от чувства вины и позора. Жизнь была где-то далеко, а здесь – только четыре стены в мелкий тусклый цветочек и спасительная тишина.

Дверная ручка несколько раз повернулась, но Луиза заперлась на ключ. Раздался неуверенный стук и взволнованный женский голос:

– Лиза… Лиза! Это я, Маришка.

Лу не была уверена, что ей хочется кого-то видеть, но подруга не унималась:

– Лиза-а! Ну я же беспокоюсь, ну открой! Ты хоть жива там? – Ручка снова заходила ходуном.

Луиза со вздохом поднялась, оставив надежду вновь уснуть, открыла дверь и вернулась к своей смятой постели.

Маришка сделала несколько робких шагов и всплеснула руками:

– Да у тебя же тут дышать нечем! Лето на дворе! – Она метнулась к плотно закрытому окну, раздвинула ситцевые занавески и с треском распахнула обе створки, впуская в убежище подруги суматошные летние запахи и звуки. – Так-то лучше, без свежего воздуха ты навряд ли поправишься. – Маришка отряхнула ладони о юбку и с любопытством стала разглядывать комнату, где была впервые: Луиза не очень любила принимать гостей. – Очень милая комнатка, – убежденно и жизнерадостно заверила Маришка подругу, окидывая взглядом уродливый громоздкий шкаф в углу, крохотный столик, за которым Лу когда-то рисовала свои иллюстрации, и хромоногое трюмо со скудным набором женских мелочей, в том числе парой шейных платочков, которые Луиза носила по праздникам, и единственной темно-синей шляпкой. – Лиз, я же яблочек тебе принесла! Зимние, конечно, но все равно очень вкусные. Из дома прислали…

Маришка положила сверток и живо развязала его, отчего яблоки раскатились по столешнице. Их вид и запах вновь пробудили в Луизе болезненные воспоминания о Густаве, о крахе их отношений, и она забралась обратно под тонкое лоскутное покрывало. Подруга присела рядом и принялась утешающе гладить ее по волосам.

– Ну что ты, что ты… Все это пройдет, не нужно так убиваться… а глядишь, оставила бы ребеночка, то он бы, может, и вернулся. Так тоже бывает…

– Какое право ты имела давать мне эти ложные надежды?.. Внушать мне эти… глупости о счастливой жизни? – тихо спросила Луиза, жгутом скручивая уголок подушки. – То, что у тебя любящий муж, не делает тебя всезнающей, у тебя даже детей еще нет!

Маришка отдернула руку, как от крапивы, и недоуменно посмотрела на раскрасневшуюся, со стиснутыми зубами и слезами в глазах подругу. Потом осторожно поднялась с кровати и направилась к двери.

– Я бы хотела детей от Павла, да вот только не выносила ни одного, – печально шепнула она напоследок, и дверь за ней закрылась.

На следующий день ее навестила Хелена. По ней было не понять, рассказала ли Маришка об их ссоре, но с присущей ей деликатностью Хелена не касалась состояния Луизы. Подруга наконец привела в порядок волосы, сделав озорную стрижку каре, – та, по принесенным самой Хеленой слухам, только входила в моду.

– Столько всего происходит, пока ты тут ведешь жизнь овоща! Просто не представляешь!

– Какого овоща? – расплылась в несмелой улыбке Луиза. Кипучая энергия Хелены вмиг обволокла ее и пробудила некоторое любопытство к миру – подруга всегда так на нее действовала.

– Ну, больше всего ты похожа сейчас на луковицу. – Подруга обняла Луизу и поцеловала в щеку. – Ух, сколько всего я сейчас расскажу! Садись.

Первым делом она всучила осунувшейся и действительно желтоватой от сидения взаперти Луизе слегка помятую картонную коробку, перевязанную красной ленточкой.

– Что там?

– Подарок от твоего начальника! А он, оказывается, может быть довольно милым.

Открыв коробку, Луиза обнаружила там полдюжины аппетитных кексов, украшенных взбитыми сливками и разноцветными цукатами. Она недоуменно нахмурилась, представив директора фабрики в кондитерской выбирающим для нее сладости.

– С чего бы директору проявлять такое внимание?

– Да нет же, – рассмеялась ее удивлению Хелена. – От твоего начальника из Комитета, герра Йохансона. Когда ты четыре дня назад пропала, он сам пришел на фабрику и стал спрашивать о тебе. Я и рассказала, что ты приболела. Никаких подробностей, честно! – Она замахала руками, предугадывая вопрос Луизы. – А потом он передал вот это. С огромной благодарностью за проделанную работу и пожеланиями скорейшего выздоровления. Так и сказал, слово в слово. А еще – что ждет в штабе, как только встанешь на ноги.

– О нет, я и забыла! Ведь должны были пройти выборы в парламент! А я на них не пошла. – Луиза смущенно закусила большой палец и посмотрела на Хелену. – Не томи, как все было?

– Начну с того, – хитро протянула Хелена, подцепив один цукат с верхушки кекса и отправив его в рот, – начну с того, что я сходила на них и проголосовала за Комитет. С одной стороны, деятельность других кандидатов мне ни о чем не говорила, а с другой… ты столько сделала для нас всех, так что я голосовала скорее за тебя.

– Спасибо… – Луиза чуть не расплакалась от признательности.

– Ерунда какая, не бери в голову! Главное – то, что произошло потом!

– Что же?

Хелена явно наслаждалась, удерживая напряжение и интригу. Ей так нравилось пересказывать новости, что ради нее Луиза уже давно не покупала газет.

– В самый разгар свадьбы принцессы глава Комитета ворвался в здание ратуши, где их венчал судья. Едва возложили венцы на новых короля и королеву, как он, ну этот, Жоакин Мейер, заявил, что по результатам выборов правящей партией становится Комитет по правам рабочих и он, как его глава и представитель народа Кантабрии, упраздняет верхнюю палату парламента и объявляет страну республикой. А в республике нет места королю.

– Ох… – Луиза обхватила голову руками и попыталась представить себе произошедшее. События были настолько глобальными, что переживания насчет собственной судьбы на миг покинули ее.

Она уже давно не относила себя к семейству Спегельрафов и не считала себя герцогиней, но беспокойство все же кольнуло ее. Отец, брат, ослепительная Агнесс, кумир ее детства…

– А что они сделали с… со всеми? С принцессой, с ее женихом и остальными?

– Да вроде ничего особенного. Солдаты вывели их из ратуши, и вроде как им было велено покинуть столицу. Кому после выборов понравится казнь?

– И правда… – с облегчением пробормотала Луиза, привалившись к плечу подруги. – Давай съедим кексы вместе. Я одна не управлюсь.

– Я ждала этих слов, – хихикнула Хелена. – Пойду согрею воду для чая.

За окном истошно вопил дворовый кот, и по подоконнику скакали голуби. Казалось, жизнь начинается заново.

***

Стук в дверь вырвал Луизу из спокойного – впервые за долгое время – сна.

– Сейчас! Сейчас… – Недоумевая, кто из соседок может так поздно ломиться к ней, она путалась в рукавах и полах халата, который спросонок стянула со спинки кровати.

Удары повторились, еще требовательней, чем в первый раз. Наконец Луиза добралась до двери, повернула ключ и откинула крючок.

Дверь распахнулась, и в тусклом свете обрисовался высокий сухопарый силуэт, удлиненный к тому же старомодным цилиндром. Луиза вскрикнула и отшатнулась от него, как от призрака. Перед ней стоял ее отец, Фердинанд Спегельраф, почти не изменившийся со дня их последней встречи во дворце.

– Вы! Вы… Зачем? – девушка в ужасе отступала все глубже в комнату.

– Да, это действительно она, – обратился ночной гость к кому-то у себя за плечом. – Немедленно собирайся, Луиза, мы едем домой, – ледяным тоном заключил он, повернув к ней свой безжалостный лик судьи.

#6. Принц под стеклянным колпаком

Промозглым летним утром не согреться. Молодой человек в тысячный раз осматривал знакомый проспект, заканчивающийся обширной площадью. Там располагался массив семи гильдий, жмущихся друг к другу, как бедняки зимой. Они прятали светило за своими горбатыми спинами, а их суровые ступенчатые фронтоны венчали статуи, изображающие главное занятие каждого из семи домов.

Дом Пахаря с пышной девой в венке из колосьев. Монументальный Дом Зодчего и его широкоплечий покровитель. Дом Ткачей под пятой старухи с бронзовой нитью в руках. Дом Мясника, от которого за сотню шагов разило кровью и мертвечиной, украшал мощный телец из чистого золота. С краю притулился скромный Дом Рыбака, на его крыше статуи не было. Дом Мастера прежде носил название Дома Кузнеца, но приблизительно век назад взял под свою опеку всех инженеров и механиков страны. Там, где раньше красовалась наковальня, теперь был настоящий аттракцион из множества заводных фигур, двигавшихся по кругу. В центре, ртутно мерцая темными стеклами, возвышался самый влиятельный из всех Дом Весов, ведающий торговлей. Ладони не хватило бы, чтобы заслонить этих великанов, к которым стекались отовсюду крошечные фигурки людей и экипажей.

Оторвавшись от гильдий вдали, юноша увидел стылый июньский день, ровно такой же, как и предыдущие. Резиденции знати, одинаковые в своей помпезности. Проспект, уставленный, как солдатами, безжизненными стволами фонарей. Велосипедистов и нахальных парогонщиков. Охромевшую лошадь. Размытые пятна женских платьев.

Также перед ним открывался вид и на городскую ратушу, изукрашенную флагами, где через два дня ему предстояло взять в жены принцессу Агнесс и положить конец разгулу черни. Кто не хочет стать королем? Антуан Спегельраф не знал, желает ли этого он сам или с самого детства впитал то, что твердил изо дня в день отец, опутывая его паутиной собственных амбиций и чаяний.

Вид ратуши с ее огромным хронографом на башне напомнил Антуану о ежедневном визите к невесте – еще одной обязанности будущего монарха в череде прочих, бессмысленных и бесконечных. Оставив попытки уловить хоть каплю тепла, он покинул свой наблюдательный пункт и проследовал через анфиладу комнат и залов в покои последней из Линдбергов. Каждый зал в столичной резиденции Спегельрафов был равен небольшой городской площади, каждый коридор – улице. Сколько человек нужно, чтобы заполнить все эти пустоты? О нет, пусть они остаются снаружи, а он – внутри, за стенами из благородного камня, за хрусталем окон. Безлюдные пространства дарили ему покой и благодать; даже слуги избегали встреч с ним, зная о его нелюбви к чьему-либо обществу.

Агнесс была своего рода исключением. Ему нравилось на нее смотреть, только и всего. Мелодичный голос виолончелью отозвался на его короткий стук, и он вошел. Принцесса, как и в прочие дни, сидела за клавесином, рассеянно касаясь клавиш, не издававших ни звука. Вся как редкое украшение в сокровищнице скупца: фарфор кожи, черный жемчуг глаз и платье олонского зеленого шелка. Почти идеального зеленого цвета, и это «почти» заставило Антуана болезненно поморщиться. Горе и утраты иссушили, источили прежнюю полнокровную красоту, доведя ее черты до трагичного совершенства античных статуй. Не поворачивая головы, Агнесс поприветствовала будущего супруга. Их роли были безупречно разучены.

– Не сыграете ли для меня, Ваше Высочество?

– Как вам будет угодно… – безучастно отвечала она и исполняла обычно что-то из старых позабытых романсов, ноты которых нашлись в здешней библиотеке.

В подобных кратких диалогах они проводили один час в день. Иногда он приносил с собой книгу и, изредка отрываясь от чтения, наблюдал, как она ухаживает за своими цветами. Дистанция между женихом и невестой соблюдалась в молчаливом согласии и понимании. Если бы он пожелал, то мог бы коснуться утонченной кисти, очертить пальцем линию ключицы, но ему была противна мысль о вторжении в ее личное пространство. Как только они станут королем и королевой, необходимость в таких визитах отпадет окончательно, и это слегка печалило Антуана.

Едва он устроился в нише у окна, раскрыл лежавший там томик классической поэзии и принялся листать его, раздался звонок, предупреждавший Антуана о приходе кого-то из слуг. Клавесин смолк. В приоткрывшуюся дверь с придыханием сообщили: герцог требует, чтобы сын посетил его кабинет немедленно.

Антуану было в точности известно, о чем желает с ним поговорить отец: свадьба, клятва, присяга. Он давно был готов, он готовился к этому дню всю жизнь, но отец был неумолим, и не только собственный сын – каждый в его присутствии чувствовал себя виноватым. Антуан уже давно не был мальчиком и нарастил своеобразную броню от докучливых наставлений, но всегда исправно являлся пред лик Верховного судьи.

Непомерно большой кабинет и массивный дубовый стол не скрывали, а только подчеркивали высокий рост герцога. Почти все его сыновья унаследовали эту особенность. Внешнее сходство между отцом и старшим сыном было настолько же явным, как и различия в их характерах, и Антуан прилагал все усилия, чтобы отличаться от него. В противовес строгой стрижке отца он отрастил длинные волосы, убранные в хвост, и одевался по современной моде, в то время как судья был консервативен абсолютно во всем. Также Антуан был единственным, кто получил его вытянутое лицо и соломенно-светлые волосы истинного выходца с севера. С другой стороны, двое его младших братьев пошли в мать с ее утонченными чертами и темно-русыми волосами. Как выглядела его сестра, если только она была жива, он не знал. В детстве она была рыжей, как белка.

В этот раз Фердинанд Спегельраф был в своем кабинете не один. Антуан видел его помощника Андерсена и прежде, но теперь тот неприятно зачастил в дом судьи.

– Ты выглядишь болезненным. Думаешь, подданные захотят присягнуть живому мертвецу? – Герцог начал разговор с дежурного замечания.

Антуан никак не отреагировал на его выпад, предпочитая дождаться, пока отец перейдет к сути.

– План церемонии немного изменился. Королевскую клятву вы будете произносить вместе с Агнесс, а также текст пришлось немного сократить. Как и всю церемонию.

– Почему?

На лице Фердинанда отразилась тень тревоги – столь редкая гостья, что ее можно было перепутать с игрой света.

– Народ слишком уж озабочен этими раздутыми выборами в нижнюю палату, нам придется немного ускорить события. Так что… Юстас, передай мне бумаги.

Услужливый Юстас положил несколько листов гербовой бумаги на стол. Герцог сделал приглашающий жест, и Антуан приблизился.

– Надеюсь, ты подойдешь к этому ответственно, – процедил он, придвигая бумаги к сыну. – И вечером придет портной. Мундир нужно ушить. Ты будто еще более отощал.

Покидая кабинет отца, Антуан решил не заходить к Агнесс во второй раз. Он написал короткую записку и подложил ее под дверь комнаты принцессы вместе с текстом королевской присяги.

***

Антуан всегда сам навещал невесту в ее покоях, а потому был крайне удивлен ее появлением в библиотеке, где он проводил утренние часы. Она выглядела оживленной и слегка взволнованной, то и дело поправляла каштановые локоны, свободно ниспадавшие ей на плечи.

– Я хотела поблагодарить вас за проявленное ко мне доверие. Для меня это большая честь и ответственность – присягать на верность народу Кантабрии вместе с вами. – Она присела в реверансе.

– Наследницей престола являетесь вы. Кому, как не вам, произносить эту клятву?

По многовековой традиции, незамужняя женщина не могла наследовать престол Кантабрии. Но даже после свадьбы правителем в большей степени был ее супруг, а королевам оставались балы и приемы. Если только королевы не становились вдовами.

– Я уже почти забыла об этом. – Она замерла в задумчивости. – Знаете, Антуан, иногда мне кажется, что я и говорить разучилась, а ведь какой болтушкой я была… раньше.

Он позволил ей продолжать, всем видом показывая внимание к ее словам, хотя нарушение распорядка слегка его нервировало.

– Раньше все было иначе. Я в последнее время часто об этом вспоминаю… Мы тогда были совсем детьми, когда отец со свитой навестил Виндхунд, ваш родовой замок. И никакие няньки не могли удержать нас от проказ. Ты… вы запрягли тогда лебедей, чтобы они тянули лодку, как в той легенде о рыцаре, но ничего не вышло. – Она тепло улыбнулась своим мыслям. – Вендель все прятался в лесу, и мы искали его, ведь ваш отец сурово его за это наказывал. А Клемент, напротив, был тихим и послушным настолько, что даже не хотел играть с нами. Впрочем, он и сейчас редко появляется в доме. Крошке Луизе было всего четыре, и она не отлипала от матери. Герцогиня тогда была еще здорова… – Агнесс начала ронять слезы, одну за другой. Антуан всегда поражался этой ее способности – плакать, не меняясь в лице, не краснея и не морщась. Так плачут статуи и благие девы на картинах. – Где теперь они все?.. Луиза, Гуннива, Адриана… Исчезли, растаяли, как тени!

Молодой человек хотел было утешить ее и даже сделал несколько шагов навстречу, но застыл, не зная, как поступить дальше. Но Агнесс заметила его жест и благодарно кивнула.

– Я бы хотела, чтобы мы сохранили то хорошее, что было между нами с давних пор. Не потеряли наших дружеских чувств, даже взойдя на престол. Меня очень тревожит наше будущее, будто мы над ним не властны.

– Меня тревожит многое. Но только вы внушаете мне уверенность и спокойствие. – Антуан заставил себя посмотреть ей в глаза.

Агнесс слегка посветлела лицом от неожиданного комплимента. Проходя мимо, она коротко коснулась его руки своей горячей ладонью и, не оборачиваясь, вышла из библиотеки.

На какое-то время он позволил себе погрузиться в воспоминания. Сказочный замок, окруженный лесами. Мать, благодушно и отрешенно наблюдающая за их возней. Редкие визиты отца. Внезапно он осознал, что скучает по прошлому не меньше, чем Агнесс. Тем временем рука, до которой принцесса дотронулась, не переставала нервно подрагивать. Он поднес ладонь к лицу – и с ужасом обнаружил, что с нее пропали все линии. Тогда он сжал руку в кулак, а когда разжал пальцы, все было по-прежнему – путаная сеть глубоких и мелких борозд занимала обычное место, обозначая судьбу и ее повороты.

***

Преодолев незначительное расстояние от резиденции Спегельрафов до городской площади, экипаж остановился у главного входа в ратушу. Антуан был рад этому, так как за стенами кареты, украшенной фамильными гербами, он был защищен от сотен любопытных взглядов горожан, которые уже толпились у ворот, давя друг друга и накатывая многорукими и многоногими волнами.

Его всегда смущало двуличие ратуши: внешне это было строгое здание, предназначенное для собраний, свадеб и поминальных церемоний. В то же время изнутри она была расцвечена пестрыми, аляповатыми отблесками витражей, изображающих богов древности. Один и Фригга, Тор и Хель, Ньорд и Хеймндаль – все они осуждающе взирали на него из оконных ниш, облаченные в неуместные радужные одеяния.

Изогнутые скамьи двумя четвертями образовывали традиционный полукруг с нешироким проходом посередине. В глубине зала располагался алтарь, на котором уже лежали венцы жениха и невесты. Резной ларец с коронами монархов внесли следом за Верховным судьей, а командующий королевской гвардией Валентайн Вульф начал отдавать указания относительно расположения стражи.

Антуан в точности знал, как все должно быть. Он знал, где будет находиться до начала церемонии он сам, а где – его невеста. Он знал, когда начнут рассаживаться их высокородные гости. Он знал, в каком порядке будут произнесены слова. Но ему было тревожно. Жесткий стоячий воротничок натирал шею, а тугой пояс мундира оттягивала декоративная позолоченная сабля. Будущий король не находил себе места.

Когда были готовы открыть дубовые двери зала, он встал в нише за бархатным занавесом, где и должен был быть. Он видел Агнесс в такой же нише напротив – ее лицо цветом мало отличалось от свадебного платья, расшитого жемчугом. Ей явно не хватало воздуха в прошитом металлом корсете, но она делала жениху ободряющие жесты и пыталась улыбаться. Отец встал за каменный стол – раньше тот служил алтарем. Теперь религиозные церемонии проводились все реже, а стол оставался на том же месте, монументальный и недвижимый. Шестеро гвардейцев заняли пост за спиной судьи, еще дюжина встали у входа, а остальные сдерживали толпу снаружи.

Наконец ратуша стала заполняться людьми, а музыканты получили приказ начать играть, но за шумом платьев и многоголосым, почтительно приглушенным бормотаньем их слышали разве что судья и жених с невестой. Занавес казался Антуану недостаточно хорошей защитой от этих шипящих, копошащихся чужаков, а впереди его ждал выход на всеобщее обозрение. Он не хотел быть здесь. Если б только можно было повернуть время вспять!

Церемония началась. Со вступительным словом вышел вперед Фердинанд Спегельраф, человек непререкаемого авторитета, неподкупной честности, истинный хранитель порядка в государстве. Всей душой он желал восстановления былых ценностей, а в первую очередь – законной власти монархов. Так он сказал присутствующим, и они затрепетали от важности момента.

Был дан знак жениху и невесте, и те двинулись навстречу друг другу, как потешные механические фигурки на башенном хронографе. Антуан старался смотреть только на Агнесс, и это его поддерживало. Когда они встали перед мраморным столом, Верховный судья задал им традиционные вопросы о добровольности брака. Они ответили согласием. Тогда им на головы возложили свадебные венцы: золотой – мужа, изображающий переплетение дубовых ветвей, и серебряный – венок жены с крохотными цветами и плодами шиповника. Их руки обвязали шероховатым шнуром из множества разноцветных лент, а принцесса переплела свои пальцы с его, чтобы унять дрожь и хоть чуть-чуть согреть их. Но, несмотря на ее трогательную заботу, он чувствовал, он знал, он ощущал это затылком, как все пялятся на него, как указывают пальцами, неуловимо быстро облизывают тонкие губы. Задыхаясь, он дернул ворот мундира, но это мало помогло. Только оторвался и коротко звякнул об пол молот Тора, пришитый к уголку воротника. Бракосочетание подошло к концу, но не оно было главным блюдом этого пира. Герцог торопился.

Венцы и шнур убрали с глаз долой, как надоевшие фестивальные побрякушки. На алтаре появились бархатные подушки с двумя золотыми коронами. В них обманчивым, неверным огнем сверкали изумруды. Антуан пытался сохранить остатки самообладания. Настал момент присяги. Агнесс знала о его страхе толпы и незаметно придержала за локоть, поворачивая мужа лицом к людям. Гости встали.

Вторя ее голосу, он произнес слова клятвы:

Согласуясь с Высшей мудростью, мы поведем наш народ.

Мы будем ему отцом и матерью, как завещано это Богами.

Наш путь будет славен и горек, с этого дня и до самой смерти.

На всей нашей земле во все времена будет править Великий Закон.

И мы его хранители. Слово наше крепко. Да будет так.

Присутствующие повторили последние слова, и на головы новых правителей Кантабрии опустились тяжелые символы их власти. Хлопки десятков рук заполнили зал, и заиграл национальный гимн. Все было позади.

В этот миг двери с грохотом распахнулись. На пороге ратуши, в слепящих лучах солнца, в сопровождении группы военных появился человек. Все смолкло. Быстрыми широкими шагами он двинулся вперед, приковывая к себе взгляды, подавляя, подчиняя одним фактом своего присутствия. Он был велик ростом, широкоплеч, крепко сбит. Угрюмое лицо, точно высеченное из камня, делало его похожим на древнего идола. Гвардейцы, возглавляемые генералом Вульфом, бросились было в бой, но солдаты моментально подавили их числом, заставив сложить оружие.

Глава Комитета по правам рабочих Жоакин Мейер заговорил громко и отчетливо, каждый звук его речи отражался от стен, витражей, от высокого потолка. Антуан не мог разобрать ни слова, только чудовищный рев и гул. Агнесс прижалась к нему, ища защиты, но он не мог ей помочь. Лицо этого монстра заполняло собой все пространство, раскрывался и закрывался лишь его рот. Но не это пугало молодого короля. У говорящего не было глаз, лишь черные провалы, из которых смотрела, казалось, сама пустота, сама смерть. Отшатнувшись, Антуан в смятении оглядел и безмолвствующую толпу. Все они: солдаты, дворяне, журналисты – все они были на одно лицо, лицо без глаз, будто глаза зашили. Будто их и вовсе не было.

Судорога свела его руки и ноги, он упал. Стрельчатые арки потолка, цветные брызги света из окон, ковровая дорожка, безглазые уроды – все смешалось перед его взором в стремительном вихре. Возможно, он кричал. Он не слышал собственного голоса, но его душа рвалась наружу, хотела покинуть слабое, содрогающееся тело, избавиться от боли и страха. Агнесс была рядом, она упала на колени и, закрыв его телом, пыталась успокоить. Антуан чувствовал на своем лице порхание ее пальцев и постепенно затих, рывками втягивая сухой воздух, но глаза открыть не смел.

В оглушающей тишине прозвучал голос:

– И это – ваш король? Этот человек болен, он не может править. Как избранный народом глава государства, я приказываю вам покинуть столицу. Немедля, – последним словом он словно поставил точку.

Отец что-то отвечал ему, волны ярости расходились от Верховного судьи, задевая лежащего Антуана. Но даже он был бессилен против Жоакина Мейера, за которым сегодня была вся мощь народной воли.

– Не трогайте его! – раздался отчаянный крик Агнесс. – Мы уйдем сами!

Краем сознания он уловил, что она никому не позволила коснуться его и теперь тормошила за плечи, тихо и безнадежно умоляла, роняла обжигающие слезы ему на лицо. Антуан заставил себя подняться, опираясь на ее неожиданно сильные плечи.

– Не смотри, не смотри… ты только иди, – шептала она, ведя его по проходу мимо захватчиков, мимо гостей, мимо улюлюкающих солдат. – Выйди отсюда, как подобает королю.

Последним усилием воли он расправил плечи и зашагал прочь из этого царства кошмаров. Снаружи его ждали беснующаяся толпа, которую отчаянно удерживали военные, и черный экипаж.

***

На счет пять они с Венделем разделились и отправились искать маму, чей смех серебряным колокольчиком звучал среди цветущих грушевых деревьев. Ее белое платье мелькает, дразнит, исчезает – она мастер пряток, но явно жульничает. Ему шесть. Он уже умеет играть по ее правилам. Вендель потерялся сам и ревет в надежде, что старший брат приведет его к матери за ручку. Антуан уже почти настиг ее, поймал за край кружевной шали, но она снова ускользает, тает.

Тут она сама подкрадывается сзади и кладет ладони ему на глаза:

– Поймала…

– Антуан?

Он проснулся. Вокруг был трясущийся сумрак кареты. Взволнованное лицо Агнесс нависло над ним.

– Мы почти приехали. Я подумала, ты захочешь взглянуть.

Молодой человек поднялся с ее согретых коленей и затекшим телом потянулся к окну. Холм, на котором раскинулась старинная крепость, был виден целиком, от каменистого основания до наверший синих крыш. Замок серого камня, окруженный седыми соснами, его башни-пики, грозящие низким облакам. Он был похож на дракона, обхватившего крыльями свою жертву, пожирающего ее. Антуан так давно не был дома.

Выйдя наконец из экипажа, он вспомнил одну из причин, по которой избегал этого места, – навстречу ему высыпала вся свора прислуги. Неуправляемо радостные, они сгрудились у подъездной дорожки и норовили заглянуть им в лица, будто изголодавшись по обществу извне. Оберегая супруга, еще не оправившегося от последнего потрясения, Агнесс стремительно увлекла его внутрь в поисках целительной тишины и покоя. Обитатели замка не были готовы к их приезду, поэтому некоторое время он провел в саду, пока она отдавала приказы относительно спален и нового порядка – никто не должен был тревожить Антуана, ни при каких условиях.

Здесь все было как прежде, словно время остановилось, давая ему передышку. Его любимая беседка, увитая плющом, приняла его в свои свежие, обдуваемые всеми ветрами объятья. Здесь он вспомнил все, что когда-либо любил: запахи, вкусы, чувство бриза в распахнутом вороте рубашки. Он блаженно прикрыл глаза, очищаясь и освобождаясь от пут липкого ужаса, связавшего его по рукам и ногам.

В его безмятежность вторгся чей-то голос. Антуан зажмурился, не желая ни с кем встречаться взглядом. Голос с полузабытым шепелявящим акцентом сообщил, что герцогиня, узнав об их прибытии, готова принять его у себя. Он не видел мать уже пять лет.

Эмилия Виндхунд ожидала его в своей комнате, сохранившейся в годах, как муха в смоле. Она и сама застыла во временах своей юности, облаченная в те же платья, что и двадцать лет назад. Мать обратила к нему отекшее лицо и улыбнулась, будто последний раз видела его вчера, перед отходом ко сну.

На миг ощутив себя мальчиком, уставшим от шалостей, он бросился в ее объятья, приник к пожелтевшим кружевам платья и разрыдался. Конвульсии сотрясали его тщедушную спину и передавались ее утешающим рукам. Она гладила его по волосам, по выступающим лопаткам и шептала, словно заклинания, что-то неразборчивое и нежное. Понемногу он успокаивался и наконец задышал ровно, глубоко.

Покидая комнату матери, он чувствовал себя иначе. Словно тоска и отчаяние вышли за пределы его тела и летели за спиной, как призрачные крылья, но уже не ранили душу. Теперь он был в коконе, точно таком же, как тот, в который поместила себя его мать давным-давно.

***

Дом детства раскрывался перед молодым королем, словно раскладная книжка, где каждый рисунок был пугающе реален в своем угловатом объеме. Антуан видел его в новых красках, мрачных, но ярких. Теперь его привлекали те части замка, которых он избегал, будучи младше и беззаботнее; так темные стороны бытия манят разочаровавшегося в идеалах человека.

Умело избегая общества людей, Антуан бродил по далеким полуразрушенным башням и сырым, сочащимся гнилью подземельям, погруженный в исследования собственных переживаний. Он был оскорблен, низвергнут, едва смирившись с миссией править и оберегать народ Кантабрии, каким бы тот ни был. Убогие, дикие, безглазоликие – он стоял над ними, как пастух над неразумными овцами, по праву короны. Теперь даже фигура отца отходила на второй план, а его вечно недовольный, осуждающий голос, который время от времени звучал в его голове, становился все тише, теряясь в едва уловимых шорохах замка. Теперь сам Антуан жаждал вернуть трон, на который так и не успел взойти.

Агнесс обнаружила его в галерее за созерцанием портретов предков – желтых восковых лиц на почти черных фонах с черепами, свитками, поникшими цветами в руках. Осторожно тронув супруга за рукав, она тихо, будто боясь разбудить кого-то, произнесла:

– Герцог вернулся. И не один…

Он повернулся к ней с застывшим выражением лица, но заметил блеск в ее глазах, какого не видел уже очень давно. Ей словно не терпелось сообщить ему что-то очень важное.

– С ним Луиза!.. Он нашел ее! – Агнесс зажала рот ладонью, как если бы разболтала страшную тайну.

Знакомое имя вызвало в нем еле слышный отклик. Луиза… маленькая девочка с вечно разинутым ртом. Луиза, в слезах покидающая дом. Мелькающий силуэт девчонки во дворце. Новости о жизни Луизы, постепенно сходящие на нет. Воспоминание о сестре, то ли живой, то ли сгинувшей в страшную ночь убийства короля.

Когда он мысленно подготовился к встрече, то спустился в большой каминный зал, где собралась эта пародия на счастливое семейство. Щебеча, как птица, Агнесс обнимала и тормошила девушку, которая сидела спиной к нему. Тут она обернулась на звук его шагов, и горло Антуана перехватил беззвучный крик: ее веки были зашиты, как у гостей на свадьбе. Наваждение длилось пару секунд и пропало так же стремительно, как и возникло. На него взирали серьезные голубые глаза под едва заметными бровями.

Девушка встала, чинно сложив руки на животе, и присела в легком реверансе. Как ни посмотри, она выглядела абсолютной простолюдинкой, будто впитала в себя всю серость и обыденность городских улиц: русые волосы, закатанные в скромную ракушку на затылке, взгляд исподлобья, унылое платье из дешевого полотна. Луиза, как ее называли все присутствующие, была ему чужой. Признает ли ее герцогиня? Антуан еле высидел полчаса в раздражающем обществе, пока она вяло, но вежливо отвечала на многочисленные вопросы Агнесс. Дождавшись подходящего момента, он покинул их, сославшись на усталость. Но на самом деле его переполнял страх, что видение вернется и эта девушка вновь превратится в урода.

В последующие дни он издали наблюдал за ней – Агнесс облагородила внешность самозванки, поделившись платьями, которые оказались ей велики, и другими мелочами. Молодая королева возилась с ней, как с вновь обретенной старой куклой.

Замок перестал быть безопасным местом – непрошеная гостья обладала неприятной способностью попадаться ему на пути с самым невинным видом. Умерив свою мнительность, он заставил себя думать, что она, подобно ему, исследует родовое гнездо, которое никогда толком не знала – слишком мала была Луиза, когда ее увезли из-под материнского крыла в столицу. Галереи, мрачные холодные залы, балконы, выходящие во внутренний двор, – она была везде, за каждым углом: оглядывала гобелены, касалась стен, оставляла цепочки следов на коврах из пыли.

Как только отец прибыл в Виндхунд, он тут же начал раздавать многочисленные приказы. На его взгляд, замок пребывал в полнейшем запустении, поэтому доселе незаметные слуги теперь суетливо сновали повсюду, вооруженные метлами, ведрами и прочим инвентарем, пытаясь навести порядок. Антуан нигде не мог найти достойного убежища – даже вокруг беседки постоянно крутились несколько садовников, подстригая самшитовые кусты и посыпая гравием дорожки.

Солнце готовилось покинуть небосвод, когда Антуан вышел из замка. В поисках тишины он углублялся все дальше в дебри сада, прочь от хоженых троп, пока не очутился в заброшенной его части, почти на границе соснового леса. Укрывший его сумрак переплетшихся ветвей и плотной листвы позволил молодому человеку почувствовать себя спокойнее. В естественной арке, образованной двумя раскидистыми деревьями, он заметил причудливый силуэт и отважился приблизиться к нему.

Это был позеленевший от старости, высохший и растрескавшийся фонтан, опутанный душистым горошком и волчьей ягодой, которая коварно цвела звездчатыми лиловыми цветами. На дне обширной чаши покоилась фигура, ранее венчавшая фонтан, – безжизненно прекрасная русалка с надменной полуулыбкой на мраморных губах. Одна рука откололась и лежала рядом, а на другой не хватало пальцев. Трон морской девы был сделан в виде большой раковины с волнистым краем. С внезапным, иррациональным злорадством Антуан подумал: «И тебя не пощадила чья-то варварская воля. Вот твой трон – он пустует, а на мой взошло Чудовище».

Будто ведомый мистическим сном, он забрался в каменную чашу, сел в раковину, наполненную сухими листьями, и возложил руки на головы дельфинов по бокам. На новой высоте ветви, закрывавшие небо, расступились, и перед молодым королем открылся вид на родовой замок, окружающую его крепостную стену и сад. «Теперь я властитель этих руин, и только», – с горечью подумал он.

Впервые к нему вернулись воспоминания о дне коронации, которая обернулась крахом и унижением. Антуан прикрыл глаза, позволяя солнечному свету просачиваться сквозь красноватый занавес век. «Я сижу на троне. Передо мной мои подданные. Они преклоняют колени, принося мне присягу. Я не боюсь их, какими бы нечеловеческими существами они ни были. Они боятся меня и благоговеют. Возможно, мои видения – та самая Высшая Мудрость, о которой говорится в клятве? Если б я только мог истолковать их верно, передо мной открылось бы многое…»

Яркая вспышка света ударила ему в глаза, заставив сжать веки еще плотнее и заслониться ладонью. Он взглянул на источник света сквозь пальцы и увидел ослепительную звезду, горящую на вершине западной башни.

***

Виндхунд окутывала ночная тишина и прохлада. Антуан уже не рисковал никого встретить, а потому пробрался в каминный зал, чтобы захватить света и добраться до своей комнаты. Он взял со стола серебряный подсвечник в разводах патины, поджег свечи щепкой из очага и направился вверх по лестнице.

Пройдя сквозь царство теней и обманчивых бликов, он обнаружил себя у двери младшей сестры – или той, кто выдавал себя за нее. Его не оставляли сомнения на ее счет: была ли она безглазолицей, или это лишь игра его воображения? Сейчас она не представляла для Антуана никакой опасности, и был лишь один способ это выяснить.

Легко надавив плечом на дверь, он вошел. Слуги справились со своей задачей – смазанные петли повернулись без единого звука. Девушка спала в глубине комнаты за пологом из небесно-голубой кисеи, колышущейся в потоках ночного ветерка из приоткрытого окна.

Прокравшись по пружинящему ковру, он склонился над ней и поднес подсвечник к самому лицу. Она сморщилась и попыталась спрятаться в подушке. Антуан все еще не увидел подтверждения своих догадок, поэтому повел светом из стороны в сторону, делая ее черты объемными, живыми. Тут она распахнула глаза, уставилась на него в сонном недоумении, а в следующую секунду громко взвизгнула и забилась в дальний угол кровати, натянув покрывало на колени.

– Антуан?! С вами все в порядке?

Он развернулся и тотчас же покинул ее комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь и оставив Луизу в одиночестве. «У нее есть глаза», – подумал он, углубляясь во тьму.

***

Дети герцога так и не успели укрепить семейные узы. Каждый из них покинул дом достаточно рано: Вендель отправился в частную гимназию, Клемент – в военное училище, а Луиза переселилась во дворец. Антуан успел отвыкнуть от общества родственников, но, убедившись, что прибывшая девушка является его сестрой, испытал нечто похожее на угрызения совести. Молодой человек вспоминал о ночном эпизоде, когда пытался разрешить свои сомнения, – должно быть, он ее напугал. Пожалуй, вторгаться в ее сон было слишком бестактным поступком, и теперь ему следовало извиниться.

Девушек нигде не было видно, и Антуан уже начал раздражаться, так как ему было привычнее избегать общества, нежели искать его. Но кричащий во все окна июньский день навел его на мысль о саде. Пересекая небольшую площадь, обсаженную по углам фигурным кустарником, он оглянулся на замок в надежде вновь увидеть то загадочное свечение, настигшее его во время одиноких размышлений. Но Виндхунд безмолвствовал и не давал никаких подсказок.

Луиза и Агнесс нашлись в беседке. Они оживленно переговаривались и даже смеялись – редкая картина для этого места. Приблизившись, он смог разглядеть, что их занимало: поворачивая в руке миниатюрное зеркальце, королева дразнила котенка его отблеском. Клубок дымчатого меха то крался, то подскакивал, то набрасывался на стены, пытаясь поймать призрачную добычу и забавляя этим девушек.

Агнесс завидела Антуана до того, как его тень упала на пол беседки, и улыбнулась своей обычной безмятежной улыбкой. Едва он сделал несколько шагов им навстречу, порываясь произнести слова извинения, рука Агнесс дрогнула, и луч отраженного света на мгновение ослепил его. Заметив, что он прикрывает лицо рукой, она поспешно захлопнула зеркальце и уже хотела позвать его, как Антуан сначала попятился, а потом почти бегом поспешил обратно в замок.

Догадка поразила его в ту же секунду. Яркое свечение из окна было ни чем иным, как отблеском зеркала. Но вопрос был в другом: кто оставил его там и с какой целью?

Ни одна из десяти башен Виндхунда не использовалась еще с прошлого века, и Антуан, исследовав большинство из них, уверился в их запустении. Некоторые были полуразрушены, пропускали сырость и порывы неистовых ветров, другие – наглухо заколочены. Оказавшись перед проходом в очередную башню, он увидел потемневшие от старости доски, перекрывающие его. Ранее это остановило бы Антуана, но не теперь. Он спустился в помещение, где раньше была кузница, ныне бездействующая. Не найдя ничего лучше, он взял с наковальни тяжелый молот и поволок его за собой, ударяя им о каждую из полусотни ступеней, ведущих наверх. От этих ударов гудели камни.

Одержимость идеей проникнуть в таинственную башню придала ему сил занести молот над плечом и с грохотом обрушить его на доски. Прогнившее дерево отозвалось стоном и треском, посыпались щепки. Не чувствуя усталости, Антуан продолжал свою битву с преградой, и перекладины постепенно начали поддаваться. Разрушив пару нижних досок так, чтобы можно было пролезть внутрь, он остановился, давая пыли улечься.

В образовавшейся дыре зияла тьма, и пробираться дальше без источника света не было смысла. На всем пути наверх через каждые три метра на стенах башни крепились факелы, а в нише окна нашлось огниво. Казалось, удача сопутствовала Антуану. Очистив огниво от толстого слоя пыли, он поджег факел, осторожно пролез под досками и двинулся дальше.

Спиральная лестница казалась бесконечной, а света хватало лишь на несколько ближайших ступеней. Стены покрывали лохмотья вековой паутины, а сжимающаяся со всех сторон темнота норовила пожрать дрожащее пламя. Многих бы напугал этот мрак и неизвестность, но только не Антуана. Впереди его ждала неведомая, но грандиозная награда.

Подъем кончился. Он столкнулся с последним препятствием: перед ним была дверь, через щели которой сквозил свежий ветер. Она была заперта, но проржавевший замок легко отделился от иссохшей древесины после двух ударов плечом.

Грохот потревожил летучих мышей, обитавших на потолочных балках, и они с оскорбленным свистом вылетели в окно многокрылой тучей. В светлом очертании окна Антуан наконец увидел то, что послало ему загадочный сигнал: в изломанных металлических сочленениях, похожих на лапы насекомых, тускло мерцали потемневшие от времени зеркала. Около дюжины, разной формы: выпуклые, вогнутые и вытянутые. Он приблизился, тронул одно, и оно со скрипом повернулось, осыпая пол крупинками ржавчины. В башне отсутствовали почти все стекла – их разновеликие осколки хрустели под ногами Антуана.

Годы довершили начатое влагой и ветром – Антуана окружали руины кабинета, давно покинутого хозяином. Он мог еще разобрать анатомическую схему человека, обтрепанную по краям, или очертания дерева, заключенного в два треугольника на настенной гравюре, но другие бумаги и фолианты, лежащие на столе, рассыпались прахом, едва он прикоснулся к ним. На многочисленных полках теснились колбы, реторты и тигли[1] в плотном покрывале пыли и помета летучих мышей, а на полу и стенах еще виднелись следы небольших возгораний и неведомые письмена. Осмотрев каждую деталь вокруг, Антуан пришел к выводу, что владелец этой лаборатории был алхимиком.

Он не мог даже и помыслить, что кто-то из его предков мог заниматься этим старинным и опасным ремеслом. Медная табличка, встроенная в крышку сундука из красного дерева в углу, гласила: «Фландр фон Виндхунд». Молодому человеку было знакомо это имя, но он не мог вспомнить, где видел его. Крышка не поддавалась, а замок прекрасно сохранился, в отличие от всего остального. Если что-то и осталось от трудов его предка, то оно ждало Антуана именно там.

***

Он не решился раздробить замок тем же орудием, что открыло ему путь в башню, – в сундуке могли находиться хрупкие предметы. Поиски ключа в кабинете не принесли никаких плодов: его находки ограничились диковинными инструментами, образцами кристаллов и крошевом трав. Ответы следовало искать в другом месте.

Ранее библиотека привлекла Антуана своей грандиозностью, но настроения читать не было. Теперь у него появилась цель, и он обратился к хранилищу книг. Фолиант с золотым обрезом, повествующий об истории его рода, хранился под стеклом витрины. Антуан осторожно поднял крышку. Книга была раскрыта на последних страницах, на которых говорилось о браке Эмилии Виндхунд с Фердинандом Спегельрафом и о родившихся у них детях. Даты, краткие описания внешности с вычурно выписанными заглавными буквами – вот что осталось от них на бумаге. Будет ли сказано что-то еще?

Страницу загадочного Фландра он нашел почти сразу – тот приходился прадедом его матери. Ученый, философ. Почил в возрасте пятидесяти лет. Он мог бы прожить и дольше, отцу Антуана было столько же. «Росту низкого, глаза карие, леворук», – так значилось в скупых строках. Тут молодому человеку вспомнился один портрет в череде прочих: сгорбленный мужчина с проницательным, сверлящим взглядом темных узких глаз. Он держал в правой руке череп, символ мудрости, а в левой – перо; эту особенность сложно было не заметить. Возможно, портрет укажет следующий шаг.

Окутанный сумраком галереи, Фландр фон Виндхунд оставался на своем месте, под охраной двух рыцарских доспехов. Алхимик ждал, пока пытливый ум одного из его потомков возжелает заполучить его тайное наследие. Пурпурный камзол, мягкий черный колпак на седых кудрях, неприязненно искривленный рот. И тонкая цепь на груди, чтобы всегда носить при себе полускрытый в складках одежды золотой ключ, длиной не больше указательного пальца. Казалось, стоит протянуть руку, сорвать его – и он ляжет холодной тяжестью в ладонь, утолит нестерпимую жажду разгадки. Но это был лишь холст, покрытый тысячами мазков, крупных и мелких, бледная тень личности его предка. Антуан все более убеждался, что верно следует знакам.

Со дня основания замка и до начала этого века всех людей из рода Виндхунд после смерти размещали в склепе, который находился в подземельях, в то время как простолюдины ложились под корни поминальной рощи.

Антуан помнил, как в детстве их с младшими братьями водили в склеп и рассказывали о жизни и деяниях их пращуров. Вендель и Клемент боялись мертвых, а Антуан – нет. Живые всегда пугали его больше.

Они лежали на каменных постаментах, сжимая в руках символы их прижизненных занятий. Большинство прожили жизнь воинов, они покоились вместе со своими мечами. Но среди них были и те, кто выбрал иное поприще. По традиции их лица и кисти покрывались тонким слоем воска, повторяющим каждую жилку и морщину, а потому сохранялись нетленными, тогда как остальное тело гнило, иссыхало и проседало под весом одежд и регалий.

Последние из Виндхундов обрели покой иначе: урны с прахом украшала тонкая роспись со сценами их жизни. Так опочили родители его матери и ее старшая сестра, утонувшая в юности.

Но Фландр принадлежал другому веку, и его полуистлевшее тело с живыми руками и лицом занимало свое каменное ложе. Цепь и ключ остались с ним и после смерти – они лежали в провалившейся грудине, укрытые ворохом некогда роскошных одежд, а ныне тряпья. Стараясь не вдыхать резкий запах тлена, Антуан дернул цепочку так, что позвонки в шее скелета тихо скрипнули, голова качнулась и вернулась в прежнее положение.

Он забрал ключ по праву истинного наследника.

Не чуя под собой ног, Антуан вновь пересек весь замок и взлетел на вершину западной башни, готовый к любым чудесам, что ждали его в ларце. В горячке поисков Антуан забыл о еде и питье. Одержимость внушала ему, что внутри он найдет ответы на свои самые главные вопросы.

Его рука не дрогнула, и, когда он вставил и повернул ключ, замок покорно захрипел и крышка отворилась.

Антуан не знал, что именно увидит, поэтому кипы пожелтевших бумаг, прошитых суровой ниткой и в свитках, не разочаровали его, а возбудили еще больший интерес. Он взялся за первую импровизированную тетрадь: она состояла преимущественно из гравюр с бисерными подписями. Лев, пожирающий солнце; девушка с кувшином в руке и звездой во лбу; дракон с глазом, горящим яростью, кусает собственный хвост. На обороте каждого листа старинные руны перемежались с неизвестными знаками из дуг, кругов и полос. Хватит ли жизни, чтобы узнать, что за ними сокрыто? У Антуана было не так много времени. Он продолжил поиски.

Наконец ему повезло, и в его руках очутился альбом в обложке из розовато-коричневой кожи с уголками, укрепленными медью. Это был лабораторный журнал Фландра фон Виндхунда, куда тот записывал свои мысли о человеческой природе, толкование трудов других алхимиков, преимущественно александрийских, и ход собственных экспериментов. Некоторые страницы озаглавливались красными чернилами: «Великое делание». Последняя запись была датирована концом прошлого века. Антуан взял альбом с собой, готовый впитать заключенные в нем знания.

Через несколько часов чтения глаза молодого человека привыкли к мелкому убористому почерку, и перед ним начала раскрываться настоящая сущность ученого. Этот озлобленный старик открыл ему мир тонких тел, видимый лишь избранным. У Антуана перехватило дыхание от иллюстраций, нарисованных рукой предка.

Уроды всех мастей разукрасили собой страницу: кривые, с гипертрофированными руками, языками и кричащими пастями в животах – все они были, по мнению Фландра, лишь людьми, но в истинном обличье, аллегорически отображающем их недостатки и пороки. Без капли сочувствия он изобличал род людской в ничтожности и звероподобности их желаний и влечений. Каждое его слово вызывало у Антуана глубокий отклик понимания, он чувствовал с этим голосом из прошлого больше общего, чем когда-либо с матерью, отцом или любым из братьев. Даже с Агнесс, которая во всем его поддерживала.

«Каждый из изъянов тонкого тела нуждается во врачевании, столь же выверенном, что и другие хвори, – писал Фландр. – Кривизна должна быть выпрямлена».

Далее следовали подробные описания опытов над слугами, которые он проводил, разумеется, без их ведома. Он составлял различные снадобья, чьим назначением было искоренить тот или иной недуг, заметный только сведущему алхимику, и подмешивал слугам в питье. Некоторые из рецептов были перечеркнуты десятками раздраженных линий, а некоторые дополнялись подписью «верно».

Антуан все больше уверялся в том, что он видит в людях то же самое, что некогда замечал его прапрадед, и его видения – не что иное, как истинный лик мятежных подданных. Наконец, он увидел то, что уже и не надеялся найти, и на лбу Антуана выступила испарина. Очередная страница гласила: «Да прозреют незрячие!»

***

Фердинанда Спегельрафа можно было назвать человеком рациональным, но когда дело касалось семьи, ему было свойственно винить в неудачах других людей, а именно собственных детей. Поэтому он всем своим видом показывал, что у него больше нет сына, который потерпел сокрушительное фиаско на пути к трону.

Антуану это было только на руку. Он наконец освободился от обязательных бесед о политике и придворном искусстве манипуляции – вещах, ему чуждых. Теперь его занимали более важные материи.

Все дни он проводил в лаборатории Фландра, кое-как очистив ее от грязи и выпроводив всех непрошеных обитателей. Жарко полыхала растопленная дровами и растительным маслом печь для дистилляции. Реторты и колбы вновь обрели свой смысл. Он пытался повторять опыты прапрадеда, от простейших до сложных. Некоторые из ингредиентов ему удалось раздобыть на кухне, а многие травы обнаружились в саду и на опушке леса. Антуану приходилось по нескольку раз сверяться со старинным травником, чтобы выбрать нужное растение. Кое-что нашлось в самом кабинете, но от нескольких рецептур пришлось отказаться из-за недоступности таких вещей, как желчь оленя и тому подобных.

Первый восторг он испытал, когда снадобье «от непомерного обжорства» начало соответствовать описаниям по цвету, запаху и консистенции. У Антуана не хватало духа испробовать его на ком-то, кроме себя, и он добавил несколько капель микстуры во флягу с водой, которую носил с собой повсеместно. Его и без того слабый аппетит совсем исчез на пару дней. Это был триумф, завершившийся обмороком. Для следующих рецептов Антуан решил ограничиться лишь сходством с требованиями из журнала.

Позже он приготовил составы «отсекающий руки вору», «связывающий болтливый язык» и «затыкающий любопытные уши» и чувствовал, что его мастерство растет день ото дня. На исходе августа он почувствовал, что готов к самому главному, к тому, зачем судьба привела его в эту лабораторию, – к эликсиру прозрения. Антуан подготовился заранее, так как большинство трав для этого дела нужно было собирать в середине лета: белладонна предпочитала влагу пруда, а арника с ее желтыми цветами пряталась в сосновом бору, где росла маленькими островками по три-четыре растения. Как и все последние работы Фландра, этот эликсир отличался совершенно необычной технологией изготовления, освоить которую стоило особого труда. Секрет был в том, чтобы уменьшить концентрацию веществ, довести ее до абсолютного минимума, постоянно разбавляя экстракты водой или спиртом и встряхивая сосуд. Таким образом получалась жидкость без запаха и цвета. Фландр упоминал, что ее можно как применять в виде капель, так и пропитывать ей хлебные шарики.

Парадокс победы Антуана заключался в том, что, имея даже малое количество эликсира, он мог излечить им целый город, всю столицу. Прозрев, больше никто не усомнится в его власти. Он не мог больше медлить и оставаться в замке. Его место было не здесь.

***

Агнесс с детства питала слабость к лебедям в пруду замка Виндхунд. Именно поэтому Антуан пытался тогда впечатлить ее тем представлением с лодкой. Она стояла на берегу, бросая крошки, а умные птицы плавно опускали длинные шеи под воду, вылавливая их. Молодая королева завернулась в кроваво-красную шаль с длинной бахромой, которая пламенела в рассветном тумане, подсвечивая ее задумчивую фигуру.

Ступая по лестнице из переплетенных корней деревьев, он спустился с холма.

Она обернулась, чуткая к каждому звуку:

– Ты здесь… я уже не ожидала увидеть тебя за пределами замка. Сейчас самое время ловить последние летние дни, наслаждаться уходящим теплом. – И она протянула ему раскрытую ладонь, приглашая присоединиться к ее утренней прогулке.

Но он остался стоять в отдалении. Рука Агнесс задержалась на несколько секунд в воздухе и опустилась.

– Я возвращаюсь. – В эти два слова ему удалось вложить всю свою решимость.

Порывисто задышав, она воззрилась на него с ужасом и мольбой:

– Они убьют тебя! Убьют… убьют! – Агнесс вцепилась себе в волосы и принялась раскачиваться, глядя остекленевшими глазами себе под ноги. – Ты не можешь… ты не смеешь уехать!

– Я должен. Экипаж уже ждет, он отвезет меня до станции. Я отправляюсь сейчас же. – Слова прощания были произнесены, и он не видел смысла далее задерживаться.

До него еще долго долетали всхлипы и стоны рыдающей супруги, которая, обессилев, упала коленями в прибрежную грязь.

У кареты его ожидал раздраженный донельзя отец. Очевидно, слуги подняли его с постели новостью об отъезде Антуана, поэтому он зябко кутался в халат с кистями и выглядел беспомощно старым, гораздо старше, чем его привыкли видеть.

– Куда ты собрался? Ты не должен покидать замок! Иди в мой кабинет, нам нужно переговорить.

– Больше никаких разговоров. Судья не указывает королю, что делать.

Фердинанд не ожидал от своего обычно мягкого и безвольного сына такого отпора и на мгновение растерялся.

– Так, значит, ты теперь король! – перешел в наступление герцог. – А каким королем ты был, пока катался по полу в ратуше?! Тебя поднимут на смех в лучшем случае. А в худшем…

– Я не боюсь. Народ нуждается в короле, никто не посмеет покуситься на мою жизнь, – убежденно ответил Антуан. – Мой долг – быть в столице и править страной.

– Ты забыл, что страной уже правят. Без тебя, – прищурился судья. – Мейер, помнишь его?

– Именно к нему я и направляюсь, – с едва заметной улыбкой произнес Антуан.

***

Комитет по-прежнему располагался в здании Судейской коллегии, как и кабинет президента Мейера. У входа Антуана встретил встревоженный Юстас, но он без труда миновал бывшего помощника Верховного судьи. Караул хотел было задержать его, но Юстас подал им знак и поспешил вслед за молодым Спегельрафом.

Антуан шагал по коридорам Коллегии чрезвычайно быстро, но, толкнув дверь кабинета Жоакина, увидел, что тот уже ожидает его. Ни толики удивления не отражалось на смуглом скуластом лице. Президент сидел за столом, обратив выжидающий взгляд на Антуана. За его плечом стоял, ссутулившись, светловолосый человек в пенсне.

– Итак, причина вашего визита? – немедля перешел к делу президент.

– Восстановление справедливости. Вы сыграли нечестно, герр Мейер, – начал Антуан. – Если вы такой ярый сторонник свободной воли народа, то должны позволить ему признать своего короля.

– Народ вас не избирал и не короновал, – парировал Жоакин. – И признавать вас некому.

– Народ не может не признать своего короля, и я могу вам это доказать.

Президент Мейер поднял густые угольно-черные брови и обернулся к своему молчаливому помощнику. Тот пожал плечами.

– Говорите, можете доказать?.. – Он утомленно потер переносицу. – Что ж, извольте! Только не зовите стражу, когда подданные поволокут вас в приют для умалишенных. Герр Андерсен, – теперь он обращался к Юстасу, – будьте добры, проводите Его Высочество. И еще: сообщите полиции и всем гарнизонам о его неприкосновенности. Все, можете идти.

Коротко кивнув, Антуан покинул кабинет безглазого Чудовища с чувством пройденного испытания.

***

Ратуша приняла его в свои прохладные объятья. Здесь было идеальное место, чтобы донести свое слово до них, слепых и бездумных. Оглядев помещение, Антуан остановил свой взгляд на пестрых витражах, так его раздражавших. «Первым делом нужно избавиться от них», – пришел к умозаключению король Кантабрии.

#7. Кокетка на горошине

– Народ не может не признать своего короля, и я могу вам это доказать.

Жоакин воззрился на посетителя, человека, которого он не рассчитывал когда-либо увидеть вновь. Антуан Спегельраф выглядел немногим лучше, а может, даже и хуже, чем в день коронации, когда с ним случился припадок: его водянистые глаза сильно запали, их обрамляли иссиня-черные круги.

Про таких, как он, в Ривхольме говорили: «За веслом не видать». Леопольда тоже нельзя было назвать крепким парнем, но его сила заключалась в другом – в остром интеллекте и пере. Разум этого человека был явно нездоров: болезнь лихорадочным огнем светилась в его взгляде, отдавалась дрожью в руках, отзывалась едва заметным заиканием. Самопровозглашенный король был жалок.

Антуана следовало отвести под конвоем в лечебницу, но его там попросту уморили бы. До Жоакина доходили жуткие слухи о том, что творят с больными за стенами таких заведений – изоляция и ледяные ванны были самыми безобидными из методов. Единственным верным решением было отпустить этого чудака на улицу, разумеется, под присмотром. Пусть монарха закидают гнилыми овощами, это его отрезвит. После такого приема верноподданными он наверняка вернется восвояси и перестанет создавать проблемы.

– Говорите, можете доказать?.. – Жоакин утомленно потер переносицу. – Что ж, извольте! Только не зовите стражу, когда вас поволокут в приют для умалишенных. Герр Андерсен, – окликнул он Юстаса. – Будьте добры, проводите Его Высочество. И еще: сообщите полиции и всем гарнизонам о его неприкосновенности. Все, можете идти.

Едва за Юстасом, как всегда исполнительным и аккуратным, закрылась дверь, президент в изнеможении откинулся на спинку стула.

– Если бы не его папаша, я бы решил, что он паршивая овца в семействе, – поделился он с другом, глядя в потолок.

– Мы знаем кого-то еще из Спегельрафов? – уточнил тот, напрягая память.

– Клемент, из Сыскного.

– Точно, – щелкнул пальцами Леопольд. – Любопытный человек: аристократ, но живет на служебной квартире, по карьере продвигается сам… и не подумаешь, что они родственники. Как причудлива порой природа…

– К слову. О рекрутах.

Траубендаг не всегда понимал ход его мысли, но откликался незамедлительно.

– Как только было объявлено о повышенном довольствии, число желающих вступить в ряды армии увеличилось в полтора раза. – Он сверился с бумагами. – И это только на первой неделе. На второй – уже вдвое.

– Хорошо, – кивнул Жоакин. – Как справляется Петрик?

– На удивление ровно. Ни после выборов, ни позже его подразделение не сбавило оборотов. Похоже, ему удалось построить идеальную структуру, что существенно облегчает задачу. Под его контролем сейчас почти вся промышленность.

– И снова семейные ценности, – хмыкнул Жо. – А что его отец? Помнится, именно он раньше держал эту область.

– Решил отойти от дел, насколько мне известно.

Президент Мейер поднялся со своего жесткого сиденья и прошелся по кабинету. Затем вернулся к столу и с тоской оглядел горы бумаг, накопившихся за неделю. Ежедневный расчет рабочих казался ему теперь легкой разминкой для ума.

– Стоит ли нам наведаться в Гильдии и назначить нового главу Дома Весов? – осторожно нарушил молчание Леопольд.

– Спроси Петрика, нужен ли ему этот пост, – отозвался Жоакин. – В любом случае погоды это нам не сделает.

Как же смертельно он устал.

От всего: от здания Коллегии, от кабинета, от бумаг, от умного, понимающего все Леопольда. Ему хотелось бежать вперед и не оглядываться, упасть в траву и замереть. Вот уже два месяца Жоакин практически не покидал этой комнаты, целыми днями подписывая бумаги и встречаясь с людьми, совершенно ему безынтересными. Им было плевать на идеи о государстве, на народ, они хотели лишь прощупать границы дозволенного, узнать, сколько власти им удастся удержать при новом режиме. Предлагали деньги, землю.

Решение пришло к нему спонтанно:

– А что тебе известно о деятельности Якоба и Борислава? Мне уже давно не приходилось видеть от них никаких документов. Хотя средства поступают исправно, я бы хотел быть в курсе деталей.

Леопольд недовольно поморщился и поскреб трехдневную щетину.

– Мне известно не больше, чем тебе. Окопались в своем квартале и здесь не показываются. Стоит ли беспокоиться?

– Думаю, самое время навестить их темное логово. – Жоакин уже стоял в дверях, натягивая пиджак со стоячим воротничком. – Идем.

***

Чтобы полностью обеспечивать деятельность Комитета и его членов, не нужно было ни взяток, ни принудительного лишения аристократии их средств и наделов. И благородные юнцы, и почтенные отцы семейств покорно несли свои бесчисленные гульдены единственному божеству, которое царило в их сердцах и умах, – зеленому сукну игорного дома. Рулетка, карты, кости – любой способ разориться был для них хорош.

Но за соблазнительным силуэтом Удачи, умело вращая колесо и останавливая его в нужный момент, стояли сторонники Жоакина – Якоб и Борислав. Их вотчиной стала сеть игорных заведений на «веселой улице» Хёстенбурга и еще в паре крупных городов.

Игорный дом «Эрмелин» располагался в конце улицы. Казалось, путь с холма сам приводил гуляку к его красным полукруглым дверям. Вечер только начинался, и еще не все окна на улице разгорелись призывным огнем. В этот час можно было разглядеть трудовую изнанку вечного праздника: вытряхивали матрасы, завозили ящики с винами и пшеничным пивом, а девушки-зазывалы еще не заняли свои посты у дверей заведений. Улица работала, как отлаженный механизм, и ее дешевый блеск радовал глаз Жоакина, хоть он и не подавал виду.

У самых дверей их с Леопольдом перехватил Якоб: еще более располневший за последние годы, с глазами навыкате и в узком жилете с серебряной нитью, он походил на упитанного карпа.

– Президент Мейер! Герр Траубендаг! Такое удовольствие видеть вас здесь! Почему не предупредили? Все это было бы слишком неожиданно, если бы у посыльных не были такие длинные ноги, – с порога зачастил он, делая шутливые полупоклоны и разводя руки в стороны.

– Боитесь, что вас застанут врасплох? – благодушно поддел его Жоакин.

– Ни в коем случае! – Он ухватил обоих гостей за локти и поволок мимо ресторана и главного зала, где вовсю шла подготовка к прибытию игроков, в дальний кабинет.

Кабинет представлял собой просторную комнату со стенами, обитыми атласными обоями с цветочным узором ромбами, и несуразно большой хрустальной люстрой, нижние подвески которой почти достигали поднятой крышки рояля. Казалось, сюда составили самые изысканные и дорогие предметы, которые только удалось раздобыть. Жоакину было известно о том, как сразу после переворота разграбляли полуразрушенный дворец, и о том, как некоторые должники расплачивались своим имуществом, но теперь он видел результаты своими глазами.

Якоб с видом радушного хозяина усадил их на пунцовую плюшевую софу и распорядился о напитках. Как только принесли бокалы и ведерко с шампанским, он замер посреди комнаты и выжидательно уставился на коллег по Комитету.

– Итак…

– Итак, – взял слово Леопольд, отставляя в сторону бокал. – Собственно, причина нашего визита – в вашем долгом отсутствии. Ни вас, Якоб, ни Борислава мы не видели уже месяца два. А может, и больше.

– Не может быть! – всплеснул ладонями Якоб, и многочисленные перстни рассыпали брызги света по всему кабинету. – Столько времени прошло?.. Все дела, дела не отпускают меня ни на минуту. Я, признаться, порой и ночую прямо здесь.

– Ну, это-то как раз неудивительно, – отозвался Жоакин. – А что Борислав? Он здесь?

Похоже, что этот вопрос доставил управляющему игорного дома особое неудовольствие.

– Ах, он… он в разъездах, все время колесит по провинциям. Налаживает связи, открывает новые заведения. – Якоб неопределенно повел глазами из стороны в сторону.

– И все же отчетность… – продолжил настаивать Леопольд.

– Если тебе так не терпится навести порядок в счетах, то пройдите в кабинет к Якобу и разберитесь с ними, – раздраженно отозвался Жоакин. – С меня на сегодня хватит.

Якоб встрепенулся и расплылся в участливой улыбке:

– Зачем же в кабинет? Можно и в бар, я тебе там живенько все обрисую. – Он дружески обхватил Леопольда за плечи и повлек к выходу. – Заодно и познакомлю кое с кем. Оставим герра Мейера, ему необходим отдых.

Бросая обиженные взгляды, Леопольд позволил вывести себя из комнаты. В последний момент Якоб обернулся и спросил, не нужно ли чего-нибудь президенту, на что Жоакин утвердительно кивнул. Не говоря ни слова, управляющий удалился.

***

Девушек было четыре. Они пришли в сопровождении дебелой сводни, которая своими широкими плечами почти загораживала их силуэты. Компания остановилась у входа, пока взволнованная начальница поправляла корсаж и готовые выпрыгнуть из него груди, расчерченные сетью голубоватых вен. До этого дня ее девочкам не доводилось обслуживать президента, и она была готова обеими руками вцепиться в возможность сделать его постоянным клиентом.

Наконец, уверенная в своей неотразимости, она двинулась к Жоакину. Он не видел ее раньше, но, судя по странным нарядам ее подопечных, это была владелица борделя «Корона», потакающего вычурным вкусам знати. Все девушки носили платья из белого кружева, их лица были ярко, лихорадочно разрумянены, а диковинные прически покрывал белый порошок, делающий их почти седыми.

Жоакин никогда не симпатизировал аристократам и теперь разглядывал куртизанок с недоумением. Все выглядело так, будто над ним, плебеем, решили поиздеваться, но в их взглядах было только желание понравиться и угодить, потому он решил отбросить навязчивые мысли – женщины есть женщины. Их колени, обтянутые чулками, так заманчиво выглядывали из-под укороченных юбок.

– Для вас – только самые лучшие барышни, герр президент, – доверительно, с придыханием сообщила сводня. – Желаете выбрать одну или нескольких?

Жоакин еще раз, уже более внимательно, осмотрел девиц, жмущихся у стены. Они были похожи, как сестры, под своим гримом и в одинаковых нарядах, лишь фигуры немного разнились. Но одну из них начальница все время пыталась то оттеснить в сторону, то скрыть у себя за спиной. Эти маневры привлекли внимание мужчины.

– Подойди ближе, – обратился он к ней, кивком головы указывая на заинтересовавшую его девушку.

Она без смущения выступила вперед, и больше Жоакин не смотрел ни на кого. Все, чего другие добивались слоями грима, было дано ей от природы: светлые волосы не нуждались в пудре, а золотисто-карие глаза сияли на чистом лице. Остальные казались лишь неуклюжим подражанием.

Сводня была встревожена и возмущена.

– Герр Мейер, приношу свои извинения! Эта… негодница сегодня пренебрегла формой и выглядит совершенно неподобающе. Разочаровала меня. Может, присмотритесь к остальным?

– Ты. Останешься со мной? – Жо не обратил на ее бормотание ни малейшего внимания.

– Останусь, – твердо ответила светловолосая девушка. Для той, кто торгует телом, она держалась с удивительным достоинством.

Почувствовав изменившуюся атмосферу, владелица «Короны» быстро вывела остальных, подталкивая в спины, и почтительно тихо прикрыла за собой дверь кабинета. Жоакин остался с куртизанкой один на один. Какое-то время они внимательно разглядывали друг друга, словно при нормальном знакомстве двух людей.

Раньше, когда Жо еще был управляющим поместья, он изредка навещал по делам ближайший город и посещал местный бордель. Проститутки там не отличались ни красотой лиц, ни чистотой белья на их кроватях. Некоторые из них жеманились, изображая невинных овечек, а другие с порога начинали снимать платья, обреченно уверенные в своих обязанностях.

Девушка, стоящая перед ним, отличалась от всех, с кем он раньше имел дело. Казалось, что не он выбрал ее, а наоборот. Она стояла, прислонившись спиной к роялю, и задумчиво покачивала полуснятой туфелькой на высоком каблуке. Жоакину было любопытно, каким она видит его.

– Закроем дверь? – Она наконец нарушила молчание.

– Она закрыта. – Жоакин не узнал своего охрипшего голоса.

– Не совсем, – усмехнулась девушка.

Она разулась, взяла одну туфлю и, выглянув в коридор, повесила ее на дверную ручку. Обратно вернулась на цыпочках, двигаясь, точно кошка.

– Теперь нас точно никто не побеспокоит, – заверила она Жоакина.

– Как тебя зовут?

– А разве это имеет значение? – ответила куртизанка вопросом на вопрос, улыбаясь уголком рта.

– Я хочу знать.

– Гуннива. Фамилии нет. – Она пожала плечом.

– Это твое настоящее имя? – Сам не зная почему, он оттягивал момент первого прикосновения, будто оно могло что-то нарушить.

Гуннива вздохнула, подошла к столику и взяла бокал, из которого раньше пил Леопольд. Отчего-то эта деталь покоробила Жоакина.

– Мои родители мертвы, и мне нет нужды скрываться за глупыми псевдонимами вроде Фрекен Лапушка. Или Фрекен Персик. Мерзость… – Было непонятно, относится это к ее последним словам или к выпитому шампанскому.

Тут она подняла руки вверх и покрутилась перед ним на манер балерины.

– Так я вам нравлюсь, герр Мейер?

– Нравишься. – Жоакин не удержался от улыбки. Ее непосредственность заставила его расслабиться и позабыть о треволнениях прошедшего дня, о безумцах и взяточниках, о бумагах и цифрах.

– А что вам во мне нравится, герр Мейер? – кокетливо уточнила Гуннива, присаживаясь рядом.

Он уловил тонкий пряный запах ее духов, разглядел едва заметную ложбинку в глубоком вырезе платья.

– Понравилось, как ты отличалась от других девушек из «Короны». Ты совсем на них не похожа…

– Вот как… – протянула она. – А ведь вы тоже ни на кого не похожи, герр Мейер. Мне доводилось видеть властных мужчин, но в вас я не замечаю ни капли… не знаю, жадности. Будто эта самая власть вам вовсе не нужна, будто она для вас такая же работа, как для меня – развлекать и ублажать.

Ее миниатюрная ступня в черном чулке коснулась его ноги и заскользила выше, дразня и распаляя. Не видя смысла далее сдерживаться, Жоакин рывком усадил ее на колени и притянул к себе. Его напряженное, вечно враждебное лицо отражалось в зеркале глаз Гуннивы, но она не испытывала неприязни. Искренне или притворно, она желала его. Куртизанка запустила пальцы в его жесткие смоляные волосы и задержала их на висках.

– Поцелуйте меня, – умоляюще прошептала она и приникла к его губам.

***

Лицо Петрика, с самого утра ожидавшего президента у дверей кабинета, было красным, будто ему надавали пощечин. Таким подавленным и неуверенным в себе Жоакин не видел его уже давно, с самого их знакомства, когда тот показался глуповатым и восторженным человечком.

– Выкладывай. Что у тебя стряслось? – не здороваясь, спросил Жоакин, чувствуя приближение крупных проблем.

Петрик был в настолько растрепанных чувствах, что не мог начать говорить, лишь запинался и крутил запонку на рукаве. Разносясь эхом по гулкому коридору, издали послышался звонкий и недовольный голос Леопольда:

– Я просто поверить не могу! Как являться в назначенное время, так они не имеют возможности, а сейчас притащились ни свет ни заря, – негодовал он, размахивая шляпой.

Заметив стоящих в дверях Жоакина и Петрика, он коротко поприветствовал их и пояснил причину своего громкого возмущения:

– Шишки из гильдий здесь. Весы и Рыбаки. Чего им надо – непонятно, но рвутся к президенту.

Оценив ситуацию, президент без промедления открыл дверь и велел им зайти.

– Они будут здесь буквально через минуту, – добавил Леопольд.

– Петрик, в двух словах! – приказным тоном бросил Жо.

Еще раз страдальчески вздохнув, он пустился в объяснения, из которых было понятно лишь то, что на последнем заседании в Доме Весов Петрик не справился со своей новой должностью, заняв место отца. Он никогда не вникал в детали работы этой гильдии, сконцентрировавшись на заводах и фабриках, а потому показал себя несведущим выскочкой и разгневал торговцев. Теперь они желали встретиться с самим Мейером.

Речь Петрика прервал звук открывающейся двери. Все обернулись и увидели стоящего на пороге служащего Судейской коллегии, который не имел ни малейшего отношения к Комитету и его делам. Он почтительно, но сухо сообщил:

– К вам герр Госсенс и герр Баккер из Дома Весов, герр президент. – И немедленно удалился.

На его месте тут же возникли две фигуры и вошли в кабинет. Первый был коренастым стариком с густыми седыми усами и лысиной, словно натертой для блеска воском. Второй посетитель был значительно младше его, сухопарый брюнет в тонких очках со скучающим породистым лицом потомственного аристократа.

– Чем обязан? – начал было Жоакин, но его тут же прервали.

– Мало того что по вашему недомыслию казна потеряет огромную сумму на сделках с александрийцами, так вы еще и навязываете нам своих бездарных подчиненных! Это просто немыслимо! – с порога начал брызгать слюной тот, что постарше.

Жоакин не мог позволить, чтобы его отчитывали, как мальчишку, но его правление было для гильдийцев чем-то преходящим, ведь именно они на самом деле ворочали экономикой Кантабрии.

– Господа, прошу, сядьте. Любые проблемы можно решить, если подойти к ним разумно. Вы ведь разумные люди?

Всем своим видом демонстрируя превосходство и недовольство, они тем не менее заняли предложенные места.

Петрик сел поближе к Жоакину, а Леопольд отошел к своему столу, который находился в этой же комнате, поправил пенсне и вставил свежий лист в громоздкую печатную машинку.

– Первым делом давайте рассмотрим ситуацию с торговцами из Александрии, о которой вы упомянули, а затем перейдем к другим вопросам. – Президент решил повести беседу, чтобы не оказаться вновь в невыгодном положении.

– Сроки контрактов истекают, и крупные торговые компании не торопятся их обновлять, – лаконично изложил суть темноволосый торговец.

– Со всеми вашими политическими игрищами и сменой верхушки вы не удосужились заняться александрийским посольством. А они очень обидчивы, и если бы вы изучили дипломатию на должном уровне, то знали бы об этой особенности. – Старик не преминул уколоть Жоакина.

– Когда конкретно истекают сроки? – уточнил Мейер.

– Через пару месяцев, – все так же немногословно отозвался брюнет, барабаня пальцами по столу. – Но не это имеет значения. Посол отбывает на днях, его корабль стоит в порту.

– Значит, я займусь переговорами немедленно. Далее?

Лысый представитель Дома Весов все не унимался, будто поставил перед собой цель унизить деревенщину, дорвавшегося до власти.

– Мы не потерпим, чтобы Комитет указывал нам, кого принимать в свои ряды, а кого нет. Это вне зоны вашего влияния, абсолютно! Ни покойный король Иоганн, ни кто-либо другой не позволял себе нарушать многовековые традиции гильдий!

Жоакин боковым зрением заметил, как Петрик сжался от этих слов, пытаясь вовсе исчезнуть.

– Насколько мне известно, места в Доме Весов, как и в остальных, передаются по наследству, кроме высшего; глава же избирается голосованием. Герр Йохансон является прямым и единственным потомком предыдущего главы, а значит, имеет полное право присутствовать на собраниях и высказывать свое мнение. Возможно, через несколько лет он самостоятельно добьется в гильдии более высокого положения. Думаю, мы закончили. – В подтверждение своих слов Жоакин поднялся со стула.

То же самое сделали и его посетители. Проходя мимо него, старик лишь отвернулся, а второй торговец кивнул на прощание. Жо так и не узнал, кто из них Госсенс, а кто Баккер.

– Не бери в голову, – обратился он к Петрику, едва за визитерами закрылась дверь. – Ты хорош в том, что делал и делаешь. И впредь не смей в себе сомневаться, ты смог выиграть выборы – значит, сможешь и их заткнуть за пояс.

Тот благодарно посмотрел на Мейера. Видимо, его воспитали так, что он постоянно нуждался в поддержке и похвале и вряд ли сможет жить без этого.

Теперь первым делом надо было навестить посла, и чем раньше, тем лучше. Жоакин действительно не особенно разбирался в дипломатии, но готовился проявить терпение и учтивость. Пока он собирался нанести важный визит, в дверь кабинета снова постучали.

И вот перед президентом Мейером сидел член другой гильдии, Дома Рыбака, совершенно не похожий на предыдущих посетителей. Жидкая шевелюра цвета соли с перцем неровными прядями спускалась на морщинистый лоб, а кожа лица и рук была обветренной и загрубевшей, словно он сам не один год провел в открытом море. Человек, представившийся Йеном Свэном, спокойно сообщил, что рыболовецкие шхуны в этом году больше в море не выйдут.

– По какой причине? – Жоакин был совершенно сбит с толку, ведь семга была ценным продуктом экспорта.

– Мелкие айсберги, сразу и не разглядишь. Их несет на наши лодки с северо-запада, где холодное течение. Мы своих людей на смерть не пошлем. – Он встал и отряхнул куртку. – Думаю, вы понимаете, герр президент.

– И когда ситуация изменится?

– Зимой. Лед у Орхуса встанет, тогда приладим «носы» и попробуем пробиться. Больше ничего пообещать не могу, нам самим придется нелегко. – Он протянул Жоакину короткопалую шершавую ладонь и покинул кабинет президента.

Четыре стены, два незанавешенных окна, лица друзей – Жо круг за кругом обходил комнату, думая, анализируя. Кантабрия не желала укладываться в привычные ему рамки хозяйства, детали сухим горохом проскальзывали между пальцев и исчезали из виду. Он не мог контролировать гильдии, не мог контролировать море, но был обязан найти решение.

– Почему продлением контрактов не займется советник по финансам? – начал Леопольд. – Это его прямая обязанность, разве нет?

– Контракты – да, но не общение с послом. Именно этого я не сделал, – рассеянно отозвался Жоакин, не прерывая движения. – Как раз эта часть поправима, меня больше волнует рыба, которую мы не сможем им поставлять.

– Надо как-то задобрить его, возможно, подарить дорогой подарок, так принято. Пообещать золотые горы, попросить подождать. – Леопольд принялся яростно перерывать свои бумаги, будто надеясь найти там подробную инструкцию по общению с александрийцами.

– Несколько месяцев? Они на это не пойдут, – возразил Петрик. – А как только дело дойдет до новых договоров, они это нам припомнят и будут торговаться, как на базаре. Я предлагаю дать рыбакам в аренду крупные паровые судна с прочной обшивкой. Да, рейды будут дольше, но и улова за раз – больше.

Товарищи Жоакина еще продолжали спорить и приводить аргументы в пользу своих вариантов, но он уже понял, что ни один из них не спасет положения. Нужно было что-то совершенно иное, чего раньше никто не делал. Ему снова вспомнилась размеренная жизнь Ривхольма, фермы, лесопилка и непроходимая чаща за ней.

– Скажи мне, – произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь, – дорого ли обойдется казне выкупить у помещиков лесные угодья, которые они не используют?

– Не думаю, – откликнулся Леопольд. – Сейчас многие в невыгодном положении и охотно продадут часть земель.

– В таком случае я пойду к послу не с пустыми руками, – заключил президент.

***

Погода уже начала по-осеннему портиться, и сырой ветер рвал полы плаща Жоакина, когда тот шел по дощатому настилу пристани, лавируя между рыбаками и грузчиками. Леопольд едва поспевал за ним, придерживая готовую улететь шляпу.

– И чего ему в посольстве не сиделось до самого отплытия? – громко ворчал он. – Будто не терпится!

Уже виднелись нос и мачта александрийского судна, украшенного всевозможными золочеными фигурами из дерева и позеленевшей меди: русалки, дельфины, завитки виноградной лозы – среди строгих пароходов и шхун оно смотрелось как павлин в курятнике. Полустершиеся следы резьбы проглядывали даже на лопастях громадных колес по бокам, но ядовито-соленая вода изничтожила эти излишества. Часом ранее они наведались в здание посольства, но секретарь сообщил, что последние дни представитель Александрии проведет в своей каюте.

Внезапно Жо увидел знакомую плечистую фигуру – Борислав стоял среди грузчиков и что-то объяснял им, потирая озябшие руки. Мейер окликнул его, и тот вздрогнул, услышав знакомый голос.

– Я искал тебя около недели назад. Там Якоб с ног сбивается в одиночку. – Они обменялись крепким рукопожатием. – Чем занят здесь?

Борислав медлил с ответом, подбирая верные слова.

– Должников ищу. Прошел слух, что один проигравшийся дворянчик собирается смыться за границу. Вот, спрашиваю про него.

– Ловля блох. У вас что, людей для этого нет? Если нет – наймите, а ты мне для другого нужен. Пойдем. – Не вдаваясь в подробности, Жоакин зашагал дальше, уверенный, что за ним последуют.

У трапа их встретил капитан, чья курчавая борода полностью закрывала шею, и с сильным акцентом прокаркал, что они дорогие гости на его корабле и он лично сообщит послу об их прибытии, а затем проводил президента и его спутников на верхнюю палубу. Спустя несколько минут их пригласили пройти в каюту.

Покои посла почти не отличались пышностью обстановки от кабинета в «Эрмелине», но большую его часть занимала обширная постель без изголовья, усыпанная подушками и множеством пестрых покрывал. На ней, спиной к вошедшим, мирно спала обнаженная девушка с кожей цвета меда. Тишину нарушало только размеренное поскрипывание механического опахала из разлапистых страусиных перьев, которое волновало воздух под самым потолком. Мужчины застыли в дверях, сомневаясь, стоит ли им проходить дальше.

– Прошу еще минуту, – раздался звонкий голос из-за ширмы. – Господа, налейте себе вина, не стесняйтесь. Сейчас я выйду.

Едва они разместились на резных скамьях с причудливо изогнутыми спинками, перед ними возникла фигура, завернутая в белую ткань с тонким золотым кантом. Лицо этого существа могло принадлежать в равной степени как красивейшему юноше, так и девушке, но мягкие изгибы тела, обтекаемые шелком, стерли остатки сомнений – к ним вышла женщина. Ее прямые темные волосы были острижены по-мужски, но растрепаны так, что некоторые пряди почти закрывали миндалевидные зеленые глаза.

– Прошу извинить за ожидание, я искала обувь. – Она указала на босые ноги с удивительно длинными тонкими пальцами. – Как видите, не нашла.

Она говорила на их языке почти без акцента, но ее интонации казались странными: было непонятно, утверждает она или спрашивает. Жоакин в молчании разглядывал ее, и происходящее казалось ему все более абсурдным. Он ждал встречи с иностранным дипломатом, а теперь с ним говорила полуголая женщина, нетрезво улыбаясь и покачиваясь на пятках. Девица на кровати продолжала спать, но уже повернувшись на спину, а его товарищи не знали, куда девать глаза.

– Нам ведь еще не доводилось встречаться, герр президент. – Женщина в белом протянула Жоакину ладонь, другой придерживая складки ткани на груди. – Данаи из Кносса, посол Александрии.

Ошеломленный Жоакин привстал и ответил на рукопожатие, Леопольд и Борислав также встали и неловко поклонились. Явно наслаждаясь произведенным эффектом, она изящно опустилась на сиденье напротив и закинула ногу на ногу.

– Прошу вас, угощайтесь, – посол указала на столик с вином и фруктами. – У нас в стране гостеприимство в почете, а покойный король никогда не гнушался моей компании.

Уловив ее намек, Жоакин начал заготовленную речь:

– Мы пришли засвитедельствовать свое почтение от лица нового правительства и извиниться за то, что наша встреча не состоялась раньше. Нам известно, что в скором времени вы возвращаетесь на родину…

– Да, это так, – кивнула александрийка, поднося кубок с вином ко рту. – В холода здесь становится совершенно невыносимо.

– Мы искали вас в посольстве, но, очевидно, опоздали.

– Я чувствую себя гораздо лучше, когда под ногами плещется вода. Все-таки я провела здесь немало лет, и теперь мне не терпится отправиться в путь, из Северного моря в Эгейское. – Ее лицо казалось на удивление юным, но лучи крохотных морщинок у глаз указывали на истинный возраст. – Теперь, когда ситуация в Кантабрии стала стабильной, я могу навестить дом.

– Разумеется. – Жоакин откашлялся. Ему сложно было говорить с этой странной женщиной, и он не знал, как приступить к главной части переговоров. – Думаю, вам уже известно о некоей… ситуации между нашими торговыми компаниями?

– Я бы не занимала свой пост, если бы не умела получать такую информацию.

– И что вы думаете по этому поводу? – он решился спросить напрямик. – Можно ли это исправить?

– С легкостью, – ответила Данаи, сделав большой глоток. Капли пурпурного вина задержались на ее губах, и она собрала их кончиком языка. – Если бы не одна маленькая деталь. Мне доложили, что в этом году мы лишимся больших партий вашего товара, а именно даров холодного моря…

Жоакин был готов к такому повороту беседы, а потому почувствовал себя увереннее:

– У меня есть для вас деловое предложение, которое не только может покрыть все убытки, но даже принести большую прибыль обоим государствам.

– Да?..

– Во-первых, хочу представить вам нового начальника таможенной службы, Борислава Милошевича. Именно с ним впредь будут иметь дело ваши купцы. Во-вторых, я предлагаю наш лес. Для кораблей и дирижаблей. Большие партии по государственной цене, которая значительно ниже, чем у частных поставщиков.

Ее изогнутые брови взметнулись, а в глазах загорелся огонек азарта.

– Продолжайте, герр президент, – протянула Данаи из Кносса. – Я весьма, весьма заинтригована.

***

Леопольд разминал пальцы, сустав за суставом. Было видно, что он собирается с мыслями и готов поделиться ими. Жоакин тоже был расположен к беседе, но ждал, что друг выскажется первым. Крытый паромобиль подскочил на очередном камне, подкинув пассажиров над сиденьями.

– Считаешь, это действительно сработает? – спросил Леопольд.

– Ты это о Бориславе или о торговле лесом?

– Даже не знаю… Раньше государи продавали свои земли или жаловали их, а теперь ты забираешь обратно. Круг замыкается.

Жоакин раздраженно сдвинул брови.

– Не забираю, а выкупаю. Им нужны деньги, они их получают. И то согласятся не все, а только самые отчаявшиеся. Никто никого не принуждает отдавать последнее.

– И все же… я беспокоюсь об отце. Он давно не писал, я даже не знаю, в каком он сейчас положении. Он ведь далеко не молод.

– Его поместье никто не тронет, – заверил Жоакин, хоть сам изначально этого не планировал.

– И на том спасибо, – чуть более спокойно ответил Леопольд. – С тех пор как Фабиан умудрился проиграть земли своих родителей в рулетку, я постоянно думаю о наших отцах, чье место мы заняли.

Ответственный за «женский вопрос» действительно ударился во все тяжкие, едва Жо исключил его из Комитета за халатность. Хотя сам президент уже начал забывать об этом неприятном случае, для остальных членов это до сих пор было свежим потрясением.

– Дюпон всегда был легкомысленным человеком, с тобой бы такого никогда не случилось.

– Так каков наш следующий шаг? – Теперь молодой Траубендаг выглядел действительно взбодрившимся и сосредоточенным. – Я так понимаю, у этого плана много этапов и все необходимо делать быстро?

Жо понимал, что сейчас у него есть идеальная возможность попросить Леопольда об очень деликатном одолжении. Либо сейчас, либо никогда.

Когда, пять лет назад, он впервые окунулся в жизнь столицы, город поразил управляющего своим осенним многоцветьем, полностью перечеркнул его куцый мирок мелких речек и пастбищ. Чадящие трубы показались ему милее гор, уличные колонки – свежее ледяных лесных ручьев, а рев поездов и треск разномастных экипажей вытеснили из памяти блеянье овечьих отар. Ему уже казалось смешным собственное страстное желание владеть Ривхольмом. Тогда он захотел всю Кантабрию.

Первые капли дождя постучались в окно паромобиля. Летние краски меркли, день стремительно становился короче. Она уже должна быть на месте.

– Помнишь, на прошлой неделе мы навещали Якоба? Там я встретил девушку, она из «Короны». Я хочу, чтобы ты привез ее ко мне. И чтобы она больше никогда там не работала. – Он внимательно заглянул в изумленное лицо Леопольда. – Я могу на тебя положиться?

– Да, конечно, – после короткой звенящей паузы ответил тот. – Во сколько это обойдется?

– Ни во сколько. Просто скажи, что ты от меня.

***

– Да вы поглядите только, это же лучшего нашего ваятеля работа, залюбуешься! Он и в гипсе может, и в мраморе, и в полный рост! Может, сделаем? На площади поставим.

Жоакин переводил взгляд с главы Дома Зодчего на себя в виде небольшого бронзового бюста, который принес и водрузил перед ним на стол этот человек с непомерно длинными руками, тонкими и суставчатыми, похожими на лапки паука.

– Думаю, мы поговорим об этом позже. Сейчас я хотел бы вернуться к государственному заказу на постройку сети лесопилок. – Он деликатно отодвинул произведение лучшего скульптора гильдии в сторону.

– Так ведь это вообще без проблем. Есть уйма бригад, которым только свистни. Вы смету вышлите с курьером, накладную, там… и мы мигом все построим.

– Насколько быстро вы справитесь, скажем, с двумя дюжинами однотипных зданий в разных концах страны? – уточнил президент Мейер.

– До первого снега.

– Слишком медленно. – Жоакин вспомнил примитивное устройство лесопилки Траубендагов, работавшей безупречно. – Обойдемся без чудес инженерии, не в обиду Дому Мастеров. Нам нужны самые простые бытовки и навесы для инструментов. Месяц – это максимум. Вы сможете выделить больше работников?

– Заказ есть заказ. Если надо – сделаем, отчего же не сделать. Бывало и сложнее, хоть и давно: однажды при перегоне табуна пришлось за ночь строить загоны, потом разбирать и строить в другом месте из тех же досок! Все по прихоти хозяев…

Жоакин уже хотел было что-то ответить, как дверь в его выстуженный сквозняком кабинет отворилась, и вошла Гуннива, девушка из «Короны», без роду и племени, как он сам. Она была одета в скромное коричневое платье, вышитое черными лентами, и выглядела так, будто только что завершила смену на какой-нибудь типографии или швейной фабрике. Следом за ней появился Леопольд с кожаным саквояжем в руках.

– Я здесь, герр Мейер, – с улыбкой промолвила она. – Вы уже успели соскучиться?

#8. Забытые женщины

«Замок покинутых женщин» – так следовало бы называть Виндхунд. Именно так, забытых и покинутых. Будто над ним висело проклятие, или это феи рассыпали свою вредоносную пыльцу, но все, кто задерживался там надолго, сначала впадали в сонную меланхолию, а после таяли, превращаясь в тени самих себя. Как очарованные принцессы из старинных преданий – каждая в своей башне или хрустальной гробнице, спрятанной за шиповником и терном. Луизу пугала мысль о том, что и она в скором времени застынет печальной фигурой на постаменте и укроется вуалью паутины.

С того августовского утра, когда Антуан покинул дом, Агнесс переменилась. Она уже не была той блистательной принцессой, как в день, когда отец только привез Луизу в Виндхунд; теперь она ходила, точно призрак, и избегала дружеских бесед. Так обе они остались наедине, каждая со своим горем и переживаниями, отводя взгляды при встрече. Все больше и больше Агнесс напоминала Луизе ее мать, Эмилию, которую черная тоска привела к душевному расстройству. Та редко покидала свои окаменевшие покои, а если иногда и выходила под присмотром служанки или двух, то потерянно оглядывалась по сторонам и тихонько звала сыновей. Но те не отвечали.

Несмотря на все усилия, приложенные к уборке замка, вековая пыль пропитала каждую щель и наполняла воздух сухостью и оставляла горьковатый привкус во рту. Луизу поначалу развлекали старина и замысловатость переходов, залов; она видела их словно впервые и была рада заплутать, а после выйти вдруг на уже знакомый балкон, узнать направление по картине. Какое-то время Антуан был ее неуловимым спутником в ежедневных скитаниях. Но им не удалось не то что сблизиться – даже толком поговорить. Каждый раз, когда он замечал приближение Луизы, его лицо искажало отвращение с примесью страха, будто родная сестра виделась ему мерзким насекомым, выползшим на свет из темного угла.

Через какое-то время ей стало ясно, что причина такой замкнутости не в простой нелюбви к обществу, а в разъедающей его болезни. Он боялся ее, боялся слуг, избегал свою супругу. Однажды ночью Луиза проснулась и увидела над собой его лицо с ввалившимися глазами. На следующее утро Агнесс, утешая, поведала ей о том, что на самом деле случилось во время венчания. Сострадание наполнило ее душу, но брат не принимал никаких чувств. Спустя два месяца он уехал, уничтожив в своей королеве последние крохи жизнерадостности.

Начало осени обманчиво прекрасно: его краски даже ярче летних, запахи – сильнее, а солнце порой обжигает не хуже июльского. Луиза всегда с любопытством встречала сентябрь, будто каждый год он сообщал ей что-то новое. Ей было неспокойно в этих стылых комнатах, в этих древних крепостных стенах – в них не было уже и слабого намека на семейное тепло.

Сад поманил ее сусальным золотом листвы и серебром пруда. К пруду вниз по холму вела живописная тропа с природными ступенями из корней двух ив, которые склонились друг к другу и укрывали от взгляда берег. Но не одну Луизу привлекло сегодня это место – там была и Агнесс.

Стоя по пояс в воде, та пыталась дотянуться до водяных лилий, качавшихся на мелкой ряби. Платье отяжелело от воды, затрудняя движение. Наконец ей удалось одной рукой ухватиться за гибкий стебель, а другой поднести к нему садовые ножницы. Со своей добычей она побрела к берегу, еле переставляя ноги. Замерев на месте, Луиза с тревогой наблюдала за ней, боясь спугнуть малейшим шорохом или вздохом, – Агнесс могла поскользнуться или запутаться ногой в прибрежных водорослях.

Агнесс ступила на сухую траву, бережно опустила цветок на расстеленную шаль рядом с альбомом в ветхом переплете и принялась распускать шнуровку на корсаже. Луиза тихо окликнула ее по имени, и та, вскинув голову, встретилась с ней взглядом.

– Сперва я думала, что смогу дотянуться, не замочив юбок, но мне не удалось, – Обычно отстраненное лицо молодой королевы выражало легкую досаду, пока она выпутывалась из одежды. – Теперь буду долго сохнуть. Подойди, присядем, солнце еще так нежно в эти дни.

– Зачем тебе понадобились эти лилии?

– Я нашла занятнейший альбом, «Азбука цветов», это гербарий твоей матери. Смотри, вот ее подпись – «Э. Виндхунд» и виньетка, а чуть ниже – «любезному Фердинанду». К каждому цветку приписано толкование, чтобы с помощью тайных знаков общаться с любимыми. И только лилии здесь нет, одно лишь романтическое описание – «означает бушующие чувства в душе дарящего».

Даже в годы, когда мать была в ясном рассудке, Луиза не могла припомнить хоть раз, чтобы та занималась цветами. Видимо, этот альбом она заполняла до рождения дочери.

– Оказывается, она была так пылко в него влюблена… в каком возрасте герцогиня вышла замуж за твоего отца?

– Думаю, ей было не больше семнадцати. – Луиза попыталась припомнить историю своей семьи, но ей было известно немногое. Даже этот самодельный альбом говорил больше, чем все визиты к матери.

– Вот как… Мне было девять, когда я узнала Антуана. Он казался таким взрослым и самостоятельным, хоть мать и сильно его опекала. – Агнесс раскрыла альбом на первой странице, на которой был распростерт желтый цветок с острыми клиновидными лепестками. – Это безвременник. Здесь сказано, что он символизирует жизненную силу и юность, но его корни – источник сильного снотворного и даже яда… Мы были помолвлены почти с моего рождения, и поначалу отец смотрел на наш будущий брак благосклонно. Но со временем стал замечать в Антуане некоторые… странности. Вот, взгляни, какой утонченный цветок лаванды. Даже спустя столько лет она хранит свой аромат.

Луиза склонились над гербарием и действительно почувствовала едва уловимый запах.

– Странно, что такое стойкое растение означает в букете сомнения… – задумчиво продолжала Агнесс. – Мы еще продолжали видеться, при дворе и в Виндхунде редким летом. Ты, может, и не помнишь… Он становился все более замкнутым, хоть я тянулась к нему всей душой… Гладиолус как бы говорит «дай мне шанс, мои чувства искренни»… – Она перелистывала страницы одну за другой. – В конце концов отец сообщил герцогу о расторжении помолвки, когда до свадьбы оставалось около года. Нарцисс помогает смириться, пережить несчастную любовь. Знать бы об этом тогда… а после все изменилось. – Она застыла, устремив невидящий взгляд на темно-изумрудные сосны, стеной ограждавшие сад.

– А что это за цветок? – спросила Луиза в попытке отвлечь ее от скорбных мыслей. – Он будто состоит из двух.

– Это аквилегия, орлиный цвет, – оживилась Агнесс, вновь обращаясь к альбому. – Его описание, пожалуй, самое сумбурное и противоречивое. Послушай: «В руках его держала Фрейя, но также он значит и измену; в старину называли его туфельками эльфов, а семена его вытравляли у женщин плод; из корня его варят любовный напиток, кладут его под матрас куртизанки; аквилегия растет у склепов и открывает двери в мир мертвых, к тому же умаляет скорбь». У твоей матери очень красивый почерк.

Луиза коснулась ломких разномастных лепестков. В центре был обыкновенный белый лютик, но острыми пиками его ограждали от мира еще пять лепестков.

Говорят, матери девочкам ближе всего. Агнесс своей матери не знала – как и сама Луиза.

***

В пять часов пополудни, когда Эмилия Виндхунд обыкновенно пробуждалась от дневного сна, Луиза вновь оказалась в ее комнате. Несмотря на годы, проведенные порознь, и на то, что она смирилась со своим мнимым сиротством, какая-то часть в ней стремилась найти с матерью нечто общее. Близость, нежность, хотя бы узнавание… Хоть на миг.

Но герцогиня жила в своих снах, в тех временах, когда была молодой матерью лишь троих детей, трех очаровательных мальчиков. Первенец и любимец Антуан все еще был для нее шестилетним сорванцом, любящим бойкие игры и сказки о рыцарях, на которых мечтал быть похожим. Средний сын, Вендель, замер в возрасте лет четырех, а Клемент еще не начал ходить. Дочери для нее не существовало, а потому Эмилия принимала Луизу то за горничную, то за гувернантку, то за няню.

Поначалу дочь пыталась пробиться сквозь скорлупу матери, рассказать ей о себе, о тех немногих моментах, что сама могла вспомнить. Но герцогиня, услышав ее речи, лишь затихала на время, а через минуту снова осведомлялась, не капризничал ли Вендель за обедом. Спустя несколько недель Луиза оставила свои попытки и привыкла играть за день по нескольку второстепенных ролей в жизни больной одинокой женщины, которой стала ее мать. Оставалось лишь гадать, какая боль заставила ее постепенно уйти из этой жизни в страну воспоминаний.

Сегодня Луизе была уготована роль личной горничной и конфидентки – пожалуй, самая близкая к тому, чтобы называться приятной. В глазах герцогини они были ровесницами, а потому та охотно болтала, пока дочь расчесывала ее длинные темные волосы, пронизанные седыми нитями.

– Сегодня из столицы прибывает герцог! Я должна напомнить ему, кто прекраснейшая женщина Кантабрии. – Эмилия мечтательно поглядывала в окно, будто надеясь среди облаков разглядеть приближающийся экипаж супруга. – Ведь в Хёстенбурге столько знатных красавиц.

Фердинанд Спегельраф действительно был сейчас не в замке. Время от времени он исчезал, а потом внезапно возвращался. Луиза не могла взять в толк, зачем он отыскал ее спустя столько лет и привез в Виндхунд, ведь сказанные между ними с того дня слова можно было пересчитать по пальцам рук. Он занимал второй этаж восточного крыла, где находилась и библиотека. Луиза с детства опасалась отца, хладнокровного и равнодушного, а потому старалась не попадаться ему на глаза. Слуги же одинаково избегали и его, и остальных членов семьи Спегельраф, несмотря на попытки Луизы общаться на равных. Будто получили приказ, суровый и однозначный.

На самом деле за все дни, что она здесь провела, отец еще ни разу не навестил герцогиню. Но кто осмелится разрушить ее наивные фантазии?

– Вы их затмите, едва он вас увидит, – заверила ее Луиза, укладывая пряди в старомодную прическу со взбитыми локонами по бокам и закалывая их черепаховым гребнем на затылке.

– Благодарю, моя милая… но все же сегодня мне бы хотелось добавить к своему наряду что-нибудь необычное, изящное. Кокетливое, но ни в коем случае не вульгарное…

Луизе вспомнился гербарий.

– Может быть, украсить прическу живыми цветами? Они еще есть в саду. Пурпурный георгин прекрасно оттенит ваши волосы.

– О нет… нет-нет… цветы – они такие хрупкие и быстро вянут. Пустые создания, – внезапно прошипела она.

Лу отшатнулась: она впервые увидела на лице матери какой-то намек на злость. Спустя мгновение та вновь была безмятежна.

– Принесите мне ту бабочку из серебра и органзы, что в шкатулке. Да, эту. Ее будет довольно. Теперь идите, я хочу побыть одна.

Уже в дверях Луиза обернулась и увидела, как герцогиня беззвучно что-то шепчет, вздрагивая подбородком, сплетая и расплетая красноватые обкусанные пальцы.

***

Осень скинула наконец свою любезную личину, и воцарился октябрь, мрачный предвестник схождения земли в царство холода. Не осталось ни цветов, ни зелени. Серый остов плюща сняли с беседки, зная, что он вырастет вновь, упорный и жизнелюбивый. Погода уже не располагала к прогулкам, и камин в большом зале пылал, не угасая ни на час.

Девушки сидели в полукруге его света: Луиза – на ковре, чтобы лучше видеть свою вышивку, а Агнесс зябко поджала ноги на софе, рассеянно листая книгу о птицах Олона.

– А были ли там птицы? – вдруг спросила Агнесс тишину, в которой мерно потрескивали искры.

– Там?.. В саду? – удивилась Луиза, оторвавшись от своего занятия.

– Нет, не в саду. На ярмарке Олона, помнишь? Я не смогла тогда поехать и отправила вас с Гуннивой. Ты видела там птиц?

– Возможно, да, но я уже не помню. Хотя висели клетки. – Девушка, точно извиняясь, улыбнулась. – Боюсь, мне нечего прибавить к тому рассказу.

– Жаль… – Агнесс, ежась, потянула на себя плед. – А завтра годовщина.

Не было нужды объяснять Луизе, что это была за дата, разделившая жизнь принцессы на «до» и «после». Бунт, пожар, убийство, бегство – почти все то же пережила и она, но никогда бы не решилась рассказать подруге, что видела, слышала, как убивали ее отца. Была в шаге от него, когда грудина треснула под натиском штыка, когда король испустил последний хрип. Это было бы слишком жестоко.

Агнесс, напротив, была расположена к воспоминаниям. Или, вернее сказать, созрела для того, чтобы с кем-нибудь их разделить. Она легла на бок, по-детски подсунув кулак под щеку, и уставилась на огонь.

– В ту ночь, в ту ужасную ночь я не спала, писала к Антуану. Едва отец сказал мне, что свадьбы не будет, я боялась, что связь с ним оборвется, и отсылала по два письма в неделю. Он отвечал одним на оба. Я втайне злилась на отца, кляла судьбу, будто это было самой страшной трагедией в жизни. Днем была весела. Знаешь, принцесс учат хорошо скрывать чувства – им не место при дворе. – Агнесс продолжала смотреть на пламя, не моргая. В полумраке ее грозовые глаза казались почти черными. – Сперва я услышала выстрелы. Потом почувствовала запах дыма. Подумала, что случайно запустили праздничный салют, и подошла к окну. А там… пожар. И крики. И люди, люди бегут… и падают. – Она умолкла и быстро вытерла две влажные полоски на щеках тыльной стороной ладони.

– Как тебе удалось спастись? – Луиза задала вопрос, давно ее терзавший.

– Меня спас судья Спегельраф. Я бросилась было искать отца, но тут из потайной двери за зеркалом вышел он в сопровождении двух вооруженных людей. Он велел мне следовать за ним. Я не хотела этого делать, ведь папа мог прийти за мной в любой момент. – Агнесс уткнулась лицом в расшитую цветным льном подушку, ее слова зазвучали придушенно и глухо. – Но герцог был непреклонен. Сколько мы блуждали по застенкам – я не помню… тогда мне казалось, что вечность. Через перегородки слышно было, как бунтовщики все вокруг громили, бранились и хохотали. Как жалобно визжали женщины… я потеряла собаку. – Она коротко всхлипнула.

Луиза подошла к ней и села рядом. Как утешают принцесс? Явно не так же, как швей. Но все же она протянула руку и осторожно положила ей на спину. Агнесс продолжила, не переставая плакать:

– Дворец сгорел дотла, отца убили… Об этом я узнала лишь с утра, когда меня тайно привезли в резиденцию судьи, где я провела следующие четыре года, не выходя на улицу. Нам с Антуаном говорили, что там опасно… Особенно когда от каналов поднимался туман. Как странно: тогда мне казалось, что слезы кончились… Кончатся ли они когда-нибудь?..

Голос Агнесс становился тише, пока не смолк вовсе. Она уснула, точно маленькая девочка, лишившись от плача всех сил. Луиза укрыла ее, встала и подошла к камину, над которым висел портрет ее родителей. Статный молодой герцог, образчик элегантности, с ним рядом – нежная, юная Эмилия, лет на десять младше мужа.

«Что за человек станет спасать королевну, бросив собственную дочь среди огня, убийств и солдатни? Мой отец…» – с горечью подумала Луиза, разглядывая благородное чело Фердинанда Спегельрафа.

***

Сонная одурь на время слетела с замка, когда в начале ноября из столицы приехал редкий гость – младший сын, Клемент. Луизе не удалось застать момент его прибытия, но ей было любопытно взглянуть на брата.

Обыскав все этажи и коридоры, она заметила его в одной из галерей в компании отца и еще одного человека. Луиза остановилась, не желая приближаться и привлекать к себе внимания.

Клемент был всего на два года старше, но чернильно-фиолетовая форма делала его солиднее, чем он выглядел бы в повседневной одежде. В то время как Антуан был карикатурой на отца, этот Спегельраф был темноволос, как мать и Вендель. Только Луиза выбивалась из общих наследственных черт своей луковичной рыжиной, заметной лишь на солнце.

До нее долетали краткие обрывки их беседы: любопытство пересилило страх, и она осталась на своем месте. Но единственное, что Луизе удалось услышать, так это что брат приехал лишь на сутки, а после ему нужно возвращаться на службу. И что третьего человека зовут Юстас Андерсен. Приглядевшись, она узнала молчаливого помощника отца, который был с ним тогда в общежитии. Через несколько минут Клемент покинул их, сказав, что навестит матушку. Все же он был привязан к матери больше, чем Луиза. И знал ее дольше.

Как только он скрылся из виду, граф и Юстас продолжили свой разговор, не догадываясь, что кто-то их слышит.

– Его послушать, так этого деревенского болвана скоро будут носить на руках, – проскрежетал судья, будто каждый звук царапал ему глотку и заставлял брезгливо кривиться.

– Еще неизвестно, чем обернутся эти его новшества и сделки, – заметил Юстас.

– Но пока они приносят баснословные прибыли. В любом случае нужно сменить тактику. Что тебе удалось выяснить о Луизе? – все так же раздраженно расспрашивал судья.

Девушка замерла: говорили о ней. Дежавю кольнуло висок, но она была слишком напряжена, чтобы вспоминать, какой момент был схож с этим. К ее ужасу, Юстасу было что на это ответить.

– Вы были правы, она работала на Комитет. В отделе Йохансона, разрабатывала пропагандистские материалы. И даже имела там определенный вес: не без участия вашей дочери из Комитета был исключен Фабиан Дюпон, один из верхушки.

– Верхушка у вас понятие относительное, – отрезал герцог и замолчал.

Не говоря ни слова, они простояли несколько минут. Юстас, казалось, не шевелил и бровью, вытянувшись, как гвардеец на посту.

– В таком случае, – наконец произнес Фердинанд, будто придя к какому-то выводу, – оставим Клемента и дальше присматривать за Антуаном, с этим он справляется. Ты возвращаешься в столицу вместе с ним. Я же прибуду через два дня. С дочерью.

Они разошлись в противоположные стороны, а Луиза тихонько скрылась за одной из дверей в коридоре, чтобы не быть замеченной отцом. Ей было дурно. Какая низость! Она нужна отцу, чтобы шпионить. Сердце от страха трепыхалось в грудной клетке, не давая вздохнуть.

Спустя некоторое время она вышла и побрела по коридору, не зная, где еще укрыться от тягостных мыслей. Ноги принесли ее на балкон, выходивший во внутренний двор замка. День был окутан разреженным туманом, зато безветрие позволяло немного постоять, остужая голову. Она смотрела на старинный колодец в центре небольшой площади внизу, давно уже высохший и накрытый досками, чтобы туда никто не свалился в потемках. Например, ребенок.

– Вы ведь… Луиза, верно?

Она обернулась и увидела Клемента. Вблизи было видно, что у него приятная внешность и застенчивая улыбка матери. Ее мягкий подбородок и карие глаза. Возможно, графиня помнила и любила бы дочь, если бы та хоть чуть-чуть на нее походила? Брат прижимал к груди фуражку такого же цвета, что и его форма, на плече которой был нашит знак отличия, но Луиза в них не разбиралась.

– Здравствуйте… Клемент, – начала было она, но не знала, о чем говорить.

Пауза готова была затянуться, но он нашелся с темой для беседы.

– Вам, скорей всего, как и отцу, интересна судьба Антуана?

Луизе не оставалось ничего иного, как кивнуть. Это не похоже на разговор с родственником, но пора было перестать надеяться сблизиться хоть с кем-нибудь из них. Ее принимала только Агнесс, и этого достаточно.

– Спешу вас заверить, он в полном порядке. Отцу свойственно приписывать новому правительству жестокости, которых они не совершали. Антуана никто не тронул, его даже объявили неприкосновенным для полиции. Так что брат живет в своем доме и проводит собрания сторонников монархии в ратуше. Но их столь мало, что президент Мейер этому не препятствует. Он за свободу выбора. – В тоне Клемента было неподдельное уважение, почти восхищение.

– Значит, у него все хорошо? – Похоже, Луиза утратила все навыки светской беседы, и фраза прозвучала натянуто.

– Совершенно точно. В конце концов, я всегда рядом, чтобы в крайнем случае увезти его домой.

И вновь молчание. Она уже замерзла, но разговор не был окончен, и она осталась стоять.

– Как грубо с моей стороны, – снова заговорил Клемент. – Впервые за много лет увидеть сестру – и не спросить, как она жила все это время совсем одна. – Его новое выражение лица можно было назвать «вежливое участие».

Что могла Луиза рассказать этому человеку, чужому взрослому мужчине? Как четыре года жила почти впроголодь? Как работала на швейной фабрике, едва смогла найти место? Как ее использовал и бросил подлец с красивым профилем? Уж лучше не говорить ничего.

***

– Знаешь, я закончила «Азбуку цветов», тот альбом, – обратилась к Луизе Агнесс, когда они грели руки у огня после короткой прогулки: из окна сад смотрелся гостеприимнее, чем оказался на деле. – Пришлось потрудиться над лилией, но и она заняла свое место.

– Это замечательно, – отозвалась Луиза. Кровь ускорила свой бег по пальцам и наполнила их мелкими, но приятными иголочками. – Думаю, нужно будет показать его герцогине. Может, это ее порадует…

Агнесс рассеянно кивнула, но было видно, что ее волнует вовсе не гербарий. Обводя ногтем узоры на ковре, она вернулась к главной теме всех их разговоров:

– Мне стало немного спокойнее после визита Клемента. Он привез с собой столичное оживление и добрые вести. Так радостно слышать, что с Антуаном все в порядке. Признаться, чего я только не успела вообразить, пока ждала хоть каких-нибудь новостей.

Клемент отбыл на следующее утро, и с тех пор Луизу не покидало напряжение. Она не могла вытеснить мысли о пугающих словах отца: «через два дня», а значит, уже завтра. Когда он собирается сообщить ей об этом? Или же он передумал? Может ли она отказаться? Фердинанду Спегельрафу никто и никогда не перечил.

В этот момент она заметила, что подруга смотрит куда-то поверх ее плеча, и обернулась. Герцог, словно почувствовав ее тревожные мысли, спускался в зал по каменной лестнице, гасившей звук его шагов в мягких туфлях. Девушки почтительно встали в его присутствии.

– Завтра мы отправляемся обратно в Хёстенбург, – обратился он к дочери, игнорируя присутствие Агнесс. – Через час жду тебя в кабинете, нам нужно поговорить перед отъездом.

Не ожидая ответа, он проследовал дальше и вскоре скрылся за дверями зала. Спустя несколько мгновений Луиза осознала, что не удосужилась изобразить даже малейшее удивление от новости, и это было заметно. Агнесс обескураженно смотрела на нее исподлобья.

– Ты знала?.. А почему я не могу отправиться с вами? Может, мне следует поговорить с герцогом? Ведь если Антуану ничего не угрожает…

– Нет, – неожиданно резко оборвала ее Луиза. – Все вовсе не так. У отца другие планы, и они мне далеко не приятны. Тебе безопаснее остаться здесь.

– Возможно, ты права, – севшим голосом отозвалась Агнесс после короткого молчания. – Но я надеюсь, что ты будешь мне писать и будешь честна в своих письмах. И сообщишь, когда я смогу приехать.

– Я буду писать. Дважды в неделю. – Луиза слегка улыбнулась в ответ, чтобы подбодрить ее.

– В таком случае вот, возьми на добрую память… – Агнесс взяла потрепанный альбом со стола и, еще раз взглянув на тканую обложку, протянула его подруге.

Гербарий похрустывал каждой страницей и рисовой бумагой, отделявшей цветы друг от друга. Обняв Агнесс, Луиза подумала, что, перед тем как покинуть дом, она должна попрощаться с еще одним человеком.

***

«Э. Виндхунд» – так гласила надпись красными чернилами на внутренней стороне обложки. Каллиграфический почерк с множеством витиеватых украшений, почерк юной, романтичной девушки. Она до сих пор любит отца и, возможно, если взглянет на принадлежавший ей альбом, сможет вспомнить еще что-то светлое, что было в ее жизни.

Луиза постучала в дверь комнаты герцогини. Ей позволили войти. Мать раскладывала пасьянс по правилам, понятным только ей, но ее забавляло это занятие.

– Входите, душенька… Вы, должно быть, привезли образцы тканей для детской, что я заказывала? – Король листьев занял место наискось от валета желудей. Бубновая дама оказалась под шутом.

– Не совсем, – отозвалась Луиза. – Взгляните вот на это. Мне кажется, он ваш. – И она протянула матери гербарий, раскрытый на развороте нарцисса и водяной лилии.

Эмилия подняла тяжелые веки и бросила мимолетный взгляд на альбом в руках дочери. Равнодушие стекло с ее лица, как растаявший воск, и сменилось страхом. Рот женщины растянулся до предела в беззвучном вопле, она вскочила, опрокинув стул, и попятилась, словно от призрака.

– Тебя нет, тебя нет!.. Тебя не может быть! – не своим, хриплым голосом воскликнула герцогиня.

– Мама, я здесь, я существую… – Луиза не могла сдержать слез, глядя на бедное создание. Она хотела броситься к матери, обнять ее и умолять признать дочь, но тут безумная заговорила вновь.

– Я видела, как ты захлебнулась… я видела твое лицо под ряской! О Эрнеста, я лишь смотрела… лишь смотрела… и никого не позвала… Прости!.. – Она опустилась на колени и поползла к девушке, путаясь в платье, в мольбе протягивая руки. – Сестра, прости… – Эмилия упала ничком и закричала, как умирающий зверь, вцепившись себе в лицо.

На ее вопли тут же сбежались служанки. Подхватив герцогиню под руки, они поволокли больную к кровати. Одна из женщин достала из-под матраса кожаные ремни, откупорила бутылочку темного стекла. Словно из ниоткуда возник стеклянный шприц.

Не в силах смотреть на это, Луиза бросилась вон из комнаты. Забытая «Азбука цветов» осталась лежать на ковре. Слова нестерпимо грохотали в ее ушах: «Эрнеста, сестра…» Мертвая сестра матери. Луиза все бежала, подгоняемая страшной тайной, что дышала ей в спину.

Портрет. Еще один, почти скрытый за драпировкой от посторонних глаз. Но ей нужно было его увидеть.

Две девочки в забытом ныне розарии. Одной лет десять, изящная брюнетка. Вторая старше, уже подросток, с улыбкой хитрой и игривой.

И с медным блеском в русых волосах.

***

Еще недавно в среде рабочих говорили: «Поезд – блажь для богатых, что вечно торопятся». Путешествия по железной дороге уже перестали быть роскошью, но герцог был богат, и он спешил. А дочь – лишь инструмент, что нужно заставить петь. Поэтому он взял ее с собой. Что он сделает, если она выдаст фальшивую ноту? Откажется играть? Сломает, выкинет… Не все ли ей равно?

Вагон-ресторан переливался хрусталем и влажно сиял лакированной древесиной, размеренно покачиваясь. Покачивалось и вино в бокале перед Луизой. Оно не привлекало ее, как и искусно приготовленное кушанье на серебряной тарелке. Сгущалась тьма, но за окном еще видны были поля, перелески, покосившиеся заборы ферм. Только далекие горы казались неподвижными, как сама земная твердь. Фердинанд Спегельраф методично кромсал ножом и вилкой непрожаренное мясо.

– Я думал, ты будешь рада вернуться к работе, – заговорил он, промокнув тонкие губы салфеткой. – Ведь так?

– Да, отец.

Ей не хотелось продолжать этот официозный разговор, повтор всего, что было сказано между ними в замке. Но герцог хотел быть уверенным, что она его услышала и будет послушна.

– Жить можешь в гостинице, так уместнее. Но раз в неделю будешь приходить ко мне в резиденцию. Это ясно?

– Да, отец…

Как еще отвечать такому властному человеку? Как выбраться из силков его воли? Она была свободнее, пока звалась безродной сиротой.

Судья был доволен. В его планы входило вернуть Лизу Вебер в Комитет и, посредством подкупа и интриг, продвинуть ее как можно ближе к верхушке. Он кивнул и вернулся к своему ужину, а Луиза – к созерцанию пейзажа. Локомотив выпустил пар вместе с пронзительным гудком, разнесшимся по всей округе; из редкой рощицы выскочил перепуганный олень и понесся по тусклому лугу. Это напомнило ей… что-то из далекого прошлого. Что-то забытое, запретное, пахнущее конским потом и собственным испугом. Короткая занавеска задела лицо девушки, приникшей к холодному стеклу.

И тут перед ее глазами рассеялся вагон, отец, элегантные дамы и господа за соседними столиками. Ничего этого не стало. Она видела совсем другую картину: одинокий ребенок в большом дворце, тихий уголок ее личного мира, зловещий разговор, прекрасно слышный за портьерой.

Заговор! Страшный, убийственный умысел…

Тогда она ничего не поняла, но все, что последовало за тем разговором: крах Линдбергов, страна в руинах, разгром и преступления, – все это дело рук ее отца!

Поэтому он оказался в нужный момент в комнате Агнесс, поэтому он так отчаянно пытался сделать сына королем. Поэтому она сама изначально не играла в этом плане никакой роли – бесполезная младшая дочь, годная лишь на то, чтобы выгодно выдать замуж.

Но страна изменилась, и герцог оказался не у дел. Теперь Луиза нужна ему, она его последний шанс. Вот кто здесь настоящий безумец! Не брат, запуганный внешним миром, не мать, раздавленная собственной виной. Он – человек, которому власть всего важней, одержимый и безразличный к людям. Он – чудовище, готовое на все.

– Ты ничего не ешь.

Луиза моргнула и очнулась. Они по-прежнему сидели за столиком в вагоне-ресторане, и отец пристально смотрел прямо на нее. А в руке у Луизы был зажат затупленный столовый нож. Когда девушка наконец положила его рядом с тарелкой, на ладони остался отпечаток узора с его ручки.

– Мне не хочется, – слабым голосом ответила она.

– Ты выглядишь больной. – Даже такое простое замечание звучало как обвинение.

– Я отойду ненадолго…

– Мы будем на месте через два часа. Соизволь привести себя в порядок.

На дрожащих ногах Луиза вышла из-за столика и покинула вагон. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого человека.

Зеркала дамской комнаты окружили ее – напуганные Луизы были со всех сторон. Она умылась, но лицо продолжало гореть. Через два часа мышеловка захлопнется, и она навечно останется марионеткой в руках судьи: тот будет знать о каждом ее шаге.

В эту минуту поезд начал замедлять ход, сначала почти незаметно. Наконец он остановился на безвестной промежуточной станции, не доезжая до столицы. Луиза вышла и осторожно посмотрела в оконце. Поздней осенью рано темнеет, но освещенный желтыми бензиновыми фонарями полустанок был хорошо виден. Мимо Лу протолкнулся кто-то из персонала поезда, распахнул дверь и нырнул в морозную мглу.

Уже не задумываясь, она шагнула следом, не чуя под ногами высоты. На долю секунды Луизу охватило чувство падения, точно с утеса в бушующее море.

***

Луизу колотил мелкий озноб: платье из дорогой, но тонкой шерсти почти не согревало, как и отсыревший брезентовый чехол вроде тех, что она шила на фабрике. Если бы у нее было больше времени на раздумья, она бы захватила что-нибудь из теплых вещей в купе, но остановка поезда могла длиться и десять минут, и всего одну, поэтому она действовала быстро. И неосмотрительно.

Костлявая лошадка мелко трусила по размытой осенними дождями колее, ее седой как лунь хозяин полудремал, сгорбившись на облучке. Самокрутка прилипла к отвисшей старческой губе и тихо тлела, не падая.

Телега ехала в Хёстенбург.

Когда Луиза только покинула поезд, мужчина с багровым распухшим носом, восседавший в кассе, сурово сообщил, что ни дилижансов, ни поездов до утра не будет, и Луизе пришлось заночевать, скрючившись на скамейке в здании станции. За пару монет удалось купить стакан обжигающего черного чая; голода она пока не чувствовала.

Наутро небольшая площадь оживилась, и ее заполнили десятки рабочих из местных. Грузчики стаскивали коробки и мешки к краю платформы в ожидании очередного поезда. Пока Луиза осматривалась, с ней столкнулся потрепанного вида парень с большим мешком на плече. Он буркнул что-то вроде «осторожней» и зашагал дальше. Когда подъехал омнибус до Вайсбурга, Луиза потянулась было за деньгами, но на месте ее замшевой поясной сумочки остались только два обрезанных шнурка. Луиза так и не привыкла к украшениям и не имела при себе даже простенького колечка, чтобы заплатить.

Ей хотелось бы навсегда стереть из памяти те часы, пока она безуспешно упрашивала подъезжавшие экипажи сжалиться над ней и довезти до какого-нибудь крупного города или хотя бы деревушки. Извозчики смеялись, а кондукторы в открытую предлагали разные гнусности в обмен на услугу. Она уже успела отчаяться, когда наткнулась на повозку одного старика, который отправлялся в столицу. Тот заметил плачевное состояние девушки в приличной, но не по погоде одежде и согласился помочь.

И вот Луиза катила по разбитой дороге в город, куда не собиралась возвращаться из страха быть найденной отцом. Но только там у нее был шанс отыскать знакомых и заработать немного денег, чтобы позднее скрыться где-нибудь еще.

Луиза чувствовала, что заболевает: слабость размягчила ее руки и ноги, а боль от жара уже захватила голову в тиски. Чем скорее она найдет убежище, тем лучше.

***

Вот вдали показались заводские трубы и порт Хёстенбурга, становясь все реальней. Старик высадил ее на окраине, пожелал удачи и попрощался. Добрые люди еще остались в этом мире, приятно было осознавать Луизе.

Город все так же оставался для нее лабиринтом всего с несколькими знакомыми островками. В Комитет возвращаться нельзя. На фабрике нет мест. Оставалось только общежитие, где она могла попросить помощи у Хелены и других соседок. Время от времени переспрашивая у прохожих дорогу, она побрела к рабочему кварталу.

Несколько раз Луиза заходила в булочные и другие лавочки, обещающие тепло, но ее гнали оттуда, принимая, видимо, за воровку.

Иногда ей казалось, что она вышла на знакомую улицу и вот-вот доберется до места, но потом понимала, что ошиблась. Город сжимался вокруг, нависая над ней мрачными фронтонами, фонарями и обнаженными деревьями. Кружилась голова, а с ней – надписи на витринах и булыжники мостовой под ногами.

В конце концов Луиза обнаружила себя в тупике, где стены покрывали подмороженный мох и грязные ругательства. Общежитие должно было находиться совсем близко, но она не могла найти дорогу среди однообразных узких улиц. Луиза в изнеможении прислонилась спиной к холодным кирпичам, пытаясь собраться с силами, чтобы идти дальше. Прикрыла глаза, всего на секунду.

– О, дорогая! Да ты вся дрожишь…

Луиза вынырнула из своего забытья и увидела женщину, замотанную в бурый пушистый платок.

– Идем со мной, идем! Тут поблизости есть место, там тепло. И там раздают хлеб… такой сладкий, ты никогда такого не пробовала… Пойдем.

Когда Луизе удалось рассмотреть лицо доброй горожанки, она вскрикнула и попыталась, цепляясь за стену, забиться в дальний угол, где только что пробежала упитанная крыса.

– Ну что же ты, глупая? Там о тебе позаботятся… – настаивала женщина.

С глазами незнакомки творилось что-то жуткое: зрачок был неестественно расширен, а белки заливала кровь. Яркая, как в открытой ране.

Женщина приближалась, улыбаясь во весь рот.

– Не бойся…

На покрытый испариной лоб Луизы опустились, уколов, две первые снежинки этой осени. Она запрокинула голову и увидела, как белые строчки прошивают клочковатый низкий небосклон. Тут небо принялось, вращаясь, медленно удаляться от нее, становясь все выше, и свет померк.

#9. Свет и дым

В неизвестной дали, высоко под потолком, тускло поблескивал ряд медных софитов.

Мокрая тряпка дохлой рыбиной шлепнулась со лба Луизы на пол. Тяжелый красный плюш, отрез без конца и края, укрывал ее до самой шеи, а под спиной была не постель, а доски, застланные чем-то тонким.

Луиза приподнялась на локтях и осмотрелась. С двух сторон располагались полузанавешенные ниши, а за ними скрывались темные проходы, ведущие куда-то вглубь. С третьей стороны – высокая стена, затянутая черной тканью, местами свисающей лохмотьями. Из дыр выглядывали металлический каркас и непроглядный мрак. Вокруг простирался пол из гладких досок, обрывавшийся в десяти шагах от ее странного ложа. За его краем теснились развороченные ряды сидений, кривые и щербатые, как улыбка бродяги.

Она была на сцене. А покрывалом ей служил занавес.

– И вот узрите: она восстала из мертвых! Это ли не чудо? Гениально сыграно, зал аплодирует. – Из ниоткуда послышались голос и несколько хлопков.

– Кто вы такой? – Из горла Луизы вырвался лишь тонкий писк. Она откашлялась. – Где вы?..

– Разумеется, актеры не видят тех, кто наблюдает из партера, – произнес некто.

Послышался надрывный скрип ржавых пружин, шаги и перестук ступеней. Сбоку на сцену вышел молодой мужчина в зеленой рубашке, черном котелке набекрень и куртке из дубленой кожи. Его пепельные волосы были такими короткими, что топорщились иголочками и не скрывали угловатой формы черепа. Нос, глаза, рот – каждая его черта была крупной и выразительной, но далеко не красивой. Он приблизился, но не настолько, чтобы напугать девушку, и сел на корточки, пристально ее разглядывая.

– С добрым утром, фрекен. Больше не собираешься в Хель? – спросил незнакомец и по-птичьи склонил голову на бок.

– А-а-а… а где та женщина, что привела меня сюда? – Луиза все еще не понимала, как здесь очутилась.

– Если ты про ту особу, что загнала тебя в угол своими улыбочками, то ее здесь нет. И никогда не будет. – Он слегка нахмурился. – Тебя, фрекен, принес сюда я. Пришлось, конечно, потрудиться, ведь та ворона каркала изрядно, да и ты будешь потяжелее ощипанной курицы. Но, думаю, тебе стоит сказать мне вежливое «спасибо».

– Простите… и спасибо. Я заблудилась и…

– Не надо объяснять. – Он встал и пафосно развел руками. – Так или иначе, ты сейчас в моем королевстве, в моем Крысином театре.

– Почему Крысином?

– Актеры почти все разбежались, а из зрителей одни грызуны. Но все же наша беседа становится совсем неприличной.

Луизе оставалось только молча смотреть на этого чудака и ждать, пока он объяснит свои слова.

– Мы не знакомы, – лаконично завершил он мысль.

– Я… э-э-э… я…

– Понятно, ты еще не определилась со сценическим псевдонимом. Но это поправимо. А мое имя – Олле. Олле Миннезингер.

– Красиво. Как будто старинный певец. Или это псевдоним? – запуталась она.

– В конечном счете это несущественно. Важно лишь то, как сам себя называешь. Ну что, ты готова представиться? – снова спросил Олле после короткой паузы. – Я же не могу звать тебя все время «ты». Это грубо, а я не грублю девушкам.

– Лу… Луковка, – выпалила Луиза прозвище из детства, внезапно всплывшее в памяти.

Он несколько раз обошел девушку кругом, будто примеряя на нее это имя. Наконец кивнул и широко улыбнулся. В его рту блеснул серебряный зуб.

– Соглашусь, тебе подходит. В этом есть и намек на внешность, и легкое кокетство, и тайная драма. Идеально! Чайке тоже должно понравиться.

– Что за Чайка?

– Она здесь живет. Скоро вернется и принесет тебе лекарство.

В калейдоскопе абсурда Луиза совсем забыла о своем состоянии. Но слова о лекарстве вернули ее к реальности, в которой она все еще была больна. Беседа утомила ее, она опустилась на комковатый матрас и плотнее закуталась в занавес.

– Верно, поспи. Она сама тебя разбудит, – подбодрил Олле, спустился в суфлерскую будку, похожую на половинку раковины или крыло жука, и исчез под сценой. А может, ей это только показалось.

***

– Ты, верно, совсем спятил. Зачем было тащить ее на сцену? – Резкие звуки вырвали Луизу из беспокойного забытья. Она посмотрела сквозь приоткрытые веки, но рядом не было никого.

– Зато какой эффект!

– Не мели чепухи. Лучше скажи: ты уверен, что она не ела той дряни?

– Не успела, я был рядом. – Одним из говоривших был уже знакомый ей Олле. – Ты принесла?

– Да, – ответил хриплый низкий голос. Разговор раздавался откуда-то снизу.

– Где взяла и что взамен?

– У старухи, как обычно. Она мне должна была услугу, – прокряхтел некто. Луиза различила звуки какой-то возни, скрип и треск дерева. – Возьми хоть это, а то пристроил, как бродячую собаку, смотреть тошно.

Спустя минуту из-за кулис показалась стриженая голова Олле. Он заметил, что Луиза проснулась, и приветливо оскалился.

– Что я говорил? Под чаячьи крики нелегко дремать; тебе это подтвердит каждый, кто слышал их хоть раз. – Он двинулся к Луизе, держа на вытянутых руках, как трофей, красное продавленное сиденье, видимо, только что выломанное. – Это очаровательное создание позволяет себе не только критиковать меня, но и крушить мой театр! – С этими словами он бесцеремонно подсунул сиденье Луизе под голову. Ткань была жутко засаленной и пахла мышами.

– Крушить тут нечего, и так больше на свалку похоже, – ворчливо пробасил второй голос, и на сцену вышла девушка.

На ней было мятое кепи, скрывавшее почти все ее волосы, кроме длинной ассиметричной челки. Лицо терялось в тени блестящего латунного козырька. Одета она была в длинную коричневую юбку, подчеркивавшую только маленький рост девушки, несколько разномастных кофт поверх плотного корсажа со множеством ремней и узкий шарф с пайетками. Довершал странный наряд сливовый безразмерный пиджак с мужского плеча.

– Дамы, – провозгласил Олле, – позвольте представить вас друг другу: Луковка, это Чайка. Чайка, это Луковка.

– Чего нас представлять, мы и так старые знакомые. – Чайка присела на край занавеса и лукаво подмигнула девушке.

– Разве? – молодой человек уже не актерствовал, он действительно был удивлен. Как и Луиза.

– Она жила в общежитии для швей, неподалеку от моего обычного места. – Чайка начала хлопать себя по карманам, что-то разыскивая. – Так что я ее частенько видела. Но встречались мы только один раз, в переулке, она там распускала сопли на пару с подружкой.

– А-а-а!.. – Луиза припомнила тот вечер, когда Хелене отрезали косу. – А ты тогда курила!

– Я и сейчас покурю, – хмыкнула девица, откопав наконец в складках ткани портсигар с облупившейся эмалью и газовую зажигалку. – Хотя сначала – вот, выпей все и не жалуйся, что невкусно. – Она протянула Луизе флакон без этикетки. Удивительно, но флакон был извлечен из лохмотьев моментально, без задержек.

Луиза откупорила бутылочку, и в нос ей ударил резкий запах спирта, аниса и солодки. Она закашлялась.

– Что это? – спросила она, отдышавшись.

– Пес его знает, что там намешано. Но бабкины снадобья никогда не подводят. Встанешь на ноги, как на счет три!

На счет три Луиза залила в себя мерзкую микстуру. На счет десять она вновь уснула мертвецким сном.

***

Легкость в теле никак не вязалась с мыслью «меня опоили», когда Луиза очнулась. Вокруг было довольно темно, но где-то неподалеку чадила керосиновая лампа и трещал огонь в очаге. Луиза села и поняла, что находится уже не на сцене: пока она спала, кто-то перенес ее в другое место. Что-то нежно и мелодично зазвенело – задрав голову, Луиза увидела над собой «песню ветра», занятную олонскую игрушку из медных трубок. Наверное, она задела утяжеленный деревом шнур, когда поднималась.

– Солнышко, это ты там проснулась? – спросил кто-то певуче. Из-за угла, где по стенам плясали отблески света, показалась пухлая рука и поманила. – Иди сюда, милая, ты, должно быть, проголодалась.

Когда в последний раз Луизе предлагали поесть, ничем хорошим это не кончилось. Но, с другой стороны, последнее, чем ей удалось перекусить, был сыр, что разделил с ней по дороге добросердечный старик. Рискнуть стоило.

За стеной оказалось некое подобие кухни. На низкой скамеечке у печурки сидела пожилая женщина, подобной которой Луиза еще не видела. Она была очень большой, но не как великанша, а как гора сливок, венчающая торт. Как несколько зефирных пирожных, поставленных одно на другое. Она повернула голову в мелких седых кудряшках и улыбнулась с таким сочувствием и теплотой, что у еще слабой и голодной Луизы закололо в груди и защипало в носу: женщина смотрела на нее, как когда-то Зельда.

– Садись за стол, поешь похлебки. – Не вставая, она деревянной лопаткой указала Луизе на миску. В мутном бульоне плавало что-то неописуемое, но пахло вкусно. – А я пока дожарю зерна.

Кофейный аромат будто ждал этих слов и душистой волной затопил комнату. Как давно Луиза не пила кофе! И откуда только они его взяли?

– Олле сказал, тебя зовут Луковкой… а я Этель, просто Этель.

– Спасибо, Этель, – пробормотала Луиза, не сводя с нее глаз. Оторваться от зрелища величественной марципановой дамы, помешивающей зерна в жестянке, было сложно. – Вы очень добры.

Поглощая жидкое варево из картофеля и куриных потрохов, Луиза впервые задумалась: что это за люди, среди которых она оказалась? Олле, Чайка, Этель – кто они? Артисты, оставшиеся жить в разоренном театре? Наверное, им некуда было пойти.

– Я вижу, вы уже друзья. – На кухне возник Олле, как всегда лучезарно довольный. – Доела? Пойдем же знакомиться с остальными членами труппы, мне не терпится тебя представить. Очень люблю новые лица, а город нынче богат только на кислые рожи да на красноглазых фанатиков.

Луиза попрощалась с прекрасной Этель и последовала за взбудораженным актером.

***

Узкие темные переходы вывели их в помещение под сценой. Там было почти тепло и всюду теснились разнообразные тюки, вешалки, полуразобранные задники с изображениями деревьев и огромные шестеренки. Прямо над головами слегка отсвечивал щелями люк, необходимый, видимо, для внезапных появлений героев во время представления.

Труппа, как он назвал эту странную компанию, состояла всего из трех человек. Точнее, шести, если считать тех, кого она уже знала.

Среди них был мужчина лет шестидесяти, очень жилистый и по-франтовски одетый. В его руках, покрытых россыпью старческих пятен, была гармонь, и он нежно поглаживал блестящий бок и ряды мелких круглых кнопок.

Старик представился Вольфгангом.

В углу, у механизма, который раньше вращал сцену, сидел мальчишка-подросток по имени Пэр Петит и перочинным ножом вырезал что-то наподобие дудочки.

Затем к ним присоединилась, выплыв из гримерной, немолодая дама, пахнущая пудрой и линялым мехом, которым она обернула свои костлявые плечи. Тонким голоском с придыханием она назвалась Клариссой.

– И это все актеры? Какие пьесы вы играете? Может, водевили? – Луиза заинтересовалась их делами.

– Во-первых, здесь не все. Только те, что тут и обитают. Остальных увидишь позже. Во-вторых, не все они актеры. Честно говоря, актриса здесь всего одна – Кларисса. Она здесь с самого погрома. А то и дольше.

– Живу в гримерной, – охотно поведала Кларисса, поглаживая горжетку. – И ты поживешь у меня, пока не окрепнешь.

Луиза поблагодарила ее, но все же уточнила у Олле, чем занимаются остальные.

– Да кто чем. Вот Вольфганг – уличный музыкант.

– Я не работал ни дня с тех пор, как приехал в столицу! – гордо подбоченился старик и выдал лихой пассаж на гармони. – И всегда хватало, но только не сейчас.

– Да как же ты не работал, если играл с утра до вечера? – Пэр подал ломкий голос из своего угла. – Чего заливаешь-то?

– А так, что, если бы мне не платили, я бы все равно играл. Вот и получается, что я не работал. – И гармонист расхохотался над собственными словами, демонстрируя ровные крупные зубы, не вязавшиеся с морщинистым лицом.

Кларисса прижала руки в кружевных перчатках к ушам и преувеличенно закатила глаза.

– Прошу вас, не так громко! Мои мигрени могут вернуться в любой момент!..

– Конечно, душа моя, – с нежностью отозвался Вольфганг. – Не позволите ли ручку?

– Нет!

– Ну хоть пальчик поцелую! – настаивал он.

– Я сказала нет, – пискнула дива и исчезла за дверью.

Олле склонился к самому уху Луизы и заговорщически шепнул:

– Это старая история…

– Я гляжу, вся шайка тут. – На пороге появилась Чайка, все в том же многослойном наряде. – Кто хочет пирожков? Они остыли, зато с угрями. – Она тряхнула объемистой холщовой сумкой на длинном ремне. – На всех хватит.

К ней мигом подскочил Пэр и забрал у нее ношу. По сравнению с ее хрупкой фигурой все казалось слишком тяжелым.

– Луиза интересуется родом наших занятий. Не продемонстрируешь свое мастерство?

– Легко. – Чайка подошла к ним и быстрым, почти незаметным глазу движением извлекла карточную колоду из левого рукава.

– Вот это да, – простодушно удивилась Луиза и сама себя одернула: она никогда не позволяла себе выражаться так вульгарно.

– Это ерунда. Выбери карту! Давай скорее. – Чайка смачно хрустнула шеей, наклонив голову из стороны в сторону.

Луиза выбрала девятку сердец. Чайка продемонстрировала карту всем, затем ловко стасовала колоду.

– Теперь найди ее, если сможешь.

Луиза пролистала все до одной, но ее девятки сердец там не было. А ведь колода была полной, все пятьдесят четыре карты.

– И где она теперь? – вздрогнув от волнующей, но приятной загадки, спросила она.

Вместо ответа Чайка поднесла пальцы ко рту и вытянула оттуда карту Луизы. Все зааплодировали.

– Так ты фокусница! – догадалась Луиза.

– Скорее волшебница, – заметил Вольфганг. – Не поймешь, где пропадет и откуда возникнет.

– Папаша говорил, у меня талант, – басовито похвасталась Чайка. – Я козырную карту откуда хочешь достану, хоть из…

– Не надо, мы поняли! – перебил ее Олле. – Право, твои манеры ранят слух поэта.

– Твой отец, должно быть, тоже выступает. – Луиза все не могла успокоиться после удивительного представления. В ней будто проснулась девочка, жадная до зрелищ.

– Помер он, – махнула рукой Чайка, вновь пряча колоду. – Шулера вроде него долго не живут – порезали, когда крупно выиграл. А ты, пугало, будешь показывать, что умеешь?

– Ну уж нет, – насупился Олле. – Песня нуждается в настроении, легенда – в случае, когда она будет к месту. А жонглировать факелами в ветхом здании – дураков нет, мне слишком дорога эта развалюха.

– Вот теперь ты сам сказал, что это развалюха, – радостно и хрипло завопила Чайка, победно тыча в него пальцем.

– Крысиный театр и не может быть иным, или он утратит свою суть, – наставительно ответил Олле, отойдя в сторону.

– Но постойте, – решилась спросить Луиза. – Ведь если театр не работает, то где вы выступаете? На улице?

Все замерли, будто стыдясь отвечать. Ей стало неловко за смущение, в которое поверг их такой, казалось бы, простой, но бестактный вопрос.

– Мы в пролете. Ты не знала? Президент Мейер запретил все уличные представления, – заявил Пэр, жуя на ходу пирожок.

***

Через неделю Луиза не только вполне поправилась, но даже обжилась на новом месте. Олле раздобыл где-то жилет из свалявшейся овчины, который, несмотря на неприятный запах, прекрасно согревал. Кларисса подарила ей мягкий черный шарф с золотистыми кистями на концах да слегка подпорченные молью бархатные митенки, и теперь девушке были не страшны ни ноябрь, ни следующие за ним месяцы.

Большую часть времени она провела в закутке Этель, беседуя с ней и помогая по хозяйству. Та рассказала, что раньше путешествовала с балаганом, выступая как Самая большая женщина в мире. Для этого нужно было лишь сидеть и улыбаться, пока зеваки смотрели на нее через ограждение, раскрыв рты.

– Когда дела пошли совсем худо, пришлось еще и бороду приклеить. А от нее все лицо так чесалось, – сетовала она, наливая чашечку кофе каждому, кто забегал на кухню погреться.

Со временем Луизу признал и Пэр Петит, недоверчивый городской волчонок, предводитель попрошаек, мальчишек-глашатаев и прочей мелюзги, что путается у серьезных людей под ногами, а потом от часов остаются одни ремешки. Он показал ей театр от нерабочей котельной до костюмерной мастерской под самой крышей. На чердак не сунулся, благоговейно пояснив, что там живет Чайка. Луиза отметила, что к картежнице он явно неравнодушен, хоть и годится ей разве что в младшие братья.

Несмотря на ворчание, шутливые перепалки, вечную нехватку топлива, а также на то, как стыдливо Вольфганг прятал мутные бутылки портвейна по углам – видимо, с годами алкоголь стал сильнее действовать на него, – труппа Крысиного театра была настоящей семьей, какой Луиза не видела никогда.

Она быстро убедилась в том, что ее новые друзья вовсе не простые представители разоренной богемы, которые тайком продолжают зарабатывать своим искусством. Ребята Пэра все время тащили ему часть своей добычи, Чайка зачастую возвращалась с промысла только под утро и, громогласно ругаясь, удалялась в свое поднебесное логово. Вольфганг вроде иногда играл на гармони в кабаках на «веселой улице» – единственном месте, где, по словам президента, человек имел право на слабости. Олле пропадал, когда его искали, и возникал, когда не ждали. Но благодаря общим усилиям труппа не голодала.

Оказавшись среди людей, которых в прежней жизни обошла бы за два квартала, Луиза не могла их осуждать. Город повернулся к ней другим лицом, уже третьим на ее памяти. Это лицо скалилось кривыми зубами, подмигивало разновеликими глазами и дышало дешевым табаком, но в его взгляде не было фальши.

Когда грудь перестала отдавать болотным бульканьем при каждом вздохе, Луиза собралась уходить: при всей симпатии она не могла больше обременять этих людей своим бесполезным присутствием, а зарабатывать, как они, – не умела, не могла. Пора было возвращаться. Все вещи, которыми она успела разжиться, были уже на ней, оставалось лишь попрощаться с театром и его обитателями.

Поднявшись из теплого подземелья, она протиснулась между скелетов бывших замков, лачуг, развалин хитроумных механизмов и вышла на сцену – место, с которого началась эта странная глава ее судьбы. Над головой громоздились проржавевшие перекладины и лианами свисали толстые канаты, необходимые для смены декораций. Театр завораживал ее с детства, но Луиза никогда не смела представить себя на месте актрисы, играющей главную роль.

В зрительном зале сидела Чайка, вшивавшая в подкладку своего вечного пиджака новый карман, и одним глазом наблюдала за ней.

– Уже уходишь?

Луиза почти перестала удивляться ее беспардонной проницательности и не стала ничего отрицать:

– Не хочу злоупотреблять гостеприимством. Мне давно пора устроиться на работу, а к весне, если повезет, уехать из города. Иначе никак.

Чайка перекусила нить, встряхнула пиджак и накинула его на плечи. Когда он сел как надо, снова обратилась к Луизе:

– Как ни посмотри, а в голове у тебя каша, и та без соли. Пойдем, покажу кое-что.

Уже оказавшись на крыше театра, Луиза осознала, что сейчас раннее утро, когда на заводах только подают гудок к началу смены. Горизонт еще не приоткрылся на востоке, впуская свет, а по улицам стелился плотный туман. Первые рабочие уже торопились, нахохлившись в толстых зимних одеждах. Чайка показалась из люка следом за ней, зябко потерла мигом покрасневшие ладони и достала из видавшего виды портсигара новую папиросу. Было уже сложно представить ее без этой привычки, от которой, видимо, ее голос стал таким хриплым.

– Ну, так куда направляешься? – спросила она, выпуская струйку желтоватого дыма.

– Попробую снова устроиться в общежитие. Займу денег на первое время, у меня есть добрые друзья. Как можно скорее устроюсь на работу, к примеру, в какое-нибудь ателье. Или в прачечную. – Луизе отчего-то легко удалось выразить словами все свои планы.

– М-да. Все это, конечно, прекрасно… Вот только у тебя ничего не выйдет.

– Но почему? – Луиза повернулась так резко, что под ее ногой поехала неверная черепица. Она испуганно отошла поближе к люку.

– Тебя ищут, – просто ответила Чайка, будто сообщать такие новости для нее было чем-то обыденным.

– Возле общежития? – догадалась девушка. – Но кто?

– Кто-кто… кто увез тебя летом, тот и ищет, принцесса. Экипаж дежурит почти все время, а кто внутри – уж извини, не знаю, не заглядывала. Но, думаю, не судья собственной персоной, а кто-нибудь помельче.

– Ты знаешь, кто я, – убито пробормотала Луиза. – Ты все про меня знаешь.

– Да уж, драма какая. Дыши ровнее, я не выдам. Если только сама не захочешь кому-нибудь рассказать, сколько комнат в твоем родовом поместье. – Чайка не дала ей опомниться и возмутиться. – Гляди! Вон там, ниже, в четырех кварталах отсюда, – твой прежний дом. И там тебе больше нет места. А внизу, – она топнула каблуком для наглядности, – наш Крысятник. Тебе здесь рады. Просто знай. – Она бросила еще тлеющий окурок за край крыши и собралась спускаться обратно.

– Но я правда не могу! – остановила ее Луиза. – Я не могу остаться здесь, объедать вас, не приносить ни малейшей пользы. И так противно прятаться… Но…

– Не нужно искать оправданий, когда ты уже здесь. Я же вижу, что тебе хорошо в театре. Хотя у нас то еще дно с гнилым осадком.

– Верх гниет не хуже… – прошептала Луиза, но Чайка ее услышала.

– Пригодишься еще. У Олле чутье на людей, и получше моего. Пошли, здесь собачий холод.

***

Нильс редко посещал Крысятник, и за те три месяца, что Луиза провела в театре, она видела его от силы раз пять. Обычно он приходил вместе с Олле и разговаривал лишь с ним одним. На вид Нильсу было за тридцать, и он был далеко не из тех обаятельных люмпенов[2], с кем она успела познакомиться. Одного взгляда хватало, чтобы почувствовать: этот человек опасен, а его нож не скучает без дела. Его белесые волосы были стянуты в две тонкие тугие косы и придавали ему вид дикого северного завоевателя, а все четыре клыка когда-то вырвали, по слухам, за то, что он вцепился ими не в ту руку. Счастье, что он не жил в театре.

Когда Луиза с Чайкой спустились под сцену, он был там. Развалившись на одном из тюков с тряпьем, Нильс плевался в потолок щепками от разжеванной в мочало зубочистки.

– Пырнуть эту тварь, да поскорее, – прошипел он, бешено кося глазом. – Если б только подобраться поближе!

– Далеко тебя не пустят, с твоим-то ликом мыслителя, – отвечал Олле, которого, казалось, вовсе не раздражал агрессивный собеседник.

– Да начхать! Ты хоть знаешь, что на площади…

– Ваши новости все с душком, милейший. Все в курсе, все готовы. Мы выступаем, только рассветет. Дамы, вы с нами? – обратился он к девушкам, которые пытались бочком проскользнуть мимо и не попасться на глаза Нильсу.

– Я пас, – отрезала Чайка и тут же скрылась.

– Луковка, тебе стоит пойти, что бы ты там ни говорила. Посмотришь, куда тебя пыталась утащить та ведьма и что бы с тобой стало, отведай ты ее угощение. К тому же Братья готовы показать высший класс.

– А я еще ничего не говорила. Куда идти? Ведь если там так опасно, как ты говоришь…

– Там станет еще хуже, если никто не пойдет и не сделает того и этого: не пустит дым слепым в глаза, не дернет за усы кота. Злодеяния должен кто-то пресекать! – Он поднял вверх палец. – Ты меня понимаешь?

– Думаю, не вполне.

– Сама увидишь. Нильс, найди Братьев, они в мастерской.

– Я тебе не посыльный. – Светлоголовый бродяга сплюнул на пол остатки зубочистки и зашагал прочь, сунув руки в глубокие карманы пальто.

– И ты соберись-принарядись, – обратился Олле к Луизе. – Сегодня нанесем визит королю!

***

Главная площадь изменилась с тех пор, когда Луиза еще была швеей на фабрике. Но человек, идущий не разбирая дороги, как она неделю назад, мог и не заметить этого, даже если бы забрел туда. Дело было даже не в смене сезонов. Ратуша нравилась ей раньше, ее пронзающие небо шпили, поражающий воображение хитроумный хронограф, высокие узкие окна и витражи, блестящие на солнце. Теперь их не было: каждый проем был заколочен досками.

В белесом, как сыворотка, февральском небе солнце было почти неразличимо. Время близилось к девяти утра, и площадь обросла, точно комками мха, группами людей. Все они стояли, замерев и обратив лица к башне с хронографом и колокольней, будто вот-вот должно было произойти нечто важное. Олле и Нильс тоже напряженно чего-то ждали, но их ожидание скорее напоминало нетерпение охотничьих псов перед тем, как их отпустят с привязи.

Минутная стрелка достигла верхней точки главного циферблата. В ту же секунду зазвонил колокол; его звук вибрировал и разрастался. Народ двинулся к стенам ратуши. С каждым ударом толпа все более сгущалась у лестницы, ведущей к дверям, но никто не поднимался по ступеням. Они всё еще смотрели вверх, как рыбы, ждущие корма.

На балкон, что находился прямо над входом и служил всегда для важных объявлений горожанам, будь то эпидемия или рождение августейшего отпрыска, вышел Антуан Спегельраф в белоснежном мундире с красной лентой через плечо. Он приблизился к ограждению, простер руки над площадью – и народ возликовал. Хоть Луиза знала его недолго, а сейчас стояла в отдалении, у нее не возникло ни малейших сомнений, что это был он – ее старший брат, король-изгнанник. Тот самый человек, что страшился каждого шороха, прикрывал глаза в присутствии слуг, ожидая, пока они уйдут, теперь возвышался над теми, кого боялся и презирал. Он купался в их обожании.

– Смотри, Луковка, смотри! Просто представь, что ты среди них: стоишь и ждешь подачки. – Лицо Олле никогда еще не было таким ожесточенным.

– Но они любят его… я не понимаю. – Луиза не могла оторваться от нового образа брата – величественного и жуткого.

– Конечно, любят… а еще больше они любят ту отраву, которой он щедро их одаривает. От нее они сначала готовы пуститься в пляс, затем видят эльфов прямо под потолком ратуши. А после валятся на пол и ползают, исходя по́том. Иные живут там, как в ночлежке.

– Но если они собираются внутри, почему он встречает их на улице?

– Каждый из его подданных получил приказ: привести друзей и родню, если те еще не признали Его Высочество Выродка, – прорычал Нильс. – Поэтому их больше, чем обычно. И поэтому мы здесь.

Антуан начал свою речь, но на расстоянии ее не было слышно отчетливо. Только одобрительный гул, которым встречали каждый его особо громкий возглас.

– Что он говорит им? Я не могу разобрать. – Луиза незаметно для спутников осматривалась, ведь поблизости могла быть и карета ее отца. Или Клемент, чьей задачей было присматривать за венценосным братом в столице.

– Все то же, что и прежде. Что мир прогнил, а вместе с ним и люди. Что все слепы и не видят пороков нового правительства, и лишь он способен вернуть им ясность взгляда и былую чистоту нравов, – перевел Олле невразумительные звуки.

– Глаза… у той женщины были красные глаза, а зрачок… – Девушка вновь почувствовала приближение дурноты, вспомнив встречу в тупике.

– Да, это все от его питья и сладкого хлеба. Загубленные люди с мозгом мягким, точно глина, – всему готовы верить, что им ни скажут.

– Уже сейчас… – Нильс облизнул обветренные губы. – Сейчас откроют двери! Чего они ждут, ну?!

– Вы хотите его убить! – Ужасу Луизы не было предела.

– Ну нет, – усмехнулся Олле, – Линкс и Рехт работают не так. Научный подход! Я уже вижу их, и ты смотри внимательно: сейчас будет представление!

Антуан еще продолжал вещать с балкона, когда площадь с громкими хлопками начала заполняться разноцветными клубами: зеленые треугольники, красные и белые полосы – дым сложился во флаг Кантабрии. Это было бы прекрасно, если бы не испуганные крики в толпе и не первые выстрелы, возвестившие о прибытии стражи.

Из плотных цветастых облаков выбегали врассыпную бедно одетые люди, прикрывая лица, запачканные краской. Полускрытые дымом, бегали возле ратуши констебли – можно было различить лишь их фуражки и воздетые к небу дубинки. Они искали виновников, и с каждой секундой количество дубинок в дыму возрастало.

Нильс, выхватив нож из голенища, издал нечеловеческий клич и бросился к ратуше.

– Чтоб тебя! Стой, Нильс, тебя схватят! – Олле попытался его удержать, но было поздно.

Сгруппированный для бега, он сомневался лишь секунду: последовать за одержимым товарищем или уводить с площади Луизу, которая застыла, парализованная страхом. Плюнув с досады, он схватил ее за руку и помчался прочь, а девушка едва поспевала отталкиваться ногами от обледенелой мостовой, чтобы не полететь за Олле воздушным змеем.

На бегу он громко запел:

– Не принимай же их даров: ни хлеба, ни воды,

Не то дороги не найдешь из проклятой страны;

Пускай гремит седой король, что в замке под холмом, —

Я ускользну, я убегу, мне дорог милый дом!

Дерзкая народная песня о тролльем короле привлекла внимание констеблей – или, вернее сказать, отвлекла часть их от друзей Олле, что еще оставались на площади. Обернувшись, Луиза увидела, как на них указывали пальцами в белых перчатках и бросались следом люди в синей форме. Больше она не оглядывалась.

Череда домов, лавки, ступени вверх, переулок, ступени вниз, еще переулок – свист бичом подгонял их, вновь и вновь хлеща по ушам. Наконец преследователи устали свистеть, и только скорый топот напоминал о погоне.

– Сюда, – шепнул Олле у одного из узких проулков. Хлипкая деревянная лестница, присыпанная снегом, могла стать хорошим укрытием. Они скользнули за нее и присели в тенях бочек и ящиков. – Замри.

Придавленная весом его руки на плечах, она все же глянула поверх бочек и между ступеней. Группа мужчин, не посмотрев в их сторону, бегом последовала дальше. Через несколько мгновений стих и звук их шагов.

– Ну, хочешь спросить о чем-нибудь? – осведомился Олле, отряхивая колени от хрусткой снежной корки.

Вопросов у Луизы было больше, чем обычно, но она решилась задать лишь самый важный:

– Нильс убьет его?

Олле немного помедлил с ответом, отчего ей стало еще хуже.

– Нет. Двери не были открыты. Худшее, что могло случиться, – его все же повязали. Но Нильсу никто не указ, так пусть за свою несдержанность расплачивается сам. – Он подал Луизе руку и помог подняться.

– Но вы все же хотите его смерти? Я о короле Антуане, – уточнила Луиза.

– Как бы явно он ни заслуживал этого, не нам быть палачами. Но то, как он травит горожан и всех приезжих из деревень, что искали здесь работы, – мы должны это прекратить.

– Он болен!..

– Защищать нужно не его, а людей. Слепнут отцы, матери рождают изуродованных детей… в блаженном дурмане. Идем, мы уже близко, все уже должны быть там.

***

Братья, Линкс и Рехт, учились в Академии точных наук и инженерии. Их мечтой, одной на двоих, было конструировать величественные дирижабли для воздушного флота Кантабрии. Для Луизы оставалось загадкой, что связывало студентов-инженеров с труппой Крысятника, но эти двое частенько наведывались в подвалы театра и даже организовали там собственную мастерскую возле старой котельной. Очевидно, цветные дымовые шашки они собирали там же.

В условленном месте, за складом у рыбного базара, где земля блестела больше от чешуи, чем от снега, они настигли их: юноши, похожие на первый взгляд и совершенно разные, если присмотреться. Пара растрепанных, запыхавшихся малых: у одного фуражка констебля, надетая набекрень, так что оттопырено одно пунцовое от мороза ухо; второй сжимал в руках дубинку, обернутую полосками кожи. Одинаковыми были только защитные очки на широких кожаных ремнях, заляпанные зеленым, красным и белым. Луиза все еще путала их имена.

– Нас почти догнали! – доложил первый, восторженно задыхаясь.

– Но мы отбились от одного, навешали ему пинков, глядите! – Второй помахал своим новым оружием.

– В следующий раз догонят. – Олле с тревогой смотрел им за спины. – Где Нильс? Вы его вывели оттуда?

– Он бежал прямо за нами, до последнего поворота я его видел, – растерянно отозвался тот, что в фуражке.

– Болван, ты потерял его! – рявкнул второй и поспешил обратно.

– Сними и не светись, – бросил Олле юноше, который еще стоял в нерешительности. Тот повиновался и стянул приметный головной убор; вид у него был пристыженный.

Втроем они направились к тому месту, где в последний раз видели Нильса. Еще за дюжину шагов слышались возня и брань; это заставило их ускорить шаг.

Наконец они увидели подворотню и то, что в ней происходило: тот брат, что добрался первым, вцепился сзади в Нильса, который с ножом, блестящим в полумраке, рвался к заросшему бродяге у стены. Тот раскачивался из стороны в сторону, как дерево под ветром, и пьяно ревел нечто оскорбительное, угрожая Нильсу разбитой бутылкой. По Олле было видно, что он рад видеть своего неуравновешенного друга хотя бы живым.

– О, я смотрю, кто-то не смог дотянуться до монарха и утоляет жажду крови холуем! Как низко, друг мой. – Миннезингер быстро вернулся к своей обычной витиеватой манере речи. – Неужто не отыскал более достойного противника?

– Куда достойней, твари, я маркиз! – Бродяга ударил окровавленным кулаком в стену и взвыл от боли. – Ну же, кто первый?!

До этой секунды Луиза могла лишь со страхом наблюдать за схваткой, но слова человека и его тонкие черты, почти скрытые за грязью и спутанной бородой, запустили в ее голове механизм узнавания.

– Герр Дюпон, вы?! – Сомнений не было, только удивление столь нелепой встрече.

– О да, уже и в сточных канавах я знаменитость, почти как прежде! – злобно отозвался Фабиан, безуспешно пытаясь оттолкнуться от стены.

– Нильс, в сторону! – быстро среагировал Олле. – Я сам с ним разберусь.

– Не надо, прошу, он благородный человек! – Луиза встала между ними и попыталась остановить его. – С ним случилось что-то ужасное!..

– Разберемся позже, – ответил Олле, без страха подошел к Фабиану и прервал поток его брани, опустив полицейскую дубинку на голову маркизу.

#10. О бедном маркизе замолвите слово

Фабиан не оценил гостеприимства Крысиного театра – придя в себя, он начал громить комнату, в которой его предусмотрительно заперли. К счастью, мебели там было немного, да и та годилась лишь на растопку. Вскоре, когда ломать было уже нечего, а крепкая дверь лишила его шансов вырваться, маркиз Дюпон начал громко строить догадки о причине своего заключения.

– За меня вы не получите ни гроша, слышите?! Можете и не пытаться! У меня больше ничего нет! – Очевидно, первая его мысль была о похищении и выкупе за его бесценную персону. – Я отдал все векселя, все расписки! Что вам еще надо?! – уже рыдал он через несколько часов, время от времени слабо стуча в стены.

– Что-то ты невесел, приятель, – отвечал Олле, который караулил гостя под дверью с дудочкой и принимался насвистывать всякий раз, когда слышал удары. – Может, тебе спеть песенку, и ты приободришься?

Знают все, что кот виноват,

Кот виноват, кот виноват,

Что получил пинок под зад

И вылетел из дома.

В город пошел кусок искать,

В город пошел кусок искать,

Но, как назло, чуму застал

И стал мясцом в бульоне…

Луиза увидела эту сцену, когда принесла Фабиану скромный обед, и была возмущена жестокостью насмешки Олле.

– Зачем так издеваться над ним?

– Над нашим гостем никто не издевается, это всего лишь забавная песня.

– Ты сам говорил, что для песни нужен повод! И смысл слов не так уж хорошо скрыт.

– Вот ведь умница-Луковка на мою голову… – Олле встал, и Луиза заметила, что он выше ее почти на голову. – А что, если так? Что, если ярость нашего маркиза меня забавляет?

Раньше она могла бы смутиться и отступить, но теперь лишь покрепче сжала ручки подноса и шагнула Олле навстречу:

– Его состояние – не повод обращаться с ним так… не по-человечески. Сейчас мы в равных условиях. Я поговорю с ним, – выпалила Луиза почти на одном дыхании.

– Как знаешь. – Молодой человек равнодушно пожал плечами. – Но смотри, не думаю, что он покажется тебе галантным кавалером, каким бы душкой ни был прежде.

Он отодвинул колченогий стул от двери, повернул ключ, а затем шутовским жестом пригласил Луизу войти. Она вздохнула поглубже и шагнула в комнату.

Фабиан, все такой же грязный и жалкий, лежал на матрасе лицом к стене и не повернулся на звук открывающейся двери.

Что могло приключиться с этим некогда до смешного изысканным господином, аристократом и членом Комитета?

Луиза видела его лишь однажды, но образ был таким ярким, что сохранился в ее памяти.

– Герр Дюпон, – тихо, чтобы не спровоцировать новый приступ гнева, окликнула она его. – Я принесла вам суп… и кофе.

– Не голоден.

– И все же вам стоит поесть. Я оставлю поднос здесь и зайду за ним позже. – Она опустила свою ношу на пол – других вариантов здесь не было. – И еще кое-что, герр Дюпон. Мы не похитители и не кредиторы. Мы хотим вам помочь. – Луиза не была уверена в последнем, но решилась на эти слова, чтобы вызвать у него хоть малейшее доверие.

– Тогда откуда вы меня знаете? – Он обернулся и привстал. – Мое имя?

– Я была работницей на фабрике, куда вы приходили прошлой весной.

– Ясно. – Фабиан вновь потерял к ней всякий интерес.

Но Луиза не хотела заканчивать разговор: ее волновала судьба человека, который был равен ей по происхождению, но в итоге оказался на дне, как и она.

– Герр Дюпон, кто те люди, за которых вы нас приняли? Уверяю, вы можете мне открыться.

– С чего бы это?.. – желчно усмехнулся мужчина.

– А с того, что враги вашего сиятельства могут оказаться и нашими врагами, – подал голос Олле, который все это время стоял на пороге и чистил ногти ножом с коротким лезвием. – И у меня предчувствие, почти предвидение, что так оно и есть.

– Ты… – Фабиан узнал насмешника и злобно сощурился. – Ему я не доверяю, – вновь обратился он к Луизе. – Как и тебе. И не строй из себя само сострадание.

– Якоб Краузе, «Эрмелин». – Всего три слова из уст Олле сорвали с Дюпона пелену апатии, за которой тот попытался было вновь укрыться от мира.

Он вскочил с пола, метнулся к Миннезингеру и вцепился в воротник его куртки, как если бы хотел поднять над полом или задушить. По дороге он смел поднос, и теперь его обед растекался по полу.

– Вы от них! – кричал он прямо в лицо Олле. – Я так и знал!..

– Прошу, успокойтесь! – Голос Луизы терялся в его воплях.

– Смотрю, ты вовсе не приучен слушать, что тебе говорят, Маркиз. – Олле отнял его руки от себя и с силой оттолкнул к стене. Фабиан не удержался на ногах и упал на спину. – Я упомянул об общих врагах, а ты думал лишь о своих проблемах.

Фабиан вновь поднялся и озлобленно глянул на него исподлобья. Откинул длинные волосы со лба элегантным, годами отработанным жестом, в котором была видна тень прежнего франта и соблазнителя.

– Я слушаю, – Фабиан высокомерно кивнул, словно это было уместно в его положении.

Обойдя лужу, ползущую к двери по кривому полу, Олле приблизился к нему и как ни в чем не бывало присел рядом. Луиза тем временем опустилась на колени, собирая черепки глиняной миски в ладонь.

– Ты проигрался в пух и прах, верно? – начал Олле. – А богатые вроде тебя ходят в «Эрмелин», это самый крупный игорный дом в городе. Судя по всему, остался еще что-то им должен, поэтому скрываешься.

– Я отдал все!

– Тогда чего боишься?

– Они требуют документы на поместье родителей, что у берегов Сены. А я не могу им распоряжаться, я только наследник, – убито отвечал Фабиан.

– Но ты поставил его на кон.

– Да, поставил! Я думал, есть шанс отыграться, но их рулетка…

– Знаю. Это касается всех казино. У тебя не было шанса.

– Когда-то мы с Якобом и Бориславом были товарищами, мы вместе основали Комитет… Но все пропало, дружба тоже. – Он сжал ободранные кулаки. – Дружба, положение, деньги – все…

– Ты не единственный, кто пострадал от их рук, – почти весело отозвался Олле, но тут же стал пугающе серьезным. – Хочешь отомстить?

– Я хочу вернуть то, что мне принадлежит. Месть ниже моего достоинства.

– Остынь, твое достоинство осталось на столе с бутылкой рейнского и всеми векселями!

– Довольно! – Луиза возмутилась тому хладнокровию, с каким Олле бросал очевидные факты в лицо раздавленному Фабиану.

– Нет… он прав… прав. Стыдиться больше нечего. Что ты можешь мне предложить?

– Для начала тебе нужно кое с кем познакомиться, поделиться, поплакаться. Еще немного узнать и немного озлобиться… Тогда ты будешь нам полезен. И ты тоже, Луковка.

– Но я никак с этим не связана. – Ее вымотал и этот разговор, и перепады настроений его участников.

– Ты умеешь красиво и учтиво выражаться и держаться прямо. И эти умения гораздо ценнее, чем ты можешь себе представить.

***

Старое здание биржи труда, где раньше располагался штаб Комитета, ныне пустовало. Но именно туда Олле привел их с Фабианом и Чайкой. По его словам, еще не все были на месте, и Луиза под действием любопытства и ностальгии прошла в тот самый зал, где некогда впервые появилась в компании Густава. Сколько ложных надежд она тогда питала…

– Лиза! – Две ручищи обхватили ее за пояс и подняли в воздух, отчего она издала пронзительный визг, вовсе не подобающий воспитанной девушке.

Ее тут же поставили на землю. Обернувшись, она увидела потертый форменный комбинезон работника порта. Выше оказались удивительно широкие плечи и знакомое доброе лицо мужа Маришки.

– Павел! – Теперь она сама обняла его. – Что ты здесь делаешь?

– Здесь у меня другое имя – Вербер. – Заметив недоумение Луизы, он, ухмыльнувшись, добавил: – Мне его дал Олле. На его родине детей пугают сказками об оборотнях-медведях, а называются они верберами.

– Псевдоним… я тоже теперь не Лиза, а Луковка. Запомнишь?

– Да.

– Как Маришка? Я так соскучилась!

– Это долгая история. – Павел грустно почесал голову под красной шапкой. – Я здесь затем…

– Да у тебя в знакомых целый город. – В дверях зала стоял Олле, а за его спиной – все остальные, включая Линкса, Рехта и Пэра. – Лишь я один узнал тебя недавно. Как объяснить такую несправедливость?

Ответа не потребовалось. Компания пошла вглубь зала. Они разобрали те немногие стулья, что остались, и составили их в круг. Зажгли несколько бензиновых ламп. Фабиан наконец сбрил неряшливую бороду и стал почти прежним, если не учитывать печать тревог на лице. Чайка бросала на него заинтересованные взгляды из-под челки. Пэр разрывался между детской ревностью и гордостью за то, что его признали достойным участия в больших делах. Братья, которые на деле оказались кузенами, сыновьями двух близнецов, как всегда что-то не поделили и тихо переругивались.

– Спрошу сразу, – ворчливо начала Чайка. – Зачем было тащиться в эту развалину из нашей?

– Отвечу сразу, – невозмутимо передразнил ее Олле. – В случае неудачи я хочу сохранить последнее пристанище. По этой же причине расходимся врозь. И то лишь когда стемнеет.

Все закивали, осознавая риск. Только Луиза все еще не понимала цели их собрания и крутила головой в ожидании объяснений.

– С тебя, славный великан, хочу начать собранье наше. Расскажи им, Вербер, поведай то же, что и мне, – потребовал Миннезингер. – Еще не все картину видят целиком.

Павел вздохнул так тяжко и душераздирающе, что, если бы вокруг были свечи, они бы погасли разом. Все подались вперед, готовые слушать.

Его история ужаснула и потрясла Луизу. Павел – ныне Вербер – рассказал, как отказался участвовать в погрузке контрабандного оружия и боеприпасов, которые Борислав отправлял южанам, в Иберию. Если бы не болтливость бригадира, он бы и не узнал о том, что груз незаконный. Испугавшись за семью, он взбунтовался, но сделал только хуже. Ему пригрозили, что на него донесут и обвинят в краже государственного имущества, как уже поступили с несколькими рабочими оружейного завода. А после, подпоив добряка Павла, один из шулеров Якоба ободрал его в карты и загнал в большие долги. Ему пришлось отправить Маришку к родителям в деревню, а самому спрятаться.

С парой-тройкой ящиков военного груза, которые он вынес ночью с корабля.

Едва он закончил свой рассказ, Пэр восторженно присвистнул, а Братья зааплодировали. Олле остановил их жестом.

– Теперь говорит Маркиз.

Фабиан еще раз изложил свою историю, но уже более кратко и сухо. В этот раз все молчали.

– И наконец Луковка.

– О чем я должна рассказать? – удивилась Луиза.

– Расскажи о том, что видела на площади два дня назад.

– Боюсь, я мало знаю, но… Король Антуан… он отравляет людей в ратуше. Дает им что-то, от чего они… им плохо. Но они этого не понимают, наоборот, им все нравится. – Луиза запуталась в словах, но на нее смотрели, и нужно было закончить. – И он привлекает все новых людей. Это все, что мне известно. Ах, нет! На его стороне полиция, она его охраняет. И еще он душевно болен… Боюсь, он видит свою роль иначе.

– Все верно, – поддержал ее Олле. – Самое главное ты перечислила.

Чайка при этом не подала и виду, что знает, кем король-отравитель приходится Луизе, – ее лицо было непроницаемо.

– Не понимаю, – заговорил Фабиан, – зачем Жоакину покрывать этого психа? Да еще и давать ему охрану. Это нелепо, неслыханно!

– Лучше сам нам ответь, ты ведь знаешь его лично, – отозвался Олле.

– Хочет загнать всех неугодных в одну клеть. – Из тени вышел Нильс. – Тех, кто верит слову, а не делу, и хочет все готовое без труда.

Все, вздрогнув, обернулись – никто не заметил, как он вошел.

– В твоих словах есть смысл. – Тон Олле оставался будничным. – Но не путай личное с общим. Не сейчас.

– Не сейчас, так позже, – пообещал Нильс, скрещивая на груди руки.

– Я подведу итог. – Миннезингер встал. – Президент Мейер… мы не можем его осуждать. Хаос, царивший повсеместно три года, прекращен, и в том его заслуга. Но люди для него – колеса в механизме, шестеренки. Стране нужны рабочие, солдаты, но остальные выпали из жизни. Одних, слабых и легковерных, подбирает Антуан, как падальщик. Другие, что привыкли к лучшей жизни, утехи ищут в играх и вине. Люди искусства, за редким исключением, покинули столицу и страну. Борислав, пользуясь положением, создает себе в Иберии армию головорезов. А сам президент тем временем пытается залатать дыры, не зная, что лопнула подкладка. Такова экспозиция.

– Все так, но что ты предлагаешь делать нам? Мы никто, – заметил Пэр.

– Да, мы здесь никто, фигуры в подворотнях, дичь для констеблей, грязь на сапогах! Мы тень столицы, ее изнанка, мы худшие и презренные! – Олле смотрел не на своих товарищей: перед его внутренним взором были партер, амфитеатр и ложи, полные зрителей. – Поэтому мы можем все.

Никто ему не возразил – внимали все. И даже Нильс, угрюмый как обычно, и даже Братья, что не могли сдержать болтливых языков. Олле вскочил на сцену, ту, что годилась только для аукционов.

– Мы заберем боеприпасы. Взорвем ратушу. Разорим казино. Вместе.

Нильс расхохотался, обнажая в злобном смехе изуродованные десны.

– Учти, я не стану навещать тебя в желтом доме, где тебе самое место. – Несмотря на насмешливые слова, Чайка выглядела пораженной. Как и остальные.

– Милая фрекен, я умоляю позволить мне продолжить и рассказать вам о ролях, которые я, дерзкий драматург, хор улиц Хёстенбурга, готов вам подарить в этой грандиозной пьесе.

– Валяй, – за всех ответила картежница, насупившись.

– Действие первое. Военная контрабанда. В порт вас проведет Вербер. С ним Пэр и Братья, что сведущи во взрывах и прочих сценических эффектах. Запасы спрячем здесь. Действие второе. Фабиан, Пэр, Нильс и Братья – ратуша ваша. Но нужно вывести людей.

– Король – мой! – Глаза Нильса сверкали.

– На месть имеешь право. Но главное – стране дать знак и ратушу сровнять с землей. Ты понял? Далее… О, это моя любимая часть представления, спектакль в спектакле. Он требует особой подготовки.

– Не темни! – поторопил его один из Братьев, что понаглее, Рехт.

– И вот в лучи софитов входят наши дамы…

– Чего?!

– Умолкни, Чайка, дай ему сказать! – одернул ее Линкс.

– Да, Луковке придется попотеть. – Олле сочувственно щелкнул языком. – Из нашей Чайки нужно сотворить нечто убедительно-изысканное, чтобы ее пустили в «Эрмелин».

– Вы хотите, чтобы она обыграла казино. – Луизу бросило в жар от множества догадок, которые ворвались ей в голову. – Но ты сказал Фабиану, что шансов нет ни у кого!

– В рулетку, но не в карты. Ты сможешь? – Он смотрел прямо на Чайку, но та упорно отворачивалась от сверлящего взгляда Олле. – Слышишь меня, я бросаю тебе вызов! «Эрмелин» бросает вызов твоему мастерству!

– Не пытайся взять меня на слабо́, пугало! – разъяренно закричала Чайка. – Этим все и кончается, понимаешь?! Ты перестаешь просто работать с олухами, тебя охватывает сначала гордыня, потом азарт, потом ты принимаешь вызов, который тебе не по зубам! А на утро уже плещешься в канале! С потрохами наружу, – она разрыдалась, стиснув полы сливового пиджака.

Луизу так удивила ее вспышка, что она не успела приблизиться к Чайке со словами утешения – Олле опередил ее.

Через минуту слезы Чайки уже пропитали его куртку на плече, а он бережно, как сестру, гладил ее по серой кепке. Слегка успокоившись, она отстранилась и грозно посмотрела на друга покрасневшими глазами:

– Что еще скажешь? Ну? Давай уговаривай меня!

– Ты не такая, как твой отец. Прости, я все сказал неверно… Азарт тебе неведом, ты слишком умна, и слишком горек опыт, а потому тебе нет равных.

– Мне нужна охрана. И «курочка». – Чайка шмыгнула распухшим носом. – И я еще не согласилась. Соскочу, если что не так. Сразу предупреждаю. – Невесть откуда белым голубем выпорхнул платок, и она утерла им мокрые щеки.

– Вербер и Луковка тебе в помощь. Да и я там буду тоже, – повеселев, ответил Олле. – Вот видишь, я все продумал…

– Извините, – робко заговорил Павел. – Но как я помогу? Я не игрок, да и… Луковка тоже. Единственный раз сыграл по пьяни – и вот я тут, без дома и работы.

– Прикроешь отход. А Луковка станет «курочкой», то есть тем, кто подает знаки и подсказки главному игроку. Вот ей придется взять в руки карты.

– Никогда не играла, тем более на деньги. – Луиза хотела помочь, хоть план и был сомнителен. – Я не справлюсь.

– Тебе и не нужно выигрывать, – вздохнула Чайка. – А правила штоса слишком легкие даже для ребенка.

– Штоса?

– Так, дамы, детали вы обсудите между собой. Сейчас пора покинуть штаб. Стемнело. – Он указал на чернильно-синие окна в рамках снега на каждой перекладине. – Я встречусь с вами на неделе, с каждым. И будьте осторожны: одна костяшка упадет – за ней другие.

– Последний вопрос, Олле, – протянул Нильс. – С нами все понятно, но какой интерес тебе? К чему все это: контрабанда, ратуша, игорный дом? Ты даже не кантабриец, так, птица перелетная.

Миннезингер оглядел все обращенные к нему лица и улыбнулся легко и беззаботно:

– Я хочу устроить представление. И, как и все вы, получить кусок от пирога Якоба. Говорят, он знатный пекарь.

***

Как и было оговорено, здание биржи они покинули по очереди. Пэр вызвался проводить Фабиана, Братья всегда ходили вместе, как связанные, остальные разбрелись поодиночке, безоглядно исчезнув в морозном мраке улиц. Луиза боялась заблудиться, и ее спутником стал Олле.

В рабочем районе, где из домов больше всего было многоквартирных ветхих зданий, в окнах загорались огни – люди возвращались в свои каморки после смен, чтобы перевести дыхание перед следующим днем-близнецом. Но нельзя было заглядываться на эти фрагменты чужих жизней: снежная каша, подтаявшая за день, вновь обратилась в наледь, и Луиза шла, боязливо выверяя каждый шаг. Уличный драматург шел чуть поодаль и мурлыкал под нос мелодию, воодушевленный собственными мыслями и планами.

В Луизе происходила внутренняя борьба между природным любопытством, тягостными предчувствиями и нежеланием забрасывать Олле очередным ворохом вопросов. С каждым «почему?» она отчего-то чувствовала себя глупее и младше. Но были вещи, которые нельзя выяснить иначе.

– Олле, – позвала она.

– Да?

– Нильс ненавидит короля Антуана. А ты сказал, что он имеет право на месть, даже на убийство. Разве можно иметь право убивать, если ты не на войне? – На словах вышло вовсе не так стройно, как звучало в голове.

– Нильс живет на войне, бесконечной войне со всеми. Ему следовало бы появиться на свет в век ваших предков, когда Кантабрия только рождалась из огня и крови, под натиском неистовых пришельцев с севера. Тогда люди не задумывались о том, есть у них на это право или нет. – Олле плотнее запахнул куртку. – Но если ты спросишь о причине личной ненависти, то она есть.

– Какая?

– Его мать. Нильс говорит, что она была дурой, но я слышу: «Она была доброй, простодушной и суеверной». Когда он вернулся из своих странствий, ее уже не было в живых. Одной из первых старушка примкнула к Антуану, но ее здоровье было слишком хрупким… и вот в одиночестве, в мыслях о мести сгорели последние границы. Хотя он не был ягненком и прежде.

От этих слов Луизе стало больно. Сколько зла, сколько смертей посеяла ее семья, будто собрала в себе все худшее, что могло быть в людях! Но те, кто наделен властью, всего опасней. Луизе казалось, еще немного – и ее саму настигнет зараза безумия, таившаяся в крови с рождения. Накажет бесконечным, безвыходным раскаянием за все их преступления.

Нужно было немедленно отвлечься от этих мыслей.

– Откуда ты? Все говорят, ты чужестранец, но говоришь без акцента.

– Вопрос закономерный. – Олле вздохнул, будто тема была ему неприятна. – Сразу видно: не ибериец, не моряк Александрии, не олонец и не рус. Ни один из феодов никогда не был моим домом. Ни то ни се, без племени и рода. Но я решил так сам и не стыжусь. Уже минуло двенадцать лет, как я покинул берег и деревню моих родителей. Ручаюсь, они живут там и поныне.

– Но где? Что за берег?

– Остров, где все поголовно рыжие. Я не в счет. Смотреть там не на что, кроме болот и древних истуканов.

Луиза поняла, что за остров он имел в виду: ее придворный учитель географии был строг, но рассказывал интересные истории о странах и нравах, когда она не ленилась. Эриу, один из островов Альбиона, если она правильно истолковала его слова. Он служил александрийцам в дальних походах до Новых земель – там отважные моряки запасали пресную воду. Ледяные воды, омывавшие Альбион, не привлекали праздных путешественников, а немногочисленный народ жил скромно и уединенно. Выходит, именно оттуда Олле убежал еще ребенком.

Вокруг так много сирот – взрослых людей, проживающих свою жизнь в скорби по утерянным родным. Но есть и те, кто сам отринул семью и уготованную им судьбу, будь то грязные интриги или прозябание в глуши, выбрав непредсказуемые течения. Ни о чем не спрашивай, если не готов узнать слишком много.

Рука Миннезингера опустилась перед Луизой, как шлагбаум, пока она смотрела под ноги, погруженная в мысли на ходу. Перед ними, в скудном свете фонаря, уставившись на них, стояли двое.

– Поздновато для прогулок, – издевательски заметил один из мужчин, отлипнув спиной от столба.

– Справедливое замечание от того, кто сам бродит в потемках. – Тон Олле был обычным, но его напряженное лицо говорило: он с ними не знаком и знакомиться не желает.

– Но с тобой девчонка-милашка. Не слишком ли ты беспечен, а, парень? – сипло отозвался второй и двинулся к ним. – Пойдем с нами, крошка, на что тебе этот урод?

– Моя дама останется со мной. – Олле отстранил ее за спину одной рукой, а другой потянулся к поясу.

– Поделись девочкой, парень, – насмехался первый незнакомец. – Не видишь, мы устали, хотим повеселиться.

– Повеселись со мной, если невмоготу, я сам комедиант. – Под пальцами молодого человека щелкнула пружина выдвижного лезвия.

– Смотри, Жак, у этого клоуна нож!

– Иди сюда, ублюдок, у нас тоже когти есть!

В следующую секунду Луиза очутилась на земле, больно оцарапав бедро о щетинистый наст. Но то, что происходило в пляске теней и света, было страшнее: рыча и вскрикивая, три фигуры сходились, сцеплялись, вновь разделялись и кружили. Олле был один. Их двое. А она тряпичной куклой валялась в стороне, бессмысленная, бесполезная. Олле совершил резкий выпад и полоснул одного из них по предплечью, отчего тот с воплем выронил свой нож и побежал прочь, бросив товарища. Второго бегство подельника только разъярило, и он усилил натиск. Луиза обеими руками зажала рот, чтобы не отвлечь Олле криком ужаса, рвущимся наружу.

Она так и не поняла, что именно произошло, но незнакомец мешком повалился к ногам Миннезингера, хрипя и хватаясь за горло. Олле нагнулся и вытер лезвие о край плаща затихающего противника, у которого между пальцев вытекала смола. Затем неловкой, шатающейся походкой приблизился к Луизе и подал ей нож одного из нападавших. У стилета было черное трехгранное лезвие, и он больше напоминал миниатюрный меч, чем орудие бандита.

– Тебе пригодится. А теперь уходим. Так быстро, как сможем.

Свернув в сторону, они, петляя, продолжили свой путь к театру. Она старалась не говорить и дышать ровно и глубоко, чтобы утихомирить колокол в груди. Через пару кварталов Луиза поняла, что Олле ранен: он болезненно морщился на каждом шагу и время от времени прикасался к левому боку. Когда он заметил ее взгляд, то нашел в себе силы улыбнуться и даже потрепать ее по одеревеневшему плечу:

– Не бойся, Луковка, мы почти пришли. Поможешь мне потом?

– Конечно, – всхлипнула Луиза, чувствуя себя виноватой.

Стена Крысиного театра уже виднелась за следующим поворотом.

***

Уже у самого черного хода Олле ослаб настолько, что всем телом навалился на Луизу и еле переставлял ноги. Ей удалось довести его до кухни, которая пустовала, но печка слабо светилась углями.

Девушка раздула пламя, поставила кипятиться воду в медном чайнике и достала пару мягких от старости полотенец. Тем временем он, стиснув зубы, снял куртку и стянул рубаху через голову. На раненом боку, от ключицы до пояса, усатой мордой вниз, распластался пестрый дракон, какими их изображают олонцы. Желтые глаза дракона заливала алая кровь.

– Свиньи ранили дракона… Такой басни еще не сложили. – Он обрушился на скамейку Этель. – Выглядит скверно, да, Луковка?

Луиза старалась не присматриваться – от вида крови у нее кружилась голова, но она знала, что рану нужно промыть, прижечь и перевязать.

Вода закипела, а полотенца превратились в бинты. Как бы страшно Луизе ни было, она обязана ему жизнью. Вдвойне. Осторожными, легкими движениями она обмыла рану, а Олле старался при этом не дергаться, хотя, возможно, он просто был слишком слаб для этого.

– Возьми шнапс, он за решеткой… Этель прячет от Вольфганга… и нитки с иглой, там, в ящике. – Он прикрыл глаза, а голова безвольно моталась, как у человека, уснувшего сидя.

Луиза нашла все необходимое.

– Я сам… прижгу.

Его стон был так страшен, что Луиза зажмурилась.

– Теперь… твоя очередь. Ты же швея, да?.. Заштопаешь меня?..

Глаза пришлось открыть. Олле криво улыбался, но его лицо и все тело покрывал пот.

– Зашьешь порез? – повторил он, показывая взглядом на рану, откуда снова начала течь кровь. – Он не такой широкий, как двери ратуши.

– Да. Но я боюсь, – призналась Луиза.

– Не думай обо мне как о человеке… а об этой дыре – как о кровоточащем куске мяса. Представь, что шьешь перчатку из кожи…

– Никогда не шила перчаток. – Слезы покатились, разоблачая ее слабость и трусость.

– Достойное ремесло… мой отец зарабатывал этим на хлеб… и я должен был… – Олле вытянулся на скамейке, не в силах больше держаться прямо.

Она пересилила себя, продела нить в игольное ушко и села рядом. Дракон на боку Олле выглядел плохо: чешуйчатая шея отекла, а участки, не закрашенные чернилами, были неприятного сероватого цвета. Края кожи разошлись, обнажая красную мякоть. Рана была неглубокой и вряд ли грозила жизни, но ее нужно было стянуть. Первый стежок был самым трудным.

– Кх-х… да у тебя дар… Чтобы нам не было так скучно… я расскажу тебе легенду, хочешь?..

– Какую?.. – Она понимала, что нужно думать не о том, как игла с трудом прокалывает живую плоть и волочит за собой побуревшую нить.

– О богине, что правит царством Черного дракона… Ты здесь?..

– Здесь. – Тыльной стороной ладони Луиза вытерла слезящиеся глаза. – Я слушаю, Олле.

– У той богини лицо белое, как луна, а губы красные, как вино… у нее шесть рук с золотыми ногтями, и в каждой она держит по клинку. Взмах пяти рождает бурю, которая сметает города, как перья… а шестой отравлен… и никто не знает, который. – Его голос становился все тише. – Ее я видел лишь однажды, но… каждый, кто назовет меня лжецом, лишится языка… Богиню так позабавило мое владение огнем, что она… пожаловала мне право носить на себе знак дракона. Нет женщины прекрасней… и страшней чудовища… – Он умолк.

– Олле?.. – Он не ответил. – Олле!

На крик Луизы наконец пришла помощь. Пэр и Фабиан только вернулись, от них пахло морозным воздухом. Ворвавшись на кухню, они застали заплаканную Луизу на полу и Миннезингера. Он был без сознания и бледен, как лунный диск.

#11. Пастух чудовищ

С ног до головы в серой шерсти, Антуан почти сливался с мартовским днем. Никто не окликал его, не пытался коснуться дрожащей от благоговения рукой, не стремился поцеловать край одежды. Уединение стало для него ценным, как чистое питье. Редкие фигуры прохожих, что попадались ему на пути, казались полупрозрачными существами из царства духов – тронь, и растают.

Скользкой лентой плескал в каменных берегах канал. Если подойти поближе к чугунным перилам, то можно было разглядеть блестящую от влаги бахрому мха почти у самой воды. Его зелень была настолько близка к идеалу, что Антуан счел это добрым знаком и зашагал дальше. Сейчас он хотел оказаться как можно дальше от здания ратуши, от металлического грохота всех видов экипажей, от живых.

Разочарование и ратуша были так близки в его жизни, что стали сестрами: четыре дня назад, когда к нему должны были примкнуть еще около сотни подданных, площадь, будто издеваясь, вспыхнула и поплыла к балкону клубами дыма в цветах кантабрийского флага. У короля имелись враги, о которых ничего не было известно, и они попытаются помешать ему снова.

Из тумана навстречу ему вырастали дома, один за другим. Их изъязвленные сыростью стены учили Антуана терпению, как бы уродлива ни была действительность. В лабиринте призрачных улиц он, точно грубую путеводную нить, пропускал сквозь пальцы шероховатости раздробленного кирпича, сухие былинки плюща и трещины штукатурки. Должно быть, несколько лет назад уличные беспорядки оставили свои следы на этих стенах. Тогда говорили, что хаос выходит из тумана – под его укрытием совершали самые кровопролитные налеты и побоища. Но теперь это в прошлом.

Дорога шла в гору, и постепенно туман начал рассеиваться.

Вокруг был Золотой квартал, прежде излюбленное место аристократов. Ныне все, что от него осталось, – остовы обгоревших и покинутых зданий. Из-за слабого здоровья Антуан редко бывал в столице, а когда приезжал, то почти не покидал герцогской резиденции. Об этих местах он знал скорее понаслышке, чем из собственных воспоминаний, но немногочисленные сохранившиеся вывески стремились рассказать ему свои истории.

На месте этого распахнутого в черноту дверного проема была звонкая дверь изысканной кондитерской, пышущей сочными ароматами. Незрячие провалы окон переливались некогда витринами ювелирной мастерской. Из ресторана «Наттергаль» больше не доносились звуки скрипок и виолончелей – только заблудший ветер выл в трубах. Некоторые здания пострадали от огня больше других: щупальца сажи оплетали стены до самых ребер провалившихся крыш. Сотни дождей умыли мостовую, унесли вниз по холму золу и кровь. Хель на Срединной земле, мертвый город, часть его, забытая за ненадобностью.

Вот небольшая площадь; от тенистых деревьев ничего не осталось. А за ней – некогда помпезная Триумфальная арка. Чей триумф она знаменует сейчас? Забытое теряет смысл. За аркой виднелись чугунные ворота и скорбные останки дворца. Его дворца.

С большим трудом он отворил одну из створок. Пять с лишним лет назад здесь было поле боя, а теперь – пустыня, покинутая даже призраками убитых в ту ночь.

Дворец, бездыханное тело гиганта, не сохранил и капли былого великолепия. Пустая скорлупа ореха. Король решил войти.

Путь на второй этаж был отрезан: главная лестница обвалилась, та же участь могла в любой момент настигнуть и другие, а искать их опасно. Здесь никто не услышит криков раненого, если он оступится. Тронный зал недосягаем, как и прежде, будто мертвый король хотел сохранить его лишь для себя.

Антуан не мог заставить себя сожалеть о смерти Иоганна Линдберга. Этот блистательный, всеми обожаемый монарх, которому никогда в жизни не приходилось бороться за свое место, привык смотреть свысока даже на Спегельрафов, следующий по благородству и влиянию род в Кантабрии. А самого Антуана, своего будущего зятя и преемника, хорошо если удостаивал пренебрежительным взглядом. За что его казнили бушующие толпы – неизвестно. Возможно, за равнодушие, выходившее за пределы этих залов? Агнесс, светлая и любящая, носила черты отца, его глаза и локоны, но внутренне была совершенно иной.

Мраморный пол не звенел, как должно, под ногами. От люстр виднелись лишь когтистые крюки на потолке. Повсюду одно только запустение, грязь и мрак: дворец был точным портретом Кантабрии, и королю Антуану Спегельрафу Первому предстояло многое исправить. Тогда дворец восстанет нерушимым символом его власти, тогда страна станет прежней. Но сначала нужно, чтобы все слепцы увидели то же, что и он.

Сквозь расстояние, стены и туманы до него донесся протяжный гул с башни ратуши. Пора было возвращаться – подданные ждали.

***

Ему пришлось воспользоваться услугами извозчика, чтобы не заставлять людей ждать слишком долго: они никогда не возмущались и были терпеливы, когда речь шла о целебном хлебе, но иногда жалобно скулили и тянули руки, что заставляло Антуана нервничать. Эти благодарные руки могли однажды вцепиться в него.

Они уже стояли у дверей, когда он не глядя расплатился с безглазым кучером. Уродливая клешня проглотила несколько монет и исчезла. Серое пальто было теперь распахнуто, и подданные могли видеть его обычный белый мундир с алой лентой: они привыкли только к такому его виду. Завидев своего короля, люди радостно загомонили и двинулись ему навстречу.

Антуан позволил себе задержаться на миг и оглядеть свою личную резиденцию, которой стала городская ратуша.

Величественная, как и прежде, она изжила фальшь и лживые образы, которыми пестрила до его воцарения в ней: никаких витражей, никаких флагов, никаких цветов. Лишь твердыня – плод труда сотен человеческих рук и жизней – стремилась часовой башней в небо, указующим перстом напоминая людям о высокой истине. Истина была в том, что они несовершенны, но посмели об этом забыть.

Его народ почтительно расступился, освобождая путь к дверям.

Внутри было холодно, но уже не так, как в зимние месяцы. Подданные Антуана, казалось, не замечали ни малейших неудобств: их гладкие расплывчатые лица были румяными, будто они сидели у очага, а бесформенные подрагивающие рты растягивали подобия улыбок. Они по-прежнему были безобразны, но час прозрения близился. Ему нужно было еще немного времени.

В углах, у самых стен, теснились спящие. К ним уже подошли те, кто встречал Антуана на улице, и начали их расталкивать – непочтительно спать при короле. Одна женщина никак не могла подняться, ее дети плакали. Антуан заметил, как к ним спешно приближались его помощники. Благо что он не должен заниматься этим сам.

Алтарь был на том же месте, где и две, и три сотни лет назад. Некогда на нем приносили жертвы богам, раскладывали дары природы на праздники Колеса года. Но росли фабричные трубы, ученые провозглашали новые законы, а философы – век разума. Трепет перед неизвестным ушел в прошлое, люди возгордились. А их души обрели омерзительный вид.

Теперь на алтаре лежал целебный хлеб короля Антуана – дюжины буханок с золотистыми боками. Король никогда не пробовал его сам, но знал, что он слаще меда и пряного вина. Хлеб должен подарить прозрение его людям, но кто знает, какие новые истины он откроет человеку, который уже видит больше, чем способен выдержать страдающий взор?

Слуги стояли за монументальным мраморным столом, большой серебряный нож уже возлежал на подносе. Люди почтительно выстроились в неровную очередь, выжидающе обратив к своему королю пугающие лица. Он отрезал первый ломоть. Толпа облизнулась.

Постепенно запас хлеба таял, исчезая во влажных красных пастях. Получившие свой кусок разбрелись по скамьям, готовые к блаженству. Милость Антуана была велика: то, что душа должна постигать через горечь, он дарил им подслащенным. За это уродцы любили своего короля.

В дверях показались люди, около десятка. Антуан и сам не понимал, как ему удавалось различать собственных подданных, но этих он прежде не видел. Они встали у входа, не решаясь пройти дальше, тянули шеи и зябко жались друг к другу.

Король должен был произнести речь. Он делал так всегда, когда приходили непосвященные и еще не присягнувшие. Оставив верных слуг раздавать остатки, он вышел вперед, на то самое место, где стоял его отец во время свадьбы, и заговорил:

– Счастливы незрячие, ведь, прозрев, они станут лучшими из людей, – начал Антуан. – Тот же, кто видит истину, но умалчивает о ней, подобен скупцу, в чьих закромах гниет зерно. Платой за свет, что я даю вам, может быть только преданность и готовность нести его дальше. Наши предки знали о ценности души, о том, как мы меняем ее поступками при жизни. Но боги превратились в шутов, в ряженых кукол для празднеств, остались цветастыми стекляшками в окнах. – Он простер руку в сторону бывших витражей. – И к чему это привело? Страна в руинах, король убит, границы стерты, а люди голодают и истребляют друг друга в агонии своих почерневших душ! Только очистившись от скверны и признав законного правителя, вы вместе сможете добиться искупления, пока не разразилась буря, какой вы не видели доселе!

Он мог говорить и дальше, мыслей и слов хватило бы не на один день, но они не могли слушать его далее: на скамьях, на полу, на зловонных лежанках люди уже видели свет, который обещал им их король. Пора было оставить их на попеченье слуг до вечера.

Уже не в первый раз лукавый голосок, каким обычно с человеком общается совесть, указал Антуану на то, что глаза его подданных – по-прежнему всего лишь гнойные наросты на лице. Что его люди все так же немногим отличаются от тех, кто не признал его королем. Но ему было не до пустых сомнений – снадобье всего лишь нуждалось в доработке. А значит, его путь лежал в лабораторию, которую он организовал в своих покоях в столичной резиденции Спегельрафов.

Первое, что Антуан увидел, выйдя за двери ратуши, была карета с гербом Сыскного управления. Спустя мгновение из нее вышел его младший брат.

***

– Тебе не следует бродить в одиночестве, – продолжал увещевать Клемент уже на пороге дома герцога. – Иначе мы не сможем защитить тебя от тех злоумышленников, что устроили демарш на прошлой неделе. Особенно если не будем знать, где ты.

Антуану претило, что его пытались отчитать. Как и то, что повсюду за ним следовал незримый эскорт. Но не успел он возразить, как брат сам сменил тему, перейдя, очевидно, к тому, что его действительно интересовало:

– Я хотел увидеть отца. Он здесь?

– Мне неизвестно, но, скорее всего, нет. Он редко здесь бывает.

– Отец рискует. Сначала он вернулся якобы инкогнито, теперь ведет дела с бывшими партнерами почти в открытую. – Клемент сокрушенно вздохнул. – Терпение президента не бесконечно, однажды и ему придет конец. Отец больше не Верховный судья, и ему следовало бы остаться в Виндхунде. Матери и Агнесс там одиноко.

Казалось, больше им нечего сказать друг другу, и Антуан решил, что их беседа завершена. Ему не терпелось вернуться к своим опытам и журналу Фландра. Ответы были где-то между строк, как и элементы совершенной формулы эликсира. Он направился к себе, но Клемент последовал за ним.

– Я бываю прямолинеен и груб, это так, – продолжал он. – Когда Луиза еще была с нами, боюсь, я оттолкнул ее этим. Но мне небезразлична твоя жизнь. Как и ее судьба. Поиски еще ведутся. – В самых дверях комнаты Антуана младший преградил ему дорогу. – Постой, брат! Расскажи мне… расскажи, чем ты занимаешься в ратуше. Говорят, к тебе стекаются обиженные жизнью, слабые люди.

Антуан посмотрел в горящие глаза Клемента. Таким он был всегда: говорил правильные слова, совершал правильные поступки. Но даже ему не удалось завоевать ни любви, ни одобрения отца. Сможет ли брат когда-нибудь понять его?

– Я ищу лекарство, которое исцелит весь народ Кантабрии, – медленно, взвешивая каждое слово, произнес Антуан.

– Хочешь создать панацею? Высокая, благородная цель, – радостно закивал Клемент. – Но ведь ты никогда не изучал медицину. Откуда тогда интерес и познания?

Еще никто не интересовался его делами так живо. К тому же без скрытых мотивов – его брат был на них просто не способен. Антуану впервые за долгое время захотелось поговорить с человеком равным. Возможно, быть услышанным и понятым.

– В… библиотеке Виндхунда я обнаружил записи нашего предка. Он был ученым и посвятил жизнь созданию лекарств. Я изучил его записи так усердно, как смог, и нашел разумными, даже опережающими время. – Антуан открыл двери кабинета, своей алхимической обители. – И некоторые составы удалось повторить и применить. Люди довольны, им становится лучше.

Клемент вошел, озираясь, словно ребенок. Ему повезло больше, чем Антуану, – лаборатория была не горсткой черепков и прахом рукописей. Ученик Фландра осмелился на большее, чем призрачный наставник: большую часть комнаты занимали стеллажи, наполненные всеми книгами по алхимии, ботанике и лекарскому искусству, что удалось раздобыть; на других полках, строго по размеру и форме, выстроились колбы, реторты, тигли и перегонные кубы. Особую гордость представляла коллекция окуляров с двойным и даже тройным увеличением, необходимых для отделения нужных частей растений.

Но главным в комнате был стол, плотно придвинутый к окну, со сложной системой очистки воздуха: широкий медный раструб располагался прямо над газовой горелкой и вытягивал опасные испарения в приоткрытое окно. Эссенции, сотворенные еще в замке, подходили к концу, но ровный ряд флаконов темного стекла стоял в тени, за особой витриной, которая запиралась на замок.

– Это потрясающе, Антуан!.. Никогда бы не подумал, что ты найдешь свое призвание в подобном. – Клемент прошел вдоль стеллажей, сцепив руки за спиной, чтобы ничего случайно не повредить. – Так, говоришь, твое лекарство помогает от всех болезней? Но ведь существует бесконечное количество хворей, и к каждой нужен свой подход.

Антуану польстило такое внимание и восхищение, но раскрыть весь свой замысел он не мог.

– У болезней, терзающих нашу страну, есть много общих черт, – уклончиво ответил он.

– Должно быть, ты имеешь в виду эпидемию, которая свирепствует сейчас в трущобах. Лихорадка, судороги… ужасное зрелище. – Младший Спегельраф брезгливо поежился. – Неизвестно, кто завез в Хёстенбург эту заразу и как она передается, но люди умирают. Будь осторожен, чтобы не заболеть ей тоже.

– Мне это не грозит. Но моя миссия… я должен довести эликсир до совершенства. – Король тоскливо взглянул на рабочий стол и ящик, где он хранил журнал Фландра.

Сегодня он должен попробовать изменить пропорции. Вероятно, заменить один из ингредиентов на более действенный. Например, использовать вытяжку из спорыньи, дарующую, согласно трактатам, счастье.

– Похоже, для тебя это очень важно, – отчего-то с сомнением в голосе отозвался Клемент.

Антуан, чтобы не продолжать эту тему, отошел к столу. Присутствие брата все еще не позволяло ему сосредоточиться на предстоящих экспериментах.

– Мне… сказали, что ты ходил сегодня в Золотой квартал.

– Хочешь сказать, доложили? Да, я был там.

– Но там одни развалины.

– Я был во дворце, – признался Антуан. – Это навело меня на некоторые мысли.

– Какие же? – Клемент сделал пару шагов к нему и теперь смотрел через плечо брата.

– Его необходимо восстановить. Такое положение нелепо и оскорбительно, так быть не должно. – Голос короля звучал тверже, чем он сам ожидал.

– Ты прав! Признаюсь, никогда не задумывался об этом, но Дом Зодчих с радостью взялся бы за реконструкцию. К тому же странно, что правительство занимает всего лишь этаж в Судейской коллегии…

– Так ты думал о президенте? Нет, дворец по праву принадлежит мне и королевской семье. А как только мне удастся излечить людей, следующим шагом будет избавиться от Чудовища, прибравшего страну к рукам… – Речь получилась почти такой же пламенной, как и те, что он произносил в ратуше.

Клемент выглядел ошарашенным, почти напуганным. Каким бы благодарным слушателем тот ни был, Антуан позволил себе забыть, как предан его брат новой власти. Непростительная беспечность.

– Думаю, мне лучше уйти, – через некоторое время пробормотал Клемент. – Вижу, я мешаю твоим делам. Но насчет дворца лучше всего поговорить с отцом, если тебя это так сильно интересует. У него до сих пор крепкие связи с гильдиями.

Вытянувшись по привычке на прощание, он оставил Антуана наедине с его мыслями.

***

За всю следующую неделю король спал не более суток: днями метался между опытами и ратушей, где он испытывал на подданных все новые и новые варианты эликсира. Ночами корпел над книгами в поисках ответа: что же он сделал неверно? Где ошибался? Каждый день бил его в лицо неудачей.

Наконец Антуан решился на полную замену первого рецепта своим собственным, но остатки эссенций были бесталанно растрачены в ходе экспериментов. Антуану необходимо было посетить местных аптекарей в поисках необходимых ему трав.

Надевая на ходу перчатки, он спускался по главной лестнице, когда увидел Фердинанда Спегельрафа в компании нескольких мужчин. Он не знал их имен, но весь их вид, одежда успешных коммерсантов и манера говорить указывали на то, что они из гильдий. Отец, по обыкновению, не обратил на сына и мимолетного внимания, но Антуан решил, что Клементу все же удалось переговорить с ним насчет восстановления дворца. Почти вдохновленный таким поворотом событий, он направился на поиски ингредиентов.

Его воодушевление так же быстро сошло на нет, как и появилось. Над дверью первой лавки, застыв в белозубом оскале, висела деревянная голова в тюрбане – вывеска, типичная для всех аптек. Едва он вошел, то понял, что здесь ему ничем не помогут: на прилавках были только сушеные травы, годные лишь для припарок от ломоты в костях и прочих незначительных вещей. Аптекарь принял список из рук Антуана и тут же вернул его обратно, качая головой в уродливых наростах. Свой отказ пояснил тем, что сейчас не сезон для подобных растений, как и для любых других, и раз господина не интересуют ни сухие травы, ни инфузы… Король не стал выслушивать его бормотание до конца.

Следующая лавка выглядела такой же старой, как и ее владелец – изможденный напряженной работой старик, похожий на кузнечика своим нелепым угловатым телом и зеленоватой кожей. Внезапно узнав в своем посетителе короля, древний аптекарь возбужденно застрекотал: конечно, у него есть эссенции со всего света, самый богатый выбор в Хёстенбурге, любого спросите. Но как только Антуан перечислил необходимые ему препараты, тот умолк. Ему потребовалось больше минуты, чтобы собраться с мыслями и ответить:

– Но… Ваше Величество, герр Спегельраф… Вы же не собираетесь это смешивать? Умоляю вас, скажите, что я ошибаюсь!

Антуан не собирался вступать с ним в беседу, но встревоженный тон старика заставил его уточнить:

– Что не так с моим списком?

– Все эти травы, что здесь указаны… они опасны и по отдельности, но вместе… Что же вы делаете?.. – Он задрожал. – Вы погубите любого, кто это примет!

Пораженный пугающей в своей ясности догадкой, Антуан выхватил из трясущихся рябых рук рецепт и почти выбежал на улицу. Лишь отойдя на значительное расстояние, он смог отдышаться и сформулировать мысль, которая обезумевшей птицей билась в мозгу: его враги пытаются остановить его. Они повсюду, готовые сбить его с пути, заставить сомневаться. Но именно это и значит, что его рецепт верен, идеален.

Наконец в третьей аптеке нашлось все необходимое. Молодой безглазый торговец радостно принял большой заказ и обязался привезти его в особняк к вечеру.

Встревоженный кознями таинственных противников, Антуан поторопился к ратуше, чтобы успеть к вечерней раздаче хлеба.

У ворот его ожидало новое потрясение: несколько грубо сколоченных носилок, укрытых бугрящимися простынями, и телега, из которой свисала едва видимая серая ручонка со скрюченными пальцами. Двое санитаров в клювообразных масках-респираторах уставились на него издали. Горькая слюна связала ему рот, Антуан с трудом наполнил грудь загустевшим воздухом: он снова допустил ошибку. Бесформенные морды слепо таращились на него из дверей, из темных окон первого этажа. Звук, больше всего похожий на раздражающее жужжание сонма мух, нарастал.

Король оказался в ловушке времени: оно растаяло, как и количество попыток, отмеренное ему. Осталась лишь одна.

***

Апрельское солнце отвергало Антуана и не желало касаться его бледного, изнуренного бессонницей лица. Он стоял у окна, казалось, уже целый век, ожидая, пока сквозь тонкий слой угля, капля за каплей, просочится результат его труда – идеальный эликсир, квинтэссенция прозрения. Король завершил свое Великое делание. Ожидание было мучительным.

Он обратил жадный, нетерпеливый взор к башне с часами. Она беззвучно звала Антуана, напоминая о величии, которое было уготовано ему как спасителю народа. Ратуша, стойкая и нерушимая, как он сам, станет первым оплотом возрожденной Кантабрии.

Скольких усилий и душевных мук стоило ему подавить сомнения! Но накопленные за месяцы работы знания, прочитанные книги и трактаты подкрепили его уверенность. За спиной он чувствовал тени великих алхимиков прошлого, своих учителей. Среди них был и Фландр фон Виндхунд, чей журнал открыл ему истины, казавшиеся до того дня плодами извращенного воображения.

Золотистая жидкость постепенно наполняла хрустальный флакон, тонкий травяной аромат витал в кабинете. На дне воронки, покрытой радужной маслянистой пленкой, оставалась самая малость. Уже сегодня.

Уже сегодня, в этот самый день, они раскроют глаза, и он сможет их увидеть. Предчувствие триумфа наполняло Антуана трепетом.

Дверь открыли без стука, без звонка колокольчика. Он в гневе обернулся, чтобы увидеть, кто нарушил покой его лаборатории. В дверях стоял Клемент в полном обмундировании и при наградах за честную службу. Лицо младшего брата отражало непривычное для него смешение чувств: скорби, вины, тревоги и какой-то неуловимой ожесточенности. Инстинктивно напрягшись, Антуан отступил к столу и заслонил собой флакон.

Тревожные секунды молчания и мягкий звук падающих капель.

– Ты неожиданно, – наконец заговорил Антуан.

– Брат… ты совершил преступления столь тяжкие, столь ужасные… Мне трудно об этом говорить, но…

– О чем ты?

– Ты погубил людей, тех самых, что приходили к тебе за едой и лечением.

– Они были больны, я пытался исцелить их, – хрипло ответил король.

– Но болен ты!.. Антуан, послушай…

– Нет!

– Выслушай меня! Я требую! – Клемент дышал глубоко и прерывисто, его округлое, почти мальчишечье лицо побагровело. – Мне все известно. Наш предок, Фландр фон Виндхунд, чьи записи ты обнаружил, был безумцем! Он отравил десятки слуг, и все они умерли в мучениях! А затем он последовал за ними, выпив собственный яд, который принимал за лекарство!

– Ты лжешь! Ты… лжешь…

– Прими помощь, пока не поздно. Ни казнь, ни каторга тебе не угрожают, если ты признаешь свой недуг. – Младший брат сделал несколько осторожных шагов ему навстречу. – Ты нуждаешься в лечении, и я сделаю все, чтобы защитить тебя. Агнесс…

– Предатель! Ручная собачонка президента! – Антуан уже не мог совладать с яростью, от которой мерк свет в глазах, сменяясь красной пеленой. – Ты врал мне в лицо!

– Все не так. – Клемент приблизился еще немного, теперь между ним и дверью появилось расстояние.

Антуану нужно было несколько мгновений: он повернулся к столу, мельком убедился, что эликсир готов, а затем быстрым движением заткнул флакон пробкой и спрятал его в карман. Необходимо подпустить врага ближе. Он слышал, как тот крадется.

Широкая ладонь легла на плечо короля. Шанс был всего один.

Он развернулся и изо всех сил, которые таились в его тщедушном теле, схватил Клемента за лацканы мундира и швырнул на стол. Брат не ожидал нападения и повалился, сметая хрупкие сосуды и приборы.

Антуан уже не видел, как с жалобным звоном полетели на пол осколки. Он не слышал, что кричал ему вслед брат-предатель. Залы, коридоры и лестницы промелькнули перед ним красно-золотой лентой. В его руках был флакон с чудом, способным преобразить мир. На раздумья не было времени.

Лишь в одном был честен с ним Клемент: ни в холле, ни у подножья центральной лестницы не было никого, чтобы задержать короля. Очевидно, он надеялся обмануть старшего брата лживыми заверениями и лично отправить в дом для безумцев.

Хёстенбург распахнулся перед ним в ослепительном сиянии апрельского полудня, и король помчался вдоль по проспекту.

Видимый мир восстал против него: мостовая волнами вздымалась и опадала под его ногами, так что ему приходилось перепрыгивать с гребня на гребень; крыши домов щетинились драконьими хребтами, и каждый камень в стене грозно рычал, грозясь обрушиться Антуану на голову; тени людей, все как одна в истинном демоническом обличье, указывали на него, соединяя голоса в неземном хоре.

– С дороги! – прогремел чей-то голос.

Мощная, пышущая силой тьма, высекая копытами искры из камней, снесла короля Антуана с ног. Удар спиной о мостовую вышиб из него дух. Когда он попробовал подняться, то увидел Слейпнира – восьминогого коня, хранителя Кантабрии. Вороной, как бесконечный мрак, скакун встал на дыбы, перебирая передними ногами.

– Куда ты прешь, полудурок?! Помереть вздумал?! – прокричал одноглазый возница, взмахнул хлыстом, и экипаж, запряженный двумя смоляными лошадями, понесся прочь.

Обманут, вновь обманут собственным зрением… Как он может себе верить?

Но вот, вновь на ногах, прикрывая рукой глаза от пугающих видений, он поспешил к ратуше. Еще можно успеть! Флакон бился о грудь Антуана во внутреннем кармане.

У лестницы толпился его народ. Но они вовсе не ждали его: отряд констеблей строил их и по очереди сажал в две длинных, словно вагоны, телеги. На третьей, поменьше, снова лежали мертвые тела. Едва заметив Антуана, они испуганно воззрились на своего спасителя и сбились еще плотней. Кто-то еще только покидал здание ратуши со своими убогими пожитками.

– Стойте! Остановитесь!

Но они не слушали его, около телег началась беспорядочная давка. Констебли, выстроившись в живую цепь, сдерживали их.

– Вернитесь, и я положу конец вашим страданиям… Со мною средство!

Из толпы послышались истеричные женские и мужские выкрики:

– Убийца!.. Чудовище!.. – Из-за фуражек и погон потянулись к нему сжатые в кулаки руки, клешни, лапы. – Убирайся!.. Сдохни!.. Сам пей свою отраву!..

Безутешный, он метался вдоль стены из людей, но его гнали, его ненавидели, его презирали. Желали ему смерти. Констебли не трогали Антуана, таков был приказ, но и не позволяли черни разорвать его в клочья.

– Я понял, вы неизлечимы! – воскликнул король и бросился в прохладные недра старинной ратуши. Там могли еще оставаться его верные помощники, разделившие с ним тяготы пути к истине.

Но зал был пуст. Сквозь неровно заколоченные окна золотыми нитями тек свет и падал на изогнутые скамьи и мраморный алтарь. Худой, дрожащий всем телом мужчина медленно, как в день своей свадьбы и коронации, прошел к нему. Он был здесь всегда. Он будет здесь и через множество лет, когда кости любого из правителей лишатся ненадежных покровов плоти. Тишина стучала кровью в висках.

Антуан прислонился к алтарю и соскользнул на пол, оказавшись у каменного подножья.

Так холодно…

Кто болен? Он сам твердил, что мир. А мир твердил, что все иначе. Он мнил себя единственным разумным в царстве обезумевших. Народ кричит, дерет глотки. Они, покорно собиравшие крошки с его рук, сейчас считают его убийцей. Все без исключения…

Он бережно извлек из кармана хрустальный флакон с янтарной жидкостью. Все ответы, что он искал, были сейчас в его руках. Возможно, король был единственным слепцом? А если он и видел больше, чем способен вынести смертный ум, то жаждал ослепнуть. Сейчас и навсегда. Антуан поднялся на слабые ноги.

Податливая пробка выскользнула из хрупкого гнезда. Он был готов испробовать собственное средство. Первая капля была горше всего, что он когда-либо пробовал в жизни.

– Антуан!.. – По проходу к нему бежала, раскинув руки, точно крылья, молодая женщина.

Она была так похожа на Агнесс, что он испугался. Вот оно, последнее испытание!

– Стой, морок! Не пытайся меня обмануть!.. – Он отступил, но позади был монолит алтаря. – Не приближайся, наваждение!

– Это я, ты не узнаешь меня?.. – Она заплакала. Какая подлость. – Любовь моя…

– Все ложь, – выдохнул он.

Потоком лавы эликсир устремился по его горлу и достиг желудка, легких, сердца. Это был вкус слез, вкус полыни и правды. Он сжигал Антуана изнутри, как огонь, некогда уничтоживший дворец, испепеливший прошлое. Тело Антуана окаменело: вот раскрошились мраморные руки, глубокая трещина раскроила грудь и шею.

Король лежал на полу, как тысячу лет назад, когда видения впервые настигли его. Над ним, задевая синими крыльями, парила владычица Хель, и жемчуг падал из ее серых очей ему на лицо, закатываясь в пересохший рот. За темноволосой богиней были врата в ее подземный мир. И раз истина такова, то он готов.

#12. Чтение по ролям

Искрящаяся звезда, шипя и потрескивая, ползла по тонкому длинному шнуру, оставляя за собой едва заметную белесую нить пепла на грязи и камнях. Не медленно, не быстро, но неотвратимо она приближалась к потемневшему от времени домишку с дырявой кровлей, поросшей блеклым кучерявым мхом. Слишком далеко от других пригородных поселков – никто не услышит. Луиза, завороженная движением запала, выглядывала из-за невысокой насыпи, которая должна была защитить их от разлетающихся обломков.

– Пригнись и заткни уши, – прошипел Линкс. – Оглохнуть хочешь? Раз уж пошла с нами, так делай как надо!

– Извини, – виновато пискнула Луиза и тут же послушалась его совета. Все стихло, кроме громкого стука пульса в голове.

Рядом с ней, также скрючившись, сидели Братья, Нильс и Олле. Рехт сосредоточенно высунул кончик языка, рискуя откусить его, когда взрыв все-таки раздастся. Нильс был мрачнее обычного, и тому было две причины: во-первых, ему так и не удастся добраться до Антуана, а во-вторых, для испытания взрывчатки избрали полуразвалившийся домик его покойной матери. Впрочем, жить в нем было уже невозможно даже бывшему каторжнику. Нильс это понимал. Олле азартно поглядывал на товарищей, будто происходящее казалось ему чем-то на редкость забавным.

Грохот был похож на раскат грома, но ближе и громче, будто они ожидали его в самом грозовом облаке. Мощная волна так сотрясла землю, что Луиза повалилась с корточек на колени, а щепа и мелкие камушки с насыпи градом присыпали ее волосы и спину. Величественно пролетела над головами раздробленная балка с обломком оконной рамы и штыком вонзилась в землю в десяти шагах от их укрытия.

– Да! – завопил Рехт, сдернув потрепанные защитные очки и оглядев то, что осталось от халупы. – Теперь я знаю все, что нужно! Дайте нам минуту, – уже спокойно закончил он, вытащил блокнот, подозвал кузена, и они отошли подальше, чтобы что-то высчитать.

Луиза тоже осмелилась выглянуть. Нильс и Олле уже спешили к горящим бревнам с ведрами песка – дым от пожара был виден издали. В центре бывшего дома, именно там, где лежала взрывчатка, была развороченная яма, глубиной по пояс взрослому человеку. Обломки разлетелись повсюду, словно их разметал ураган. Когда Луиза вышла из-за насыпи, под ногой что-то хрустнуло – это был осколок глиняного горшка. Еще год назад мать Нильса готовила в нем свой скромный обед.

Пламя погасили, засыпали песком и сбили его прожорливые лепестки плотной тканью. Тем временем Братья закончили совещаться и приближались к остальным. Как это часто с ними бывало, шагали, не сговариваясь, в ногу. Луизе тоже было любопытно послушать, что они скажут.

– В общем, – за обоих заговорил Рехт, – мы тут посчитали, и выходит на дюжину.

– Чего дюжину? – раздраженно рыкнул Нильс, пиная обугленные доски.

– Ящиков. Со студнем, – терпеливо, как ребенку, пояснил Линкс.

– Ты что мне зубы заговариваешь? – Льдистые глаза бродяги угрожающе сузились. – Какой, к троллям, студень?!

– Спокойно! Сейчас наши инженеры нам все подробно разъяснят, – выступил вперед Олле, рукой преграждая Нильсу путь. – Верно, господа инженеры?

– Вещество, которое мы собираемся использовать, – начал Рехт, опасливо поглядывая на Нильса, – носит название «гремучий студень». Состав называть не буду, уж очень сложный.

– Ну конечно, для нас-то. – Бывший разбойник сплюнул под ноги и скрестил на груди руки.

– Продолжай, – улыбаясь, потребовал Миннезингер. – Мы все внимание.

– Гхм… итак, «гремучий студень». Чтобы осуществить задуманное, нам потребуется около дюжины ящиков. И шнур изрядной длины. К счастью, все необходимое уже добыто. – По телу парня прошла невольная дрожь. Видимо, он вспомнил, с каким трудом им достался груз Борислава. – Но все это нужно расположить в подвале ратуши, иначе получится вовсе не то, что нужно.

– Теперь там ни души, проблем не будет. Мальчишки Пэра откроют ночью дверь изнутри. – Олле полностью сосредоточился на решении задач, и его речь, как всегда в таких случаях, стала отрывистой, а тон – жестким. – Что-нибудь еще?

– Да. Этот студень… он очень опасен. Очень. Удар о землю, неловкий толчок – и полетим в Вальхаллу быстрей валькирий. Вот так. – Линкс протяжно свистнул, для убедительности выпучив глаза.

– Ну вы же как-то вынесли их до этого?.. И сейчас тоже.

– Пока не рвануло, мы точно не знали, что именно сперли, – признался Рехт. – Это могло быть что-то… менее грозное.

– И вообще, – поспешил вставить Линкс, – мы конструкторы, а не взрывники! По специальности…

– То есть мы могли сдохнуть прямо сейчас, и только потому… – вновь завелся Нильс, но Олле не дал ему закончить.

– Правду говорят, дураков боги любят! – Он хлопнул в ладоши, закрывая тему. – Вам нужно больше соломы, чтобы переложить ящики. Все? Возвращаемся.

– А как же… – робко начала Луиза, которая до этого стояла в стороне, не желая вмешиваться. Но одна деталь не давала ей покоя.

– Что такое, Луковка? – Взгляд Миннезингера был ласков. – Ну?..

– Как же другие дома? Ведь если взрыв будет таким сильным, то и остальные здания на площади пострадают. Мы ведь не этого хотели. И вообще, какой в этом смысл, если Антуан больше не собирает там людей? Я не понимаю.

– А я не понимаю, на кой ляд ты сюда притащилась. – Теперь Нильс решил выместить свой вечный черный гнев на ней. – Не тебе этим заниматься, так сидела бы…

– Моя девушка может приходить туда, куда пожелает. И говорить то, что считает нужным.

Луиза раздосадованно вздохнула. С той ночи, когда она, превозмогая страх и отвращение, зашила рану Олле, он стал с ослиным упорством называть ее то своей прекрасной дамой, то музой, а то и невестой. Он распевал баллады о том, как она спасла его и что теперь они связаны судьбой, хоть ее роль была невелика. Его поведение оставалось все таким же несерьезным, и слова были не более чем дружеской шуткой, но все же будили в ней неясное тревожное чувство. Лучше бы он ничего не говорил!

Тем не менее к вопросу Луизы Олле отнесся с вниманием и начал объяснять:

– Если все сделаем правильно, то развалится только ратуша. Жилых домов там нет, а застеклить окна заново… думаю, гильдиям это по карману. Как и остальным, кто может позволить себе вести дела в центре города. – Он галантно вытащил длинную щепку из ее растрепавшейся прически и щелчком отправил в полет. – А что до наших фанатиков… Хорошо, что их там больше нет, одно лишь облегчение – не нужно тревожиться о них. Зато грохот поможет со второю частью плана: до нас никому не будет дела, и мы покинем игорный дом почти беспрепятственно.

– Почти?

– А что король-ублюдок?.. Ты обещал его мне! Обещал!

– Мой добрый друг, любезный Нильс… я обещал лишь то, что не буду мешать тебе вершить свой суд. Но кто мог подумать, что он расправится с собой сам? Ты должен быть доволен.

– Я не могу быть доволен, пока он жив. Ведь он еще жив…

– В беспамятстве. И, думаю, надолго. Но если он очнется и вновь возьмется играть в бога, то обнаружит, что от его храма осталась груда камней. Символ тупого послушания будет уничтожен, и об этом узнает каждая собака в Хёстенбурге.

Белоголовый бандит был в ярости, но сделать ничего не мог. Луизе оставалось только надеяться, что он никогда не узнает, кто на самом деле разрушил его планы. Не узнает о письме, которое она тайком отправила Агнесс.

***

Дело было плохо. Луиза оторвалась от созерцания карт в своей руке и обнаружила, что на нее все смотрят. За небольшим столом сидели четверо – как раз столько, сколько нужно. Играли пара на пару – Вольфганг с Клариссой против нее с Чайкой. Напарница Луизы раздраженно надувала щеки, что делало ее похожей на сурка, ведь к шее картежницы были шарфом примотаны два мешочка с подогретой солью. Чего только не перепробовала Этель, чтобы смягчить грубый прокуренный голос Чайки! Но сейчас проблема была не в ней.

– Ну и? Долго пыхтеть будешь?

– Воспитанные девушки так не говорят, – машинально поправила ее Луиза. Скверно, очень скверно. Она со вздохом положила карточный веер рубашками наверх. – Ренонс, я пас.

– Как говорить, я запомнила, память у меня приличная. А вот по тебе сразу было видно, что рука никуда не годится. И ты даже не подала мне знак! Все на лице написано… Можешь хоть брови не поднимать так жалобно? Они-то не расплачутся.

Крыть было нечем. Чайка действительно оказалась более прилежной ученицей, чем сама Луиза. Уже через месяц она выучила необходимые правила этикета, будто он был очередной азартной игрой. Ее походка в тесных туфельках на каблуке еще казалась несколько ходульной, а в речи проскальзывали грубоватые выражения, но она тренировалась изо дня в день. И несмотря на то как девушки сблизились за последние недели, за карточным столом Чайка была неумолима и сурова.

– Не переживай, милая, – проворковала Кларисса, ободряюще протянув через стол руку. – Я, например, ничего не поняла…

– Ты не каталы из «Эрмелина», – отрезала Чайка. – И потом, твоему мастерству актрисы стоит поучиться.

– Не говори «каталы», – взмолилась Луиза. – Мы же договаривались!

– Ну, крупье, игроки… Все одно жулики и шулера. Вот что с тобой делать?

– А вы наоборот, – подал голос Вольфганг.

– Что значит «наоборот»?

– Пусть Луковка себе гримасничает. На нее тогда смотреть будут, не на тебя, – пояснил старый музыкант.

Чайка крепко задумалась, зарывшись носом в край шарфа. Наконец она приняла какое-то решение.

– Можно попробовать. Но чтобы все правила назубок выучила, – обратилась Чайка к Луизе. – И знаки!

Снова права.

Штос Луиза освоила играючи, хоть и часто проигрывала, чересчур увлекаясь. Всего-то дел – сидеть и ждать, направо или налево ляжет загаданная карта. Если налево – выигрыш, направо – ну что ж поделать. Но настоящие ставки делались, по словам Фабиана, в другом зале. И играли там в другую игру.

Правила преферанца были не в пример сложнее и требовали большой концентрации и сноровки. Взятки, прикупы и контракты – у Луизы шла кругом голова. Кроме того, нужно было непринужденно подавать условленные сигналы, чтобы помогать Чайке. Но выбора не было, ведь против казино могли играть только двое, а у Олле была совсем другая роль.

Будто привлеченный заклинанием, в комнату вошел Миннезингер в сопровождении Дюпона. Чайка торопливо поправила челку и напустила на себя невозмутимый вид, выпрямив спину, как натренировала ее Луиза. Все же она многому научилась.

– Исключено, – покачал головой Фабиан в ответ на вопрос, который остался за дверью. – Туда вам не прорваться даже с полным арсеналом. Да и не в хранилище суть. Денег они заработают еще сто раз и больше, чем было.

– А в чем же? – Олле уселся на стол, с которого Кларисса едва успела смести карты и пробковые фишки.

– Престиж. Репутация. Если ты хочешь разорить Якоба, нужно уничтожить то, чем он дорожит больше всего.

– Ну, если считаешь, что стоит похитить его блистательную коллекцию жилеток…

– Как же раздражает твоя пустопорожняя болтовня. – Дюпон поморщился, что нисколько не испортило его внешности. – У него есть человек, на котором держится все дело. Кроме, разумеется, рулетки, выпивки и многочисленной охраны.

– А разве этот Якоб не сам всех обувает? – Вольфганг коротко выразил вопрос, который всем пришел в голову.

– Все… несколько сложнее. И до недавнего времени я сам не понимал причин. Теперь могу объяснить. Якоб Краузе не игрок. Он шут, болтун и пестрая птица, которая маячит сбоку и отвлекает якобы дружеской трескотней. В самом начале они работали вместе, в том числе на Комитет. Полагаю, позже Бориславу наскучила такая узкая тропинка, и он захотел большего. Якобу понадобился другой человек, настоящий мастер, возле которого можно продолжать плясать сатиром. И он его нашел. Ваш противник – Марсель Бланш. И если вы рассчитываете на куш, придется сразиться с ним.

– Марсель, Марсель… Чайка, знаешь такого?

Чайка напряглась, пропуская между длинными изящными пальцами самодельную фишку. Потом набрала побольше воздуха и заговорила не своим, но почти женственным голосом:

– Не имею чести знать этого господина лично. Среди подель… – Она бросила быстрый взгляд на Луизу. – Среди бывших знакомых моего отца его не было. Но доводилось слышать. Ходит легенда, что он продал феям душу в обмен на везение.

– Везения там нет, – хмыкнул Фабиан, пока Олле пытался одобрительно потрепать Чайку по голове, а та отмахивалась. – Скорее уж своеобразный гений.

– Ну что ж… значит, мне придется сразиться с Якобом в шутовстве, пока настоящая битва развернется между этим Марселем и нашим несравненным мастером уловок. Что скажешь? – обратился Олле к картежнице. – Вы готовы?

– Не знаю. Да прекрати ты!.. – Чайка вновь отбила его руку, задиристо тянущуюся к кепке. – С таким противником и в паре с Луковкой… Не знаю.

Луиза сама не поняла, зачем рывком встала из-за стола. Еще меньше она понимала, почему на нее легла такая ответственность и почему она безропотно ее приняла. Получить деньги, наказать мошенников, восстановить справедливость – какую цель она преследовала? Как бы то ни было, у нее ничего не выйдет. Не обращая внимания на взгляды друзей, она поплелась к выходу. Ей просто хотелось уйти.

– Луковка, постой!

Кто это сказал? Кларисса или Чайка? Она не прислушивалась – тоска поманила ее темным уголком, куда можно забиться, стыдясь и сожалея о каждом поступке, о каждой ошибке.

– Ну нет! – Две ладони опустились ей на сгорбленные плечи.

Луиза обернулась и увидела прямо перед глазами выдающийся подбородок с ямочкой. Олле.

– Только не так, не ты.

Луиза не понимала, что ему нужно. Какое значение она могла иметь в жизни этих людей? И его. Все, что могла, она уже сделала.

Торопливым движением он на секунду привлек ее к себе, обнял и тут же отпустил. Луиза оторопела от этого жеста и теперь ждала, что он скажет, глядя в непривычно серьезные карие глаза.

– Идем со мной.

***

У моря всегда холоднее, чем ожидаешь. Особенно весной. Оно не терпит беспечности.

Олле и Луиза стояли на вершине каменистого утеса, обдуваемого соленым, ярко пахнущим ветром. Впервые за долгое время она была не под крышей, не за стенами, не за призрачной оградой густого соснового леса или однообразных давящих улиц. Небо было открытым, недостижимым и хрустально ясным. Потоки воздуха порывисто трепали короткие пряди у лба и на шее, под тугим узлом волос.

Внизу с шорохом и плеском камни укрывались молочной пеной и локонами водорослей. Каждая новая волна дарила им украшения, а потом забирала обратно. Чуть дальше по берегу возвышался маяк из белого камня – по ночам там зажигали огонь, чтобы указывать судам путь к пристани, и Луиза мечтала увидеть однажды яично-желтый луч, прорезающий тьму, стоя на борту корабля и предвкушая возвращение… Куда? К кому?..

Вопли чаек, которые кружились, опускались на воду, ныряли и вновь взмывали с трепещущей добычей, не позволяли ей уйти в трясину горьких мыслей. На горизонте, почти у самого края прозрачного неба, проплывал цеппелин – рукотворная диковинка, которую почти невозможно увидеть над улицами города.

Олле снял куртку, расстелил ее на камнях, сел и приглашающе похлопал рядом с собой, но Луиза покачала головой и осталась стоять. Он не нарушал молчания, и это было хорошо. Режиссер Крысиного театра закрыл глаза и запрокинул голову, подставляя подбородок с тенью щетины лучам. Его расслабленные руки покоились на согнутых коленях, а сквозь сомкнутые губы доносилась монотонная печальная мелодия.

Этот человек отличался от всех, кого она когда-либо знала. Он постоянно актерствовал, кривлялся и произносил не к месту возвышенные и запутанные монологи, но при этом оставался честным, открытым. Свои намерения и цели не скрывал, хоть они и казались неприглядными. Но при этом Олле оставался предводителем своей «труппы», как он упорно называл крохотную компанию презренных, никому не нужных бродяг, воришек, мошенников. Его лидерство было так естественно, что никто и никогда не ставил его под сомнение. Даже Нильс с его страшным прошлым.

Невольно Луизе вспомнился Густав, мысли о котором до сих пор причиняли боль. Отчего-то ей стало жаль его: нервного, неуверенного, слабого под маской всезнающего и снисходительного умника. К сожалению, он не был сильным, иначе не оставил бы дело своей жизни, ведь именно так он называл работу в Комитете.

Но кто она сама, чтобы судить других? Вечно живущая под чужой крышей, без средств, без достойной цели, кроме как спрятаться. А теперь, загоревшись помочь своим новым друзьям, она оказалась бесполезной. Жалкое зрелище.

– О чем молчишь так хмуро, милая моя? – спросил Олле, не открывая глаз.

Ветер усилился и захлопал подолом по ногам. Она все же присела на куртку, придерживая юбку у лодыжек. Решиться на откровение было сложнее.

– Я… – Как же ей надоело запинаться и мямлить! Нужно говорить спокойнее и тверже, даже если речь идет о собственной никчемности. – Я ни на что не гожусь.

– Сильно сказано. С чего ты это взяла? С того, что не можешь угнаться за Чайкой, которая взяла в руки колоду раньше, чем ложку? Она уникум, так что не кручинься.

– Дело даже не в этом. Хотя и в этом тоже. Не знаю, смогу ли хоть как-нибудь вам помочь – или, наоборот, все испорчу. И не понимаю, почему помогаю. Я сомневаюсь, Олле. Какие бы решения я ни принимала, все равно выходит, что плыву по течению.

– Течение – непредсказуемая штука, Луковка. Не знаешь, куда тебя вынесет.

– Присказками тут не поможешь. – Она покачала головой. – У меня действительно нет цели. Была одна… но, думаю, она уже утратила смысл.

– Ты о побеге?

– Чайка сказала?..

– Если она и знает что-то, то сохранила тайну. Ты оглядываешься, как тот, на кого охотятся. Но теперь реже.

Некоторое время они молчали, но Луиза чувствовала, что не сказала самого главного, что угнетало ее в последнее время.

– Я должна была уйти. Сразу, как только могла. Но я осталась. Когда ты затеял свой… «спектакль», я опять осталась. И согласилась. Поначалу я думала, что это из жалости к обманутым людям, из желания помочь, но ведь это не так! Вы прекрасно справитесь и без меня, но я по-прежнему с вами. Балласт, прилипший как репей.

– Образ яркий, но неподходящий. – Он искоса смотрел на нее, улыбаясь уголком широкого рта. – Лучше ответь на вопрос: почему ты осталась в первый раз?

Луизе вспомнилось зимнее утро на крыше театра и облачка дыма от сигареты Чайки.

– Мне некуда было пойти.

– Человеку всегда есть куда пойти. Смотри. – Он протянул к горизонту руку и повел пальцами, будто гладя ветер. – Вокруг бесконечное количество путей или, если тебе угодно, течений. Выбирай любое, и никто не удержит. Но ты все еще здесь. Хочешь, скажу почему?

– Скажи.

– Тебе нравится такая жизнь. Возможно, ты никогда раньше не поступала как хочется. Но сейчас в тебе проснулся дух авантюризма. Он был всегда, поверь, и будет только расти. Луковка, тебе предстоит узнать о себе еще очень многое. И один из ключей ты найдешь в «Эрмелине», через неделю.

– Ты думаешь, я не провалюсь?

– Увидим. – Он беззаботно пожал плечами. – В любом случае Чайка теперь может изобразить баронессу из лавандовых галльских провинций. Твоими усилиями… Закрой глаза.

– Это еще зачем? – Луиза недоверчиво нахмурилась. Пэр однажды попросил ее закрыть глаза, сунул в руки дохлую крысу и с гоготом убежал. Не то чтобы Олле был способен на такое, но…

– Люди становятся счастливее, когда солнце греет им лица. – В широкой улыбке вновь блеснул серебряный зуб.

Луиза послушалась его совета и повернулась к лучам, от которых раньше прятала взгляд. Золотисто-медовый нежный свет окружил девушку, расслабил мускулы и наполнил теплом. Может, она и не самая важная фигура в игре, может, ее роль вовсе не главная в пьесе, но ей хотелось увидеть развязку собственными глазами и выйти на поклон. Неужели она действительно не знакома с собой?

– Ты сильнее, чем отваживаешься думать. И когда ты сможешь полюбить меня в ответ, я буду рядом, – прошептал глубокий голос у самого уха, и мягкие губы едва ощутимо коснулись ее виска.

***

Чайка приподнялась на цыпочки и покрутилась, по-птичьи выгнув шею, чтобы увидеть свой наряд со спины. Разумеется, ей это не удалось, но она все равно была довольна.

– Ну как?.. Прямо баронесса! – взвизгнула она и, громко стуча каблуками, подбежала к Этель и повисла у той на шее. – У-у, мастерица ты наша!

Самая большая женщина в мире добродушно прищурилась, склонив голову набок. Ей было приятно видеть, как перешитые театральные костюмы, тихо исчезавшие под натиском сырости и моли, ожили под ее ловкой иглой. Крохотная верещащая Чайка почти терялась на фоне ее необъятной сиреневой блузы, а сама Этель старалась не помять новое Чайкино платье.

Чайка отскочила и вновь принялась кружиться. Луизе подумалось, что до этого дня ее подруге не доводилось надевать ничего подобного: пышная красная юбка из бархата и такого же цвета плотный лиф сидели точно по женственной фигуре, а белые батистовые рукава и манишка подчеркивали глубокий винный оттенок платья. Густые темные волосы, которым позавидовали бы и благородные дамы, Луиза помогла убрать наверх, в пышное «гнездо», и заколола шпильками с фальшивым, но заманчиво блестящим жемчугом.

– Один момент! – заверила Чайка и унеслась куда-то, грохоча туфельками.

– Ты тоже выглядишь очень мило. И цвет тебе к лицу, – мягко сказала Этель.

– Как есть, фрау Этель! Как есть. – Вольфганг не упустил возможности полюбоваться на принаряженных девушек. – Луковка чисто принцесса. Кем ты там собралась назваться? За зеленым столом молчать не следует, а уж двух фрекен расспрашивать будут.

– Но ведь они идут не вместе, – взволнованно заметила Кларисса, по привычке заламывая тонкие руки. – Им даже нельзя показывать, что они знакомы, или всему конец! О, я не могу выносить такого накала!.. Какой риск! Луковка, ты приготовила свою роль?

– Олле сказал, что нужно что-то скромное, не бросающееся в глаза. Поэтому я учительница из женской гимназии, что в Орене.

– В разэтаком платье ты такая же гувернерша, как я счетовод в банке, – хмыкнул Вольфганг. – Не пойдет!

Луиза вновь прикоснулась к струящейся юбке из серебристой ткани с бледно-розовыми цветами. Этель могла бы использовать ее для платья Чайки, но яркой брюнетке не шли эти цвета. Из узкого, усеянного грязно-зелеными пятнами отколовшейся амальгамы зеркала на Луизу внимательно и, пожалуй, даже слишком строго взирала чужая девушка – старше, чем она себя помнила. Но наряд и вправду был слишком богатым для простой учительницы.

– А за кого бы ты меня принял? – спросила Луиза, не в силах оторваться от отраженных переливов цветов и побегов на подоле, от кипенно-белой блузы с округлым воротничком, подвязанным узкой черной лентой.

– К примеру, за молоденькую вдовушку какого-нибудь коммерсанта, которая устала от траура. Ты бы хоть улыбнулась, – прокряхтел Вольфганг и подмигнул Клариссе. – Пришла, скажем, в игорный дом развеяться, а заодно и нового муженька подыскать.

– Старый бесстыдник, – оскорбленно прошипела Кларисса. – Много ты знаешь о молоденьких вдовах! Но легкий флирт не повредит делу, – закончила она.

– Каково, а? – Чайка вернулась: теперь воздушные волны манишки украшала овальная камея из агата и кости с изображением александрийского воина в шлеме. – От маменьки осталась, одна-единственная побрякушка.

– Дивно-дивно, – закивали присутствующие.

– Только что делать с этим вот? – Картежница почти коснулась носом зеркала, тыча пальцем в рубец от ожога, который паутиной раскинулся на виске и достигал скулы. Обычно его скрывали челка и латунный козырек кепки. – У благородных дам шрамов не бывает!

Луиза хотела было возразить, но ее опередили:

– Бывают, любезная фрекен, и весьма уродливые. Одни прячут их под пудрой, а другие – в душе. – В проходе появился Фабиан в грязной рабочей рубахе, а за ним толпились Павел, Олле и Пэр. – Позвольте заметить, сегодня вы чудо как хороши.

Чайка задержала дыхание, чтобы унять волнение и румянец, выступивший на щеках.

– И все же я не могу так, – тихо возразила она.

– На твое счастье – примерь-ка – на твое счастье, этикет позволяет дамам являться в игорных домах в масках. – Олле преувеличенно торжественно вручил ей белую полумаску с крыльями птицы, украшенную перышками и вышитую по краям черным стеклярусом. – Чем меньше людей запомнят тебя в лицо, тем лучше. И про тебя, Луковка, я не забыл.

Маска Луизы напоминала лисью мордочку в завитушках из золотистой проволоки.

– Ну хорошо. А что у тебя с костюмом? – В голосе Чайки явно слышалось облегчение.

– Увидишь. Пусть это будет сюрпризом. Сейчас нам стоит обсудить вещи гораздо более увлекательные и значимые. Вы не против?

– Не хочу ничего знать! – заявила Кларисса. – Я и так услышала достаточно. Идемте. – Жестом она позвала за собой Этель, и обе удалились.

Вольфганг остался.

– Коль скоро нас покинули матроны, приступим к делу. Груз?

– На месте, – нахмурился Фабиан, разминая кисти рук. – Ящики тяжелые, как саркофаги.

Пэр, не желая отставать, поспешил вставить слово:

– Мои ребята всё разузнали. В три пополуночи, как и каждую ночь, у констеблей пересмена. Останется только шнур размотать. Катушку спрятали в подвальном окне. – Вид у мальчишки был до смешного гордый, будто он сам придумал весь план.

– Значит, времени у нас до трех. Чайка и Луиза должны пройти в третий зал до полуночи, иначе больших денег не видать.

– Подробнее про залы. – Чайка сосредоточенно теребила рукав платья, прикидывая, как пристроить в него карты. Им заранее удалось раздобыть колоду с особенными рубашками, какие использовали только в «Эрмелине», и она не один вечер посвятила ее ювелирному краплению.

– В нижнем, что на первом этаже, игра идет на фишки. Играют в штос и кости. – Дюпон прикрыл глаза, вспоминая устройство игорного дома. – На втором этаже – рулетка и снова карты. Здесь уже идут в ход ассигнации. Поэтому фальшивки нужно сменять на фишки в первом зале, а потом обратно.

– У нас будут фальшивые деньги? – ужаснулась Луиза.

– А откуда у нас взяться настоящим? – Олле рассмеялся. – Зато мастера одного знаю: нарисует – не отличишь от оригинала. Купюры новые после переворота, подделки еще плохо распознают. У Чайки восемь тысяч, у тебя две. Не обижайся.

– За Луковку не беспокойся, я научила ее паре фокусов – не пропадет.

– Тем лучше.

– Так что же третий зал? – поторопила Чайка. – И что нужно делать, чтобы туда попасть?

– Играть по-крупному во втором. Сорить деньгами так, чтобы тебя заметили. Смеяться громко. Делать вид, что пьяна, но выигрывать. Тогда тебя пригласят. Ты будешь настаивать на преферанце – ставки в «котле» растут как грибы.

– Ясно. А она? – Чайка бесцеремонно указала пальцем на Луизу.

– Выберешь Луковку в партнеры. Якобы случайно. – Фабиан изобразил неопределенный жест. – Скажешь, к примеру, что доверяешь только женщинам.

– К трем все должно быть кончено, – напомнил Олле. – Я буду рядом, но вы должны помнить: в три часа ночи мы уходим.

– А вас отпустят? Из «Эрмелина» никто и никогда не выносил больше тридцати тысяч. – Дюпон с сомнением нахмурился.

– Олле, – обратилась к нему Луиза. – Мы сможем уйти?

– Об этом позаботимся мы с Вербером. Больше пока вам знать не следует.

– Если тебя это успокоит, я могу одолжить свой широкий пояс для особых случаев, – проникновенно забормотала ей на ухо Чайка. – От пули он не спасет, но от ножа в печень – вполне.

Луиза нервно усмехнулась.

– Так завтра все решится? – В жилистых руках Вольфганга очутилась гармонь, а на плечи легли ее затертые кожаные ремни.

– Завтра.

– А чего тогда кислые такие, а? – Он расхохотался. – Завтра вы вернетесь домой богачами! Ну-ка послушайте песенку про одного такого… Народную! – Пальцы лихо пробежали по кнопкам и взяли первый разухабистый аккорд.

Вольфганг кашлянул и запел:

В Винфурте был мельник —

Тот еще бездельник!

Много золота и батраков имел.

Но однажды, выпив лишку,

Фею повстречал

И от страсти, точно лось, он закричал!

Фея поманила,

Пальцем поманила,

И дурак, звеня мошною, побежал:

По делянке всей гонялся —

Так и не поймал,

И в конце концов он в нужник свой упал!

Тянет-тянет злато вниз —

Не за что вцепиться;

Тут богач и утонул…

Надо ж было так напиться!

– Ну и дурацкая же песня!.. – нахмурилась Чайка, но тут же не сдержалась и прыснула, прикрывая рот ладонью.

За ней рассмеялись и все остальные, Вольфганг хохотал громче всех. Напряжение таяло, как дымка, а на горизонте вырисовался манящий парус приключения.

#13. Не по крови, но по духу

– И наконец, инцидент в «Эрмелине», который произошел одновременно с взрывом ратуши. Тела и раненые…

Герцог так взглянул на своего помощника, что тот осекся. Сколько бы лет ни прошло, но к этому взгляду Юстас Андерсен так и не смог привыкнуть: стылый, немигающий взгляд рептилии, чей окрас предупреждает путника о яде.

– Я похож на человека, который любит щекотать нервы подробностями таких событий? – Фердинанд Спегельраф отвернулся. – Переходи к сути. Меня интересует только взрыв. И что думает об этом Мейер.

Юстас удивился настолько, насколько был способен, – патрон никогда не интересовался мнением президента, только его делами.

Иногда ему казалось, что он понимает, должен понимать герцога лучше, чем любой из его сыновей, но ошибался снова и снова. Так было и шесть лет назад, когда он нашел средство, отвечавшее целям Верховного судьи, снискал его благосклонность и поддержку. Он трудился как одержимый, карабкаясь вверх по скользким лестницам Судейской коллегии, старался быть замеченным и незаменимым. И ему это удалось – удалось стать личным секретарем самого герра Спегельрафа.

И в то же время – членом Комитета по правам рабочих. Эта группа энтузиастов организовывала забастовки и гасила их, когда это требовалось. Не имея никакого представления о политике, они умудрились объединить чернь и отвлечь ее внимание от настоящей игры, которая велась в кабинетах, в родовых поместьях, в письмах и на концах штыков гвардейцев.

Когда пути судьи и Комитета разошлись окончательно, Андерсен решил, что пришла пора выбрать сторону, но и это было неверно. В свои тридцать четыре он ощутил себя наивным мальчишкой, когда герцог указал ему на промах: тому нужен был свой человек подле Жоакина больше, чем секретарь. Все же Юстас стал незаменимым. Он чувствовал, что стоит над огненной пропастью, а его ботинки из дорогой кожи скользят по обе ее стороны. Мейер никогда ему не доверял, с самой первой их встречи, а при новом правительстве влияния у Андерсена было не больше, чем у любой конторской крысы. Герцог Спегельраф, в свою очередь, стремительно терял власть и силу, хоть и не желал этого признавать. Но Юстас не позволял сомнениям сбить себя с пути – он сделал свой выбор.

Внезапно он осознал, что в тишине колоссального кабинета слышно, как стучит бронзовый маятник высоких напольных часов из черного дерева. Он молчал непростительно долго. Фердинанд Спегельраф ждал, не меняясь в лице, но Юстас умел распознавать нюансы. Нужно взять себя в руки. Быть собранным. Эффективным. Информированным.

– Жоакин Мейер полагает, что данный террористический акт был совершен недовольными деятельностью Антуана Спегельрафа. Ничего более.

– Что он собирается предпринять?

– Искать заговорщиков. Они использовали около полутонны взрывчатки. Опасно оставлять без внимания группировку, которая располагает таким арсеналом. Группировку с неясными целями.

Герцог никак не ответил на последнее замечание Юстаса. Он поступал так часто. Маятник застучал, казалось, еще громче. Прежде чем задать вопрос, Андерсен выровнял дыхание, несколько раз сжал и разжал пальцы. Чтобы получить ответ, он должен быть хладнокровным.

– А что об этом думает ваша светлость?

Фердинанд Спегельраф выглядел так, будто успел забыть о своем верном помощнике, неподвижно и выжидательно стоящем напротив массивного стола.

– Я считаю, – медленно отмеряя слова, заговорил герцог, – что это дело рук Борислава Милошевича.

Неожиданное предположение, но не лишенное смысла.

– Даже исчезновение?.. – осторожно начал было Юстас, но его прервали.

– Даже оно. Тем более оно.

– Но инспекция военных складов не дала никаких результатов.

– Либо ты поглупел, либо делаешь вид, что не замечаешь связи. – Герцог сложил ладони палец к пальцу. – У маркграфа Милошевича, некогда безвестного выходца из захудалого восточного феода, неограниченная власть над всеми перевозками, всеми государственными складами. Переписать цифры ему ничего не стоит, не зря он столько лет подделывал счет в азартных играх. И вот что мы имеем в итоге: в Иберии его ждет армия, вооруженная лучшими образцами наших фабрик. Это первое. Второе – он рушит дело своего бывшего подельника и лишает президента значительного притока средств. Третье – эффектным взрывом ратуши создает иллюзию, что в столице действует некая группировка, и отвлекает внимание от себя. Думаю, последним его шагом будет покинуть Кантабрию.

– А ваши действия? – Секретарь ощутил в затылке болезненный укол предчувствия. – Вы ведь собираетесь реагировать, верно?

– Собираюсь. Этот взрыв многое изменил. – Фердинанд поднял на помощника водянисто-голубые глаза. – Это знак, что пора переходить от бумаг и бесед к штыкам. Вернуться к старым методам.

Юстас, как никто другой, знал, что это за методы.

***

Выкрашенная бледно-зеленой краской дверь не была заперта – ключ не щелкнул в замке. Юстас покрепче перехватил трость с тяжелым медным набалдашником и вошел. В коридоре было тихо и пусто. Не было слышно даже шороха шагов кухарки. Он двинулся вглубь дома, стараясь не скрипеть половицами. Помощник герцога Спегельрафа думал не о грабителях. О Яне, с которым могло случиться что угодно.

Наверху не было смысла искать, поэтому он прошел по коридору мимо узкой лестницы с высокими перилами. Дверь в гостиную белела в нескольких шагах от Юстаса. Он двумя широкими шагами преодолел это расстояние и толкнул ее плечом.

Они проснулись одновременно: брат и его любимица, белая кошка по имени Муха, с черным пятном на носу. Муха обиженно зашипела, спрыгнула с коленей Яна и юркнула под обтрепанную ее же когтями софу. Ян смотрел на старшего брата, сонно потирая глаза.

– Ты вернулся. – Юноша зевнул и потянулся. – У окна так тепло, я уснул.

Он привычно поправил на коленях коричневый плед, перехватил колеса своего кресла и подъехал поближе к Юстасу, застывшему на пороге с тростью наперевес.

– Вид у тебя… кого ты думал тут увидеть? Кровавого Петера?

Мальчишка!..

Яну было девятнадцать, но выглядел он как подросток – даже редкая щетина не нарушала гладкости щек. Очевидно, причиной тому была его болезнь. Ян не мог ходить с самого детства. Когда отец оставил службу, родители покинули столицу и поселились в далекой скромной усадьбе, братья остались одни в доме, где все было неизменным со времен детства Юстаса: каждая салфетка на каждом комоде, каждый поблекший абажур. Никто не стремился что-то здесь менять.

– Дверь, – выдавил Юстас, – дверь была открыта.

– Доктор Шварц приходил. Я забыл запереть ее, уснул сразу после укола. – Он снова зевнул, в этот раз в сторону.

Действительно, в воздухе витал слабый запах спирта и медикаментов.

– Где Веська? – Юстас присел на софу, почувствовав, что усталость от дневных забот только усилилась дома.

– Они с горничной на рынок ушли. Да что с тобой? Ты весь белый.

– Что сказал доктор?

– Как обычно, ничего. – Ян пожал плечами и покатил обратно к окну.

Равнодушие к собственному здоровью, возможно, является чертой всех, кто свыкся с неизлечимым недугом. Юстас ногой отпихнул Муху, которая намеревалась вцепиться в его тщательно выглаженные брюки. В собственной гостиной он выглядел чужаком, гостем. И предпочитал им оставаться.

– Никогда не оставляй дверь открытой. – Секретарь герцога прикрыл глаза. – Не смей.

Слышно было, как скрипят колеса инвалидного кресла и распахивается окно. Брат не ответил.

***

– Сначала я хотел подтереть вашим приглашением зад и отправить обратно с посыльным, – сообщил Валентайн Вульф, закидывая ногу на ногу. Подошвы его сапог были облеплены по бокам сухой грязью. – Но потом мне стало любопытно, что вы, проклятый старый лис, можете мне сказать.

– Приятно слышать, что вы приняли мудрое решение, – холодно кивнул герцог.

– После вашей затеи с коронацией слабоумного меня понизили в звании. – Валентайн дышал луком и неприязнью. – Мне такие скачки ни к чему, ясно? Вы хоть знаете, как жилось генералу Вульфу? Нет? Так я вам скажу: обалдеть как! Своя квартирка, девочки каждый вечер, жратва отменная и никто не указ. А теперь я живу в казарме! С вонючим мужичьем! С теми, кого по плацу пинками гонял! И это после двух месяцев гауптвахты!

Герцог пропустил мимо ушей яростный лай капрала. Он умел вести дела с кем угодно.

– Если вы так недовольны своим нынешним положением, то, должно быть, хотите его исправить. – Он не спрашивал, утверждал. – Сколько у вас людей?

– Эва как… – протянул Вульф и дернул себя за ухо, будто проверял, не ослышался ли. – Да ты опять за старое, я прав? Все не угомонишься…

– Вы забываете, с кем говорите, капрал, – Юстас не удержался от замечания, но тон его был ровным, как должно.

– Я знаю, с кем говорю. – Вояка развернулся на стуле и смерил Юстаса взглядом. – Я говорю со старым интриганом, потерявшим власть, и его прихвостнем, которого вообще никто не спрашивал. Кстати, каково это – быть слугой двух господ? Может, скажешь мне, двуличная твоя морда?

Андерсен почувствовал, как кровь отливает у него от лица.

– То есть вы считаете, что сможете вернуть прежнее положение верной службой президенту? – Голос Фердинанда нисколько не повысился. – Я полагал, вы умнее.

– К делу, Спегельраф, к делу. Хотя я знаю, к чему ты клонишь.

– Так расскажите, к чему я клоню. Я слушаю. – Спина герцога выпрямлена, ладони сложены, тонкие губы не знают улыбки. Таким он был всегда: за кафедрой, во дворце, в кабинете.

– Ты хочешь, чтобы я с моими парнями, теми немногими, кто еще не наплевал мне в зенки, устранил президента Мейера.

– Узурпатора Мейера, – поправил судья. – Да. Он должен исчезнуть.

– Прямо из Коллегии?

– Именно. Тогда власть вернется к законному правителю, точнее, его представителю-регенту. У Кантабрии будет королева, женщина глупая и послушная.

Капрал Вульф не выглядел удивленным, скорее наоборот – на его лице появился оскал торжества.

– И с чего ты взял, что я пойду на это?

– Вы на это способны. И это ваш последний шанс. – Слова Фердинанда Спегельрафа звучали как приговор, не подлежащий обжалованию.

– О да-а… – Валентайн раззявил пасть и засмеялся. – Мы – последний шанс друг друга. Некоторые вещи не меняются!

***

В тот день герцог не назначил Юстасу встречи, поэтому после службы в Комитете он поехал не напрямик домой, а решил заглянуть в торговый ряд. Он собирался купить Яну новых книг – те, что у него были, брат зачитал до дыр и давно упрашивал Юстаса посетить книжную лавку. Чем еще заниматься, если не выходишь из дому?

В их доме было много полок, и все они были приколочены низко, на уровне груди взрослого мужчины, чтобы Ян мог до них дотянуться, не рискуя вывалиться из кресла. На каждой стояли тома: пухлые и тонкие, пожелтевшие от частого использования. Романы и энциклопедии, сборники стихов и учебники – Ян поглощал их все.

Вот звякнул колокольчик, и пожилой букинист в моряцкой косынке почтительно встал, приветствуя посетителя. Юстас кивнул ему и молча пошел вдоль загроможденных стеллажей. Здесь были сотни книг: старых и новых, серьезных трудов и тоненьких книжиц легкомысленного содержания.

Его внимание привлекла энциклопедия по мировой истории. Студентом Юстас был в ней силен и всегда с блеском выдерживал экзамены. Руки сами потянулись к красному, с золотым обрезом и тиснением тому.

Это было роскошное издание с множеством вложенных карт и гравюрами батальных сцен. Все вехи величия человечества.

Ученый муж, автор этого труда, начал повествование с древней катастрофы, которая изменила природу некоторых северных течений, превратив их из теплых в холодные. Он счел это отправной точкой, событием, которое сделало мир таким, какой он есть. Многие историки придерживались того же мнения.

Юстас пробежал глазами эту главу и перевернул несколько страниц.

Далее шло повествование об Александрии, некогда гигантской империи, владевшей множеством земель по всему побережью Эгейского моря. Раздираемая междоусобицами, она уже не могла контролировать все свои колонии, и правители префектур приняли отчаянное решение оставить самые дальние и самые затратные из земель. В том числе и печально известную своими скупыми землями Иберию, едва начав там работы по строительству оросительных каналов. Покинули александрийцы и Альбион.

Гонимые нарастающими морозами, ожесточенные жители Скандинавского полуострова двинулись на юг, взяв с собой жен, мечи и своих воинственных богов. Долгие века длилась борьба за землю, которую александрийские летописцы называли Европой, пока не родилась из этих войн Великая Кантабрия.

Здесь историк приводит легенду об основании столицы Кантабрии: первый конунг, ступивший на эти земли, много дней и ночей вел свою дружину по побережью в поисках достойного пристанища. Но когда его верный конь пал, правитель повелел остановиться и дальше не идти. На том месте и был основан Хёстенбург – город конунгова коня.

Тем временем с востока двигалась на Европу другая угроза: Золотая Орда покорила и заняла земли русов, а позже и шляхтичей. Ордынские войска шли бы и дальше, сминая мир копытами коней, но молодой правитель Орды не удержал в руках такую мощь. Золотая империя стала раскалываться на отдельные ханства, разбросанные по бескрайним полям и степям завоеванных земель. Но самым сильным ханством стал Оолонг, название которого кантабрийцы сокращали на свой манер до Олона. Те, кто не хотел жить под пятой чужаков, ушли на север, в покинутые холодные земли, но, вопреки всему, не сгинули. Несколько раз изгнанники предпринимали отчаянные попытки вернуть свою страну, но все они оборачивались крахом и новыми потерями.

Еще несколько кровавых веков-страниц. Оолонг и разрастающаяся Кантабрия делили между собой крохотные княжества, стоявшие между ними. Но некоторым феодам удалось сохранить суверенитет и по сей день.

В век расцвета науки и искусства александрийские мореплаватели предприняли безумную попытку обогнуть земной шар. Так они открыли обширные Новые земли и стали активно и прибыльно торговать с аборигенами, совершая редкие дальние походы. Это сделало бы Александрию еще более процветающей, если бы не иберийские пираты, которые нещадно грабили торговые суда по возвращении домой вот уже почти двести лет. Поэтому большую часть товаров александрийцы сбывали в портах Галлии, которая вошла в состав Кантабрии только в семнадцатом веке, с Года Великого хлада.

– Вижу, вас заинтересовала книга. – Букинист подошел очень тихо. – Ценное издание, практически раритет. Изложение, на мой взгляд, несколько хаотичное, но…

– Я ее покупаю, – коротко ответил Юстас, подняв глаза от гравюры с пиратским кораблем.

Из лавки он вышел, держа под мышкой тяжелый сверток из коричневой бумаги, обвязанный черным шнуром.

Стоял сумрачный, ветреный майский день тысяча восемьсот девяносто четвертого года.

***

Все семь Домов гильдий обладали равными правами и привилегиями как при династии Линдбергов, так и сейчас, при президенте Мейере. Они существовали по своим законам, выросшим из цеховых традиций и правил, и ни один правитель не смел на них влиять. Неприкосновенные и величественные, Дома стояли уже более двух веков в самом сердце Хёстенбурга, на той же площади, что и городская ратуша.

Теперь фасады Домов были скрыты за лесами из светлых, свежих досок. На лесах, как муравьи, копошились рабочие, стараясь восстановить то, что разрушил недавний взрыв: стучали молотки, сыпались цветистые ругательства вперемешку со строительным жаргоном, а булыжники под лесами покрывал слой стружки и каменного крошева. Если кому-то и была польза от произошедшего, подумал Юстас, то только Дому Зодчих.

Когда он только получил степень бакалавра по юриспруденции, ему, как одному из лучших студентов, предложили на выбор два места службы с сопутствующими рекомендациями: в Судейской коллегии, младшим секретарем окружного прокурора, герра Фармахта, либо помощником адвоката при Доме Весов. Оба варианта обещали блестящую карьеру. Сделав выбор, Юстас не сожалел о нем ни дня.

Экипаж остановился прямо напротив двустворчатых дверей, над которыми был натянут уродливый тент, защищавший посетителей от строительного мусора. Герцог Спегельраф в неизменном черном шелковом цилиндре, каких уже больше никто не носил, первым направился к дверям гильдии торговцев. Андерсен последовал за ним. У самого входа их уже ожидал служащий в строгой черно-белой униформе с дутыми синими нарукавниками и попросил следовать за ним.

Поднимаясь по одной из узких лестниц, Юстас бросил взгляд вниз, на клетушки со столами клерков, тонущих в бумажной кутерьме и клекоте счетных и печатных машинок. Нет, никогда он не жалел о сделанном выборе.

На последнем этаже провожатый оставил их перед высокой дверью, почти такой же монументальной, как и входная, – за ней располагался знаменитый зал совещаний, где верхушка Дома Весов вершила судьбы людей и денег. Но когда они вошли, там не было никого.

Юстас бывал здесь раньше и помнил, что большую часть комнаты занимал длинный дубовый стол, по сторонам которого стояли стулья с высокими резными спинками. Теперь в зале было пусто, и все внимание приковывало огромное окно от пола до потолка, повторявшее треугольную ступенчатую форму фронтона. Перекладины в нем были свежими, пахло сосновой стружкой, а у стены громоздились строительные инструменты. Юстас догадался, что запустение было вызвано все тем же взрывом, выбившим почти все стекла в зданиях на площади. Вслед за герцогом он приблизился к окну и посмотрел в ту же сторону, что и Спегельраф: наскоро сколоченный забор ограждал большую часть черных руин ратуши от прохожих и экипажей, но не от взгляда сверху.

– Любуетесь? – Голос раздался за их спинами почти одновременно со звуком открывшейся двери.

– Герр Госсенс, – тут же обернулся Фердинанд Спегельраф. – Картина действительно впечатляющая. Как и любой акт разрушения, этот повлечет за собой новое творение. Конфликт хаоса и порядка. Что об этом говорят Зодчие? – Он протянул низкорослому мужчине бледную длиннопалую ладонь.

Тот скептически хмыкнул в густые усы с проседью.

– Мы прекрасно понимаем, что в данный момент вас интересуют вовсе не Зодчие, да и ответ более чем очевиден, – скучающим тоном ответил за него второй мужчина, вошедший в комнату. – Они в восторге от перспектив и заваливают президента проектами новой ратуши. – Он аккуратно, без звука прикрыл за собой дверь, приблизился и также обменялся рукопожатием с герцогом. – К сожалению, не можем предложить вам присесть.

– Это отнюдь не проблема, герр Баккер. Разговор будет кратким, – кивнул герцог. – Тем более основные положения были изложены в письменном виде. Я здесь только за прямым и недвусмысленным ответом – могу я рассчитывать на вашу поддержку или нет.

– Нет, не можете, – отрезал Госсенс и пристально посмотрел на Спегельрафа снизу вверх.

На несколько секунд в зале совещаний воцарилась тишина. Юстас вглядывался в лицо патрона, стараясь угадать его мысли. Насколько ему было известно, тот рассчитывал только на положительный ответ.

– Вероятно, – наконец заговорил герцог, – меня ввели в заблуждение слухи о напряженных отношениях между советом Дома Весов и президентом. Вероятно, вы изложили вашу позицию относительно предполагаемой смены власти недостаточно четко. Не кто иной, как вы, жаловались на то, что Мейер позволяет себе вмешиваться непосредственно во внутреннюю политику Дома. У меня сложилось ошибочное впечатление, что мы преследуем общие цели, а наши интересы совпадают. – Гнев, переполнявший герцога, выдавали только его сузившиеся глаза. – Потрудитесь объяснить ваш отказ.

– Кажется, вы сами только что говорили, что беседа будет краткой. Чтобы объяснить причины такого решения, потребуется время, – слегка насмешливо заметил Баккер, смахивая невидимую соринку с рукава. – Но мы готовы сделать одну оговорку, которая, вероятно, рассеет ваши сомнения в нашей лояльности.

– Не думаю, что лояльность в этом случае – подходящее слово, – процедил Спегельраф. – Тем не менее объяснитесь, – повторно потребовал он.

Гильдийцы переглянулись, и Госсенс заговорил:

– Это верно, мы не в восторге ни от этого немытого Мейера, ни от его шайки, ни от его бредовых нововведений. Но в вашу игру вступать отказываемся. Если акция обернется успехом – я повторюсь, если! – в этом случае мы поддержим вас. Не только солдатские шеи стоят денег, вы прекрасно это знаете. – Старик многозначительно поднял густые брови. – Если переворот все же свершится, вам предстоят значительные траты. Вот тогда и поговорим о финансировании, льготах и прочем. Гильдии, – он повысил голос, – гильдии были, есть и будут лояльны действующему правителю, даже если это макака с бубном.

Надменная усмешка исказила аристократичное лицо Баккера.

– Ваша позиция, несомненно, достойна уважения, – холодно ответил герцог. – Если я верно вас понял, то уже за дверями Дома меня должен ожидать вооруженный эскорт?

Юстас подумал о том же.

Что ждет покусившихся на президента? Пожизненное заключение? Каторга? Казнь? Расценить их замысел как попытку убийства или как государственную измену?.. Как юрист он сам не мог вынести вердикт, но приблизительно век назад его приговорили бы к четвертованию.

– О конфиденциальности нашей беседы можете не беспокоиться, – заверил его Баккер, как показалось Юстасу, свысока. – Намерение – это еще не действие. Так, кажется, говорят адвокаты?

– Прокуроры утверждают обратное, – бросил Спегельраф, водрузив на голову черный цилиндр.

***

Размашистыми скорыми шагами шел впереди судья. Пистолет в его руке покачивался, как прогулочная трость. Юстас не хотел бы видеть в этот момент его лицо, даже если бы мог. Он едва поспевал за патроном: дыхание сбилось от бега, а жгучее зловоние вокруг не давало возможности восстановить его полностью. Омерзительно вереща, у самой стены пробежала крыса, встревоженная, очевидно, плеском воды.

Герцог молчал.

Юстас в сотый раз обернулся, но не увидел и не услышал погони: мрак густел за спиной, и только шум труб и эхо их шагов заполняли стоки под Судейской коллегией. До конца коридора было еще далеко.

Все пошло не так. Он мог бы догадаться раньше, глядя в торжествующие глаза Вульфа. Он мог бы догадаться раньше, когда они беспрепятственно добрались до самого кабинета Мейера.

Нет, Жоакин не был осведомлен об этом заранее. Иначе он бы отослал мальчишку-секретаря, который временно заменял Леопольда Траубендага. Он бы не впал в неконтролируемую ярость и не требовал бы немедленного расстрела заговорщиков, когда люди капрала окружили их, а сам Валентайн в это время излагал суть и детали их плана. Он бы не допустил, чтобы Фердинанд взял секретаря в заложники и с его помощью сбежал.

Значит, гильдийцы их не предавали. Только Вульф. Решил выбраться из ямы за счет их разоблачения.

Перед глазами Юстаса мелькали, точно картины, налитое кровью лицо Жоакина, испуганное, покрытое испариной лицо мальчишки-секретаря, оскал Вульфа, помертвевшие глаза герцога Спегельрафа, его дрожащая рука, прижимающая дуло к влажному виску паренька.

Вульф позволил им сбежать. Надо думать, чтобы затем получить специальный приказ найти предателей. Так он заслужит больше славы, больше признания. Ему нельзя было доверять с самого начала. Юстас не доверял.

Герцог пошатнулся, и Андерсен бросился к нему, чтобы поддержать, но тот оттолкнул его руку, не глядя на помощника.

– Что теперь, герр Спегельраф? – Это были первые слова, произнесенные Юстасом за последний час. – Куда теперь?.. Что с нами будет?.. – Помощник говорил все быстрее, хватая воздух и вздрагивая всем телом.

– Замолчи, – сипло остановил его герцог. – Возьми себя в руки.

– Теперь мы в бегах? – Андерсен трясущимися пальцами рванул воротник, сдавивший ему горло.

Фердинанд снова зашагал вперед. Еще две крысы бросились в стороны из-под их ног.

– Либо так, либо расстрел. Думаю, ты сам слышал приказ.

Когда Юстас пытался встать на место высокого суда и сам вынести себе приговор, он думал о смерти как о чем-то абстрактном, как о слове, написанном на бумаге, скрепленной подписью и печатью. Теперь она была реальной, она летела за ними по темным коридорам, задевала крыльями шею.

– Куда?.. – решился он повторить свой вопрос.

Фердинанд Спегельраф медлил с ответом. Впереди показался просвет, вода под ногами зашумела сильнее, стремясь на волю.

– В Олон. Сегодня же, – наконец заговорил герцог. – Нас ждет карета, готовая довезти до границы. Дальше поедем инкогнито через феоды. Твои новые документы уже в экипаже, как и мои.

Герцог заранее был готов ко всему; один лишь Юстас, как оказалось, был слеп и полагался на случай. Такая неосмотрительность могла стоить ему жизни.

Теперь он вместе с герцогом был обречен скрываться до конца дней. Если б только ничего не держало его в Хёстенбурге!

– Я… я должен попрощаться с братом. – Каждое слово давалось ему с трудом. – Он калека, не покидает дома и…

– У нас нет на это времени.

– Я должен сказать ему, где взять денег и как добраться до родителей. Я обязан.

Герцог молчал. Полукруглый, мощенный кирпичом и заросший мхом выход приближался, слепя белым сиянием дня.

– У тебя будет минута. Не больше, – сказал Фердинанд после долгой паузы.

– Благодарю вас, герр Спегельраф.

В светящемся проеме уже можно было различить очертания залива.

***

– Ты не можешь уехать, – вскрикнул Ян, опершись одной рукой на софу, а другой силясь притянуть к себе кресло. – Ты не можешь вот так! Юстас! Не уходи!.. – брат заскулил от бессилия и обиды.

– Завтра же отправляешься к родителям. – Юстас старался сохранить спокойствие. – Я дал Грете адрес, она тебя сопроводит. – Он помедлил. – Прощай.

– Куда же вы, герр Андерсен, – запричитала кухарка, сжимая в руках мятый листок с несколькими строчками. – И так скоро!..

Юстас уже стоял у порога.

– Вам безопаснее не знать этого. Прощайте, – повторил он и вышел.

Едва он успел прикрыть за собой светло-зеленую дверь, как увидел, что Фердинанд Спегельраф стоит у кареты, подняв согнутые в локтях руки над головой. Из-за изгороди он не сразу увидел причину: двое полицейских – один в синей, а другой в чернильно-фиолетовой форме – стояли перед герцогом, направив на него оружие. Тот, что в фиолетовом, тихо, но возбужденно что-то говорил, пистолет в его руке ходил ходуном.

Юстас уже не думал – у него не было времени на раздумья. Он выхватил свой револьвер из кармана плаща и выстрелил. Дважды. Весь страх и гнев, скопившиеся в нем за день, вырвались на волю с этими двумя пулями. Заржали лошади, на другом конце улицы залаял цепной пес. Первая пуля попала в смуглую шею над васильково-синим воротничком мундира. Полицейский повалился навзничь и забился, стараясь зажать рану руками. Ему это не удавалось – алое озеро, расплываясь, заполняло ложбинки между камнями брусчатки.

Второй еще стоял. Когда он рухнул на колени, Юстас уже был рядом, а курок его револьвера вновь был взведен. Ослепленный властью, которую дало ему оружие – не знания, не связи, не преданность, – он был готов пустить в еще живого противника третью, последнюю пулю.

Но когда он взглянул в лицо раненого, то застыл, пораженный увиденным: это был младший сын герцога.

Клемент растерянно, будто бы непонимающе поднес пальцы к простреленному плечу и взглянул на собственную кровь, а затем на Юстаса и на Фердинанда Спегельрафа.

– То, что ты делаешь, никому… никому не нужно, отец… – Слезы выступили на его глазах. – Ты все рушишь, а после бежишь от ответа…

– Чего ты ждешь, – обратился герцог к остолбеневшему помощнику. – Оставишь свидетеля?

Юстас убрал револьвер обратно в карман.

– Садись в карету, – бросил герцог. – Едем немедленно.

Клемент попытался вытереть лицо рукавом, но лишь испачкал его кровью.

– Едем! – громче повторил судья Спегельраф.

В окне белело искаженное лицо Яна с распахнутыми глазами. Его ладони двумя хрупкими насекомыми распластались по стеклу. Юстас отвернулся и зашагал к карете. В ее черной дверце серебрилась сплющенная пуля. Только теперь он понял, что не сможет вернуться.

#14. «Курочка» для «горностая»

– Ваша очередь сдавать, фрау Вебер, – провозгласил напомаженный юнец с грушевидным лицом. – Прошу, окажите честь!

Луиза коснулась губами края бокала из темно-синего стекла и с улыбкой отставила его в сторону. Как долго они не будут замечать, что вино остается нетронутым? Она бы перешла за другой стол, но вокруг уже собралась компания поклонников, которая последует за ней. В первом зале женщин было немного, но все они лишь сопровождали своих кавалеров. Игорный дом был для них скорее поводом продемонстрировать наряды и украшения. Молва о молодой состоятельной вдове быстро прокатилась по залу, и любопытные стали собираться, чтобы поглядеть, как она играет. Глаза со всех сторон, и только один прием в рукаве. Ситуация была рисковая, но Луиза уже не могла отступить.

– Извольте. – Атласная колода немедленно легла ей в ладонь. – Какую карту желаете?

– Пусть будет валет сердец, покровитель пылких!

– Не думаю, что пылкость – лучшее качество для игрока, – заметила Луиза. Одобрительные смешки за спиной.

– Позвольте с вами не согласиться, прелестная фрау Вебер. – Он надулся, как голубь, будто это делало его более солидным. – Госпожа Удача требует от своих адептов страсти!

Ей было бы весело, если бы тасовка не требовала полной концентрации – эти мужчины любезничают с ней только из-за денег, которых у нее и в помине нет! Карты затрепетали и пришли в движение, пока она продолжала смеяться плоским остротам, сыплющимся со всех сторон. Вот и валет. Быстрый штрих подточенным кончиком ногтя по краю. Незаметная глазу метка внизу слева.

«Ершить», или «ловить ерша», было единственным приемом, доступным в ее положении, и единственным приемом, который ей удалось освоить.

Теперь колода поделена надвое и снова слита веерным движением.

– Прошу, сдвиньте карты. – Пустая формальность, вежливый жест, призванный вызывать доверие.

Грушевидный юнец сдвинул колоду, и верхние карты оказались внизу.

Первая карта – налево, вторая – направо. Третья, четвертая, десятая – пусто. Молодой человек закусил нижнюю губу и не отрывает взгляда от ее рук. Вот очередная карта быстро и чутко скользит по рубашке следующей. Крохотную зацепку распознают только пальцы Луизы. Эта! К счастью, валет сердец ложится справа, и можно выдохнуть. В противном случае нужно было бы выполнить опасный маневр с передержкой – незаметно удержать валета в руке и положить налево следующую карту, и только после – его самого.

Резные фишки с изображением горностая шаткой стопкой перекочевали на ее сторону стола. Проигравший постарался не подавать виду, что задет. Он неловко отшутился и уступил место следующему игроку, благо недостатка в желающих сразиться с миловидной женщиной в штос не было.

– Новую колоду, пожалуйста, – попросила Луиза у проходящего мимо служащего с подносом. По словам Чайки и горячим заверениям Фабиана, так следовало делать каждый раз, когда сменялся противник.

– Первым сдаю я, – вежливо осклабился лысеющий щеголь с моноклем, – если позволите.

– Воля ваша, – кивнула Луиза, снова делая вид, что отпивает из бокала.

Последний выигрыш был четвертым в серии. Теперь нужно проиграть дважды, чтобы оставаться в плюсе и не вызывать подозрений. В среднем на два выигрыша должна приходиться одна проигранная ставка, но легкие победы слегка увлекли Луизу. Этого нельзя было допускать. Она ассистент, наблюдатель и играет по минимальной ставке.

Когда Луиза только перешагнула порог «Эрмелина» и оказалась в его сияющей, дымной и шумной круговерти, ей не верилось, что хоть что-то из того, чему ее учили, осталось в памяти. Но опасения не оправдались.

Справа от входа, напротив помещения ресторана, где играл скрипичный квартет, была обменная стойка. Там Луизе пришлось также заплатить за вход пятьсот гульденов. Цена неприятно удивила девушку – за месяц работы на фабрике платили почти в пять раз меньше. Служащий равнодушно пересчитал купюры, не заметив подделки, и выдал фишки. Так она преодолела первое препятствие.

Игра пошла быстрее, чем Луиза ожидала, и ей уже хватало на второй зал и ставки в нем. Но она ждала, пока прибудут остальные.

Вокруг мерцали хрусталь люстр и бриллианты в пышных декольте. Даже начищенные подносы бросали дрожащие блики на пурпурные стены и лица игроков, горящие то азартом, то гневом. Чуждый, незнакомый мир, где царят особые правила, а публика взыскательна.

Луиза старалась одновременно не терять нити разговора, метить карты и вести мысленный счет: две победы, один проигрыш. Время от времени она посматривала на часы у дальней стены, возле которых стоял крепкий на вид охранник, – вот-вот пробьет десять. Пора бы им появиться. Она заняла такое место, с которого можно было следить за стойкой с фишками, но посетители все прибывали, а Чайки с Олле среди них не было.

– Так отчего, говорите, скончался ваш муж? – осведомился очередной игрок, промакивая лоснящиеся пальцы льняной салфеткой. Очевидно, он только что покинул зал ресторана.

– Это печальная история. Герр Вебер не отличался умеренным аппетитом, и с ним случился апоплексический удар. – Луиза постаралась придать своему лицу горестное выражение.

– Весьма… прискорбно, – нахмурился собеседник и мельком покосился на собственный внушительный живот.

– Как вас записать, фрау? – в очередной раз прогнусавили со стойки.

– Баронесса Жизель Ламби́к, из Галлии, – раздался, пожалуй, слишком громкий, но мелодичный голос с характерным галльским рокочущим акцентом. – Хочу приумножить полученное наследство.

Обернулись почти все, не только Луиза. Наконец-то!

– Прошу прощения, госпожа баронесса, – зачастил гнусавый служащий. – Большая честь для «Эрмелина» принимать такую гостью.

Чайка в роскошном винно-красном бархате и сверкающей стеклярусом полумаске улыбалась слегка высокомерно и обворожительно. За ее спиной возвышался носатый горбун во фраке и котелке, с наголо выбритой головой и зачерненными углем глазницами. Олле.

– А… ваш спутник?.. – осторожно осведомился служащий игорного дома, косясь на его колоритную фигуру.

– Меня сопровождает мой лакей, Жак, – процедила Чайка, задрав подбородок. – Жак, деньги!

Тот незамедлительно водрузил объемистый саквояж из ржаво-коричневой кожи на стойку. На вид там было гораздо больше восьми тысяч. Кто-то в зале присвистнул. Луиза заставила себя отвернуться.

– Думаю, нам стоит продолжить, – обратилась она к своему грузному оппоненту, застывшему с гримасой болезненного любопытства.

– Хм-м?.. Да-да, конечно, – спохватился он, оторвавшись от вида пачек купюр, выкладываемых из саквояжа. – До чего, однако… Хм-м… Чья очередь сдавать карты?

– Моя, – мило улыбнувшись, солгала Луиза.

Покончив с обменом денег, Чайка и Олле обошли первый зал «Эрмелина» по кругу, собирая урожай жадных и заинтересованных взглядов. Луиза искоса наблюдала, как они переходят от стола к столу, как «баронесса галльская» берет у официанта бокал белого игристого вина с ягодами можжевельника на дне и милостиво кивает рвущимся познакомиться игрокам. Похоже, она вполне вжилась в роль благородной и богатой наследницы и нет нужды постоянно на нее оглядываться. Олле не отходил на нее ни на шаг и все время бормотал, как курица-наседка, что при его блестящей голове и фальшивом горбе выглядело комично.

Постепенно толпа почитателей Луизы таяла. Она догадывалась почему: Чайка начала игру, и они, как мотыльки, полетели к ее столу. Так было даже лучше – меньше риска, что кто-то разглядит Луизины неловкие ухищрения с картами.

По залу то и дело разносился громкий смех Чайки, который подхватывала толпа, почти скрывшая ее и Олле из виду. Покинутые дамы морщили точеные носы и перекладывали фишки с места на место. Наконец, когда короткая стрелка на часах была уже на полпути к одиннадцати, Луиза услышала фразу, которую давно ждала.

– Ах, до чего же скучно ставить по двести гульденов на кон! Кто-нибудь из вас примет вызов на четыреста? Или же не будем мелочиться и сыграем на пятьсот?

Желающих оказалось достаточно, но все они, один за другим, сконфуженные покидали стол Чайки. Тут к ней подошел подтянутый распорядитель зала и шепнул что-то на ухо.

– Господа, придется с вами проститься. Но, если кто-то желает, вы можете составить мне компанию во втором зале. – Чайка встала, элегантно придержав юбку, и подала Олле знак собрать фишки. Их было чрезвычайно много.

Луиза выждала, пока они покинут зал, обменяют фишки и поднимутся по мраморной лестнице в сопровождении любопытной публики. Затем сыграла еще две партии с последним противником и последовала их примеру.

Проход на второй этаж «Эрмелина» стоил полторы тысячи гульденов. Луиза мысленно застонала, переведя эту сумму в фабричные зарплаты.

***

Слева от лестницы располагалась затемненная комната для игры в рулетку. Видно было лишь спины игроков, окруживших стол. Игроки безмолвствовали. Слышался стрекот механизма и перестук шарика по пронумерованным секторам. Луиза свернула направо.

Зал крупной игры был обставлен с еще большим блеском, граничащим с китчем: пол здесь был устлан восточным ковром, который мягко пружинил при каждом шаге, потолок украшала фривольная, но мастерски написанная фреска с мифологическими мотивами. Старинная статуя Весны из бронзы, стоявшая в углу, подозрительно напоминала ту, что некогда украшала один из коридоров королевского дворца.

Как она и ожидала, Чайка уже успела вызвать всеобщий ажиотаж своим эффектным появлением. Луизе и в голову бы не пришло привлекать к себе столько внимания, поэтому она была довольна своей незаметной ролью. Она выбрала дальний стол напротив большого, блестящего ночным антрацитом окна. За столом царил круглолицый крупье, один из тех, кого не было на первом этаже, – там игра велась исключительно между гостями «Эрмелина», а обстановка была более непринужденная. Едва Луиза начала играть, как тут же поняла, что деньги ее тают, а навык недостаточно хорош. Нужно было только дотянуть до полуночи…

Постепенно громкая болтовня Чайки становилась все расслабленней и развязней, но не выходила за рамки приличия – «баронессе» было необходимо, чтобы ее считали опьяневшей и неосмотрительной. Время близилось к двенадцати.

Когда выигрыш Луизы почти исчез в умелых руках крупье, она решила выйти из игры и дожидаться развязки, наблюдая. Где же Якоб? Неужели он не клюнет на такую яркую наживку? В табачном дыму, заполнявшем зал, ей было все тяжелее дышать, и она вышла на балкон, с которого прекрасно было видно и огненное нутро зала, и переливчатую «веселую улицу».

Она подошла к фигурным перилам и ощутила их холодную каменную гладкость. Ощутила, как нервная испарина улетучивается с ее лба и шеи под дуновением ночного бриза. Так близко к фиаско! Теперь она понимала, как были разорены Фабиан и Павел, а также многие и многие, привлеченные лживыми посулами Удачи. Только бы ее позорный проигрыш никому не навредил.

Улица внизу пестрела плакатами и голосила множеством ртов. Огоньки загорались и гасли. Потоки мужчин текли от одной яркой двери к другой. Не веселье, а дурное забвение дарила эта ярмарка развлечений тоскующим людям.

Вдали, еще более темная на фоне чернильно-синего неба, виднелась часовая башня городской ратуши.

Повернувшись обратно к окну, она заметила, что атмосфера в зале заметно изменилась и оживилась. Луиза пригляделась и увидела, как отечно-полный кудрявый господин в удивительно блестящем жилете под ярким пиджаком приблизился к ее друзьям и делает странные, преувеличенные поклоны. Неужели она опоздала?..

Она вернулась, стараясь ничем не выдавать спешки или волнения: чинно взяла обеими руками ремешок отощавшего ридикюля и прогулочным шагом двинулась в сторону стола с напитками, напряженно прислушиваясь к их разговору.

– Герр Краузе! – слегка визгливо восклицала Чайка, помахивая у самого лица Якоба снятыми перчатками. – Разумеется, ваше предложение лестно для меня. Такая честь быть лично приглашенной вами!

– Ну что вы! Ну что вы! Это честь для меня, милейшая, любезнейшая баронесса! – расшаркивался Якоб. – Вы украшение нашего скромного заведения!

– Полноте скромничать! Но все же для игры в преферанц нужны четверо, если я не ошибаюсь… Жак, я не ошибаюсь?

– Никак нет, ваша милость, четверо. По двое в каждой команде.

– Да… к сожалению, мне не с кем играть. Так что я вынуждена отказаться. – Чайка вздохнула с сожалением. Раскатистые «р» по-прежнему украшали ее речь. Луиза не учила ее этому.

– Ну как же так, госпожа Ламби́к! – Якоб театрально закатил круглые бледно-голубые глаза. – Своим отказом вы просто разбиваете мне сердце!

– Госпожа Ламби́к, баронесса! Порадуйте и нас достойной игрой против более чем достойного противника! Позвольте, я буду вашим партнером! – вызвался один из наиболее прытких почитателей Чайки.

Тут же многие стали предлагать свои кандидатуры. Баронесса окинула их всех оценивающим взглядом, а затем надула ярко очерченные губы и капризно прищурилась, что было заметно даже сквозь узкие прорези полумаски.

– К моему превеликому сожалению, я вынуждена отказать вам всем. – В голосе на секунду послышались прежние резковатые нотки, и Чайка тихо кашлянула. – Видите ли, я согласна играть в паре только с женщиной. Такова моя, если позволите, прихоть. Не доверяю особам мужского пола: вы все лукавые обманщики, – кокетливо закончила картежница и прикрыла улыбку рукой.

Ее тут же принялись уверять в честности намерений и преданной дружбе, но Чайка лишь качала головой. Якоб старался скрыть раздражение под слащавой участливой миной.

– Если в зале отыщется дама, готовая составить мне компанию, тогда я соглашусь на партию-другую, – снисходительно сообщила ему Чайка.

Последний крючок заброшен. Луиза отпила из бокала. На этот раз по-настоящему.

– К счастью, здесь фрау Вебер, – радостно воскликнул один из мужчин. Луиза узнала его по голосу – тот самый, что ставил на валета сердец. – Весьма талантливый игрок, я вам доложу. Фрау Вебер, вы согласны?

Множество лиц в тот же миг обратились к Луизе, и она замерла, словно застигнутая за каким-то проступком, сжимая в одной руке ридикюль, а в другой – бокал. Олле выразительно приподнял брови. Луиза заметила, как Якоб метнул взгляд в сторону обыгравшего ее крупье, а тот утвердительно кивнул.

– Милостивые боги, какая удача! – затрещал Якоб, приближаясь к ней пританцовывающей походкой. – Еще одна прелестная дама, да к тому же в ладах с картами. Воистину сегодня удивительный вечер! Итак, милая фрау… Вебер?.. Вы играете в преферанц?

– Немного, – кивнула Луиза, взяв себя в руки. – Немного играю.

Она готовилась к этому вечеру целый месяц и не может спасовать. Чайка постоянно твердила Луизе, что карты в преферанце – это счет, арифметика. Картинки – мишура, за ними скрываются только цифры. Надо считать: что вышло, что осталось и сколько. И помнить, что другие игроки тоже считают. Луиза это запомнила.

– Чудесно. Баронесса, вас удовлетворит такое партнерство? Ваши пожелания учтены!

– Вполне, – чуть быстрее, чем следовало, ответила Чайка.

– В таком случае пройдемте в мой кабинет. Для особых гостей! – провозгласил Якоб, цепляя обеих девушек под локти и увлекая в сторону широких золоченых дверей. – Прошу!

Чайка непринужденно высвободила руку из его хватки и убрала темный локон с виска.

– До того как мы начнем, я бы хотела задать еще пару вопросов. – Ее улыбка была очаровательна, несмотря на то что баронесса не размыкала губ.

– Извольте. – Редкие брови Якоба почти сошлись на переносице. Вряд ли он любил отвечать на вопросы.

– Во-первых, – протянула Чайка, – меня интересует первоначальный взнос, с которого мы начнем игру.

– Десять тысяч, – быстро ответил управляющий игорным домом, моргнул и облизнул пересохшие губы.

– Хорошо. Фрау Вебер располагает данной суммой?

– Нет, не располагаю, – убито призналась Луиза.

– Не беда, – фыркнула картежница. – Первую ставку я сделаю за двоих. Думаю, мы сочтемся позже. – Она вновь обратилась к Якобу: – Второй вопрос касается моих новых друзей.

– Друзей?

– Куда бы ни приходила моя госпожа, она всюду обзаводится множеством друзей, – подобострастно проблеял Олле.

– Я не могу лишить их удовольствия если не участвовать, то хотя бы наблюдать за игрой. – Чайка пожала плечами. За ее спиной загудел хор голосов.

Якоб Краузе недовольно пожевал пухлыми губами, которые совершенно не шли к его тяжелой квадратной челюсти.

– Будь по-вашему, – наконец согласился он и хлопнул в пухлые ладоши. – Человек! Открывай двери!

И двери его таинственного кабинета распахнулись.

***

Кабинет Якоба Краузе – для особых гостей – был, казалось, даже более затемненным, чем зал с рулеткой. Луизе подумалось, что полумрак – необходимый атрибут обмана. Однако над самим столом, обтянутым гладким зеленым сукном, висела лампа: она выхватывала из теней сам стол, но не игроков. Точнее, не тех, кто сидел лицом к двери.

В комнате уже было трое мужчин. Они негромко переговаривались, стоя у занавешенного окна, и были одеты одинаково, будто в униформу: все в черных фраках, белых рубашках и жилетах, перепоясанные широкими алыми кушаками. Лучшие шулеры «Эрмелина».

Якоб вошел, цепко держа под руки Луизу и Чайку, будто те могли сбежать. Даже сквозь ткань блузки она чувствовала, что ладони у него холодные и влажные. Лу знала, что следом вышагивает Олле, неразлучный с коричневым саквояжем, а за ним, стараясь не толкаться, как уличные ротозеи, идут зрители. При иных обстоятельствах им не удалось бы попасть в этот кабинет, где велась по-настоящему крупная игра.

Управляющий игорным домом ловко, как придворный церемониймейстер, усадил дам на стулья с изогнутыми подлокотниками спиной к двери. Луиза окинула зеленый стол взглядом и заметила, что на подносе лежат нераспечатанные колоды самых обыкновенных карт, в то время как в первом и втором залах на каждой рубашке красовался серебристый геральдический горностай. Таким образом, Чайка лишилась возможности играть «на лишних», которые заготовила заранее в рукавах и потайных кармашках платья. Ловко, герр Краузе. Игроки во фраках пристально наблюдали за ними, но не приближались. Кто же из них Марсель Бланш?

– Позвольте спросить, фрау Вебер, – обратился к ней Якоб. – Кто обучал вас преферанцу?

– Отец, – ответила Луиза, представив себе эту нелепую сцену. – Он любил эту игру и нередко играл с друзьями.

– А кем служил ваш папенька? – не без ехидства осведомилась Чайка.

– Стряпчим в одной конторе. – Луиза с удовольствием добавила к воображаемой картине последние штрихи и уже готова была над ней посмеяться. Подруга оценила иронию, что было видно по глазам, сверкающим в прорезях маски, как драгоценные камни.

– Чудно, вы уже ладите. Как и полагается хорошим партнерам! – Якоб потер пухлыми ладошками быстро-быстро, как муха. – Теперь имею честь представить вам моего помощника Марселя Бланша!

К свету подошел невысокий, едва ли выше Чайки на каблуках, бриллиантиново блестящий брюнет с тончайшими черными усиками над неприятной, вышколенной улыбкой. Большинство дам сочли бы его красавцем, но не Луиза.

Зрители расположились вокруг стола плотным роем. В круге света видны были только их сцепленные на животах руки, жилеты и цепочки карманных часов. Живая стена и никаких лиц.

На стол легли листы для игровых записей и короткие карандаши в оплетке из красного шнура.

Бросили жребий. Начинать игру выпало Марселю. Предсказуемо, возможно, даже слишком. Он с хрустом надорвал бумажную ленту упаковки и начал тасовать колоду холеными пальцами. В колоде было тридцать два листа – без мелких карт, от шестерок всех мастей, и без шутов. Перед каждым игроком легли по пять листов, две карты в сторону – на прикуп – и еще по пять карт на руку. Слегка скрипучим, но высоким для мужчины голосом он объявил козырем желуди и стандартный контракт для всех – шесть взяток. Другими словами, нужно было выиграть шесть розыгрышей из десяти, чтобы победить.

Первую взятку уверенно забрала Чайка, перебив десяткой листьев другие карты, и все игроки сделали соответствующие заметки. Следующей сдавать предстояло ей. Марсель Бланш сыто улыбнулся, всем своим видом демонстрируя превосходство.

– Любезная баронесса, – начал беседу Якоб, не отрывая цепкого взгляда от веера карт в руке Чайки. – Насколько я понял, вы родом из Галлии. Судя по выговору, из южной ее части. В связи с этим позвольте спросить: не занимается ли ваша семья выращиванием винограда, которым так славятся галльские земли?

Не потребовалось и малейшего знака, чтобы Олле понял, что настал его черед вступать в игру. Горбатый лакей подался вперед, и его нос отбросил длинную тень на зеленое сукно, на которое с тихим шелестом одна за другой ложились карты.

– Жители столицы, как всем известно, славятся поистине светским любопытством, я бы сказал, любознательностью, кхе-кхе, – трескучим тенором завел Олле. – С особого дозволения и по распоряжению госпожи Ламби́к я готов поведать вам о прелестях, кхе-кхе, и красотах наших земель, кои, по нашему соображению, должны были вызвать столь пристальный интерес.

Якоб не ожидал, что ему придется иметь дело не с самой баронессой, а с ее слугой. В другой раз он бы проигнорировал выскочку и вновь попробовал привлечь внимание дамы, но другие зрители в кабинете явно желали его послушать. Луизе без труда удалось прочитать это сомнение в светлых глазах герра Краузе, но мимолетное выражение смятения и недовольства быстро сменилось его обычной радушной улыбочкой.

– Просим, герр Жак, расскажите! – сказал кто-то из гостей.

Луиза не повернула головы, но была уверена, что Олле в этот момент ухмыляется так, как умеет только он, – задорно и зловеще.

– Виноградников не счесть, все сорта со света есть; девы в чепчиках поют, в корзинках виноград несут, – скороговоркой затараторил он. – У каждой девицы есть мул, хоть покладист, но понур. Урожая будет много, ягоды растопчут ноги. Киснет-бродит виноград – пей, дружище, будешь рад!

– Контра! – рявкнула Чайка, до того как Якоб успел опомниться и выложить карту на стол, и таким образом удвоила ставку.

– Очень, гхм, любопытно. – Управляющий раздраженно черкнул в своем листе, когда очередная взятка перешла в руки картежницы. – Это народная песня?..

Марсель Бланш не повел и бровью, но Луиза готова была поклясться: он зол на неосторожность партнера.

– Весьма и весьма народная, – вновь зачастил Олле. – Только таковым и могло быть вступление к занимательнейшему рассказу о землях и угодьях баронессы. Итак, я продолжу…

Дальше можно было не слушать. Вернее, слушать не следовало, даже если хотелось, – Олле удалось переключить на себя Якоба, и теперь тот был связан правилами светской беседы и не мог отвлекать Чайку. Усилием воли Луиза сосредоточилась на игре, и голоса вокруг погасли до неясного шума. У каждого своя роль.

Первая партия сыграна, вторая и третья также позади. Чайка пока придерживается скромного счета, но постепенно повышает ставки. Две победы и один проигрыш, затем три победы подряд.

Луиза старалась не смотреть на нее, но знала, что та следит за ее рукой, лежащей на краешке стола. Легкая дрожь в пальцах, нервное постукивание ничего не может означать, кроме волнения девушки, играющей в таком высоком обществе и на такие большие деньги. Но был в этой дрожи особый ритм, и она надеялась, что замечает его только Чайка: мизинец мелко ударяет о столешницу либо его поглаживает безымянный палец – «рука короткая, у меня мало карт этой масти»; указательный палец едва заметно тянется вперед или касается края листа для записей – «рука длинная, карт одной масти много»; краткая дробь ногтями о сукно – «есть козырь, могу забрать взятку»; рука сжимается в кулак – «ренонс, нет ни единой подходящей карты».

Словно из другой комнаты, до нее долетали отголоски словесной баталии Якоба и Олле, которые уже перешли к простому выкрикиванию присказок о преферанце. Фразы сыпались совершенно невпопад и не соответствовали происходящему на столе.

– Береги даму, особенно третью!..

– Плачь больше, карты слезы любят!..

– Хочешь счастливой старости – научи жену преферанцу!..

– Ходи с бубенцов, и денежки заведутся!..

Некоторые особо двусмысленные фразы встречали гоготом, которого нельзя было ожидать от почтенной публики.

«Котел» – александрийская бронзовая чаша на золоченых львиных лапах – уже давно не вмещала денег, стоящих на кону. Луиза почти ощущала, как загустевает воздух и как проносятся в нем искры напряжения. Кто-то чиркнул спичкой, и в свете лампы закружились дымные завитки. Чайка собранна и сосредоточенна: губы сжаты в ниточку, спина прямая как стрела. Она уже трижды усложняла контракты и удваивала ставки. Марсель Бланш по-прежнему расслаблен и немногословен, но это напускное.

– Картинки картинками, а королю – уважение! – надрывался Якоб.

– Полковник был изрядным… скрягой и пасовал при трех тузах! – Олле не отставал от него ни на выпад.

Снова смех и вовсе неподобающее улюлюканье.

Чайка проиграла четыре партии подряд, вынуждая Марселя повысить ставку самому. Он, несомненно, остался горд собой. Луиза горестно и встревоженно вздохнула, убеждая его в скором триумфе.

– Госпожа! – Олле склонился к самой копне Чайкиных волос. – Считаю своим долгом сообщить, что время уже весьма позднее, а поезд ожидает нас самым что ни на есть рассветным утром! – Он изобразил настолько подобострастно-озабоченную мину, что Луиза готова была расхохотаться, только бы снять давящее напряжение.

Чайка коротко кивнула. Фраза Олле могла означать лишь одно: близился назначенный час, пора было заканчивать игру.

– Жак прав, как и всегда, – протянула «баронесса». – Боюсь, эта партия станет последней.

– В таком случае нам стоит сделать ее максимально интересной. – Марсель подался вперед.

– С удовольствием приму ваш вызов, – с легким, скучливым зевком ответила Чайка. – Мой контракт – девять ходов из десяти. Я возьму девять взяток.

Стало так тихо, что слышно было возбужденное сопение Якоба, чей взгляд бегал, как у воришки. Шутка ли – на кону была поистине астрономическая сумма, больше полумиллиона гульденов. Возможно, он сам упустил момент, когда сумма стала настолько заманчивой. Он торопливо кивнул в ответ на вопросительный взгляд Бланша, и тот принял неслыханный, рискованный контракт.

Распечатали свежую колоду. Настал черед Луизы сдавать карты. Если б только она умела повлиять на расклад! Но ей оставалось лишь молить духов, фей и любую способную творить чудеса нечисть подарить ей удачу и легкую руку.

Козырем были заявлены бубны. Этель как-то сказала, что для Луизы это счастливая масть.

Карты ложились на стол медленно, словно в тягучем летнем сне. Пальцы теперь дрожали ненамеренно.

Толпа дышала им в затылки, пока игроки смотрели на стол, друг на друга, думали и считали. Что вышло? Что осталось? Сколько?

– Ренонс, – глухо сказал лучший игрок «Эрмелина» и опустил свою последнюю карту на стол рубашкой вверх. – Поздравляю.

– Кто бы мог подумать! – восклицала Чайка, пожимая множество рук, которые тянулись к ней со всех сторон. – Мне действительно удался этот безумный контракт. А я уж было думала, что придется отдавать вам документы на имение!

Нехороший огонек подозрения мелькнул в глазах Якоба.

– Прежде чем радоваться, позвольте вашу очаровательную ручку, госпожа баронесса, – процедил он, ловко потянулся через стол, ухватил Чайку за кисть и дернул батистовый манжет вверх.

Чайка испуганно вскрикнула, а Луиза отшатнулась – по столу покатились две пуговки из фальшивого жемчуга.

– Что вы себе позволяете, герр Краузе! – возмутился кто-то из зрителей.

– Ваше поведение недостойно мужчины! – Почти все встали на защиту Чайки, чья рука до сих пор билась в кулаке Якоба.

– Потрудитесь объяснить столь вызывающий поступок. – Олле вышел вперед.

– Да, потрудитесь! – пискнула Чайка, не оставляя попыток вырваться.

– Господа, у меня есть все основания, чтобы обвинить баронессу в жульничестве! – громко заявил Якоб. – Как вы все знаете, если это подтвердится, то выигрыш будет аннулирован.

– И как вы собираетесь это доказать? – Снова голос без хозяина.

– Пусть продемонстрирует содержимое второго рукава. А один из гостей в это время пересчитает карты, – убежденно сказал управляющий игорным домом.

– Тогда отпустите мою руку, – прошипела Чайка, уже почти не заботясь о звучании голоса. – В противном случае я не смогу доказать свою невиновность.

Якоб неохотно ослабил хватку, и баронесса отдернула руку. Демонстративно потерла запястье, вызвав новый взрыв негодования в толпе гостей.

– Как пожелаете. – Она гордо вздернула подбородок и принялась расстегивать мелкие жемчужные пуговицы, доходящие почти до локтя.

Тем временем один из игроков медленно и вслух пересчитывал колоду, раскладывая карты по мастям. У него тряслись руки и голос. Наконец он объявил:

– Все совершенно верно. Тридцать две карты. Несоответствий и повторов нет, все по одной.

На лбу Марселя Бланша отвратительно вздулась толстая вена, выдавая его замысел, – наверняка он сам должен был подложить лишнюю карту либо вытащить ее из колоды, чтобы подставить Чайку. Но ей удалось его переиграть, да так, что он этого не заметил. Лучший шулер был опозорен. В первую очередь – в глазах Якоба.

– Смотрите, герр Краузе! – Чайка протянула Якобу обе руки с высоко закатанными белоснежными рукавами. – Где они, ваши карты? У меня их нет!

– Действительно!

– Герр Краузе, своими подозрениями вы оскорбили благородную даму!

– Не боитесь, что назавтра об этом узнает весь свет?

– Я не премину рассказать об этом случае в Доме Пахаря, – подбоченился тучный игрок в штос, бывший оппонент Луизы.

Оскорбленная «благородная дама» с равной признательностью приняла от своих почитателей и кружевной носовой платочек, и тонкую коричневую сигарку – для успокоения нервов. У Якоба был затравленный вид, но всем известно, что даже мелкий зверь в капкане способен на многое.

– Как покорный слуга госпожи Ламби́к, осмелюсь сказать, что госпожа будет готова великодушно забыть этот неприятный инцидент, если вы немедленно и публично принесете ей извинения. – Голос Олле зазвучал властно. – И, разумеется, отдадите всю сумму выигрыша ей и ее напарнице, фрау Вебер. В полном размере.

Зрители его единодушно поддержали: Якоб Краузе был раздавлен, но, по канонам ярмарочного представления, недостаточно. Они хотели видеть, как управляющий игорным домом униженно просит прощения. Но он разочаровал их всех:

– Само собой! Любезная баронесса, фрау Вебер! Каюсь! Искренне каюсь! – Он отвесил два чрезмерно прытких поклона обеим девушкам. – Бесконечно виноват перед вами! Вы не представляете, до чего сложна работа управляющего – я уже на грани паранойи! Ручку? – Он с улыбкой потянулся к баронессе. – Примирения ради…

– Ну уж нет! – отрезала Чайка, отвернувшись.

– Как знаете. Что до выигрыша, – деловито продолжал он, – с ним связана некоторая сложность…

– Какого рода?..

– Сумма очень велика даже для нашего заведения. Поэтому вы либо получаете вексель…

– Нам это не подходит, – решительно прервала его Чайка, – только наличные.

Якоб улыбнулся еще шире.

– В таком случае вам придется подождать. Нужно задействовать счетовода, произвести необходимые выписки, высчитать налог… и так далее.

Луиза поняла: он тянет время. К тому же она заметила, как появляются в кабинете громоздкие фигуры охранников и постепенно выводят оттуда игроков-зрителей. А ведь Фабиан предупреждал, что никому не удавалось вынести отсюда больших денег…

Чайка сгруппировалась, как для прыжка, уперев ладони в подлокотники, готовая оттолкнуться от них в любую секунду. Луиза одеревеневшими пальцами нащупала в мягком ридикюле серебряную двузубую вилку для оливок, которую стащила во втором зале, и спрятала ее в тугой манжет.

– Боюсь, в самом процессе выплаты не будет ничего зрелищного и интересного, – вещал Якоб. – Только бумаги и формальности. Дорогим гостям предлагаю пройти к столу с напитками и угоститься за счет заведения!

Охранников в комнате становилось все больше и больше. Почуяв неладное, игроки начали возмущаться и отказывались уходить. Они были азартными людьми, но вовсе не болванами, чтобы купиться на столь грубый прием.

– Я уважаемый представитель Судейской коллегии! Что вы себе позволяете?!

– Это пахнет произволом, я вам говорю, – пищал худощавый дворянчик в перекошенном галстуке, отбиваясь от настойчивых подталкиваний охранника. – Уберите руки!

Луиза почувствовала щекочущие небо запахи талька и керосина. Олле, а это мог быть только он, склонился, чтобы больше никто их не услышал, и шепнул:

– Бум!..

В следующую секунду Хёстенбург содрогнулся.

***

Гостям «Эрмелина» потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что произошло нечто грандиозное и разрушительное. Глухой рев взрывов, казалось, не стихал, а наоборот. Волны проходили по земле, как конвульсии, роняя картины со стен и тонконогие бокалы со столов. Кусок витиеватой лепнины откололся от потолка над столом и с треском обрушился на еще разложенные карты, припорошив зеленое белым. Те, кто только что упирался, чтобы остаться в кабинете, со всех ног бросились наружу вместе с охраной. Но их было слишком много – в дверях и на лестнице началась давка.

– Держи! Быстрее! – Чайка всучила Луизе мешок из рогожи. – Деньги греби, чего стоишь!

И они бросились собирать пачки лиловых купюр со стола и пола в мешок, торопясь и иногда промахиваясь мимо его горловины.

– Не так быстро. – Кто-то вцепился в предплечье Чайки и грубо рванул ее наверх. – Баронесса, говоришь?! Ты… маленькая тварь! – Одной рукой разъяренный Марсель Бланш удерживал оба ее запястья, а другой пытался сорвать с нее маску птицы.

Чайка откинула голову назад и со всей силы ударила Марселя лбом в переносицу. Тот взвыл, и кровь, брызнувшая из сломанного носа, рубиновыми каплями окропила его белоснежную манишку и лицо девушки.

– Пошел ты! – Чайка плюнула себе под ноги, пока шулер, покачиваясь и держась за нос, отступал к стене. – Да быстрей уже, что ты как малахольная! – крикнула она Луизе и снова принялась ей помогать.

– Охрана! Они заодно! Сюда, – визжал Якоб.

Ожидая подмогу, он расхрабрился и кинулся к девушкам, попытался вырвать у них мешок с деньгами. Серебряная вилочка, казалось, только этого и ждала. Она сама скользнула от запястья к пальцам и оказалась крепко зажатой в кулаке Луизы. Через мгновение вилка уже насквозь прошила длинными зубьями руку управляющего. Якоб закричал еще громче и трясущейся рукой вырвал вилку из кисти, не прекращая выть, а затем бросился вверх по винтовой лестнице в углу кабинета.

– Взять их, взять! – выкрикивал он на бегу.

– Идут ведь, – буркнула Чайка, утираясь уже далеко не белоснежным рукавом. – Сволочи… Вяжем мешок, и ноги в руки!

Топот ног по ступеням действительно был все ближе и ближе. Во всем здании «Эрмелина» раздавались вопли и стоны, женский визг и звон бьющегося стекла – все пытались выбраться на улицу. Но эти шаги двигались в обратную сторону, к кабинету.

В распахнутых дверях их встретил Олле, свободный и от фрака, и от фальшивого горба, в котором был спрятан мешок. Луиза видела его силуэт в неестественной, но полной уверенности позе. Когда охранники оказались на расстоянии вытянутой руки, что-то мелькнуло в руке Миннезингера. А после – переливчатое, золотое, охристое, красное – из его рта полилось пламя.

Огонь, вырвавшись на волю, вцепился в одежды, в волосы и лица, вгрызся в кожу и ткань, заставил людей по-звериному выть и скулить, биться о стены и бестолково толкаться. Олле дохнул еще раз – и занялись тяжелые драпировки, украшавшие стены кабинета. Горький черный дым начал быстро заполнять пространство.

Вероятно, Олле не мог разговаривать – у него во рту до сих пор был керосин, – поэтому одним только жестом он велел девушкам следовать за ним вниз. Чайка повисла на руке Луизы и потянула ее к дверям. Перехватив мешок поудобнее, та поспешила.

Тут из дыма и тени перед ними вынырнула фигура великана. Павел, прикрывая рот рукавом, крикнул им, чтобы бежали не к главному выходу, а через кухню. Он подтолкнул их к лестнице, а сам бросился в пылающие недра кабинета Якоба. Девушки пытались звать его, но тут же захлебнулись дымом. Единственный выход был впереди. На лестнице их снова попытались остановить, но Олле, словно дракон, хлестал их огненным кнутом направо и налево. Загорелись ковровая дорожка, бархатные шторы, льняные скатерти ресторана. Под ногами хрустели и перекатывались забытые и уже бесполезные фишки с изображением горностая.

Вот и дверь кухни. Ее металлическая ручка еще не успела нагреться от разрастающегося кругом пожара. За дверью метались повара и официанты, еще не до конца осознавшие, что происходит. Проносясь мимо них, Луиза выкрикивала:

– Бегите на улицу! Пожар!

В то же время Олле вновь отхлебнул на случай погони из кожаного бурдюка с горючим, который раньше прятался на дне коричневого саквояжа. К счастью, больше не пришлось ничего поджигать.

Когда они вырвались на улицу, Чайка упала на колени, сипло дыша и откашливаясь, будто у нее была легочная болезнь. Луиза с Олле поставили ее на ноги и повлекли дальше, как можно дальше. По пути к телеге, крытой темными чехлами, картежница со стоном скинула туфли на каблуке:

– О-о, проклятые подпорки!.. Чуть не угробили меня на лестнице!

Запряженная пегая лошадка тоненько и очень тревожно заржала.

– Там Павел! Вербер в огне! – опомнилась Луиза, взбираясь на телегу, груженную бочками, от которых исходил сильнейший запах моря.

– Он выйдет. Скоро. – Олле упрямо выдвинул подбородок, но в его глазах было не так много уверенности.

Луиза с ужасом смотрела, как лопаются окна, как пламя вырывается сквозь почерневшие проемы и с гулом рвется вверх. По одному выскакивали через заднюю дверь фигурки в белой кухонной униформе.

– Вон он! – завопила Чайка и снова зашлась сухим кашлем.

Действительно, из бездны пламени, из жаркой преисподней, которой стал «Эрмелин», вынырнул Павел. Он двигался широкими, грациозными скачками медведя, от которого не убежать, не спастись. На плечах великана громоздился еще один бесформенный мешок, на вид тяжелый. Приблизившись к друзьям, Павел свалил свою ношу в телегу.

– Теперь – едем! – крикнул он и вскочил на облучок, чмокнув губами, как заправский кучер, и лошадка пошла. Сначала мелкими, неуверенными шажками, но потом почуяла свежий воздух вдали и застучала копытами быстрее.

– Укройтесь там, – бросил через плечо Павел, чье лицо покрывали пятна сажи.

Они покорно забились на дно телеги, окруженные бочками, в которых плескалось таинственное содержимое, а сверху укрылись брезентом. От Олле несло гарью и керосином, а от бочек – рыбой и солью, и неизвестно, какой из запахов был сильнее. Деньги в мешке тихо хрустели под ними: Чайка сидела прямо на нем, а Луиза, совершенно обессилевшая, повалилась на шершавую рогожу животом. Телега покачивалась и подскакивала на булыжниках, в бочках плескало.

– Эй! Э-эй? Что в нем такое? – тихо спросил Олле у Павла, легонько пиная второй мешок.

– В нем – личная причина, – буркнул Павел.

Все громче и громче надрывался пожарный колокол: они приближались к площади с ратушей.

– А в бочках? – не унимался Олле. Он был так бодр, будто не устраивал пожара в игорном доме несколько минут назад.

– Устрицы там. В рассоле.

– Ага. Давай сейчас к конторам, что в синем доме с коричневыми балками. Там на заднем дворе надо людей прихватить. – Олле как ни в чем не бывало достал из-за голенища ботинка ножик и принялся расковыривать бок ближайшей бочки. – Ну что?.. У меня во рту керосин, это мерзко, – пояснил он.

Сквозь слой плотной ткани Луиза вновь почувствовала близкий жар огня и осторожно приподняла край брезента, чтобы видеть происходящее.

Вокруг смешались люди, кони, языки пламени отражались в медных шлемах пожарных, смешались дым и пар, смешались крики и ржание. Но все человеческие усилия были бессмысленны: там, где когда-то возвышалось старинное здание ратуши, осталась лишь одна стена, горящий обломок часовой башни и гигантская груда камней.

Со стоном, похожим на предсмертный, циферблат хронографа, украшенный лунными дисками, изображениями планет и танцующими фигурками, отделился от башни и рухнул на площадь. Люди бросились врассыпную, чтобы спастись от обломков.

Черные облака тяжелого смога отсвечивали оранжевым заревом. Чей-то охрипший голос окликнул Павла и велел ему свернуть с дороги, объехать пожарище дальней дорогой. Луиза опустила ткань, пока ее не заметили, и притихла.

Площадь осталась позади.

Только звуки слышались в непроглядной тьме: лошадка похрапывала, подковы стучали, устрицы плескались. В какое-то мгновение Луизе почудился стон, но тут телега остановилась под громкое «тпру-у!» Павла.

– Это наши? И верно! Грузи мальца! Проклятье, осторожней! – Голоса Братьев, Дюпона и Нильса звучали нервно.

Олле откинул брезентовое покрывало.

– Кто? – спросил он. – Кто ранен?

– Пэра… оглушило, – глухо ответил Нильс. – Не уберегли.

На его плечах, словно тряпичная кукла, безжизненно повисло щуплое тельце Пэра Петита. Из его уха тоненькой струйкой стекала по щеке кровь.

Чайка всхлипнула.

– И чего стоим? – Олле сверкнул глазами. – Быстрей в телегу все, едем! Там и разберемся.

– Куда ехать-то? – уточнил Павел, с тревогой поглядывая то на Пэра, то на свой мешок. – Домой? В театр?

– Нет. На биржу. Отсидимся там. – Олле хмуро осматривал обмякшего мальчишку.

Все молчали. Вкуса победы не почувствовал никто.

#15. Не кормите крыс

Дюпон не находил себе места. Он то мерил размашистыми шагами комнату, то прислонялся к вороту для вращения сцены, то прикладывал сложенные домиком пальцы ко рту, то сцеплял их за спиной. Луиза прекрасно понимала беспокойство Фабиана – и последовала бы его примеру, если бы двое мечущихся людей могли хоть как-то повлиять на сложившуюся ситуацию. Нильс, по своему обыкновению, развалился на пахнущих плесенью тюках с тряпьем и поглядывал на маркиза с растущим раздражением.

– Сядь уже, – рявкнул он наконец.

Фабиан застыл на месте – только для того, чтобы повторить то, что говорил и раньше, но в различных выражениях и с разной громкостью:

– Мы слишком влипли! Слишком далеко зашли! Да лучше бы он убил его на месте, я был бы спокойней!.. – Его голос сорвался.

– О-о… Какой у нас, оказывается, кровожадный дворянчик… – Нильс прищурился. – Смерть бывшего друга тебя бы только обрадовала, верно?

– Я этого не говорил! – развернулся к нему Фабиан. – Я не собирался проливать ничью кровь. Как и жить под одной крышей с бандитами.

Нильс угрожающе приподнялся на локте.

– Полегче, Маркиз, – прошипел он. – Не то окажешься не под крышей, а под крышкой!

Луиза решила отвлечь внимание на себя.

– Нам нужно все взвесить, – начала она чуть громче, чем ожидала. – Не может быть, чтобы мы не нашли выхода. Мы не можем убить человека, не можем даже обсуждать такую возможность…

– Не строй из себя благую деву, у тебя это плохо выходит, – бросил Нильс, переведя на нее ледяные глаза.

– Тем не менее, – продолжила Луиза, внутренне сжавшись под этим взглядом, – мы не можем просто взять и подбросить герра Краузе к развалинам «Эрмелина», будто он младенец в корзинке или щенок. К тому же он нас видел.

– Тебе-то что? Ты и Чайка были в масках. – Фабиан пожал плечами. – Зато Вербера Якоб прекрасно успел разглядеть, пока тот разукрашивал ему физиономию и запихивал в мешок.

Павел, сгорбившийся в углу и оттого похожий на замшелый валун, тяжко вздохнул. Нильса это, казалось, только развеселило.

– Ха-а! Вот от кого не ожидал! Как там тебя Олле назвал? «Коварный похититель»?

Павел вздохнул еще горше.

– Была ли хоть одна конкретная цель у этой выходки? – покровительственным тоном спросил Фабиан.

Когда речь заходила о роли Павла в случившемся, эти двое проявляли странное единодушие, в то время как в остальном не могли прийти к согласию.

– Я думал, – глухо забормотал Павел, – что не будет этого хлыща – и некому будет обманывать людей.

– Потрясающая наивность. – Фабиан картинно прикрыл глаза. – Можно подумать, Якоб был средоточием всего дурного в Кантабрии. Очнись, и без него улица полна мастеров! Взять, к примеру, нашу фрекен Чайку.

– И все же, – вновь включилась в разговор Луиза, которой невыносимо было видеть, как клюют Павла, – у нас есть третий выход.

– Да что ты говоришь, – взвился Нильс. – И что же это за выход? Может, морить его голодом, пока он сам не сдохнет? Или подождать, пока он сообразит, как сбежать, и сдаст нас скопом, если не полиции, так Бориславу? А что, прекрасная мысль! Главное – ничего не надо делать.

– Я и не собиралась предлагать таких глупостей!.. – Ей было сложно возражать Нильсу, но она понимала, что тот ничего не может ей сделать. – Наверняка Якоб насолил не только нам. В смысле… – Девушка замялась. – Не только тем, кого мы знаем. И вполне возможно, что некто влиятельный пострадал от его махинаций…

– Влиятельные люди не страдают, они несут убытки, – поправил ее Фабиан.

– Пусть так. – Луиза встала. – Некто, понесший убытки, возможно, захочет получить герра Краузе живым, чтобы лично с ним… посчитаться. Нужно найти этого человека и передать ему герра Краузе. Таким образом, его жизнь уже не будет в наших руках. Ведь именно это вас так тревожит?

Нильс ощерился:

– Я уже вижу этот аукцион! Пять гульденов за тушку мошенника Краузе! Кто больше?! – Отсмеявшись, он продолжил: – И где ты собираешься искать этого «некто»? Ходить по улицам и спрашивать каждого встречного? Или твои тайные знакомства более впечатляют, чем твоя мордашка?

Не успела Луиза толком обидеться или испугаться, как услышала голос Чайки:

– Все лучше твоей рожи, Нильс! – Та достала из бездонного кармана сливового пиджака свернутую в трубочку газету. – Как Петит?

– Лучше, – буркнула Луиза. – Сегодня вставал с кровати, но у него еще голова кружится. Что там у тебя?

– Новости. Целая куча. Смотрите не поперхнитесь!

Она хотела эффектно положить куда-нибудь развернутую газету, но, как назло, в комнате не было ни единого стола, поэтому просто вручила мятые сероватые листы Луизе и указала пальцем на статью. Та пробежала текст глазами и зажмурилась.

– Ну? – поторопил ее Нильс.

Чайка ответила сама:

– Что ну?.. Ищут нас уже почти неделю, но это мы и так знаем. Пишут, что мы террористы с огромным арсеналом взрывчатки. Но произошло такое… в общем, теперь мы еще и в покушении на президента виноваты. Точнее, в содействии.

– На Жоакина покушались?! – вскинул голову Фабиан. – Но кто?..

– Бывший Верховный судья, Спегельраф. Говорят, что и взрыв – дело его рук. В общем, все в кучу. Пишут, что террористы действовали с ним в сговоре.

– Его казнят? – пискнула Луиза, которая не успела дочитать статью до конца.

– Держи карман шире! Сбежал он. А еще убил полицейского и ранил собственного сына, тоже вроде полицейского. Хотя… – Чайка в задумчивости почесала кончик носа. – Тут мнения разные. Некоторые считают, что и сын был с ним заодно. Короче! – Она, посерьезнев, оглядела присутствующих. – Будут облавы, это я вам точно говорю. Много облав. Президент теперь всюду видит заговор. А мы в самой середке, нашу компанию отсюда выкурят и всех собак на нас повесят, если попадемся. Пора сваливать из этого города. Всем, кому жить охота.

– Да… не успел я погулять на свои денежки, – протянул Нильс.

– У нас Пэр ранен и пленный Якоб, – напомнила Луиза, стараясь отвлечься от новостей о Спегельрафах. – Как бежать? Куда?.. Если так пойдет, нас по всей стране искать будут, не только в столице.

– Пусть Олле решает. – Чайка скривила губы. – В конце концов, это все было его идеей.

***

Общий совет назначили на вечер того же дня. Луиза уже опаздывала на него, так как на то, чтобы уговорить Пэра поберечь силы и остаться в постели, ушло больше времени, чем она рассчитывала. Собрание было решено провести на самой сцене театра, несмотря на бурное негодование Чайки: по словам картежницы, ее уже мутило от замашек Миннезингера. Но Луиза догадывалась, что дело не в этом, – со сцены можно было убегать в нескольких направлениях.

Уже за кулисами она прекрасно слышала разговор своих товарищей.

– …И прочесывают трущобы от портовых кварталов, двигаясь вверх к холму. Там уже нашли два вертепа и подчистую разнесли одну ночлежку. Хмырей, которых забрали на дознание, уже не сосчитать. – Нильс забарабанил пальцами по столу. – В газетах об этом не пишут, но говорить людям еще не запретили. У нас меньше двух дней, чтобы убраться отсюда.

– На поезд нам нельзя. Там всегда проверяли документы, а теперь еще и сумки, – добавила Чайка. – А у нас столько наличности, что мигом потащат разбираться.

– Ручаюсь, нам не понравятся их вопросы, а им – наши ответы. – Олле смотрел в потолок, запрокинув голову. – А с визжащим мешком нам и по городу не проехать. Не можем же мы говорить, что везем особо упитанную свинку на край света…

– Нам надо разделиться, – нерешительно начал Фабиан. – Так риск, что нас схватят, значительно меньше.

– А сколько людей знает, что ты был в Комитете, а потом вылетел из него? – холодно осведомился Олле. – И не захочет ли президент лично пообщаться с тобой, спешно покидающим столицу сразу после покушения?

Дюпон скрипнул зубами.

– Можно подумать, мое положение хуже вашего!

Луиза тихо приблизилась к ним и заняла свободный стул между Павлом и Олле. Великан покосился на нее, глубоко вдохнул и заговорил:

– Я тут подумал…

– Поздно же ты начал думать, – нахмурилась Чайка.

– Мы могли бы уехать в деревню. Маришка – добрая женщина, как и ее родители. Спросите Луковку!.. Там нас укроют, пока все не стихнет.

– Теперь навряд ли все стихнет, – покачал головой Олле. – Ты готов подвергать семью такой опасности?

– Но меня там ждут…

В глазах Павла были неподдельная тревога и сомнения. План, который раньше казался ему спасительным, рушился.

– Так и вижу Якоба, пасущегося на лугу, – хмыкнул Нильс.

– Все упирается в Краузе. – Дюпон запустил пятерню в волосы. – Он как каторжное ядро. А в нашей компании еще перевязанный бинтами мальчишка, две старухи и старик с гармонью! Просто табор какой-то!.. Балаган и дом призрения!

Луиза тронула Миннезингера, сидящего во главе стола, за рукав:

– У меня была одна идея насчет пленного. Но мне это не по плечу, если только…

– Оставь свои бредни. – Голос Нильса зазвучал угрожающе.

Чайка с интересом воззрилась на подругу.

– Ничего не знаю ни о какой идее. Может, расскажешь?

Олле подал всем знак слушать внимательно. Луиза поднялась на ноги.

– Сегодня я уже говорила, но меня подняли на смех. – Она посмотрела в сторону Нильса так твердо, как только могла. – Сейчас я повторю свои слова, потому что уверена в них. Мы не можем распоряжаться жизнью Якоба Краузе, но должны избавиться от него. – Луиза на секунду умолкла, переводя дух, но никто не стал ее перебивать. – Должен быть человек, который хочет заполучить его. Я провела здесь много месяцев и понимаю, что мы не главные преступники Хёстенбурга. Да, мы нарушили за одну ночь несколько законов кряду. Но в таком большом городе должна быть и большая сила. Я предлагаю попросить помощи у нее.

Олле опустил лицо на сцепленные ладони. Он думал. Остальные молчали, не врываясь в его размышления. Только Нильс встал со своего места, обошел стол кругом и встал за спиной Луизы, отчего она мгновенно покрылась мурашками.

– И откуда ты набралась таких мыслей? – прошипел он в самое ухо девушки. – Идеи о больших шишках из подполья? Чей ты человек, а?..

– Нильс! – предостерегающе окликнул его Олле.

– Я читала в книгах. Видела в театре. И я не дурочка, какой ты меня считаешь! – Она зажмурилась, не оборачиваясь.

– Верно, девочка, – послышалось со стороны партера, – ты совсем не дура. Но я бы посоветовал быть поосторожнее с этим кусачим псом – он так и скалит зубы на твое горло.

Все вскочили на ноги. Нильс, Олле и Фабиан схватились за украденные у Борислава револьверы, которые с недавних пор постоянно носили при себе. Павел спиной загородил напуганных девушек.

Мужчина был один. Когда он поднялся к ним по одной из боковых лестниц и вышел на сцену, все смогли рассмотреть его. Преклонного возраста, но не старик, седой, с длинными, собранными в тонкий хвост волосами, он шел, прихрамывая, припадая на левую ногу. Левая сторона его рта была оттянута книзу, как это бывает с теми, кто перенес удар. Его темно-серый плащ был потрепан, а поднятый высокий ворот почти скрывал от глаз рваную мочку правого уха. Чем ближе он был, тем дальше они все отступали.

Незнакомец подошел к столу и сел, скривившись, будто хромая нога причиняла ему боль.

– Опустите оружие, – будничным и немного усталым тоном произнес он. – Со мной мои люди, а вы прячете стариков и мальца. Не стоит тревожить их.

– Вы блефуете! – громко, но как-то неуверенно сказал Фабиан.

– А ты оглянись. Медленно. – Мужчина подался вперед и темными, почти черными глазами стал наблюдать, как они осматриваются по сторонам.

Первой чужаков заметила Чайка.

– Там, – шепнула она и качнула головой в сторону кулис.

Из полузанавешенного прохода на них смотрело свинцово-блестящее дуло. Луиза присмотрелась и поняла, что в каждой нише, окружавшей сцену, было по вооруженному человеку. Еще четверо неряшливо одетых мужчин приближались со стороны амфитеатра. Их было слишком много, а все пути к отступлению были перекрыты. Олле убрал револьвер за пояс, улыбнулся и шагнул к незнакомцу:

– Признаться, в этот поздний час не ждали мы гостей! Так с кем имею честь? Вам стоит представиться, как и вашим товарищам. В приличном обществе…

– Не кривляйся, – оборвал его мужчина в плаще. – Не люблю.

– Хорошо, – легко согласился Олле и сел за стол напротив него. – Но мы все равно не знакомы. И до сих пор не знаем, что вам нужно. Очевидно, дело серьезное, раз вы не один.

– Разговор к тебе серьезный. Ты же тут главный?

Миннезингер кивнул.

– Ну так вот, главный. Талант у тебя есть, но нюха еще не нажил. Придется учить тебя уму-разуму. Цени, пока живой.

– Кто… живой?

На памяти Луизы это был первый раз, когда Олле запнулся. Но незнакомец на самом деле так действовал на окружающих, что и самоуверенный Фабиан выглядел поджавшим хвост щенком. Нильс же словно увидел призрака и не смел шевельнуться.

– Оба, – после короткой паузы уточнил их гость, извлек из кармана старомодный бархатный кисет и принялся сворачивать самокрутку. – К слову, этой весной мои ребята пытались достать тебя и даже поцарапали. Но ты распорол одному из них глотку, поэтому за тот случай мы в расчете. Так, говоришь, не знаешь меня?

Олле отрицательно помотал головой.

– Глупо. Очень глупо. Нильс, сынок, может, ты ему скажешь, кто навестил вашу богадельню?

– Я не сынок тебе, – тихо, но злобно ответил тот.

– Верно, – согласился мужчина. – Будь ты моим сыном, я бы тебя убил. А так ты расплатился за свои поступки всего лишь клыками.

– Всего лишь свободой, – отозвался Нильс. – Может, шпионка представит ваше высочество?

Все, кроме Олле, обернулись на Луизу, отчего ей тут же стало сложно дышать, вспотела шея и закружилась голова. Ее подозревали в предательстве, а она даже не могла доказать, что это не так.

– Вы про рыжулю? Нет, ее я не знаю. – Мужчина раздраженно махнул рукой, точно отгоняя мошек.

– Я вас знаю. – Чайка сделала шаг вперед. – Вы – Теодор Крысиный король, Худший из худших. Этот город принадлежит вам. – Она опустила голову и смотрела под ноги то ли напуганно, то ли строптиво.

– Много слов. Но самое главное ты сказала. – Он пустил струю дыма прямо в лицо притихшего Миннезингера. – Это мой город. А вы решили творить в нем беспредел. За такое принято наказывать.

Теодор был совершенно спокоен, и не было похоже, что через секунду он подаст сигнал нажать на курки. Но от таких людей – по-настоящему опасных – Луиза не знала, чего ожидать. На ум ей пришел только собственный отец, но между этими двумя было мало общего.

– Я думал, что Крысиный король – это городская легенда. И тот, кто носил это имя, давно мертв. – Олле, казалось, пропустил мимо ушей слова о наказании.

– Это не имя, чучело, это титул, – уточнила Чайка, не поднимая головы.

– Вы недавно крупно пошумели на моих улицах, – продолжил Крысиный король. – И сорвали большой куш. Не вздумайте хитрить – я знаю, сколько вам удалось вынести. Но вы не заплатили за право делать дела. Поэтому за деньгами пришел я сам.

Сложно было сказать, наслаждался ли он страхом, который внушал, но его крошечные черные глаза, теряющиеся в тени лохматых бровей, перебегали с одного побледневшего лица на другое.

– Сколько? – едва слышно спросил Олле. – Сколько мы вам должны?

Теодор откинулся на спинку стула, отчего та жалобно заскрипела, и еще раз затянулся почти дотлевшей самокруткой.

– Когда я только пришел сюда, – наконец заговорил он, – я думал перестрелять вашу компанию без лишних разговоров и забрать всю сумму. Но, – он поднял глаза и осмотрел занавес, – ваше маленькое представление поменяло мои планы. Дело не в жалости, фрекен, не смотрите на меня так. Дело в Краузе.

– Вам нужен Якоб? – Фабиан был действительно удивлен.

– Скорее мне нужно, чтобы его здесь не было. Его нужно отправить в Иберию.

– Но зачем? – решился спросить Олле.

– Объяснять не буду, да и не вашего ума дело, – жестким тоном ответил Теодор. – Мне нужны несколько человек, которые доставят Краузе и передадут надежным людям для последующего употребления. – Тут он почти улыбнулся кривым ртом. – Вы этим и займетесь. В обмен на ваши жизни и на треть добычи из «Эрмелина». Считайте это знаком моего расположения.

– А две трети?..

– Я забираю. Таков закон. Мой закон. И не тебе, сопляк, его нарушать.

Он испытующе глянул на Олле, ожидая, видимо, признаков гнева и непокорства, но тот сидел с лицом гипсовой статуи. Не дождавшись ответа, Крысиный король загасил окурок о стол и продолжил:

– Итак, вы отправляетесь через день. В порту вас будет ждать корабль. Грузовой, так что приятной морской прогулки не ждите. Вас встретят. – Он встал и отошел к краю сцены, глядя в зрительный зал, где сидели, ухмыляясь, его головорезы. – Тогда вы покажете мой знак и отдадите вашего пленника. После этого катитесь на все четыре стороны.

Луиза почувствовала, как вздрогнула Чайка при словах о знаке Короля. Олле также насторожила эта тема.

– О каком знаке идет речь?

– Покажи им, – не оборачиваясь, бросил Теодор.

– Нет. – Нильс упрямо выдвинул вперед челюсть. – Я больше не твой человек и никогда им не буду.

– Но след ты носишь. – Он развернулся и удивительно быстро зашагал к ним, сбившимся в дальнем углу сцены. – Разувайся немедля, пока я не решил, что у тебя осталось слишком много зубов!..

Нильс посмотрел на него с ненавистью, но все же уселся прямо на пол и начал стягивать с левой ноги растоптанный ботинок с высокой шнуровкой. Когда он наконец справился с этим, все увидели, что на его ступне, чуть выше грязных пальцев с неровными ногтями, была бледно-синяя татуировка. Маленькая, не больше спичечного коробка, она напоминала отпечаток лапы какого-то зверя.

– Крысиный след не виден просто так. Но для своих он будет знаком, – глухо произнес Король и зашелся сухим кашлем. – Он должен быть у каждого. Сейчас кольщика со мной нет, но к утру пришлю его сюда. И без глупостей! Если не я до вас доберусь, то полиция заберет со дня на день. – Теодор собрался уходить, считая, что сказал достаточно. – Деньги отдадите ему. – Он указал на одного из бандитов в зале. Глаз того был перевязан красной тряпкой.

– Все ли должны плыть? – остановил его Олле вопросом.

Крысиный король замер на полпути и задумался.

– Все, кого ищут. Кого есть за что вздернуть. Чую, будет буря. Бегите, пока есть возможность. – Он поправил воротник плаща и медленно захромал к выходу из зрительного зала.

***

Едва он скрылся из виду, как через другую дверь в зал вволокли Братьев. У Линкса была рассечена губа, а у Рехта – подбит глаз. Подталкивая в спины, их загнали к остальным на сцену, где ребята повалились без сил. Вид у обоих был не столько напуганный, сколько непонимающий.

Отдышавшись, Рехт поковылял к Олле и почти повис у того на плечах.

– Я думал, нас тащат в каталажку… Что происходит? Эй, что вы делаете?! – вскрикнул он, увидев, что Фабиан отсчитывает деньги и передает их одноглазому помощнику Крысиного короля.

– Лучше молчи, не сейчас, – сквозь зубы пробормотал Олле и с усилием усадил Рехта на один из стульев.

Тем временем пачки купюр одна за другой исчезали в черной холщовой сумке. Когда пришел черед последней, одноглазый спокойно забрал ее из рук Фабиана, положил в карман и заявил, что в доле Крысиного короля не хватает тысячи гульденов. Спустя несколько вдохов и выдохов Фабиан отдал еще одну пачку.

– Подавись, сволочь.

Тот нахально похлопал Дюпона по щеке и затянул горловину сумки. Чайка вцепилась в платье Луизы – беззащитный, беспомощный жест.

Они покидали зал неспешно и развязно, будто потешаясь над слабостью жителей театра. Когда в отдалении скрипнула дверь черного хода, из-под сцены, прямо из суфлерской будки показалось встревоженное лицо Вольфганга. Дыхание старика было тяжелым и хриплым, будто раздувались меха его гармони.

– Вот ведь оказия, – прокряхтел он, вылезая на сцену. – Говорил я тебе: доиграешься, парень, ох, доиграешься! Скажи спасибо, жив остался. Да и все мы. Этель-то крепко спит, только храп стоит, а Кларисса вся извелась. Она мигом услышала, что чужие в театре.

– Так ты все слышал? – уточнил Олле, помогая ему подняться на ноги.

– Почти все.

– Зато мы ничего не слышали! – сказал Рехт за обоих Братьев. – К нам в общежитие ввалились эти ублюдки, отметелили, притащили сюда, а тут им отвесили денег цельный мешок! Как вы это объясните? – Он воинственно сложил руки на груди, что отнюдь не делало его более грозным.

– Приходил Крысиный король с людьми, забрал долю от выигрыша, велел отвезти Якоба в Иберию. Теперь мы у него на крючке, – коротко подвел итог Олле, потирая лоб. Вид у него был обескураженный.

– Не хотелось бы злорадствовать, но, кажется, тебе знатно прищемили нос. – Вольфганг явно был не из тех, кто умеет сочувствовать.

– Это первая моя встреча с Крысиным королем, чей титул лишь на то и годен, чтобы пугать детей на праздник в кукольном театре накануне Йоля, – вспылил Миннезингер. – Нахлебник стоков, паразит помоек, король в лохмотьях! Он еще попляшет… Таким, как он, не место в Хёстенбурге, и крысам дозволено быть лишь зрителями, но не актерами. Бред, бред… Так, кажется, теряют разум, узрев легенду во плоти… я выжгу их гнездо, я расколю их улей, я по ветру пущу прогнившее отребье…

– Олле, очнись. Успокойся, – твердо остановил его судорожные метания Павел. – Ты забыл? Мы и сами отребье. Мы преступники и должны скрываться. Что ты решишь?

Самопровозглашенный драматург застыл на несколько секунд и снова заговорил:

– Сейчас мы воспользуемся его предложением.

– Не думаю, что это было предложение. Скорее приказ, – по привычке поправил его Фабиан.

– Хорошо. Мы поставим метку и переждем бурю в Иберии. Затем вернемся. А после этого я заставлю Крысиного короля сожрать собственный хвост.

Из-за кулисы показался птичий профиль пожилой дивы в бледно-сиреневом пеньюаре.

– О-они уже ушли? Здесь безопасно?.. Ах, боги, мое сердце едва не выпрыгнуло из груди!

– Что будет с ними? – спросила Луиза. – Ни Вольфганга, ни Клариссу, ни Этель никто не ищет, никто не знает их лиц, и ничего дурного они не совершали. Какой им смысл бежать в чужую страну? А Пэр… еще нездоров.

– И я бы не хотел втягивать его в эту историю, – добавил Нильс. После визита Теодора он как-то съежился, уменьшился, состарился. – Не хочу, чтобы у мальчишки татуировка эта поганая была. Хватит с него…

– Решено, – кивнул Олле. – Вольфганг, ты сопроводишь дам в деревню жены Вербера. Ведь приглашение еще в силе?

– Конечно! – Павел посветлел лицом. – Как раз передадут Маришке деньги.

– И с вами Пэр. Я знаю, он будет возмущаться, верещать, но это мой приказ, и точка.

– Но как же… – Голос Клариссы дрожал, как и каждое облезлое перышко на воротнике ее пеньюара. – Я не уеду! Театр – мой дом! Я здесь провела почти всю свою жизнь, почти три дюжины лет… Это немыслимо.

Вольфганг обнял всхлипывающую актрису, а она была так поглощена своим горем, что даже не заметила этого и не оттолкнула его.

– Послушай, Кларисса, – обратился к ней Олле. – Здесь никого не должно быть, когда придет полиция, а может, и солдаты. И в лучшем случае они отведут тебя в ночлежку, к бродягам и побирушкам. Ты этого хочешь?

– Нет, не этого, – пуще прежнего разрыдалась дива, – не этого! Я хочу, чтобы все было по-прежнему, как раньше. Мы все жили вместе, в мире и покое…

Павел решил попробовать утешить ее:

– Нет места более мирного и покойного, чем Маришкина деревенька. Честно! – пробасил он. – Речка Флог там уже не такая бурная, как выше в горах, а течет смирно, блестит вся. Луга там зеленые-зеленые, что твои туфельки с бантами, и лежат они, как только взгляда хватает. Сойки и соловьи поют – заслушаешься, а когда из-за гор показывается рассветное солнце… залюбуешься. Эх, нет ничего лучше! Сейчас как раз лето настает, это самое доброе время, самое радостное. Встретит вас Маришка, побежит навстречу, кудряшки золотые так и прыгают. Скажет: «Ну вот ты и дома, мой хороший!» – Тут он замолчал и отвернулся.

Через несколько тихих минут все покинули сцену. До рассвета было еще далеко.

***

«Они стерпели, и я стерплю», – думала Луиза, пока шило раз за разом прокалывало ее кожу. Зубы она сжала так, что те, казалось, должны были вот-вот раскрошиться. От кольщика пахло перегаром и немытым телом. Он склонился к самой ее ноге, свесив сальные патлы, и крепко держал, чтоб не дергалась. Олле был рядом и держал девушку за руку. Его пальцы она тоже стискивала до хруста, будто это могло хоть немного ослабить боль.

Как оказалось, Чайка уже имела метку и даже продемонстрировала След людям Короля, хотя наотрез отказалась объяснять, где и при каких условиях получила его.

Луиза была последней, кто решился. В Хёстенбурге нельзя было оставаться, к тому же она боялась оказаться в одиночестве и потерять друзей. Потерять Чайку, Братьев, Павла, Олле и даже заносчивого Фабиана. Даже озлобленного на весь свет Нильса. Ей стало немного жаль его после встречи с Теодором.

Шило, забивавшее чернила под кожу, мерно поднималось и опускалось, точно игла в швейной машинке. Луиза едва сдерживала стоны – ей было стыдно показывать слабость.

– Держись, Луковка, – ободряюще бормотал Олле. – Потерпи, милая…

Наконец пытка прекратилась.

– Все, – буркнул угрюмый кольщик и небрежно отер ступню Луизы от остатков чернил и выступивших капелек крови. – Чистой тряпкой обвяжи. И чесаться не смей, – он повторил те же слова, которые сказал и остальным до нее.

Грубый, топорно выполненный рисунок был теперь прямо под выступающей косточкой щиколотки: узкая лапка с четырьмя когтистыми пальчиками чернела на фоне островка покрасневшей, раздраженной кожи. Почему именно крысиный след? Не потому ли, что его не так-то просто увидеть, если не знаешь, где искать? Или потому, что крысы всегда живут неподалеку от людей и питаются тем, что удастся украсть? Как бы то ни было, след останется с ней навсегда, на весь остаток ее непредсказуемой жизни. Если только она не потеряет ногу в своих путешествиях…

От этих мыслей Луизу передернуло, и, неверно ступая, она поспешила покинуть комнату, где делали татуировку. За дверями ее поджидала Чайка.

– Живая? – с сомнением в голосе осведомилась подруга.

– Почти. И как ты это вынесла? Ужасно больно…

Миниатюрная картежница как-то странно посмотрела на нее, а затем взяла за руку и потянула в одну из гримерок. Там она прикрыла дверь и разулась.

– Только не вопи! – хмуро предупредила она.

Облизнув большой палец, она потерла край татуировки, и он тут же стал размазываться, стираться.

– Но она… не настоящая! Чайка, почему?

– Его люди… Это они моего папку порезали. – Чайка смотрела в сторону и хмурилась. – Нельзя так. Это все равно что плюнуть в могилу. Ты меня понимаешь?..

– Ты очень его любила. – Луиза села рядом с ней и крепко обняла.

– Не то чтобы очень, – невесело усмехнулась та. – Ну-ка не распускай нюни, Луковка! Как думаешь, в Иберии девушкам все еще обязательно носить те дурацкие косынки на голове?..

#16. Слово президента

Он озаботился личной охраной лишь после покушения. Теперь у запертого изнутри кабинета Жоакина стояли двое гвардейцев, которые сменялись трижды в день. Их форма не была парадной, как того требовал бы почетный пост, но высокие сапоги, серебряные бляхи на мундирах и поясах, а также похожие на листья гладиолуса штыки на ружьях блестели – в вопросах чистоты и аккуратности Жо был принципиален до фанатизма. Таким он был раньше, таким он остался. Изменилось кое-что другое.

Леопольд старался не смотреть на гвардейцев: на их поглупевших лицах блуждали скользкие ухмылки, которые они неспособны были сдерживать. Гуннива никогда не стеснялась громких звуков, которые являлись частью ее роли фаворитки. Несмотря на отвращение, Лео не мог винить солдат за их улыбочки и переминание с ноги на ногу.

Он еще раз щелкнул крышкой карманного хронографа с семейным гербом – графский жезл, скрещенный с боевым топором в витиеватом обрамлении лозы хмеля: назначенное время наступило уже пятнадцать минут назад, но она все еще была внутри.

Приглушенные стенами женские стоны стали чуть громче.

– Скоро выйдет, – доверительно сообщил ему один из стражников. – Подождите еще немного, герр Траубендаг.

Леопольд смерил его таким безразличным и спокойным взглядом, на какой только хватило его душевных сил, а затем прислонился к стене, скрестил на груди руки и закрыл глаза. Ему не впервой было ожидать Гунниву под шумной дверью. Впервые это случилось в самом начале осени, когда Жоакин отправил его с поручением в «Корону».

Бордель пестрел всеми раздражающими оттенками розового – от вульгарной фуксии до пыльной розы – и аляповатой позолотой. Множество пуфов, диванов всевозможных размеров и форм, а также крошечных столиков в укромных уголках большого гостевого зала были облеплены, словно бабочками-капустницами, проститутками в одинаковых белых платьях и с напудренными волосами. Между ними копошились, как жуки в навозной куче, их клиенты. Леопольда встретили у самого входа две девицы, забрали его котелок и плащ. Он отказался от сопровождения, но спросил, как ему отыскать хозяйку заведения. Ему сообщили, что фрау Хельга в это время у себя, пробует холодные закуски.

Следуя подробным, хоть и запутанным указаниям, он достиг ее кабинета, который больше напоминал будуар пожилой распутной аристократки. Одни только откровенные фрески, вроде соблазнения бородатого отшельника лесными феями, наводили на подобные мысли. Особенно в сочетании с самой хозяйкой кабинета – раскрашенной и напудренной старухой, которая, видимо, сохранила иллюзии о собственной привлекательности. Пустое многоярусное блюдо на резном столике говорило о том, что дегустация закусок уже окончена.

Разговор с фрау Хельгой получился коротким. Сначала она обрадовалась, узнав, от чьего имени говорил молодой господин, но, услышав требование президента, возмутилась и попробовала заломить цену за девушку, намекая на ее необычное происхождение и множество женских талантов. По ее словам, «Корона» потерпела бы огромные убытки, потеряй она Гунниву. Сводня была так взбудоражена, что мушка в виде сердца поплыла по ее нарумяненной щеке.

Будь на то воля Леопольда, он бы развернулся и ушел, а после убедил друга, что ни одна куртизанка не стоит таких денег. Но он вспомнил, как тот смотрел на него в карете – выжидательно, настороженно и почти смущенно. Жоакину нелегко далась та просьба, и Леопольд не мог его подвести. Пригрозив повышением налога на содержание борделя, он получил согласие, хоть хозяйка и выглядела так, словно выпила стакан уксуса.

Комната Гуннивы находилась на втором этаже, который представлял собой лабиринт узких коридоров, потайных ниш и неизменно розовых дверей. На каждой красовались имя и рисунок белой краской, своеобразный герб. Леопольда это почти развеселило. Когда от кошек, ягод земляники и незамысловатых бантиков зарябило в глазах, он нашел нужную дверь. На ней была змееволосая женская голова в короне, напоминавшей герцогскую. Подивившись самомнению девицы, он тронул было округлую дверную ручку, но ручка не подалась. Он прислушался и понял, что та самая Гуннива была не одна. За тягучие полчаса, что он провел в коридоре, ожидая, пока она освободится, Леопольд успел запомнить каждый мазок белой краски на ее «гербе», отклонить четыре настойчивых приглашения других девушек пройти в их апартаменты и пожалеть, что не спустился вниз, чтобы промочить горло пинтой пшеничного пива. О вине в этих пунцовых стенах и подумать было тошно.

Наконец все стихло. К этому моменту ноги Леопольда совсем затекли. Через несколько минут из комнаты вышел пожилой, богато одетый мужчина с подвитыми бакенбардами. Заметив Леопольда, он мгновенно стер с лица выражение пресыщенного довольства, сухо кивнул и зашагал прочь. Молодой человек выждал еще немного – он вовсе не хотел наблюдать наготу женщины, которая в скором времени будет принадлежать его лучшему другу, – и постучался. Слегка охрипший голос пригласил его войти.

Гуннива сидела у трюмо спиной ко входу, но он мог видеть ее лицо в зеркале, а она могла видеть его. Беглым взглядом он окинул комнату и увидел, что широкая кровать со столбиками уже перестелена и убрана: из-под шелкового покрывала едва виднелся комок спрятанных желтоватых простыней. На прикроватной тумбочке курилась тонкая палочка благовоний, распространяя тяжелый аромат корицы и пачули. Но даже это ухищрение не могло перебить настойчивое амбре, свойственное всем борделям, даже самым дорогим, – запах тела. Девушка кокетливо улыбалась его отражению, расчесывая длинные бледно-золотые пряди, и щурила глаза, подведенные черным. На ней были только короткие панталоны с оборками и белый пеньюар из кружев, сквозь который просвечивали женственные изгибы ее спины. Что было в ней особенного, что разглядел Жоакин?

– Я не ждала вашего визита и, как видите, не совсем готова, – заговорила она, по-прежнему обращаясь к зеркалу. – Но любой гость становится желанным, когда он так молод и красив… как вы. Надеюсь, вы будете любезны и дадите мне несколько минут, чтобы привести себя в порядок?

– Вы ошиблись, я не клиент. И я дам вам достаточно минут, чтобы вы собрали свои вещи, фрекен Гуннива.

– Что это значит? – Она обернулась и воззрилась на Леопольда, вскинув бровь. – Если такова ваша фантазия, то потрудитесь объяснить…

– Я повторяю, я не ваш клиент.

– Так кто ж вы, наконец?..

– Я здесь не по своей воле, а по поручению президента Мейера. Вы с ним знакомы?

– Да. Мы встречались в «Эрмелине» на прошлой неделе.

– Он пожелал, чтобы вы оставили свою работу здесь и прибыли к нему. – Леопольд жестом предупредил ее вопрос. – Насчет фрау Хельги можете не беспокоиться, этот вопрос уже улажен. Собирайтесь.

Несколько секунд она в молчаливом изумлении смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Затем вскочила и начала метаться между шкафом и трюмо, вываливая содержимое полок и ящичков на постель.

– Я сейчас, – уверяла она, снимая платья с вешалок. – Я… я потороплюсь!

Побрезговав присесть на софу или кровать, Леопольд остался стоять у порога и наблюдать за ее лихорадочными сборами.

Ее яркая внешность, манеры, слова сводни, а также рисунок на двери заставили его напрячь память и вызвать из нее те времена, когда он еще был частью высшего общества. Мысленно перебирая девичьи лица, он в конце концов отыскал нужное. Какая встреча!.. Он не мог противиться соблазну высказать свои догадки:

– А ведь я имел честь знать вас прежде… Много лет назад, если вы понимаете, о чем я, герцогиня Амберхольд.

Куртизанка замерла, склонившись над грудой одежды, но быстро взяла себя в руки и приняла невозмутимый, даже высокомерный вид.

– Действительно?.. В таком случае будьте столь добры и расскажите, при каких обстоятельствах состоялось наше знакомство. Не припомню вашего лица.

– Нисколько не удивлен, ведь ваша светлость имела удовольствие созерцать немало мужских лиц… – Леопольд позволил себе улыбку и продолжил, игнорируя ее гневный взгляд: – На королевском балу в честь дня рождения принцессы Агнесс, около шести лет назад. Если я не ошибаюсь, вам тогда было пятнадцать. Вы были фрейлиной. Весьма заносчивой фрейлиной, которая ни с кем не желала танцевать. Жизнь полна иронии, ведь так?..

– Подчас она полна сарказма, – парировала побледневшая от злости Гуннива. – И что теперь? Что даст вам наше прежнее знакомство, если его можно так назвать? Ведь я по-прежнему не могу вас вспомнить. Судя по всему, ваш титул не выше барона.

– Мой титул сейчас не имеет значения. А вот ваш вполне может оттолкнуть президента. Если вы плохо осведомлены, я поясню: аристократки не в его вкусе. Тем более такие потасканные… Думаю, герцогиня, вам следует хотя бы помыться, прежде чем ехать. Ну или как у вас, шлюх, принято…

Его последний выпад оказался самым точным: лицо Гуннивы стало из мертвенно-бледного красным, ее крохотная грудь быстро вздымалась и опускалась, а на глазах выступили слезы ярости. Она была готова взорваться, как пороховая бочка. Что же она осмелится сделать? Набросится на посланника президента с кулаками? Швырнет в него заколкой? Вместо этого она заговорила тихим угрожающим голосом:

– Вы думаете, что можете запросто тыкать меня лицом в мои неудачи и шантажировать, только потому что лучше устроились после переворота?.. Я бы посмотрела, где бы вы оказались, будь вы женщиной. Вы хоть знаете, что творилось в ту ночь во дворце? Вам рассказать? Нет, не отворачивайтесь, слушайте! – Она подошла почти вплотную к Леопольду и заглянула ему в лицо пронзительными ореховыми глазами, вокруг которых расползались потеки туши. – На моих глазах убили вторую фрейлину, графиню Адриану. Просто вскрыли ей глотку, как конверт. Если бы я не позволила бунтовщикам сделать с собой все, чего они пожелали, меня бы постигла та же участь. Один, которому я приглянулась больше всего, забрал меня к себе. В его вонючей халупе я переждала первую волну беспорядков. Тогда же были убиты герцог и герцогиня Амберхольд, мои родители, но об этом я узнала позже. Натешившись, тот мужлан решил заработать на мне и продал в бордель. – Она криво усмехнулась. – Меня продавали несколько раз, пока я не очутилась здесь, в «Короне»… Как бы это понравилось вам, будь вы шестнадцатилетней девушкой, которую любили и баловали всю жизнь?! Я видела, как девушек моего круга хлещут по лицу, точно уличных. Я видела, как их забивают ногами до полусмерти. Так что да, я довольна тем, как сложилась моя жизнь, и намерена сделать ее еще лучше, ублажая герра Мейера. А теперь выйдите вон!

– Это еще зачем?..

– Мне нужно переодеться! И помыться!!!

Тут она вытолкала опешившего и пристыженного Леопольда за дверь и захлопнула ее перед самым его носом так, что пенсне свалилось и повисло на ленте.

***

Сдвоенный щелчок солдатских каблуков вывел его из раздумий и воспоминаний. Из кабинета вышла Гуннива. Только легкий румянец на щеках говорил о том, чем она была занята минуту назад. В остальном она выглядела безупречно: строгое голубое платье сидело точно по изящной фигуре с идеально прямой спиной, волосы заплетены, на губах сдержанная улыбка торжества. Фаворитка остановилась напротив Леопольда и поприветствовала его как ни в чем не бывало:

– Жоакин будет рад принять вас через минуту, герр Траубендаг. – Присев в реверансе, она удалилась.

Глядя, как Гуннива уходит, слегка покачивая бедрами, он подумал, что даже в платье скромницы она остается тем, кем он обнаружил ее в «Короне». Леопольд поправил пенсне и без стука вошел в кабинет.

Бывший управляющий его поместьем, ныне президент Кантабрии, стоял у открытого окна, выходящего на залив, и сосредоточенно завязывал галстук. Эта деталь официального мужского туалета до сих пор не поддавалась неловким пальцам. В воздухе витал, быстро улетучиваясь, сладкий запах духов и немного – апартаментов в борделе.

– Проклятье, – раздраженно прошипел Жоакин. – Надо было попросить Гунниву, пока она не ушла! Поможешь?

Подавив вздох, Леопольд приблизился к нему и взялся за концы кремового галстука. Украдкой поглядывая на Жо, который возвышался над ним почти на голову, он отметил, что удовлетворение низменных потребностей больше не смягчает того, как прежде. Возможно, дело было в недавнем покушении, организованном судьей Спегельрафом. Тогда Жоакин заглянул в лицо настоящей угрозе и направленной на него ненависти, и это подкосило президента. Он позволил себе надежду, что все станет как прежде. Нужно время, ведь прошло всего два дня.

– Не так туго! Задушить меня хочешь?..

– Прости. – Поправляя галстук, Леопольд нечаянно коснулся горячей шеи Жоакина и отдернул руку, как от укола. – Готово. – Он хлопнул друга по плечу и отступил в сторону. – Какими планами на сегодня поделишься? Знаю, теперь у тебя гораздо больше забот. Все эти поиски…

– Да. Для тебя у меня задание. Сядь.

Какое-то время Жоакин молча ходил кругами, враждебно глядя то на окна, то на стол, то на самого Леопольда.

– Вопрос моей безопасности – это вопрос безопасности государства, – начал он. – Без меня все изменения, все пойдет прахом, я это знаю. Поэтому я бросил все силы на поиски террористов. По моим данным, они все еще в столице. К тому же среди них может укрываться и Спегельраф с подонком Юстасом.

Леопольд съежился от этих слов. Именно он познакомил их с Жоакином, и именно он настоял на том, чтобы Юстас оставался в Комитете, не желая, чтобы организация и дальше распадалась. Выгораживал и защищал своего старого знакомого при малейшем конфликте. Теперь вина за произошедшее лежала отчасти и на нем.

– Сейчас допроса ждут около полусотни людей, вызвавших подозрение. Каждый из них наверняка натворил достаточно, чтобы быть повешенным на площади перед бывшей ратушей, но сначала я хочу выяснить главное – причастны ли они ко взрыву. И прочему. – Желваки на его смуглых впалых щеках то проявлялись, то исчезали. – Твоя задача – присутствовать на всех дознаниях и докладывать мне лично об их результатах.

– Разве это не задача Сыскного управления? – удивился Леопольд. – И вообще, так уж сложилось, что я секретарь партии и твой личный ассистент, но отнюдь не мастер пыток и допросов.

– Сыскное управление потеряло мое доверие. Все потеряли мое доверие! Это приказ, Леопольд. Иди, я отрядил солдат для твоего сопровождения.

– Но мои прежние обязанности…

Стук в дверь отвлек Жоакина. В дверях показался кудрявый юноша лет двадцати с мелкими чертами грызуна.

– Герр Мейер, я не вовремя?

– Вовремя. Видишь ли, – обратился он к другу, – я нашел человека для выполнения твоих обязанностей, пока ты отдыхал в Ривхольме, а меня чуть не убили в собственном кабинете. Теперь у тебя есть новые, и постарайся подойти к ним с ответственностью.

Паркетный пол раскололся под ногами Леопольда, и теперь там зияла бездна.

Вот как, управляющий Мейер… Вот как вы управляете всеми, даже теми, кто верил в вас с самой первой секунды, как увидел. Теми, кто вытащил вас на свет, помогал и словом, и делом. Кто смирился с незаметной ролью рядом со своим бывшим слугой.

Он поднялся на ноги и деревянной походкой зашагал к выходу. Так устроен мир: сильные приказывают, слабые подчиняются. Пусть будет так. Пусть все идет своим чередом.

***

День в Сыскном управлении выжал его досуха, до последней капли. Никогда прежде, даже когда приходилось быть в самой гуще забастовки, ему не доводилось видеть столько грязных, напуганных и опустившихся людей. Работники фабрик и доков отличались от этих сорняков, как породистая лошадь от паршивого мула.

Их били. По почкам, в живот, по лицу. Они выплевывали зубы в сгустках крови и корчились на холодном полу. За несколько часов допросов Леопольд услышал столько признаний, что они не умещались у него в голове. Однако никакой полезной для Жоакина информации он не узнал. Когда экипаж подъезжал к дому, Леопольд уже наполовину погрузился в сонное забытье, наполненное тревожными образами.

На подносе для писем лежал конверт с синей маркой, подписанный знакомой слабой рукой. Леопольд подумал было, что послание от отца может подождать до утра, когда он отдохнет и наберется сил, но годы работы в Комитете рядом с педантичными Жоакином и Юстасом сформировали в нем привычку не откладывать бумаги на завтра. К тому же отец был уже очень стар, и Леопольд не на шутку беспокоился о нем.

Неделя, проведенная в Ривхольме, последнем оставшемся у отца имении, произвела на Лео тягостное впечатление. Немощь графа и небрежное ведение хозяйства звонили в колокол сыновнего долга: «Ты нужен здесь! Ты должен быть здесь!» Но он не остался.

По иронии судьбы, Леопольд вернулся именно в тот день, когда случилось покушение. Точнее, сразу после него. В Коллегию согнали столько солдат, что он целый час не мог прорваться к Жоакину, даже выкрикивая свое имя и должность в их каменные лица. Когда он наконец достиг кабинета президента, то увидел, каким его друг может быть в гневе. И это зрелище его напугало: тот грозился расстрелами и виселицей, крушил стулья, швырял документы, печати и чернильницы. А когда заметил Леопольда, то сорвал злость и на нем, обвинив в соучастии. Позже он извинился и они оба поклялись забыть об этом. Леопольд еще помнил.

Не ожидая никаких хороших известий, Леопольд распечатал конверт и развернул сложенный втрое лист плотной гербовой бумаги.

Прочитав письмо до конца, он решил, что произошла какая-то ошибка: отец утверждал, что после отъезда Леопольда к нему заявились государственные скупщики леса и потребовали продать вековую поминальную рощу. Они сказали, что та удачно расположена и сосны в ней нужного качества. Граф сетовал, что у нынешних властей не осталось ничего святого, никаких связей с традициями народа, и умолял сына защитить поместье и рощу. Хотя бы пока он жив.

Рядом не было Жоакина с его осуждающим взглядом, поэтому Леопольд налил себе полный стакан крепленого вина и выпил его залпом. Следующий осушил одним глотком до половины. Паутина сна слетела с него, оставив опустошенным и взволнованным. Он никак не хотел верить, что Жоакин нарушил данное ему слово не трогать Ривхольм ни при каких обстоятельствах. Скорее всего, это случайность, чья-то оплошность.

Едва Леопольд успокоил себя этими мыслями, как пришли сомнения, темные и вертлявые, чуждые и ядовитые. С чего он взял, что еще значит что-то для господина президента?.. Властность Мейера уже граничила с манией и грозила перерасти в диктатуру. А как легко он заменил самого незаменимого? Свою шлюху Жо ни на кого не променяет, а друга, почти брата, – запросто! Так чего теперь стоит данное много месяцев назад обещание? Слова – ветер, колебание жил в горле, движение лживого языка. Слова – ничто.

Он заснул прямо в кресле, в час рассвета. На столе остались два пустых графина из зеленоватого стекла.

***

Похмелья не было, но Леопольд чувствовал, что опьянение еще не выпустило его из своих цепких щупалец. Он дрожал от бессонной ночи и усталости, когда утром зашел в свой новый кабинет, чтобы рассортировать отчеты о дознаниях. Меньше всего ему хотелось предстать в таком состоянии перед Жоакином, но выбора не было.

Он в отупении буравил взглядом две папки: одна посвящена бывшим и беглым каторжникам, а вторая – предполагаемым преступным организациям, – когда дверь открылась и в нее змеей проскользнула Гуннива. Будто мало помоев грозился вылить на него этот день!..

Она обошла комнату, шелестя длинной юбкой, коснулась ряда одинаковых перьевых ручек, пробежала пальцами по корешкам книг и присела на краешек стола. И все это – в полном молчании.

– Что тебе нужно? – выдавил Леопольд.

– Ничего особенного. – Она пожала узкими плечами. – Хотела посмотреть, как ты трудишься на благо страны. И как устроился на новом месте. Правда, я без подарка на новоселье, но, думаю, это пустяки.

– Посмотрела? Уходи. У меня много работы.

Гуннива лукаво улыбнулась и не сдвинулась с места. Тогда Леопольд решил не обращать на нее внимания и вернулся к разбору бумаг. Через какое-то время она заговорила вновь.

– Может, расскажешь, каково это, когда тебя используют и вышвыривают за ненадобностью? Уж я-то знаю, поверь. Мы вместе поплачем и станем добрыми подружками…

Он не ответил. Тогда она продолжила:

– Родиться в теле женщины значит всю жизнь испытывать боль и опасность. Но если это красивое тело… оно дарует волшебные возможности. Ты согласен?

Леопольд с неохотой оторвался от протокола допроса некоего Йорика Лягушки и покосился на нее. Любовница Жоакина по-прежнему улыбалась уголком рта и поглаживала точеные ключицы в неглубоком вырезе белой блузки, глядя прямо на него.

– У мужчин тоже есть врожденные преимущества. Они наделены силой, авторитетом. Не все, конечно. Бедняжка Леопольд, тебе выпала несчастливая карта! Едва ли тебя можно считать мужчиной, особенно когда ты рядом с ним, теряешься в его тени. Даже возразить ему не можешь. Тебе стоит радоваться, что тебя удалили.

– Пошла. Вон.

– А ты можешь меня заставить? Ну же, попытайся! – Она беззаботно рассмеялась, запрокинув золотоволосую голову. От нее исходил сильный будоражащий запах пряных духов. – Это действительно смешно, не обижайся. Видишь ли, теперь я важнее, чем ты. В этом жалком кабинете, в этом здании, в жизни Жоакина…

Леопольд вскочил, не помня себя от злости, и шагнул к Гунниве. На секунду в ее нахальных глазах мелькнул страх.

– Только тронь меня, ничтожество! Ты пожалеешь!

– Заткнись и убирайся, продажная, грязная…

Она замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, но он перехватил ее руку и прижал к столу. Вторую тоже, едва она попыталась его оцарапать. Они стояли очень близко, пытаясь испепелить друг друга взглядом. Ее аромат отравлял воздух вокруг, просачивался в мозг, затуманивал сознание и пробуждал подавляемые инстинкты. Леопольд резко подался вперед и впился губами в ее отвратительно идеальный рот. Это длилось всего две секунды, а потом она отшатнулась и плюнула ему в лицо.

– Прополощи рот, прежде чем идти к господину президенту. От тебя несет, как от пьяной проститутки.

Дверь за ней захлопнулась, а он все еще стоял на месте, даже не пытаясь отереть плевок со щеки и подбородка.

Леопольд бросил взгляд на лежащий на столе хронограф с гербом: самое время идти к Жоакину и докладывать о задержанных.

Золотые и серебряные шестеренки еще катились по полу, когда он покинул свой кабинет.

***

На этот раз стража пропустила Леопольда незамедлительно и без единого вопроса. Жоакин ожидал его, нетерпеливо расхаживая от стола к окну и обратно.

– Ну? Узнал что-нибудь?

– Узнал, – тихо ответил Лео, – но не о том, о чем вы просили, герр Мейер.

Жо остановился и удивленно посмотрел на него.

– Что случилось?

– Отошлите секретаря, герр Мейер. Это личный разговор.

Мальчишка тут же перестал печатать, вскочил из-за стола, который раньше принадлежал секретарю партии Траубендагу, и спешно удалился.

– Сядем. Ты что, пил?

– Да.

Долгая пауза явно начала действовать Жоакину на нервы – он начал не глядя перебирать бумаги на столе.

– Так о чем ты хотел поговорить? Только недолго, советник по финансам ждет встречи этим утром.

– Речь о Ривхольме. Скупщики начали донимать моего отца, они требуют поминальную рощу.

– Вот как. – Жоакин с облегчением откинулся на спинку стула. – Пусть откажется, и вся недолга. Силой никто его не заставит…

– Ты дал мне обещание, что его не побеспокоят. Он старый человек, Жо, он оскорблен самим предложением. Как так получилось, что президент не держит слова?

– Послушай, не раздувай огонь на голых камнях, оно того не стоит. – Жоакин потер переносицу. – Напиши ему, чтобы успокоился. Мне действительно сейчас не до того. Ты же знаешь, вся эта террористическая угроза… Нет времени решать этот вопрос.

– Зато есть время на любовницу. Ты принимаешь ее со всеми почестями, прямо в кабинете…

– Тебя это задевает? Если бы я тебя не знал, то решил бы, что ты ревнуешь.

Его неловкая попытка пошутить только больше разозлила Леопольда.

– О нет, герр Мейер, это не ревность. Я поражаюсь тому, как вы расставляете приоритеты! Все, что для вас важно, – это ваша шкура, деньги и готовая в любой момент женщина!

Он сам не заметил, как перешел на крик, но в кабинет уже ввалились гвардейцы, выставив вперед штыки. Пока Леопольд восстанавливал дыхание, Жоакин успел отослать их обратно за дверь, приказать, чтобы их не беспокоили, и запереться на ключ.

– Давай попробуем решить этот вопрос мирно, – предложил Мейер. – Я дорожу своими друзьями.

– Фабианом ты тоже дорожил? Как это знакомо! Человек не нужен – вышвырнуть человека!

– Ты путаешь совершенно разные вещи, – повысил голос Жоакин. – Дюпон вредил общему делу.

– Он был нашим другом, он был одним из нас. Где он теперь?! Никто не знает!

Жо не ответил.

– Ты возгордился, Жоакин. – Лео взял со стола бронзовый бюст высотой в женскую ладонь. Сходство было удивительное. – Не знаю, кем ты себя возомнил, богом? Лицемерно говоришь о дружбе, о равенстве, а сам каждый день любуешься на собственное изображение.

– Может, лицемер здесь ты? Зависть пожирает тебя, граф Траубендаг. Ты никак не можешь смириться с тем, что править страной стал я, деревенский приблуда? Если так, то ты жалок. Пойди домой и упейся, как привык! Только чтоб я тебя не видел!

Леопольд нервно рассмеялся:

– А когда я уйду, ты позовешь Гунниву и заставишь ее целовать эту бронзовую фигурку?.. – К нему будто вернулось чувство опьянения, и эта картина показалась смешной и унизительной для бывшего друга. – Чтобы потешить твою гордыню…

– Если ты сейчас же не замолкнешь, я решу, что ты хочешь оказаться на ее месте, – тихо произнес Мейер, подавшись вперед. – Если ты не перестанешь вести себя как брошенная девка…

Он не успел договорить. Бюст выпал из дрожащей руки Леопольда прежде, чем Жоакин рухнул со стула и замер. Леопольд опустился на колени рядом с ним и перевернул на спину. Крови почти не было, только узкая ранка от мраморного угла постамента сочилась яркими каплями на виске.

– Жо? Эй, очнись, Жо! Я… я не специально… так само вышло. – Он тормошил его за плечи, но Жоакин только смотрел в потолок и не отвечал. – Глупость какая!.. Ну прости меня, я вспылил, я не прав! Жо?!

В дверь настойчиво постучали, но Леопольду было все равно.

– Скажи хоть слово! Хоть одно слово! Скажи мне, скажи мне, скажи! Не молчи!

В коридоре загомонили голоса, удары в дверь наносили уже не кулаками – ее пытались выломать.

Леопольд поднес пальцы к неподвижным губам Жоакина, таким неулыбчивым и мужественным, и понял, что тот не дышит. Дверь почти не выдерживала натиска солдат.

Он сжал кулаки и стал молотить ими тело друга, крича и не слыша своих воплей.

Когда он поднял ослепленные слезами глаза, из водянистого тумана на него смотрели в упор ружья. Шесть пуль спустя все было кончено.

***

Вот уже почти сутки они торчали в глухой части пристани, где стояли всего несколько полуразвалившихся бараков, пропитанных сыростью и солью. Они ждали то самое грузовое судно, которое должно было отвезти всех к берегам Иберии, но оно еще даже не показалось на горизонте.

В бараке было неприятно находиться и почти нечем дышать – неизвестно, что там хранили раньше, но пахло это чудовищно. К тому же Якоб, временно освобожденный от мешка, но не от изжеванного мокрого кляпа, с ненавистью сверлил их покрасневшими глазами.

Олле ушел, чтобы пополнить припасы в дорогу. Фабиан умудрился уснуть в неудобной позе у стены. Остальные то тихо переговаривались, то резались в карты, то бездумно осматривали щели в потолке. Все что угодно, лишь бы убить время. Когда сидеть без дела стало совсем невыносимо, она кивнула Чайке, и они вышли на воздух, прихватив с собой пару яблок.

Девушки сели на край пирса, с темных подпорок которого свисали толстые канаты. Глубина заманчиво зеленела под самыми их ногами. Чайка достала нож-бабочку и стала показывать Луизе, как чистить яблоко одним движением. Ее пальцы ловко обращались как с картами, так и с опасным лезвием. Попробовав повторить, Луиза порезала большой палец и оставила эту затею.

Молчание у моря насыщено звуками. Прикрыв глаза и подставив лицо солнцу, как научил ее Олле, Луиза представила себя птицей, скользящей над волнами. Птицей, чьи перья гладит ветер.

– Что собираешься делать? – невпопад спросила Чайка.

– В каком смысле?

– В Иберии. Дело там, если верить Крысиному королю, плевое, много времени не займет. Что потом?

Луиза уже задумывалась об этом, и у нее был готов ответ:

– Много лет назад, я еще была маленькой, туда сбежал мой брат, Вендель. Я попробую его отыскать. Не думаю, что там многие носят это имя.

– И то верно, – согласилась Чайка и запустила яблочным огрызком подальше в волны.

– А ты? Что ты будешь делать, когда все кончится?

– Ничего не кончится. Да и нет у меня никаких планов… Так что будем пока держаться вместе. Уговор?

– Конечно, уговор.

На другом краю пристани виднелся ярко-желтый фасад Судейской коллегии, архитектурного чуда Хёстенбурга, – половина этого здания стояла на берегу, а вторая покоилась на огромных каменных столбах, уходящих в воду.

Присмотревшись, она заметила, как стремительно бегают возле коллегии крохотные фигурки людей, похоже, солдат.

Чуть позже послышались отрывистые крики, похожие на приказы. Спустя еще несколько секунд начали палить пушки. Одна, вторая, третья. Над берегом заклубился темно-серый дым.

– Смотри, Чайка! Там, кажется, что-то случилось!

– Где? Там? А-а… кто ж его знает, может, торжество какое-то… – безразлично отозвалась она, постукивая сигаретой о доски пирса.

– Нет-нет… я чувствую… Похожая суета была, когда брали дворец. Что-то не так!

Картежница снова подняла голову и сощурилась, а потом повернулась к Луизе, решительно сдвинув брови.

– Не нервничай, все будет хорошо. – Еще четыре залпа разорвали мирный воздух. – Но, скорее всего, нет.

Иркутск, 10 июля 2015 г.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

#Благодарности

Я и мой супруг-соавтор взялись за написание книги – первой в жизни – когда не ладилось совершенно все. Творчество было и терапией, и побегом от реальности, который завершился возвращением к ней. Точнее, еще не завершился, но теперь мы видим, что реальный мир вовсе не так уж плох. Мы любим жизнь, в которой у нас есть наши персонажи и удивительные живые люди, некоторых из них мы бы не повстречали, если бы не ввязались в эту книжную авантюру.

И мы хотим сказать этим людям «спасибо».

Спасибо Любови Иннокентьевне и Инне Борисовне за то, что по многу раз заставляли каждого из нас переписывать сочинения по «Войне и Миру» и привили любовь к литературе и работе над текстом. Спасибо семье – они с нетерпением ждали новые главы, а потом быстрее всех читали и тут же звонили, чтобы поделиться впечатлениями.

Спасибо редакции «Mainstream» за то, что рискнули взять театралов в настоящие гастроли по книжным полкам. Алёне Щербаковой за доверие и Софье Боярской за бережное обращение с большими и малыми народностями.

Спасибо «Вечеру у костра» и его кариатидам – Виктории Гончаровой и Ксении Хан. Когда цитата из «Лисьего зеркала» впервые появилась где-то за пределами нашего паблика, да еще и с музыкой и с красиво подобранными картинками, мы никак не могли понять, как это произошло, почему, за какие кармические подвиги? А потом Вика сделала первый буктрейлер, Ксюша создала обложку… Если вы читали «Лисье зеркало» до издания, то это почти наверняка благодаря их талантам и тонкому вкусу.

Спасибо девочкам из нашего клуба повернутых на прошлом «Boutique Antique» за экстренную поддержку в любое время суток, Юте Мирум за виртуальную валерьянку, Яне Волковой за медовуху и ЗА ОДИНА!

Спасибо Анастасии Харченко за знакомство с миром YA, Аиде Семирадской за то, что не возненавидела герцога Спегельрафа.

Спасибо Виталию Чемезову за то, что был самым первым читателем и ответственно исполнял эту роль. Даже стоя на голове в час пик в метро. Ждем фото книги на фоне Нойшванштайна!

Спасибо читателям за то, что читали и верили в книгу. Мы благодарны за каждую звездочку, за каждый комментарий и за эмоции, которые эхом отражались от ваших сердец и, невидимые, долетали до нас. Спасибо нашим театралам. Мы здесь благодаря вам.

И, напоследок, мы скажем спасибо друг другу за то, что нам удалось превратить один сон в целую историю.

Поклон.

Занавес.

Примечания

1

Емкости для проведения химических опытов. (Здесь и далее – примеч. авт.)

2

Низший слой рабочего класса, также – нищие, бродяги, уголовные элементы.

Content

Анна Коэн
#Лисье зеркало

#1. Замок-торт и фрейлины

#2. Заговорщики из Ривхольма

#3. Таланты заурядных швей

#4. Карикатуры и уродства

#5. Цветочный сок

#6. Принц под стеклянным колпаком

#7. Кокетка на горошине

#8. Забытые женщины

#9. Свет и дым

#10. О бедном маркизе замолвите слово

#11. Пастух чудовищ

#12. Чтение по ролям

#13. Не по крови, но по духу

#14. «Курочка» для «горностая»

#15. Не кормите крыс

#16. Слово президента

#Благодарности

Примечания