Джон Стейнбек

Долгая долина

Серия «Эксклюзивная классика»

John Steinbeck

THE LONG VALLEY

Печатается с разрешения The Estate of Elain Steinbeck и литературных агентств McIntosh and Otis и Andrew Nurnberg.

© John Steinbeck, 1938, 1966

Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Хризантемы

Густой и мягкий, как серая фланель, туман скрывал долину Салинас от неба и всего остального мира. Подобно крышке сидел он на опоясывающих долину горах, отчего сверху она напоминала огромную закрытую кастрюлю. На широком ровном дне долины сверкали стальным блеском ровные пластинки черной земли, взрезанной острыми лемехами плугов. Скошенные поля на фермах у подножия гор будто купались в бледном солнечном сиянии, хотя в декабре никакого солнца здесь не было и в помине. Листья густого ивняка на берегах реки пылали ярким, жизнерадостным желтым огнем.

То было время тишины и ожидания. Воздух был прохладен и нежен. С юго-запада дул легкий ветер, будя в фермерах робкую надежду на скорые дожди; только ведь туман и дождь – явления несовместимые.

На другом берегу реки Салинас, у подножия гор, расположилось ранчо Генри Аллена. Работы в эту пору почти не было: сено давно скосили и убрали в сараи, а вспаханные грядки терпеливо дожидались дождя. Скот на горных пастбищах обрастал жесткой лохматой шерстью.

Элиза Аллен копалась в цветочных клумбах. Бросив случайный взгляд через двор, она заметила, что ее муж Генри беседует с двумя незнакомыми господами в деловых костюмах. Все трое стояли под навесом у трактора, маленького «фордзона», опираясь на него одной ногой: рассматривали машину, курили и о чем-то разговаривали.

Понаблюдав за ними с минуту, Элиза вернулась к работе. Ей было тридцать пять лет. На худом волевом лице блестели прозрачные, как вода, глаза. В садовой одежде она выглядела грузной и крепкой: на ногах тяжелые ботинки, черная мужская шляпа надвинута чуть не на самые брови, цветастое ситцевое платье почти полностью скрыто длинным вельветовым фартуком с четырьмя большими карманами для секатора, лопатки, скребка, ножа и семян. Грубые кожаные перчатки защищали руки от грязи и порезов.

Мощным секатором Элиза срезала сухие стебли отцветших хризантем, то и дело поглядывая на людей под навесом. Ее живое красивое лицо лучилось внутренней силой, и даже ножницами она работала чересчур усердно, чересчур напористо. Нежные хризантемы под таким напором сразу сдавались.

Элиза смахнула со лба выбившийся из шляпы локон и ненароком запачкала землей щеку. За ее спиной стоял аккуратный белый домик, по самые окна заросший красной геранью. По всему было видно, как усердно его подметали и драили: окна ярко сверкали на солнце, у дверей лежал чистый коврик.

Элиза бросила еще один взгляд на навес: незнакомцы уже садились в свой «фордзон». Она сняла перчатку и погрузила сильные пальцы в молодую зеленую поросль хризантем, выросшую из старых корней. Разведя в стороны листья, она внимательно пригляделась к частым стебелькам, но никакой живности не заметила: ни тли, ни мокриц, ни улиток. Ее пытливые пальцы сразу уничтожали любых вредителей, стоило им завестись.

Элиза вздрогнула, услышав голос мужа: Генри подошел незаметно и прислонился к проволочной ограде, защищавшей ее цветник от скота, кур и собак.

– А, ты опять за свое! – сказал он. – Смотрю, хризантемы в этом году снова вымахают.

Элиза выпрямилась и надела снятую перчатку.

– Ну да, скорее всего. Поросль крепкая.

В ее голосе и выражении лица чувствовалось легкое самодовольство.

– У тебя прямо дар, – заметил Генри. – Желтые хризантемы в этом году чуть не десять дюймов в диаметре были! Работай ты в саду, может, и яблоки бы такие же уродились.

Элиза сверкнула глазами.

– Глядишь, и уродились бы! У меня дар, это ты верно заметил. От матери достался. Она хоть сухую палку могла в землю воткнуть – та на следующий день листочки выпускала. Говорила, что у нее зеленые руки – такие знают подход к растениям.

– Ну, к цветам твои руки точно нашли подход.

– Генри, а с кем это ты сейчас разговаривал?

– Тьфу, да я ж затем и пришел, чтоб рассказать. Они из Западного мясного комбината. Я им тридцать трехгодовалых бычков продал! По хорошей цене.

– Молодец, – похвалила мужа Элиза. – Очень рада.

– И вот что я подумал: сегодня же суббота. Мы могли бы съездить в Салинас и поужинать в ресторане, а потом в кино сходить – ну, отпраздновать такое дело.

– С удовольствием, – повторила Элиза. – Повеселимся!

Генри сменил тон на шуточно-издевательский:

– Вечером будут бои. Не хочешь посмотреть?

– Вот уж нет! – выпалила Элиза. – Еще чего выдумал, бои!

– Да я же дурачусь, Элиза. Сходим в ресторан и в кино. Так, сейчас два часа. Я возьму Скотти и приведу с холма бычков. Это займет у нас пару часов, не больше. А в пять поедем в город и отужинаем в гостинице «Коминос». Как тебе такой план?

– Прекрасный план! Хоть от стряпни отдохну.

– Вот и славно. Пойду за лошадьми.

– А я как раз успею рассадить эту молодежь, – сказала Элиза.

Она услышала, как муж подзывает Скотти к сараю, а чуть позже увидела обоих мужчин на бледно-желтом склоне: они поехали за бычками.

Для молодой поросли Элиза приготовила небольшую квадратную клумбу с песком. Разрыхлив почву садовой лопаткой, она проделала в ней десять параллельных канавок для саженцев, потом вернулась к старой клумбе и стала выкапывать хрустящие зеленые стебельки, обрезать с них листья и складывать будущую рассаду в аккуратную кучку.

Тут издалека донесся скрип колес и топот копыт. Элиза подняла голову. Сквозь густой ивняк и тополя на речном берегу вилась проселочная дорога, и по ней сейчас медленно катила диковинная повозка, запряженная старой гнедой клячей и маленьким бело-серым осликом. То был древний рессорный фургон с круглым крытым верхом, на каких в стародавние времена ездили переселенцы. На облучке сидел небритый здоровяк, а сзади, между колесами, степенно вышагивала поджарая дворняга. По брезенту шла надпись корявыми буквами: «Каструли, сковоротки, ножи, ножнецы, гозонокосилки. Чиню!» Длинный список наименований, а под ним – гордое и решительное: «ЧИНЮ!» Под каждой буквой Элиза заметила потеки черной краски.

Она сидела на корточках и дивилась на проезжающий мимо расхлябанный фургон. Вот только мимо он не проехал, а со скрипом и скрежетом свернул на дорожку, ведущую к их дому. Поджарый пес выскочил из-под колес и бросился вперед. Две фермерские овчарки тут же вылетели ему навстречу. Все трое резко остановились, выпрямив лапы, и стали медленно кружить на месте, вышагивая с царским достоинством и настороженно принюхиваясь. Повозка подъехала к проволочной ограде цветника и остановилась. Беспородный пес, почувствовав численное преимущество врага, поджал хвост и с оскаленной пастью вернулся под телегу.

Возчик крикнул:

– Вы не подумайте, стоит этому псу раззадориться – в бою ему не будет равных!

Элиза рассмеялась.

– Верю! И часто он раззадоривается?

Возчик тоже засмеялся в ответ – весело и от всего сердца.

– Неделями отдыхает!

Он кое-как слез на землю. Кляча и ослик тут же свесили головы, точно увядшие цветы.

Элиза убедилась, что возчик и впрямь здоровяк, каких поискать. Волосы и борода у него были с проседью, но стариком он не выглядел. Его грязный черный костюм весь измялся и обносился. Стоило утихнуть смешливому голосу, как смех пропал и из его глаз. Они были темные и задумчивые, какие часто бывают у моряков и погонщиков. Мозолистые руки – в черных трещинах. Он снял с головы мятую шляпу и сказал:

– Я тут с пути сбился, мэм! Не подскажете, эта дорога выведет меня на лос-анджелесское шоссе?

Элиза встала и убрала секатор в карман фартука.

– Ну да, вывести-то выведет, только покружить придется да реку вброд перейти. Вряд ли ваша упряжка песок одолеет.

– Вы еще не видели, на что способны эти звери!

– Когда раззадорятся? – уточнила Элиза.

Здоровяк коротко улыбнулся:

– Ага, вот именно.

– Словом, вы сэкономите время, если вернетесь на дорогу до Салинаса, а уж оттуда выберетесь на шоссе.

Возчик провел большим пальцем по проволочному забору, и тот загудел.

– А я никуда не тороплюсь, мэм. Я каждый год езжу из Сиэтла в Сан-Диего и обратно. Все время на дорогу уходит. По полгода трясусь в телеге: за хорошей погодой гоняюсь, так-то.

Элиза сняла перчатки, запихнула их в карман с секатором и тронула краешек своей мужской шляпы: не выбились ли волосы?

– Славно вам живется, должно быть, – сказала она.

Здоровяк доверительно перегнулся через забор.

– Может, заметили надпись на моей повозке? Я починкой кухонной утвари промышляю. Точу ножи, ножницы. Найдется работенка?

– А-а, нет! – выпалила Элиза. – Нечего мне чинить. – Она посмотрела на него с вызовом.

– Самое сложное – это ножницы, – пояснил здоровяк. – Люди их только портят почем зря, когда пытаются наточить, а я свое дело знаю. У меня особый инструмент. Патентованный! Ножницы как новенькие будут.

– Нет, спасибо, мои и так острые.

– Очень рад. А вот взять кастрюли! – с жаром продолжал он. – Щербатые, дырявые, погнутые – я всякие чиню, можно хорошо сэкономить на новых.

– Нет! – отрезала Элиза. – Я же сказала, нет у меня для вас работы.

Его лицо все осунулось в напускной скорби. В голосе послышались плаксивые нотки:

– Я сегодня за весь день ничегошеньки не заработал! Глядишь, так голодным и лягу спать. Понимаете, я же сбился с дороги. Там, где я обычно езжу, люди меня знают и ждут. Нарочно приберегают вещи на починку, потому что я хороший мастер и завсегда им деньги сэкономлю.

– Извините, – с досадой ответила Элиза, – но у меня ничего нет.

Взгляд здоровяка оторвался от ее лица и стал блуждать по земле, пока не наткнулся на клумбу с хризантемами.

– А что это за растения, мэм?

Досада и вызов мгновенно исчезли с лица Элизы.

– О, это хризантемы, гигантские белые и желтые, я их каждый год выращиваю. У меня самые лучшие в округе!

– Это такие большие цветы на длинных стеблях? Еще на облачка цветного дыма похоже?

– Ну да, они. Как вы интересно их описали!

– Только пахнут ужасно, особливо с непривычки.

– Выдумали тоже, – обиделась Элиза, – приятный горьковатый запах!

– Да нет, мне и самому нравится! – спохватился здоровяк.

– В этом году у меня десятидюймовые уродились, – похвасталась Элиза.

Он опять перегнулся через забор.

– Слушайте, у меня неподалеку знакомая дама живет, садик у нее – загляденье! Цветы какие хочешь растут, а вот хризантем нет. В прошлом году я ей чинил медную лохань (задачка непростая, но я свое дело знаю), а она и говорит: «Если увидишь где красивые хризантемы, попроси для меня немножко семян». Так и сказала.

Глаза у Элизы тут же загорелись.

– Видать, ничего она в хризантемах не понимает! Их, конечно, можно и из семян вырастить, да только гораздо проще посадить сразу вот такой саженец.

– А-а… Значит, ничего не выйдет.

– Отчего же! – воскликнула Элиза. – Я вам дам несколько, посажу в мокрый песок, а вы довезете. Если их поливать, они хорошо приживутся. А потом ваша знакомая их пересадит куда нужно.

– О, она будет очень рада! Красивые, говорите?

– Очень, очень красивые! – Ее глаза сияли. Она стянула с головы мятую шляпу и тряхнула красивыми темными волосами. – Я посажу их в цветочный горшок, а вы отвезете. Пройдите во двор.

Пока здоровяк шел к деревянным воротам, Элиза взволнованно побежала по обсаженной геранью дорожке к задней части дома. Вернулась она с большим красным горшком. Забыв про перчатки, она присела к новой клумбе и голыми руками набрала в горшок песчаной земли, потом взяла горсть только что заготовленных саженцев, сильными пальцами вжала их в землю и прикопала. Здоровяк к этому времени уже стоял над ней.

– Я вам расскажу, что надо делать. Запомните хорошенько и объясните своей знакомой.

– Попробую!

– Тогда слушайте. Примерно через месяц они приживутся, и тогда их можно будет рассадить. Сажать надо примерно в футе друг от друга и в хорошую плодородную почву. Вот как эта. – Элиза показала ему горсть черной влажной земли. – Тогда они быстро вымахают. А вот главный секрет, запомните и передайте своей знакомой: в июле хризантемы надо срезать. Оставить дюймов восемь над землей.

– До цветения? – удивился ее новый знакомый.

– Вот именно! – Лицо Элизы все напряглось от волнения. – Они заново вырастут, не переживайте! А в конце сентября завяжутся первые бутоны.

Она умолкла и как будто растерялась.

– Завязывание бутонов – самый ответственный момент, – нерешительно проговорила Элиза. – Не знаю, как это объяснить… – Она посмотрела ему в глаза. Ее губы чуть приоткрылись, она словно к чему-то прислушивалась. – Но я попробую… Вы когда-нибудь слышали такое выражение: «зеленые руки»?

– Навряд ли, мэм.

– Ну, я могу только ощущение описать. Оно наступает, когда надо отщипнуть все лишние бутоны. Как будто щекотание в кончиках пальцев… Пальцы сами все делают, а ты за ними только смотришь… Они перебирают, перебирают бутоны… И нипочем не ошибутся. Они словно сами превращаются в растение, понимаете? Сливаются с ним в одно целое. И ты это чувствуешь руками. Им лучше знать. Они не ошибаются. Ты это чувствуешь. С таким настроем непременно все сделаешь правильно. Понимаете? Вы понимаете?

Элиза стояла на коленях и смотрела на него снизу вверх. Ее грудь страстно вздымалась.

Возчик прищурился и застенчиво отвел взгляд.

– Может, и понимаю… По ночам в повозке мне иногда…

Элиза его перебила.

– Я никогда не жила такой жизнью, как ваша, но я могу понять… – проговорила она с томлением и хрипотцой в голосе. – Ночью так темно, и только звезды… они такие колючие, вокруг тихо-тихо! А вы встаете, распрямляетесь… И каждая колючая звездочка впивается в ваше тело! И от них так горячо и больно, но все равно… чудесно!

Элиза стояла перед ним на коленях, и вдруг ее рука двинулась к его ногам в засаленных черных штанах. Элиза почти тронула ткань, но в последний миг уронила руку и вся сжалась, как побитая собака.

– Ну да, славно бывает, дело вы говорите. Только без ужина по ночам не очень-то славно.

Тогда Элиза резко поднялась, пряча красное от стыда лицо, и бережно протянула ему цветочный горшок.

– Вот, поставьте его в повозку на сиденье – чтобы приглядывать. Мало ли, вдруг опрокинется. Подождите немного тут, я поищу для вас какую-нибудь работу.

Вернувшись в дом, Элиза разворошила гору посуды, выудила оттуда две помятые алюминиевые кастрюльки и отнесла их мастеру.

– Вот, сможете починить?

Тот сразу переменился в лице и голосе.

– Станут как новенькие! – произнес он важно, со знанием дела.

Установив в задней части своей повозки небольшую наковальню, он вытащил из промасленного ящика для инструментов маленький механический молот и принялся за работу. Элиза вышла за ворота посмотреть, как он чинит ее кастрюли. Трудился он с суровым, знающим видом, а в самых сложных местах прикусывал нижнюю губу.

– Вы спите прямо в повозке? – спросила Элиза.

– Ну да, мэм, в повозке. Мне в ней ни дождь, ни зной не страшен.

– Славно вам, наверное, живется, – проговорила она. – Жаль, нам так жить не полагается.

– Да что вы, не женское это дело!

Элиза приподняла верхнюю губу, обнажив зубы.

– А вам откуда знать? Что вы вообще понимаете?

– Правильно, мэм! – оскорбился мастер. – Откуда мне знать? Вот ваши кастрюльки, держите. Теперь и новых покупать не надо!

– Сколько с меня?

– Полтиной обойдусь! Я цены не задираю, а работаю справно. Поэтому у меня всюду столько довольных клиентов.

Элиза принесла из дома пятьдесят центов и дала их мастеру.

– Знаете, а у вас может появиться конкурент. Я тоже умею точить ножницы. И битые кастрюли выпрямлять. Я бы вам показала, на что способны женщины!

Мастер положил молоток обратно в ящик и убрал подальше наковаленку.

– Нет, мэм, для женщины такая жизнь шибко одинокая. И страшная – под повозкой всю ночь шебуршит всякая живность. – Он перелез через валёк, держась за белый ослиный круп, устроился на сиденье и взял в руки поводья. – Спасибо вам большое, мэм. Я послушаюсь вашего совета: вернусь на дорогу к Салинасу.

– Только не забывайте поливать песок! – крикнула Элиза напоследок.

– Песок? Какой песок, мэм?.. А-а! Вы про хризантемы. Не забуду, будьте спокойны. – Он цокнул языком, кляча и ослик вальяжно тронулись с места, а пес занял свой пост между задних колес. Повозка развернулась и покатила обратно вдоль берега реки.

Элиза стояла у ограды, провожая взглядом медленно отъезжающую повозку. Плечи она расправила, голову запрокинула и смотрела чуть прищурившись, так что все плыло перед глазами. Ее губы беззвучно складывали слова: «Прощайте. Прощайте». А потом она прошептала:

– Уехал в сияющий край…

Звук собственного голоса напугал Элизу, она вздрогнула и осмотрелась по сторонам: не слышал ли кто? Слышали только собаки, спящие в пыли на дороге. Они вытянули головы, потом почесались и заснули вновь. Элиза торопливо зашагала к дому.

На кухне она достала из-за печки канистру с нагретой после обеденной стряпни водой. Элиза прошла в ванную комнату, скинула с себя грязную рабочую одежду и бросила ее в угол, а потом принялась докрасна тереть пемзой все тело: ноги, руки, бедра и туловище. Намывшись вволю, она вытерлась полотенцем, встала перед зеркалом и принялась разглядывать свое тело. Втянула живот, расправила грудь. Повернулась к зеркалу спиной и посмотрела через плечо на спину.

Через несколько минут Элиза стала медленно одеваться. Выбрала самое новое белье, самые лучшие чулки и платье, которое всегда было символом ее красоты. Аккуратно причесалась, подкрасила брови и губы.

Не успела она закончить туалет, как снаружи раздался топот копыт и крики Генри и его помощника: они заводили бычков в загон. Громко хлопнули ворота, и Элиза приготовилась встречать мужа.

На крыльце послышались его шаги. Он вошел в дом и позвал ее:

– Элиза, ты где?

– В комнате, одеваюсь. Я еще не готова. Там горячая вода в тазу, сполоснись! Да поживей, уже поздно.

Услышав, как муж плещется в ванной, Элиза положила на кровать его темный костюм, рубашку, носки и галстук, а на пол поставила вычищенные и натертые до блеска ботинки. Затем она вышла на крыльцо, присела, расправив плечи и спину, и посмотрела на дорогу. Вдоль берега реки все еще пылали желтым заросли ивняка, которые в зимнем тумане казались тонкой полоской солнечного света. Весь остальной мир был серым. Элиза сидела так очень долго, совсем не шевелясь и почти не моргая.

Из дверей с грохотом вылетел Генри, на ходу засовывая галстук под жилет. Элиза вся напряглась, лицо ее окаменело. Генри резко остановился и посмотрел на жену.

– Ух… ух ты! Чудесно выглядишь!

– Чудесно? И как же это понимать – «чудесно»?

Генри смутился:

– Ну, не знаю… Ты выглядишь как-то чудно́, по-другому как-то. Сильной… и счастливой.

– Я сильная? Ну да, так и есть. А что ты имеешь в виду?

Ее вопрос окончательно сбил Генри с толку.

– Да не знаю я… В игры со мной играть вздумала? – беспомощно выдавил он. – Издеваешься, да? Ты выглядишь такой сильной, будто враз переломишь о колено теленка и не поморщишься. А потом съешь его, как арбуз.

Элиза на мгновение смягчилась.

– Генри, ну что ты несешь? Не говори так! Болтаешь всякую чепуху. – А потом вмиг стала прежней и хвастливо добавила: – Хотя ты прав, я сильная. Раньше я и знать не знала, какая сильная.

Генри странно посмотрел на навес для трактора, а потом снова на жену, и взгляд у него сделался прежний, привычный.

– Пойду выведу из гаража машину. Ты пока надевай пальто.

Элиза вернулась в дом. Она услышала, как муж подъехал к воротам и поставил машину на холостой ход, и только тогда стала надевать шляпку, поправляя то тут, то там. Когда муж заглушил мотор окончательно, Элиза накинула пальто и вышла на улицу.

Их маленький двухместный автомобиль катил по проселочной дороге, прыгая на ухабах, распугивая птиц и загоняя в кусты кроликов. Над полосой желтых ив пролетели, широко размахивая крыльями, два журавля.

Элиза приметила далеко впереди, прямо на дороге, какую-то темную горку. И сразу все поняла.

Когда они проезжали мимо, она силилась не смотреть на горку, но глаза не слушались. Она с грустью прошептала под нос: «Верно, выбросил за ненадобностью. Но горшок сохранил. Правильно, его-то у дороги не бросишь».

Дорога повернула, и сразу за поворотом Элиза увидела знакомый фургон. Она развернулась лицом к мужу, чтобы не видеть ни крытой повозки, ни диковинной упряжки.

А в следующую секунду они проехали мимо. Элиза даже не оглянулась.

Громко, перекрикивая рев мотора, она сказала мужу:

– Какой славный будет вечер! И поужинаем вкусно!

– Опять ты изменилась, – недовольно пробурчал Генри, снял одну руку с руля и погладил ее колено. – Надо чаще вывозить тебя в город. Нам это полезно, уж очень мы выматываемся на ранчо.

– Генри, – обратилась к нему жена, – а вино за ужином будет?

– Конечно, если хочешь. Вино – дело хорошее.

Элиза немного помолчала, а потом спросила:

– Генри, а на этих боях люди очень друг дружку калечат?

– Иногда бывает, но не часто. А что?

– Ну, я просто читала, как они ломают носы, и кровь потом по груди течет… А перчатки у них насквозь пропитываются кровью.

Генри удивленно посмотрел на жену.

– Да что с тобой, Элиза? Я и не знал, что ты такое читаешь. – Он притормозил и свернул на мост через реку Салинас.

– А женщины тоже ходят смотреть на бои? – спросила Элиза.

– Бывает и такое. А что? Хочешь посмотреть? Вряд ли тебе понравится это зрелище, но если хочешь, я тебя свожу.

Она вся обмякла.

– Да нет, что ты! Не хочу я на бои. Вот еще. – Она отвернулась к окну. – Просто выпьем вина, и все. Вина будет достаточно.

Элиза подняла воротник пальто, пряча от мужа слезы – слезы слабой старухи.

Белая перепелка

I

Стену напротив камина занимало большое мансардное окно, протянувшееся от встроенного в подоконник диванчика почти до самого потолка, – маленькие граненые стекла в свинцовом переплете. Из окна, если сесть на диванчик, открывался вид на сад и на склон холма. В саду, в прохладной тени дубов зеленел газон, и вокруг каждого дерева темнел кружок ухоженной земли, где росли цинерарии всех цветов радуги, от алых до ультрамариновых: бутоны у них были такие крупные, что стебли гнулись под их тяжестью. По краю лужайки выстроились невысокие деревца фуксий. Прямо перед ними блестел неглубокий декоративный прудик: вода в нем была точно вровень с землей по одной весьма веской причине.

Сразу за садиком начинался подъем: склон холма зарос дикой крушиной и ядовитым сумахом, сухой травой и буйным виргинским дубом, – если не обойти дом спереди, казалось, он стоит в дикой глуши, а не на краю города.

Мэри Теллер (а точнее, миссис Гарри Э. Теллер) знала, что и окно, и садик устроены безупречно, и эта уверенность была вполне обоснованной. Не она ли выбрала место для дома и сада? Не она ли тысячу раз видела дом и сад в своих мечтах, когда здесь и в помине ничего не было, и только бурьян шуршал на ветру у подножия холма? Раз уж на то пошло, не она ли целых пять лет приглядывалась к каждому заботливому и чуткому мужчине, раздумывая, подойдет ли он для этого дома и сада? Мэри беспокоило не то, понравится ли ему такой сад. О нет, она ставила вопрос совсем иначе: «Понравится ли саду такой человек?» Ибо сад был ею самой, а замуж надо идти только за того, кто тебе нравится.

Когда она познакомилась с Гарри Теллером, саду он вроде бы приглянулся. Гарри сделал ей предложение и угрюмо дожидался ответа, как вдруг Мэри разразилась пространным описанием их будущего дома с большим мансардным окном, заросшего холма и садика с газоном, дубками и цинерариями.

– Конечно, так все и будет, – немного удивленно, однако без явного интереса ответил он.

– Какая я глупая, правда? – спросила Мэри.

Гарри все еще угрюмо ждал ответа.

– Ну что ты…

Тут Мэри наконец вспомнила о предложении, благосклонно его приняла и позволила Гарри себя поцеловать.

– А еще в саду будет маленький прудик вровень с землей. Знаешь, зачем? На нашем холме живет множество певчих птиц: там и овсянки, и дикие канарейки, и красноплечие дрозды, и, конечно же, воробьи с коноплянками, и огромное множество перепелок! Все они станут прилетать в наш сад, чтобы попить воды.

Мэри была очень хорошенькая. Гарри хотелось зацеловать ее всю, и она разрешила.

– Ах да, и фуксии! – вспомнила она. – Не забудь про фуксии. Они похожи на тропические рождественские елочки, правда? Только надо будет каждый день сгребать с лужайки дубовые листья, не то ее совсем запорошит.

Гарри расхохотался.

– Сумасшедшая стрекоза! У нас еще ни земли, ни дома, ни сада, а ты уже переживаешь за лужайку. Прелесть ты моя! Смотрю на тебя и… съесть хочется!

Это немного напугало Мэри. По ее лицу пробежала тень досады. Однако же она подарила Гарри еще один поцелуй на прощание, отправила его домой и вернулась в свою комнату. Там Мэри села за голубой письменный столик и раскрыла тетрадь, в которую записывала разные разности. Она взяла ручку, украшенную павлиньим пером, и аккуратно вывела: «Мэри Теллер», потом еще и еще, а раз или два написала по-другому: «Миссис Гарри Э. Теллер».

II

Свадьбу сыграли, землю купили, дом построили. Мэри нарисовала подробный план сада и внимательно следила за рабочими, пока его разбивали. Она продумала все до дюйма и не желала поступаться ничем. Прудик вырыли и залили цементом строго по ее чертежам: он напоминал сердечко без острия снизу, с плавно изгибающимися боками, чтобы птицам было удобно пить.

Гарри наблюдал за женой с искренним восхищением.

– Кто бы подумал, что такая красотка еще и дело умеет делать!

Мэри было приятно это слышать, а поскольку и настроение у нее было прекрасное, она сказала Гарри:

– Если хочешь, ты тоже можешь посадить что-нибудь в саду.

– Нет уж, Мэри, мне слишком нравится смотреть, как ты воплощаешь в жизнь свои мечты. Делай все по-своему.

Какой же у нее чудесный муж! А с другой стороны, это все-таки ее сад. Она сама его нарисовала, сама претворила в жизнь и тщательно продумала все сочетания цветов. А вдруг Гарри захотел бы посадить что-то из ряда вон? Ничего хорошего бы из этого не вышло.

Наконец под дубами зазеленела лужайка, а в закопанных горшочках зацвели пестрые цинерарии. Деревца фуксий привезли и пересадили из вазонов так бережно, что не завял ни один листочек.

На встроенный в подоконник диван Мэри положила гору подушечек из ярких светостойких тканей, поскольку солнце почти весь день палило в окно.

Она терпеливо ждала, когда все задуманное ею исполнится до мельчайших подробностей, и в один прекрасный день, когда Гарри вернулся домой с работы, Мэри подвела его к мансардному окну и тихо сказала:

– Вот, смотри. Теперь все именно так, как я мечтала!

– Красиво! – восхитился Гарри. – Очень красиво!

– Знаешь, мне даже немножко грустно, что все закончено, – призналась она. – Но рада я куда больше. Обещай, что мы никогда ничего не изменим в нашем саду! Если какое-нибудь растение погибнет, мы посадим на его место точно такое же.

– Ты моя сумасшедшая стрекоза, – ласково сказал Гарри.

– Пойми, я так долго об этом мечтала, что и дом, и сад стали частью меня. Если здесь что-нибудь изменится, это как… как вырвать кусок моего сердца!

Гарри осторожно дотронулся до жены, потом отнял руку.

– Я так тебя люблю, – сказал он. – Но в то же время и боюсь.

Мэри скромно улыбнулась:

– С чего бы это? Что во мне такого страшного?

– Ну, ты как будто… неприкосновенна. Есть в тебе какая-то непостижимая загадка. Ты похожа на свой сад: идеально продуманный раз и навсегда. Мне и пройти мимо страшно, вдруг ненароком потревожу твои драгоценные растения.

Мэри была очень довольна.

– Дорогой, это ведь все благодаря тебе! Ты подарил мне этот сад. Да-да, именно ты! – И она позволила мужу себя зацеловать.

III

Гарри очень гордился женой перед приходившими к ним гостями. Она была такая красивая, такая невозмутимая и идеальная. Цветы в ее вазах были безупречны, а о саде она рассказывала робко и стеснительно, словно говорила о самой себе. Иногда она вела гостей в сад и показывала на какую-нибудь фуксию.

– Я очень переживала, что она здесь не освоится, – говорила Мэри словно бы о живом человеке. – Вы не поверите, сколько она слопала удобрений!

Работа в саду доставляла ей огромное удовольствие. Мэри надевала яркое платье без рукавов, с пышной юбкой ниже колен и неизвестно откуда взявшуюся пляжную шляпку. Руки она защищала хорошими прочными перчатками. Гарри нравилось смотреть, как жена ходит по саду с совочком и подсыпает цветам удобрения. А по вечерам они любили вместе убивать жуков и улиток. Мэри только держала фонарик, а убивал Гарри: от вредителей оставались мокрые склизкие пятна. Он знал, что ей наверняка противно на это смотреть, но фонарь всегда светил ровно и не дрожал. «Смелая моя девочка, – думал он. – За этой хрупкой красотой прячется железная воля». Да и вообще охотиться вместе с женой было куда веселее, чем одному.

– Вон смотри, какой жирный, ползет и ползет! – восклицала она. – Он хочет сожрать тот большой цветок, точно тебе говорю. Убей его, убей!

После такой охоты они возвращались домой, весело хохоча.

Мэри очень тревожилась из-за птиц.

– Что же они не прилетают к нам пить? – жаловалась она. – Вернее, прилетают, но мало и редко. Интересно, что их отпугивает?

– Да просто еще не сообразили, не привыкли. Скоро начнут прилетать, не бойся. А может, где-нибудь поблизости кошка гуляет.

Лицо Мэри тут же вспыхнуло, она глубоко втянула воздух. Ее хорошенькая верхняя губа приподнялась и обнажила зубы.

– Если к нам повадилась кошка, я ее отравленной рыбой накормлю! Не позволю никаким кошкам распугивать моих птиц!

Гарри пришлось ее успокаивать.

– Вот что мы сделаем. Я куплю пневматическое ружье, а как увижу кошку – тут же ее подстрелю. Пулька ее не убьет и не ранит, зато напугает, и кошка сюда не вернется.

– Ладно, – уже спокойнее проговорила Мэри. – Это ты славно придумал.

В гостиной по вечерам было очень хорошо. Мерно потрескивал огонь в камине, а когда всходила луна, Мэри тушила свет, и они вместе смотрели в окно на прохладный синий сад и темные дубки.

Мир за окном был спокойный, вечный… Сразу за их садиком начинались густые дикие заросли.

– Это наш враг, – однажды сказала Мэри. – Внешний мир хочет вторгнуться в наши владения – необузданный, дикий, запущенный. Но фуксии его не пускают. Да-да, я затем их и посадила, и им это хорошо известно. Вот птички могут к нам залетать. Они живут на природе, а в мой сад прилетают, чтобы спокойно попить и отдохнуть. Сегодня вечером я заметила перепелок: штук десять сидели у пруда и пили воду.

– Хотел бы я залезть в твою головку и понять, что там происходит, – сказал Гарри. – Со стороны ты кажешься взбалмошной, а на самом деле у тебя очень собранный и спокойный ум. Такой… уверенный в себе.

Мэри ненадолго присела мужу на колени.

– Не такой уж уверенный. Ты просто не видишь этого и не знаешь. И хорошо, что не знаешь.

IV

Как-то вечером Гарри сидел под лампой и читал газету. Вдруг Мэри подскочила на месте:

– Надо же, забыла на улице садовые ножницы! От росы они заржавеют.

Гарри посмотрел на жену поверх газеты:

– Хочешь, я за ними схожу?

– Нет, я сама, ты не найдешь.

Она вышла в сад, нашла ножницы и заглянула с улицы в дом, в гостиную. Гарри все еще читал газету. Комнату было видно в мельчайших подробностях, так что Мэри она показалась картинкой или декорациями к спектаклю, который вот-вот начнется. В камине плавно колыхалось пламя. Мэри стояла недвижно и смотрела. Вот большое глубокое кресло, в котором она сидела всего минуту назад. Что бы она сейчас делала, если бы не вышла на улицу? Положим, в сад вышла только ее душа, а сама Мэри осталась в гостиной… Она практически видела себя в этом кресле: нежное изящное лицо повернуто в профиль, глаза задумчиво смотрят на огонь.

– Интересно, о чем она думает? – прошептала Мэри. – Что у нее на уме?

Она сейчас встанет и уйдет? Нет, сидит себе. Вырез у платья слишком широкий, и лямка немного сползла на плечо. Но это даже красиво. Небрежно, мило и романтично. А теперь она улыбается. Верно, подумала о чем-нибудь приятном.

Внезапно Мэри очнулась от забытья, поняла, что с ней случилось, и пришла в неописуемый восторг. «Я как будто раздвоилась! – подумала она. – Я жила двумя жизнями и могла смотреть на себя со стороны! Какое чудо. Интересно, это случайно приходит или можно делать так, когда вздумается? Я ведь видела себя глазами другого человека. Надо непременно рассказать Гарри!»

И тут Мэри представила себе другую картину: как она пытается объяснить мужу, что с ней случилось. А он смотрит на нее поверх газеты напряженным, озадаченным, почти страдальческим взглядом… Ведь Гарри всегда так искренне пытался понять, что она ему говорит. Пытался, но тщетно. Если Мэри расскажет ему о своем видении, он начнет задавать вопросы, обдумывать ее рассказ снова и снова, пока не погубит всю красоту. Нет, Гарри не нарочно портил жене удовольствие, просто иначе у него не получалось. Он проливал столько света на непостижимое, что все вокруг меркло. Нет уж, ничего она ему не расскажет! Когда-нибудь ей захочется снова выйти на улицу и испытать то же чувство, а если Гарри все испортит, ничего не получится.

С улицы она увидела, как муж положил газету на колени и посмотрел на дверь. Она поспешила домой и показала ему садовые ножницы, чтобы он убедился в справедливости ее опасений.

– Видишь, ржавчина уже проступила. К утру они бы стали совсем коричневыми.

Гарри кивнул и улыбнулся:

– В газете пишут, что из-за нового закона о ссудах у нас будут неприятности. Вечно нам вставляют палки в колеса! Не понимаю, чего они добиваются: должен же кто-то давать людям деньги, если они хотят взять взаймы.

– Я ничего не смыслю в ссудах, – сказала Мэри. – Кто-то мне говорил, что твоей компании принадлежат чуть ли не все автомобили в городе!

Гарри рассмеялся.

– Не все, конечно, но многие! В тяжелые времена деньги сами текут нам в карман.

– Звучит ужасно, – проговорила Мэри. – Вы как будто наживаетесь на людских бедах.

Гарри положил газету на столик рядом с креслом.

– А мне так не кажется, – сказал он. – Людям нужны деньги, и мы их даем. Процентные ставки регулируются государством. Мы ничего дурного не делаем.

Мэри положила свои красивые ручки с изящными пальцами на подлокотник кресла: именно в такой позе она увидела себя с улицы.

– Да, наверное, ты прав. Просто так звучит… словно вы пользуетесь людьми, когда им худо.

Гарри бросил на огонь долгий серьезный взгляд. Мэри хорошо знала мужа: его задели ее слова. Что ж, вреда не будет, если он увидит свою работу в истинном свете. Люди редко задумываются о правильности своих поступков, и Гарри будет полезно провести у себя в голове небольшую уборку.

Через несколько минут он посмотрел на Мэри и спросил:

– Милая, ты ведь не думаешь, что я нечестно обхожусь с людьми?

– Что ты, я ведь ничего не смыслю в ссудах. Разве я имею право говорить, что честно, а что нет?

– Но тебе кажется, что это нечестно? – упорствовал Гарри. – Тебе стыдно за мою профессию? Мне бы очень этого не хотелось.

Мэри стало радостно и приятно на душе.

– Да не стыдно мне, глупенький! Каждый имеет право зарабатывать себе на жизнь. Ты делаешь то, что умеешь лучше всего.

– Точно?

– Ну конечно, глупенький!

Мэри уже легла спать в своей отдельной спаленке, когда дверная ручка едва слышно щелкнула и медленно повернулась. Но Мэри заперла дверь. То был сигнал: есть вещи, о которых она говорить не желает. Замок был ответом на вопрос – ясным, четким и решительным ответом. Впрочем, поведение мужа немного удивляло Мэри. Он всегда пробовал войти молча, словно хотел оставить свою попытку в секрете. Однако Мэри все слышала. Какой же он милый и кроткий! Ему будто бывало стыдно за себя, когда дверь оказывалась запертой.

Мэри потянула цепочку и погасила свет. Скоро глаза привыкли к темноте, и она посмотрела в окно на свой садик, залитый светом молодой луны. Гарри такой милый и понимающий… Вспомнить хоть тот случай с собакой. Он вбежал в дом запыхавшийся, а лицо у него было такое красное и взволнованное, что бедную Мэри едва не хватил удар. Она подумала, случилось что-то страшное, и от пережитого потом весь вечер страдала головными болями. А Гарри вбежал в дом и прокричал: «У Джо Адамса… собака ощенилась! Ирландский терьер! Он мне подарит одного щенка. У нас будет чистопородный пес, рыжий, как солнышко!» Гарри очень хотел собаку, и Мэри было больно лишать его этой мечты. Но он молодец, быстро все понял, когда она ему объяснила. Собака ведь непременно станет… пачкать в саду, раскапывать клумбы или хуже того – гонять птиц! Гарри все понял. Пусть сложные материи ему не очень давались (вроде того видения в саду), а вот насчет собаки он понял. Вечером, когда у Мэри разболелась голова, он утешал ее и ласково смачивал одеколоном виски. Ох уж эта богатая фантазия! Вот до чего доводит! Мэри словно бы наяву увидела шкодливого пса в своем садике, увидела разрытые клумбы и поломанные цветы. Это словно случилось на самом деле. Гарри было очень стыдно, но он ничего не мог поделать с ее разгулявшимся воображением. Мэри его не винила: откуда ему было знать?

V

Во второй половине дня, когда солнце скрывалось за холмом, наступала особая пора: «садовый час», как называла его Мэри. К ним приходила кухарка (старшеклассница из местной школы), и Мэри могла заняться любимым делом. Она выходила в сад и садилась на складной стул под дубками. Отсюда можно было сколько угодно любоваться птицами, слетавшими к пруду попить. В такие минуты Мэри действительно чувствовала свой сад. Гарри возвращался домой с работы и поджидал жену за газетой: она выходила к нему счастливая, с сияющими глазами, и очень расстраивалась, если ее прерывали раньше времени.

Лето только-только началось. Мэри окинула взглядом кухню и убедилась, что все в порядке. Потом она прошла в гостиную и разожгла огонь в камине. Вот теперь все готово, можно отправляться в сад. Солнце как раз закатилось за холм, и среди дубков повисла голубая вечерняя прохлада.

Мэри подумала: «Такое чувство, будто в мой сад слетаются миллионы фей. По отдельности их не увидишь, но все вместе они меняют цвет воздуха». Она улыбнулась этой чудесной мысли. Подстриженная лужайка была еще влажной после недавнего полива. От ослепительно ярких цветков цинерарий в воздух поднимались маленькие цветные нимбы. Деревца фуксий тоже красовались летним убором: бутоны были похожи на рождественские гирлянды, а раскрывшиеся цветы – на балерин в пышных пачках. Мэри подумалось, что фуксии как нельзя лучше подходят ее саду. Да-да, идеальный выбор! И какой храбрый отпор они дают врагу – этим жутким диким зарослям на склоне холма!

Мэри прошла по лужайке и села на стул. Она слышала, как птицы собираются в зарослях, чтобы отправиться к ее пруду. «Сбиваются в компании, – подумала она, – чтобы всем вместе попировать в моем садике на закате дня. Как им тут здорово! Как бы мне хотелось впервые очутиться в своем саду! Если бы я могла раздвоиться… “Добрый вечер, давайте пройдем в сад, Мэри”. – “О, здесь чудесно!” – “Да, в это время дня сад особенно хорош. А теперь не шумите, не то распугаете птиц”». Она сидела тихо, как мышка, чуть приоткрыв губы от предвкушения. В кустах пронзительно защебетала перепелка. На край пруда слетела овсянка. Две мухоловки пронеслись над водой и замерли в воздухе, часто-часто хлопая крыльями. А потом к пруду маленькими смешными шажками выбежали перепела. Они остановились и склонили головки набок: не подстерегает ли где опасность? Вожак, крупный самец с черным, похожим на вопросительный знак хохолком, протрубил сигнал к началу действий, и вся стая опустилась на пруд.

А потом случилось чудо. Из кустов выбежала белая перепелка. Мэри окаменела. Да-да, то была перепелка, но белая как снег! Ах, какая прелесть! Сладкий трепет охватил Мэри. Она затаила дыхание. Изящная белоснежная перепелочка подошла к краю пруда и встала подальше от своих товарок. Она задумалась на секунду, посмотрела по сторонам и опустила клювик в воду.

«Боже, да ведь она – вылитая я! – мысленно воскликнула Мэри. Ее тело задрожало в исступленном экстазе. – Это моя сущность, да, моя чистая и неразбавленная сущность! Наверное, она – перепелиная королева. Символ всего красивого и чудесного, что случалось со мной в жизни».

Белая перепелка снова окунула клюв в воду, а потом запрокинула голову, чтобы проглотить воду.

Разум и сердце Мэри вмиг наполнились обрывками воспоминаний. И эта странная грусть… Она вспомнила, как радостно было в детстве получать посылки. Развязывать бечевку, замирая от удовольствия… Вот только внутри всегда ждало разочарование…

Дивной красоты леденец из Италии.

– Не ешь его, милая. На вкус он обыкновенный, зато смотреть – одно удовольствие!

Мэри его не ела, но любовалась им с таким же исступленным экстазом.

– Ваша Мэри – просто красавица! Тихая, нежная, как лесной цветочек.

И эти слова она слушала с таким же исступленным экстазом.

– Мэри, доченька, крепись. Твой папа… твой папа умер.

Первая горечь утраты была сравнима с этим экстазом.

Белая перепелка расправила одно крыло и принялась чистить перышки.

«Это символ моей красоты, – подумала Мэри. – Это моя сущность, мое сердце».

VI

Голубоватый воздух окрасился багровым светом. Цветы фуксии вспыхнули в нем, точно свечки. И тут из кустов вышла серая тень. Мэри потрясенно раскрыла рот. Ее парализовал ужас. Она истошно закричала, и перепелки, забив крыльями, тут же вспорхнули в небо. Кошка шмыгнула обратно в кусты. Но Мэри все кричала, кричала, и на ее крик из дома выбежал Гарри.

– Мэри! Что такое, Мэри? Что случилось?

Она вздрогнула от его прикосновения. И истерически зарыдала. Он взял ее на руки и отнес в дом, положил на кровать. Мэри тряслась всем телом.

– Что с тобой, милая? Что тебя так напугало?

– Кошка, – простонала она. – Кошка кралась к моим птицам! – Мэри села. Ее глаза горели огнем. – Гарри, надо достать яду. Мы сегодня же отравим эту кошку, и дело с концом.

– Ложись, милая. У тебя шок.

– Пообещай, что сегодня же отравишь кошку. – Она заглянула ему в глаза и увидела, как в них загорелся мятежный огонек. – Пообещай.

– Дорогая, – виновато проговорил Гарри, – да ведь чья-нибудь собака может отравиться. Животные ужасно страдают от яда.

– Мне плевать! – закричала Мэри. – В моем саду никаких животных быть не должно!

– Нет, я не стану класть в саду яд! – отрезал Гарри. – Даже не проси. Я вот что сделаю: встану на рассвете, возьму свое новое ружье и выстрелю в кошку. Она испугается боли и никогда сюда не вернется. Пневматическое ружье хорошо стреляет, кошка такого не забудет.

Гарри впервые отказал в чем-то жене. Она не знала, как с этим бороться, но голова у нее разболелась не на шутку. Когда боль стала совсем невыносимой, Гарри попытался загладить вину: он смочил ватку одеколоном и помазал Мэри лоб. Она гадала, стоит ли рассказывать мужу про белую перепелку. Вряд ли он поверит, конечно. А может, он поймет, как это важно для нее, и отравит кошку? Мэри подождала, пока нервы немного успокоятся, и сказала:

– Дорогой, в сад сегодня прилетела белая перепелка.

– Белая? А ты уверена, что это не голубь?

Ну вот, опять он за свое! Умеет же все испортить!

– Уж перепелку от голубя я отличу! – воскликнула Мэри. – Она совсем близко сидела: дивная белая перепелочка.

– Ну надо же! – сказал Гарри. – Я и не знал, что такие бывают.

– Говорю ведь, я видела своими глазами.

Он смочил одеколоном ее виски.

– Наверное, альбинос. В перьях не хватает пигмента или что-нибудь в таком роде.

Мэри опять забилась в истерике.

– Ты не понимаешь! Эта белая перепелка – я! Моя непостижимая загадка, моя душа… – Гарри сморщил лоб, безуспешно пытаясь понять жену. – Ну как ты не понимаешь, милый? Кошка охотилась за мной. Она хотела убить меня. Поэтому я хочу ее отравить. – Мэри вгляделась в его лицо. Нет, он ничего не понял, да и мог ли понять? Зачем она вообще рассказала Гарри про перепелку? Это все нервы, не иначе. В нормальном состоянии ей бы и в голову такое не пришло.

– Я заведу будильник, – заверил он ее. – И утром проучу эту зловредную кошку.

В десять часов вечера Гарри оставил ее одну. Мэри заперла за ним дверь.

Утром она проснулась от его будильника. В спальне все еще было темно, но сквозь щели в занавесках пробивался серый утренний свет. Мэри услышала, как Гарри тихонько оделся, на цыпочках прошел по коридору мимо ее комнаты и осторожно прикрыл за собой входную дверь. В руках у него было новенькое блестящее ружье. Почуяв свежесть серого утра, Гарри невольно расправил плечи и легко зашагал по росистой лужайке. В углу сада он остановился и лег на живот.

В саду постепенно светлело. Металлический перепелиный щебет уже звенел в воздухе. Небольшая бурая стайка подошла к краю кустов, и все птицы дружно склонили набок головы. Потом их вожак протрубил сигнал к действию, и его подопечные быстро-быстро зашагали к краю пруда. Через минуту показалась и белая перепелка. Она подошла к противоположному краю, окунула клювик в воду и запрокинула голову. Гарри поднял ружье. Белая перепелка посмотрела на него. Ружье злобно шепнуло, и птицы тут же разлетелись. Но белая перепелка вздрогнула, упала на бок и замерла.

Гарри медленно подошел и взял птицу на руки.

– Я не думал ее убивать, – сказал он себе. – Я только вспугнуть хотел.

Он осмотрел белый трупик и заметил прямо под правым глазом отверстие. Потом шагнул к фуксиям и бросил мертвую птицу в кусты, но уже в следующий миг отшвырнул ружье, продрался сквозь кусты, нашел перепелку, отнес ее подальше на холм и зарыл там в палые листья.

Мэри услышала в коридоре его шаги.

– Гарри, ты подстрелил кошку?

– Больше она сюда не заявится, – ответил он через дверь.

– Надеюсь, ты ее убил. Только избавь меня от подробностей.

Гарри прошел в гостиную и сел в большое кресло. В комнате все еще стоял полумрак, но верхушки молодых дубков уже сияли в лучах раннего солнца.

– Какая же я сволочь, – пробормотал Гарри. – Какая гнусная сволочь – взял и убил несчастную тварь, которую она так полюбила! – Он уронил голову и посмотрел в окно. – Я одинок. Боже, как я одинок!

Побег

На западном побережье, примерно в пятнадцати милях книзу от Монтерея, штат Калифорния, расположилась ферма семьи Торрес: несколько акров земли на склоне холма, который круто обрывался к бурым подводным скалам и пенным водам океана. За фермой поднимались в небо громады гор, и оттого постройки казались тлей, льнущей к горным подножиям, чтобы ветер не сдул их ненароком в воду. Крошечная лачуга и разбитый, полусгнивший сарай были настолько изъедены морской солью и побиты влажным ветром, что со временем приобрели цвет гранитных холмов. Жили в них две лошади, рыжая корова и рыжий теленок, полдюжины свиней и несколько тощих пеструшек. На бесплодном склоне росло немного кукурузы: стебли растений от постоянного ветра стали короткими и толстыми, а початки образовывались только с подветренной стороны.

Мама Торрес, худая иссохшая женщина с древними глазами, правила фермой уже десять лет – с тех самых пор, как ее муж споткнулся в поле о камень и упал на гремучую змею. Когда человека кусают в грудь, поделать уже ничего нельзя.

У мамы Торрес было трое детей: два чернявых недоростка двенадцати и четырнадцати лет, Эмилио и Рози, – их мама Торрес отправляла рыбачить на скалы под фермой, когда море было спокойное и школьный надзиратель уезжал в какой-нибудь дальний уголок округа Монтерей, – и Пепе, высокий улыбчивый юноша девятнадцати лет. Любвеобильный, нежный мальчик, только очень уж ленивый. У Пепе была вытянутая голова с заостренной макушкой, на которой росла густая копна черных кучерявых волос. Мама Торрес сделала ему прямую челку, чтобы он хоть что-то видел. У Пепе были острые индейские скулы и орлиный нос, зато губы – мягкие и нежные, как у девочки, а подбородок – точеный и хрупкий. Ноги и руки ему достались какие-то угловатые, развинченные, и никто не мог заставить его работать по хозяйству. Мама втайне считала его славным и храбрым мальчиком, но вслух только попрекала: «Видно, лень передалась тебе по отцовской линии, потому что в моей семье таких лодырей никогда не бывало». Или: «Когда я носила тебя в утробе, однажды из кустов вышел ленивый койот и эдак хитро на меня зыркнул. Видать, потому ты такой и уродился».

Пепе только смущенно улыбался и втыкал в землю свой складной ножик – чтобы лезвие не тупилось и не ржавело. Нож достался ему по наследству от отца – длинный тяжелый клинок, прячущийся в черную рукоять. На рукояти была маленькая кнопочка: нажмешь ее – и лезвие тут же выскочит. Пепе никогда не расставался с ножом, ведь он был отцовский – а значит, бесценный.

Как-то солнечным утром, когда синий океан под обрывом ярко сверкал, а подводные камни купались в белом прибое, и даже высокие горы имели благосклонный вид, мама Торрес открыла изнутри дверь лачуги и крикнула:

– Пепе, у меня для тебя поручение!

Ответа не последовало. Мама прислушалась. За сараем кто-то звонко смеялся. Она подобрала длинную тяжелую юбку и зашагала туда, откуда доносились детские голоса.

Пепе сидел на земле, опершись спиной на ящик и сверкая белоснежными зубами. По бокам от него стояли замершие в нетерпении малыши. В пятнадцати футах от них из земли торчал столб красного дерева. Рука Пепе безвольно лежала на коленях, сжимая в ладони нож. Сам Пепе с улыбкой смотрел в небо.

Вдруг Эмилио пронзительно крикнул:

– Йа!

В ту же секунду рука Пепе щелкнула, точно хлыст, и метнула нож: тот раскрылся уже в воздухе, и кончик лезвия с глухим стуком вонзился в столб, а черная рукоять мелко задрожала. Все трое восхищенно засмеялись. Рози подбежала к столбу, выдернула нож и вернула его брату. Он спрятал лезвие, вновь сжал нож в безвольно повисшей руке и самодовольно улыбнулся небу.

– Йа!

Тяжелый нож стремительно вылетел из руки и опять воткнулся в столб. Мама Торрес медленно, как баржа, подплыла к детям и остановила игру.

– Весь день забавляешься с ножом, точно это игрушка! – заворчала она на Пепе. – А ну подымайся! На что тебе ноги – башмаки стирать? Вставай! – Она схватила его за развинченное плечо и встряхнула. Робко улыбаясь, Пепе неохотно поднялся на ноги. – А теперь слушай! – крикнула мама Торрес. – Сейчас пойдешь на холм, поймаешь там лошадь и наденешь на нее папино седло. Поедешь в Монтерей. У нас кончилось лекарство. Да и соль почти вышла. Ну, ступай за лошадью!

В расслабленном теле Пепе наметился бунт.

– В Монтерей? Я? Один? Si, мама.

Она нахмурилась:

– И не думай, остолоп, будто я позволю тебе купить конфет! Денег получишь ровно на лекарство и соль.

Пепе улыбнулся:

– Мама, а можно я надену шляпу с лентой?

Она тотчас растаяла:

– Конечно, Пепе.

– А зеленый шейный платок на шею? – мягким и вкрадчивым голосом спросил он.

– Так и быть, если обещаешь обернуться быстро и без приключений, зеленый платок тоже можешь взять. Только снимай его за едой, не то заляпаешь…

– Si, мама. Я аккуратно буду есть. Я уже взрослый.

– Ты-то? Взрослый? Букашка ты, а не взрослый!

Пепе отправился в хлипкий сарай, взял там веревку и пошел на холм ловить лошадь.

Отцовское седло было ветхое, так что под стершейся кожей тут и там проглядывал дубовый каркас. Когда Пепе поймал лошадь, оседлал и забрался на нее верхом, мама Торрес вынесла ему из дома круглую черную шляпу с кожаной лентой на тулье, а на шею повязала шелковый зеленый платок. Синяя джинсовая куртка Пепе была гораздо темнее брюк, потому что стирали ее куда реже.

Мама вручила сыну большой пузырек для таблеток и несколько серебряных монет.

– Это на лекарство, – сказала она, – а это на соль. И не забудь поставить в церкви свечку за папу. Это на сласти для малышей. Ужином тебя накормит моя подруга миссис Родригес, глядишь, и переночевать пустит. Когда придешь в церковь, десять раз прочти «Отче наш», двадцать пять – «Аве, Мария» и сразу выметайся оттуда! А то знаю я тебя, дубина стоеросовая: будешь весь день читать молитвы и глазеть на свечки да на иконы. Вредная это привычка – на красивые вещи заглядываться, понял?

В черной шляпе, прикрывавшей заостренную макушку и копну черных волос, Пепе выглядел совсем взрослым и серьезным. Да и в седле он хорошо держался. Мама Торрес подумала, какой у нее красивый, высокий, смуглый и стройный сын.

– Я б тебя, букашку, одного в город не отправила, да вот лекарство перевелось, – тихо сказала она. – А без лекарства нельзя, вдруг у кого зуб заболит или желудок расхворается? Всякое ведь бывает.

– Adios, мама! – воскликнул Пепе. – Я скоро вернусь, не переживай! Можешь посылать меня в город почаще. Я теперь взрослый!

– Глупый цыпленок ты, а не взрослый.

Пепе расправил плечи, щелкнул поводьями по лопаткам лошади и ускакал. Оглянулся он всего один раз: домашние еще стояли и смотрели ему вслед. Пепе гордо улыбнулся и пустил свою крепкую буланую лошадку рысью.

Когда он скрылся за небольшим уклоном дороги, мама повернулась к малышам, но обратилась не к ним, а скорее к самой себе:

– Он теперь почти мужчина. Наконец в доме опять будет мужчина! – Она посмотрела на детей, и взгляд ее стал суровее. – А ну ступайте на скалы. Сейчас будет отлив, насобираете морских ушек.

Она дала детям по железному крюку и отвела к крутому спуску на скалы. Потом взяла гладкий камень метате и села у дверей дома молоть кукурузную муку, время от времени поглядывая на дорогу, по которой ускакал Пепе. Наступил полдень, а затем и день: малыши отбивали мясо моллюсков о скалы, чтобы не было таким жестким, а мама Торрес раскатывала лепешки. Потом, когда красное солнце стало опускаться в океан, они поужинали. Вечером все сидели на ступеньках крыльца и следили за восходом белой луны.

Мама сказала:

– Сейчас он должен быть у моей подруги, миссис Родригес. Она накормит его вкусным ужином и что-нибудь подарит.

– Когда-нибудь я тоже поеду в Монтерей за лекарством. А Пепе правда стал сегодня мужчиной?

– Мальчик становится мужчиной, когда в доме нужен мужчина, – мудро ответила мама Торрес. – Запомни это. И сорокалетние детины на свете бывают, а все потому, что в мужчине нет нужды.

Вскоре они легли спать: мама улеглась на свою большую дубовую кровать в одном конце комнаты, а Эмилио и Рози свернулись в набитых сеном и овчиной ящиках на другом конце.

Луна потихоньку поднялась в небо, на скалах грохотал прибой. Закричали первые петухи. Океан успокоился и вкрадчиво зашептал у берегов. Луна покатилась к океану. Петухи запели снова.

Перед самым рассветом, когда луна почти окунулась в воду, Пепе въехал на запыхавшейся лошади в родную долину. Его пес принялся скакать вокруг лошади и радостно тявкать. Пепе соскользнул с седла на землю. Ветхая лачуга блестела серебром в лунном свете, отбрасывая на северо-восток черную квадратную тень. На востоке громоздились горы, вершины их таяли в светлеющем небе.

Пепе устало поднялся по трем ступенькам и вошел в дом. Внутри было темно. Из угла раздался шорох и мамин крик:

– Кто идет? Пепе, ты?

– Si, мама.

– Ты купил лекарство?

– Si, мама.

– Тогда укладывайся. Я думала, ты заночуешь у миссис Родригес. – Пепе молча стоял в темноте комнаты. – Ну, чего стоишь? Вино пил, что ли?

– Si, мама.

– Тогда тем более укладывайся, проспись до утра.

– Зажги свечу, мама. – Голос у Пепе был усталый и терпеливый, но очень твердый. – Мне надо бежать в горы.

– Что стряслось, Пепе? Никак спятил! – Мама чиркнула спичкой и дождалась, пока та разгорится, затем зажгла стоявшую на полу свечу. – Ну, говори, Пепе, что это ты такое несешь?

Она с тревогой заглянула в его лицо.

Он изменился. Точеный подбородок больше не казался хрупким, губы стали тоньше и прямее, но самая крупная перемена произошла с глазами: смешливость и робость исчезли без следа.

Усталым монотонным голосом Пепе рассказал матери, что произошло. К миссис Родригес пришли гости, мужчины, и стали пить вино. Пепе тоже пил. Внезапно разгорелась ссора – один из гостей полез на Пепе, и тут все и случилось. Пепе моргнуть не успел, как нож будто сам вылетел из его руки. Пока он говорил, лицо мамы Торрес вытягивалось и становилось все строже. Наконец Пепе умолк.

– Теперь я мужчина, мама. Тот человек обзывал меня нехорошими словами, а я ему не позволил.

Мама кивнула:

– Да, теперь ты мужчина, бедный мой малыш Пепе! Ты мужчина, ясно как день. Я предчувствовала, что так все и будет. Все смотрела, как ты ножом забавляешься, и боялась. – На миг ее лицо смягчилось и тут же вновь посуровело. – Пойдем, надо собрать тебя в дорогу. Живо! Разбуди Эмилио и Рози. Не мешкай.

Пепе пошел в другой угол, где среди овечьих шкур спали малыши. Он нежно потряс их за плечи.

– Вставай, Рози! Подымайся, Эмилио! Мама велела просыпаться.

Малыши сели и принялись тереть глаза кулачками. Мама Торрес уже встала с кровати и надела поверх ночной рубашки длинную черную юбку.

– Эмилио! – крикнула она. – Беги на холм и поймай для Пепе другую лошадь! Живо, живо!

Эмилио залез в комбинезон и сонно поплелся к двери.

– За тобой никто не поскакал? – спросила мама Торрес.

– Нет, я внимательно слушал. На дороге никого не было.

Мама заметалась по комнате, точно птица. Со стены она сняла брезентовый мех для воды и бросила его на пол. Потом стянула с кровати одеяло, скатала его рулоном и перевязала концы бечевкой. Из-за печки вытащила мешок из-под муки, в котором хранилось жилистое вяленое мясо.

– Вот черный плащ твоего отца, Пепе. Надевай.

Пепе стоял посреди комнаты и наблюдал, как мать хлопочет. Она вытащила из-за двери винтовку – длинный «винчестер 38-56» с натертым до блеска стволом. Пепе взял у матери ружье и зажал под мышкой. Она принесла кожаный мешочек и отсчитала ему все патроны.

– Осталось всего десять, – предупредила она. – Береги их!

Из-за двери высунулась голова Эмилио.

– Aqui еst еl caballo[1], мама.

– Сними седло с буланой. Одеяло не забудь привязать, а на луку прикрепи мешок с мясом.

Пепе все еще молча наблюдал за отчаянными мамиными хлопотами. Подбородок у него окреп, губы вытянулись в нитку. Маленькие глазки посматривали на мать почти с подозрением.

Рози тихонько спросила:

– А куда собирается Пепе?

Глаза мамы вспыхнули.

– Пепе теперь взрослый мужчина и едет по мужским делам.

Пепе расправил плечи. Его губы вытягивались в струнку, пока он сам не стал похож на маму.

Наконец сборы закончились. Нагруженный конь стоял у дверей. Из парусинового мешка на дорогу накапала полоска воды, спускавшаяся к заливу.

Лунный свет к этому времени растворился в рассветном, и большая белая луна почти целиком погрузилась в океан. Семья стояла во дворе перед лачугой. Мама подошла вплотную к Пепе:

– Слушай внимательно, сынок! Езжай не останавливаясь, пока снова не стемнеет. Не отдыхай и не спи, даже если устанешь, и следи, чтобы конь тоже не останавливался. Береги пули: их всего десяток. Не объедайся вяленым мясом, не то дурно станет. Набивай живот травой, а мясо жуй понемногу. Коли в горах увидишь черных дозорных, не обращай на них внимания и заговорить с ними не пытайся. Да, и молиться не забывай!

Она положила иссохшие руки на плечи Пепе, привстала на цыпочки и чинно расцеловала в обе щеки. Пепе ответил тем же, потом подошел к малышам и тоже их расцеловал.

Наконец он вновь повернулся к матери. Ему хотелось на прощание увидеть ее доброй, мягкой, слабой. Он смотрел на нее заискивающе, но лицо мамы Торрес оставалось суровым и жестким.

– Езжай, – сказала она. – Не то тебя поймают, как цыпленка.

Пепе забрался в седло.

– Я мужчина, – сказал он.

Рассвет уже занялся, когда он въехал на холм и стал спускаться к небольшому каньону, по дну которого пролегала ведущая в горы тропа. Лунный свет вовсю воевал с солнечным, и от этого на востоке ничего нельзя было разглядеть. Не проехал Пепе и сотни ярдов, как его силуэт расплылся и еще до входа в каньон превратился в неясную серую тень.

Мама Торрес напряженно стояла в дверях, держа за плечи малышей. Они то и дело украдкой косились на мать.

Когда серая тень Пепе растворилась на фоне холма, мама обмякла и подняла протяжный, тонкий погребальный плач.

– Красавец ты наш!.. Храбрый ты наш! – выла она. – Защитник ты наш, сыночек любимый! На кого же ты нас покинул? – Эмилио и Рози вторили матери. – Нет больше нашего красавца, нет храбреца!

То был церемонный плач. Пронзительный вой трижды сменился тихим стоном, после чего мама Торрес вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Эмилио и Рози озадаченно посмотрели друг на друга в рассветных лучах. Из дома доносились рыдания матери. Дети уселись рядышком на краю обрыва.

– А когда Пепе успел стать мужчиной? – спросил Эмилио.

– Вчера вечером. В Монтерее, – ответила Рози.

Облака над океаном побагровели от солнца, которое еще пряталось за горами.

– Завтрака сегодня не будет, – сказал Эмилио. – Мама не захочет готовить.

Рози не ответила.

– Куда пошел Пепе? – спросил ее брат.

Девочка оглянулась по сторонам и тотчас придумала ответ:

– Он отправился в путешествие и больше не вернется!

– Он умер? Думаешь, он уже умер?

Рози снова посмотрела на океан. На горизонте маячил крохотный пароход, от которого поднималась тоненькая струйка дыма.

– Нет, пока еще живой.

Пепе положил винтовку поперек седла. Он отпустил поводья, чтобы конь сам поднимался на холм, и смотрел только вперед. Каменистый склон зарос низкими кустами: Пепе отыскал среди них тропу и ступил на нее.

У входа в каньон он еще разок обернулся в седле, но ферма уже потонула в дымчатом свете. Пепе поскакал вперед, больше не оглядываясь. Склон каньона вздымался прямо над ним. Конь вытянул шею, вздохнул и пошел по тропе.

Тропа была старая, давно проторенная: влажная мягкая земля, посыпанная битым песчаником. Она обогнула склон каньона и круто спустилась на самое дно, по которому бежала река. На мелководье она была спокойной и весело сверкала в лучах восходящего солнца. Круглые камешки на дне были рыже-коричневые от водорослей. На песке вдоль берегов росла высокая и пышная дикая мята, а прямо из воды поднимался жесткий кресс-салат, выпустивший стручки и уже несъедобный.

Тропа нырнула в речку и появилась вновь на другом берегу. Конь с плеском вошел в воду и остановился. Пепе отпустил поводья и разрешил ему напиться.

Склоны каньона вскоре стали крутыми, и по обеим сторонам от тропы начали появляться первые гигантские стражи-секвойи с круглыми красными стволами и зеленой кружевной хвоей, напоминающей папоротники. Как только Пепе вошел под деревья, солнце исчезло. Пряный багровый свет таял в бледно-зеленом подлеске. Берега реки тонули в зарослях крыжовника, ежевики и высоких папоротниках, а ветви секвойи перекрывали небо.

Пепе напился воды, потянулся к мучному мешку и достал оттуда черную полоску вяленого мяса. Его белые зубы глодали полоску, пока твердые волокна не размягчились. Он медленно жевал, то и дело отхлебывая воду из брезентового меха. Его маленькие глазки закрывались от усталости, но мышцы лица были по-прежнему напряжены. Тропинка здесь стала совсем черного цвета и гулко стучала под копытами лошади.

Подъем становился все круче. У камней в реке образовывались маленькие водовороты. Венерин волос свешивал листья к самой воде, и она капала с кончиков обратно в реку. Пепе чуть съехал в седле набок, так что одна нога безвольно болталась в воздухе. Он сорвал с лаврового дерева листок и пожевал, чтобы хоть чем-то приправить сухое мясо. Винтовка все еще лежала перед ним поперек седла.

Внезапно он выпрямился, съехал с тропы и в спешке обогнул огромную секвойю, крепко придерживая поводья, чтобы конь не заржал. Лицо Пепе было напряжено, ноздри подрагивали.

Сначала издалека донесся топот копыт, а потом мимо секвойи проскакал толстяк с багровыми щеками и короткой белой бородой. Его лошадь опустила голову и тихо заржала над тем местом, где Пепе свернул с тропы.

– Вперед! – приказал ей толстяк и дернул поводья.

Когда топот копыт стих вдалеке, Пепе вернулся на тропу. Больше он не давал себе поблажек и сидел в седле прямо, а винтовку зарядил и поставил курок на полувзвод.

Тропинка стала очень крутой. Секвойи здесь росли небольшие, с иссохшими, обкусанными сильным ветром верхушками. Конь послушно брел по тропе; солнце медленно ползло над их головами к зениту.

Пепе подъехал к месту, где река выходила из узкого бокового ущелья, а тропа сворачивала в другую сторону. Он спешился, напоил лошадь, наполнил водой брезентовый мех и поехал дальше. Когда река осталась в стороне, деревья вокруг тоже исчезли: тропу окаймляли заросли чапараля, толокнянки и полыни. Да и мягкой черной земли под копытами как не бывало – только светло-коричневый щебень, грохотавший так, что маленькие ящерки от страха юркали в кусты.

Пепе обернулся в седле. Вокруг ни деревца: его запросто могли увидеть издалека. По мере того как он поднимался, местность становилась все более сухой, пересеченной и страшной. Тропа петляла между большими квадратными скалами. Серые кролики копошились в кустах. Воздух оглашал монотонный и пронзительный клекот какой-то птицы. На востоке вздымались бледные вершины гор, голые и сухие, точно присыпанные мукой. Конь Пепе все брел и брел по тропе, в сторону маленькой V-образной расщелины в горах – там был перевал.

Пепе то подозрительно косился назад, то осматривал горные вершины впереди. Один раз он заметил на голом белом отроге какой-то темный силуэт, но сразу отвернулся: то был черный дозорный. Никто не знал, кто эти дозорные, где они живут и что им нужно, но люди старались не обращать на них внимания и обходить стороной. Дозорные не тревожили тех, кто держался тропы и не совал свой нос, куда не просят.

Раскаленный воздух был полон легкой светлой пыли, которую ветер приносил с разрушающихся гор. Пепе сделал небольшой глоток воды из мешка, плотно его заткнул и повесил обратно. Тропа вела вверх по сухому глинистому склону, огибая скалы, ныряя в расселины, спускаясь в русла давно высохших ручьев и поднимаясь обратно. Подъехав к маленькому перевалу, Пепе долго смотрел назад. Черных дозорных он больше не увидел, на тропе тоже никого не было. Лишь верхушки секвой отмечали течение реки.

Пепе двинулся вперед. Его глазки почти слиплись от усталости, но лицо было по-прежнему суровое и очень мужественное. На перевале дул, вздыхая и свистя у обломанных краев гранитных скал, высокогорный ветер. В небе возле самого горного кряжа с яростным клекотом парил краснохвостый сарыч. Пепе медленно ехал по зазубренному перевалу и смотрел вперед, на другую сторону.

Тропа начала резко спускаться, петляя среди обломанных скал. У подножия склона была темная расселина, заросшая густым кустарником, а по другую ее сторону лежала небольшая равнина с дубовой рощицей посередине. Равнину пересекал шрам зеленой травы. А за ней поднималась еще одна гора, покрытая безжизненными скалами и иссохшими черными кустиками.

Пепе опять отпил из мешка: воздух был такой сухой, что горели губы, а ноздри изнутри покрылись корочкой. Затем Пепе снова пустил коня по тропе. Копыта скользили и едва удерживались на крутом спуске, сбрасывая вниз, в кусты, лавины мелких камешков. Солнце к этому времени уже закатилось за гору на западе, но по-прежнему ярко освещало дубы и поросшую зеленой травой равнину, а от скал все еще шел скопленный за день жар.

Пепе поднял глаза на вершину следующей горной гряды, такой же сухой и пыльной. На фоне неба темнел человеческий силуэт, и Пепе сразу отвернулся, а когда покосился туда еще раз, никого уже не было.

Спуск одолели быстро. Конь то поскальзывался, то мелко перебирал ногами, но в конце концов они оказались у подножия горы, где рос высокий темный чапараль, полностью скрывавший Пепе. Он взял винтовку в одну руку, а второй прикрыл лицо от острых хрупких когтей кустарника.

Пепе выбрался из расселины и поднялся на невысокий утес. Прямо перед ним расстилалась травянистая равнина с манящей дубовой рощей посередине. Минуту Пепе смотрел назад, откуда пришел, но не заметил там ни движения, ни звуков. Наконец он поскакал вперед, к равнине и зеленой роще, у дальнего конца которой обнаружил родник: вода била из земли, собираясь в естественном углублении, и оттуда питала всю равнину.

Пепе наполнил мешок, разрешил напиться давно страдавшему от жажды коню, затем отвел его в рощицу, со всех сторон защищенную от посторонних взглядов, расседлал и положил всю упряжь на землю. Конь подвигал челюстями и зевнул. Пепе привязал его веревкой к молодому дубку, вокруг которого было много свободного места и зеленой травы.

Пока конь жадно глодал траву, Пепе подошел к седлу, взял из мешка полоску вяленого мяса и неторопливо направился к дубу на краю рощицы, откуда можно было наблюдать за тропинкой. Он уселся в ворох хрустящих листьев и машинально полез за большим черным ножом, чтобы нарезать мясо, да только ножа у него больше не было. Пепе впился зубами в твердые сухие волокна. Его лицо ничего не выражало, но это было лицо взрослого мужчины.

Яркий вечерний свет еще омывал восточную гряду, а в долине уже темнело. С холмов к роднику прилетели голуби, а из кустов, пронзительно крича друг дружке, стали выходить перепела.

Краем глаза Пепе заметил, как из заросшей кустами расселины вышла тень. Он осторожно повернулся: пятнистая дикая кошка медленно кралась к роднику, почти прижав живот к земле и двигаясь неслышно, как мысль.

Пепе взвел курок и осторожно повел дулом, потом с опаской посмотрел на тропу и убрал палец. Он поднял с земли дубовую веточку и швырнул ее в сторону родника. Перепела, громко забив крыльями, поднялись в воздух, голуби тотчас разлетелись. Кошка встала, смерила Пепе долгим взглядом холодных желтых глаз и бесстрашно зашагала обратно в расселину.

Сумерки быстро сгущались в глубокой долине. Пепе шепотом помолился, опустил голову и мгновенно уснул.

Взошла луна и залила равнину голубоватым светом; с горных вершин, шурша, слетал ветер. Вверх-вниз по склонам в поисках кроликов рыскали совы. Где-то в заросшей чапаралем расселине тараторил койот. Дубы тихо шептали на ветру.

Пепе резко поднял голову и прислушался. Его конь заржал. Луна почти ушла за западную гряду, и долина погрузилась во мрак. Пепе настороженно выпрямился и схватил винтовку. Далеко впереди, на тропе, раздалось ответное ржание и грохот подкованных копыт по щебню. Пепе вскочил на ноги, подбежал к коню и повел его под деревьями. Затем накинул на него седло, крепко затянул подпругу, потому что им предстоял крутой подъем, и силой вложил удила в сопротивляющийся рот. Ощупал седло, проверяя, на месте ли вода и мешок с мясом. Наконец Пепе сел на коня и поскакал к холму.

Стояла бархатная ночь. Конь нашел, где тропа выходила из рощи, и начал подниматься в гору, скользя и спотыкаясь на камнях. Рука Пепе взлетела к голове: шляпы не было. Он забыл ее под дубом.

Конь еще взбирался на склон, когда с воздухом стали происходить первые, сулящие рассвет перемены: он приобрел стальной серый цвет, тщательно смешанный с ночным мраком. Вскоре перед Пепе вырисовался неровный, зазубренный горный гребень – изъеденный и истерзанный ветрами времени гранит. Пепе бросил поводья на переднюю луку, давая коню полную свободу в поиске дороги. В темноте кусты без конца хватали его за ноги, пока не разорвали брючину.

Постепенно через горную гряду стал переливаться первый утренний свет. Из полумрака начали проступать силуэты иссохших кустов и камней, с высоты казавшиеся странно одинокими. А потом свет потеплел. Пепе натянул поводья и обернулся, но в оставшейся внизу темной равнине ничего нельзя было разглядеть. Небо над встающим солнцем голубело. Здесь, на бесплодной горной почве, росли только сухие невысокие кусты, да вздымались тут и там глыбы обнажившегося гранита, похожие на рассыпающиеся в прах дома. Пепе немного успокоился. Он попил воды и съел полоску мяса. Высоко в светлом небе пролетел орел.

Внезапно конь Пепе резко заржал и стал заваливаться на бок. Он уже почти упал на землю, когда в долине грянуло эхо выстрела. Из раны за напруженным плечом хлынула струя крови: она то останавливалась, то била опять, то останавливалась, то била… Копыта сучили по земле. Пепе, наполовину оглушенный, лежал рядом с конем. Он медленно приподнял голову и посмотрел вниз. Тут же рядом с его головой упала срезанная веточка полыни, и между склонами каньона загрохотало эхо очередного выстрела. Пепе кинулся за ближайший куст.

Он на коленях пополз вверх по склону, помогая себе одной рукой, а в другой держа винтовку. Пепе двигался с животной осторожностью, быстро пробираясь к гранитной глыбе наверху. Там, где кусты были повыше, он вставал и бежал на согнутых ногах, а на открытых участках полз на животе, толкая перед собой винтовку. Последний участок пути был совершенно голый. Пепе на секунду замер и стрелой рванул к следующей гранитной глыбе.

Тяжело дыша, он прислонился спиной к камню. Когда дыхание немного восстановилось, он дошел по стенке до узкой трещины, сквозь которую можно было увидеть склон холма. Пепе лег на живот, просунул ствол винтовки в щель и стал ждать.

К этому времени солнце уже обагрило западные кряжи. К тому месту, где лежал мертвый конь, начали слетаться грифы. Небольшая бурая птица копалась в листьях полыни прямо перед дулом винтовки. Парящий в небе орел полетел к восходящему солнцу.

Пепе увидел в кустах внизу какое-то шевеление и покрепче стиснул винтовку. В следующий миг на тропу изящно вышла маленькая лань, пересекла ее и скрылась в кустах на другой стороне. Пепе терпеливо ждал. Далеко внизу расстилалась равнина с дубками и зеленой полоской травы. Тут глаза Пепе метнулись обратно на тропу: в миле от него, в зарослях чапараля что-то быстро промелькнуло. Пепе совместил мушку с прорезью в прицельной планке, присмотрелся и немного поднял целик. Движение в кустах повторилось. Пепе прицелился поточнее и наконец спустил курок. Грохот выстрела скатился по склону горы, взлетел на противоположный и эхом вернулся обратно. Все на холме замерло, а в следующий миг по граниту в трещине что-то чиркнуло, свистнула пуля, и снизу грянул выстрел. Пепе почувствовал резкую боль в правой руке. Между костяшками указательного и среднего пальцев виднелся осколок гранита, пронзивший руку насквозь: острие торчало из ладони. Пепе осторожно вынул камень. Кровь побежала ровно и спокойно – значит, все вены и артерии целы.

Пепе увидел в скале небольшую пыльную пещерку, сунул руку внутрь и набрал пригоршню паутины, которую смял в комок. Он припечатал его к ране, вминая мягкую паутину прямо в кровь. Она остановилась почти сразу.

Винтовка лежала на земле. Пепе поднял ее, зарядил новым патроном и лег в кусты на живот. Он прополз далеко вправо и, не вставая, стал медленно и осторожно взбираться на холм, время от времени останавливаясь передохнуть.

В горах солнце проникает в ущелья не сразу, ему надо подняться повыше. Но вот его жаркий лик выглянул из-за холма и мгновенно принес с собой зной. Белый свет падал на камни, отражался от них и прозрачными струйками опять поднимался в воздух: камни и кусты за ними тоже как будто дрожали.

Пепе все полз и полз вверх по склону, делая зигзаги, чтобы не подставляться под пули. Глубокая рана между костяшками начала пульсировать. Сам того не зная, Пепе прополз мимо гремучей змеи: она подняла голову и тихо, предостерегающе загремела хвостом. Он тотчас отшатнулся и пополз в другую сторону. Быстрые серые ящерки то и дело мелькали у него под носом, взметая за собой крошечные пыльные вихри. Пепе нашел еще одну большую паутину, смял и прижал комок к пульсирующей ране.

Теперь он толкал винтовку левой рукой. С кончиков его жестких черных волос на лоб и щеки стекали капельки пота. Губы и язык начали пухнуть. Пепе пошевелил губами, чтобы во рту образовалось хоть немного слюны. Его черные глаза с опаской и тревогой смотрели по сторонам. Когда на выжженной земле впереди остановилась ящерица, Пепе взял камень и раздавил ее.

Солнце миновало зенит, а Пепе еще не одолел и мили. Последние сто ярдов до высоких зарослей толокнянки он полз изнуренно, на последнем издыхании, а когда наконец дополз, то протиснулся между твердых узловатых стволов и уронил голову на здоровую руку. Тощие кустики почти не давали тени, зато давали укрытие. Пепе сразу уснул, хотя солнце жарило ему спину. То и дело к нему подскакивали маленькие птички, смотрели с любопытством и улетали прочь. Во сне Пепе корчился от боли, вновь и вновь поднимая и роняя больную руку.

Солнце скрылось за горными вершинами, наступил прохладный вечер, а потом и стемнело. Где-то на холме завыл койот: Пепе испуганно очнулся и оглянулся по сторонам сонными глазами. Кисть распухла и отяжелела; вдоль всей руки, по внутренней ее стороне, протянулась ниточка боли, которая заканчивалась где-то под мышкой. Пепе осмотрелся и встал, потому что вокруг была чернота: луна еще не взошла. Несколько минут он неподвижно стоял в темноте. Отцовский плащ давил на больную руку. Язык так распух, что едва помещался во рту. Пепе кое-как стянул с себя плащ, бросил его в заросли толокнянки и стал с трудом подниматься на холм, спотыкаясь о камни и продираясь сквозь кусты. Винтовка стучала по камням. Маленькие лавины гравия и пыли вырывались из-под ног и с шепотом летели вниз по склону.

Вскоре на небо вышла старуха луна, и впереди вырисовались очертания вершины. При лунном свете идти было проще. Пепе шел, чуть склоняясь вперед, чтобы больная рука свободно висела в воздухе. Его подъем состоял из отчаянных коротких рывков и минутных привалов. С вершины, гремя сухими стеблями диких кустарников, непрестанно дул ветер.

Луна была в зените, когда Пепе наконец добрался до острого хребта. Последние сто ярдов он шел по голому камню: землю здесь давно выдули ветра. Пепе забрался на вершину и посмотрел вниз. Там был такой же узкий каньон, как и оставшийся позади, чуть мглистый в лунном свете, заросший сухой полынью и чапаралем. Следующая гора резко поднималась в небо, на фоне которого были четко видны ее кривые гнилые зубы. На дне росли густые темные кусты.

Пепе стал спускаться по склону. Глотка слипалась от жажды. Он попытался было бежать, но тут же упал и покатился кубарем. После этого он вел себя осторожнее. Луна как раз скрывалась за горами, когда Пепе одолел спуск. Он ползком забрался в кусты, нащупывая пальцами воду. Нет, в русле никакой воды не было, только влажная почва. Пепе положил винтовку на землю, набрал пригоршню грязи и сунул в рот, но тут же выплюнул и стал отскребать землю с языка: она стянула рот, как примочка. Пепе принялся рыть в русле яму, чтобы собрать воды, однако вскоре уронил голову на влажную землю и заснул.

Поднялось солнце, и на землю опять сошел зной, а Пепе все еще спал. Только в разгаре дня его голова вдруг дернулась. Он медленно осмотрелся. Его глаза превратились в маленькие настороженные щелки. В двадцати футах от него, в густых зарослях кустарника стояла большая рыжевато-коричневая пума. Навострив уши и опасно припав к земле, она изящно помахивала длинным толстым хвостом и смотрела на Пепе. Потом она легла, не сводя с него глаз.

Пепе заглянул в ямку, прорытую в русле ручья. На самом дне скопилось полдюйма грязной воды. Он оторвал правый рукав, зубами вырвал из него лоскут, намочил в воде и обсосал, потом еще, еще и еще.

Пума по-прежнему сидела и смотрела на Пепе. Наступил вечер, но на склонах не было никакого движения: птицы не спускались в этот сухой каньон. Пепе время от времени смотрел на пуму. Веки зверя как будто начали смыкаться, пума зевнула и показала Пепе тонкий красный язык. Внезапно ее голова дернулась, а ноздри задрожали. Длинный хвост забил из стороны в сторону. Пума встала и бежевой тенью скользнула в густые кусты.

Минуту спустя Пепе тоже услышал звук: далекий топот лошадиных копыт по гравию. И еще кое-что: пронзительный собачий лай.

Пепе взял винтовку в левую руку и почти так же бесшумно, как пума, скользнул в кусты. В сгустившихся вечерних сумерках он пополз по склону к очередной вершине и выбрался наверх только с наступлением темноты. Силы его почти иссякли. В темноте он постоянно спотыкался о камни и падал на колени, но продолжал подъем, карабкаясь по изломанному склону.

Почти на самой вершине Пепе лег и немного поспал. Его разбудила древняя морщинистая луна, осветившая ему лицо. Он встал и пошел дальше, а ярдов через пятьдесят остановился и вернулся назад, вспомнив, что забыл винтовку. Он ходил среди кустов и щупал землю, но ружья нигде не было. Наконец он прилег отдохнуть. Боль под мышкой стала гораздо ощутимее, а рука словно вспухала и опадала при каждом ударе сердца. Пепе никак не мог устроиться так, чтобы тяжелая рука не давила на ноющую подмышку.

С последним усилием умирающего животного Пепе встал и снова пошел к вершине. Больную руку он придерживал здоровой, чтобы она не касалась тела. Пепе тащился из последних сил: несколько шагов и отдых, потом еще несколько шагов. Наконец вершина стала приближаться. Луна высвечивала ее неровные зубцы на фоне неба.

Сознание вдруг покинуло Пепе и рвануло по спирали вверх. Он рухнул на землю и замер. Хребет был всего в сотне футов от него.

Луна ползла по небу. Пепе немного развернулся, лежа на спине. Губы и язык пытались складывать слова, но выходило только неясное шипение.

С наступлением рассвета Пепе сумел взять себя в руки. Взгляд снова стал осмысленным. Он поднес к глазам огромную распухшую кисть и пригляделся к страшной ране. Яркая черная полоска бежала от запястья к подмышке. Пепе машинально потянулся за ножом, но не нашел его. Он осмотрел землю под ногами, подобрал острый камень и стал царапать им рану, пилить разбухшую плоть, покуда не выдавил из нее несколько крупных капель зеленого гноя. Пепе запрокинул голову и заскулил, как собака. Вся правая половина тела затряслась от боли, зато боль прочистила голову.

В сером свете восхода он поднялся на последнюю вершину и бессильно повалился рядом с невысокой каменной грядой. Внизу простирался точно такой же каньон, как и предыдущий: иссохший и необитаемый. Ни равнины с дубами и травой, ни даже густых зарослей на дне: только чахлые кустики полыни да обломки гранита. По всему склону были рассыпаны огромные глыбы, и вершину тоже венчали гранитные зубы.

Новый день набирал силу. Из-за гор вышло огненное солнце, и лучи обожгли лежащего на земле Пепе. В его жесткие черные волосы набились веточки и клочья паутины. Глаза закатились. Между губ виднелся кончик черного языка.

Он сел, втащил на колени огромную раздувшуюся руку и стал баюкать ее, раскачиваясь всем телом и стеная, потом откинул голову и посмотрел в бледное небо. Высоко-высоко над ним кружила почти невидимая черная птица, а чуть левее и ближе – еще одна.

Пепе прислушался: из долины, откуда он только что выбрался, донесся знакомый звук. То был взбудораженный и яростный лай собак, взявших след.

Пепе тут же уронил голову. Он пытался что-то пробормотать, но с губ сорвалось только неясное шипение. Дрожащей рукой Пепе перекрестился. Ему пришлось очень постараться, чтобы встать на ноги. Он медленно и не отдавая себе в этом отчета побрел к большой скале на вершине. Там он кое-как выпрямился, шатаясь из стороны в сторону, и расправил плечи. Далеко внизу темнели кусты, в которых он спал. Пепе держался из последних сил, но стоял – черный силуэт на фоне утреннего неба.

В воздухе у его ног что-то просвистело. С земли подскочил камешек, и пуля улетела в следующий каньон. Снизу гулко грянуло эхо выстрела. Пепе на секунду опустил голову, потом снова заставил себя выпрямиться.

Его тело дернулось назад. Левая рука беспомощно порхнула к груди. Внизу прогремел второй выстрел. Пепе качнулся вперед и упал со скалы. Тело ударилось о землю и кубарем покатилось вниз, взметнув за собой маленькую пыльную лавину. Когда Пепе наконец врезался в кусты и замер, лавина медленно подползла и накрыла его с головой.

Змея

Уже почти стемнело, когда молодой доктор Филипс закинул за спину мешок и пошел прочь от приливной заводи. Взобравшись на каменистую насыпь, он неуклюже затопал по улице в высоких резиновых сапогах. Фонари уже зажгли, когда он подошел к своей небольшой коммерческой лаборатории на Консервном ряду Монтерея. Приземистое, крепко сбитое здание задней частью опиралось на сваи, уходящие в воду бухты, а передней стояло на земле. С обеих сторон его теснили консервные цеха, крытые рифленым железом.

Доктор Филипс поднялся по деревянным ступеням на крыльцо и открыл дверь. Белые крысы лазали туда-сюда по прутьям клеток, пленные кошки в вольерах требовали молока. Доктор Филипс включил ослепительно яркий свет над секционным столом и бросил мокрый липкий мешок на пол. Затем подошел к стеклянным террариумам у окна, где жили гремучие змеи, и заглянул внутрь.

Змеи свились в кучу и отдыхали, но все головы были видны; пыльные глаза смотрели будто бы в никуда, однако стоило доктору Филипсу прислониться к стеклянной стенке вольера, как змеи высунули тонкие раздвоенные языки – черные на кончиках, розовые у корня – и медленно закачались вверх-вниз. Потом они узнали доктора и, успокоившись, спрятали языки.

Доктор Филипс скинул кожаную куртку и разжег в крошечной печурке огонь. Поставил на нее котелок, поместил в воду банку консервированных бобов и стал ждать, разглядывая мешок на полу. Доктор Филипс был худощавым молодым человеком с короткой светлой бородой и мягким озабоченным взглядом, какой часто встречается у людей, проводящих за микроскопом по несколько часов в день.

По трубе со свистом пошла тяга, и от печки пахнуло теплом. С улицы доносился плеск волн о сваи под лабораторией. Полки по стенам комнаты были заставлены ярусами банок с заспиртованными морскими тварями – на доходы от продажи этих тварей и жила лаборатория.

Доктор Филипс открыл дверь и вошел в свою спальню – заваленную книгами каморку, где из всей мебели была только армейская койка, настольная лампа да неудобный деревянный стул. Доктор Филипс стянул сапоги и надел домашние тапочки из овчины. Когда он вернулся в лабораторию, котелок на печке уже начал гудеть.

Доктор Филипс поднял мешок с пола и рядком выложил на секционный стол две дюжины обыкновенных морских звезд. Его озабоченный взгляд обратился к крысам в проволочных клетках. Он взял с полки бумажный пакет и стал подсыпать в кормушки зерно. Крысы тут же отвлеклись от лазания по прутьям и набросились на еду. На полке между небольшим заспиртованным осьминогом и медузой стояла бутылка молока. Доктор Филипс взял ее и направился к кошачьему вольеру, но прежде чем разлить молоко по блюдечкам, бережно вытащил из клетки поджарую полосатую кошку, погладил ее и засунул в небольшой черный ящик. Он закрыл крышку на засов и отвернул краник, пускавший в газовую камеру смертельный газ. Пока в черном ящике шла недолгая, почти бесшумная борьба, доктор Филипс разлил в блюдечки молоко. Одна из кошек выгнула спину и прильнула к его руке. Он улыбнулся и ласково погладил ее по шее.

В ящике все стихло. Доктор Филипс закрутил краник: герметичный ящик к этому времени уже наполнился газом.

На плите вода вовсю бурлила вокруг консервной банки с бобами. Доктор Филипс взял большие щипцы, вытащил ее, вскрыл и выложил бобы на большую стеклянную тарелку. За едой он разглядывал выловленных в заводи морских звезд. Между их лучами уже проступили капельки млечной жидкости. Доктор Филипс быстро проглотил остатки бобов, поставил тарелку в раковину и подошел к шкафчику с оборудованием. Оттуда он достал микроскоп и стопку маленьких стеклянных блюдец. Каждое блюдце он заполнил морской водой из крана и расставил их напротив звезд. Волны с легкими вздохами плескались о сваи под полом. Доктор взял из шкафчика пипетку и склонился над звездами.

В эту секунду кто-то взошел по деревянным ступеням на крыльцо и громко постучал в дверь. По лицу молодого человека пробежала едва заметная тень раздражения, и он пошел открывать. На пороге стояла высокая стройная женщина, одетая в строгий темный костюм. Ее прямые черные волосы над очень низким лбом были слегка растрепаны, как будто их взъерошил сильный ветер. Черные глаза сверкнули в ярком свете лаборатории.

Она заговорила тихим грудным голосом:

– Можно войти? Мне бы хотелось с вами поговорить.

– Я сейчас очень занят, – нерешительно пробормотал доктор Филипс. – Иногда приходится работать, знаете ли. – И все же он отошел от двери, пропуская гостью. Она скользнула внутрь.

– Я посижу тихо, пока вы не освободитесь.

Доктор Филипс закрыл дверь и принес из спальни неудобный стул.

– Видите ли, – извинился он, – процесс уже начался, и я должен работать. – В лабораторию часто забредали любопытные и задавали всякие вопросы. На самые простые он давно заготовил стандартные ответы и мог говорить не задумываясь. – Присядьте вот сюда. Через несколько минут я вас выслушаю.

Высокая женщина прислонилась к столу. Молодой человек взял пипетку, набрал в нее жидкость, собравшуюся между лучами морских звезд, и выдавил ее в блюдце с морской водой. Потом собрал немного млечной жидкости, выдавил ее туда же и осторожно размешал.

– Когда морские звезды достигают половой зрелости, – начал тараторить он, – во время отлива они выделяют сперму и яйцеклетки в морскую воду. Видите, я набрал зрелых особей и вытащил из воды, таким образом поместив их в условия отлива. Потом смешал сперму с яйцеклетками и теперь хочу разлить эту жидкость в десять разных блюдец. Через десять минут я убью ментолом тех, что остались в первом блюдце, еще через двадцать – во втором, а дальше каждые десять минут буду убивать по группе. Таким образом мне удастся остановить процесс на различных стадиях и изучить его под микроскопом. – Он умолк. – Хотите взглянуть на первую группу в микроскоп?

– Нет, спасибо.

Он быстро повернулся к женщине. Странно, люди обычно сами просят заглянуть в микроскоп. А она вообще не смотрела на стол, только неотрывно глядела на него. Вернее, сквозь него. Тут доктор Филипс сообразил, почему у него возникло такое чувство: радужная оболочка ее глаз была того же черного цвета, что и зрачки, между ними не проходило никакой границы. Слова женщины задели доктора Филипса за живое. Хотя ему давно наскучило отвечать на привычные вопросы, отсутствие интереса к его работе раздражало не меньше. В нем поднялось желание растормошить эту женщину.

– Что ж, за эти десять минут я успею сделать другое дело. Некоторые отказываются на это смотреть. Возможно, вам лучше уйти в другую комнату, пока я не закончу.

– Нет, – ровным голосом ответила она. – Делайте что хотите. Я подожду. – Ее руки аккуратно легли на колени. Она полностью владела собой и была совершенно невозмутима. Глаза ее ярко блестели, но все остальное тело как будто застыло, погрузилось в ступор.

Доктор Филипс невольно подумал: «Низкий уровень метаболизма. Судя по виду, почти как у лягушки». Им вновь овладело желание удивить гостью, вывести ее из этого ступора.

Он поставил на стол небольшой деревянный лоток, разложил скальпели и ножницы, затем вставил в нагнетательную трубку большую полую иглу. Вытащив из газового ящика мертвую кошку, он распластал ее на деревянном лотке, привязав лапы к специальным крючкам. Украдкой покосился на женщину. Та и бровью не повела – сидела так же спокойно и неподвижно, как раньше.

Кошачья пасть ухмылялась яркому свету: розовый язычок торчал между острыми, как иголки, зубами. Доктор Филипс уверенно вспорол ей глотку, сделал скальпелем надрез и нашел артерию. Отточенным движением ввел иглу в кровеносный сосуд и перевязал его.

– Бальзамирующий состав, – пояснил он гостье. – Позже я введу в венозную систему желтую жидкость, а в артериальную – красную. Это наглядный материал. Для уроков биологии.

Доктор Филипс снова обернулся. Темные глаза женщины словно подернулись слоем пыли. Она без всякого выражения на лице смотрела на вскрытую кошачью глотку. Надрез был выполнен мастерски, без единой капли крови. Доктор Филипс взглянул на часы.

– Пришло время первой группы.

Он вытряхнул в первое блюдце несколько кристаллов ментола.

Женщина выводила его из равновесия. Крысы опять взялись за свое: ползали по прутьям клетки и тихо пищали. Волны плескались о сваи под лабораторией.

Доктора Филипса пробил озноб. Он подбросил в печку несколько кусков угля и сел.

– Ну вот, теперь у меня есть двадцать минут.

Он заметил, что у его гостьи необычно маленький подбородок, который заканчивается чуть ли не сразу под нижней губой. Тут она словно пробудилась от забытья, медленно вышла из глубин своего сознания. Голова приподнялась, а затянутые пылью темные глаза обвели комнату и вернулись к доктору Филипсу.

– Я ждала, – сказала она. Ее руки по-прежнему лежали рядышком на коленях. – У вас есть змеи?

– Да, конечно! – довольно громко ответил он. – У меня примерно две дюжины гремучих змей. Я сцеживаю яд и отсылаю его в лаборатории, которые занимаются изготовлением противоядий.

Женщина продолжала смотреть на доктора, вот только ему казалось, что он вместе с остальными предметами просто попадает в поле ее зрения.

– А самец гремучей змеи у вас есть?

– Кстати говоря, есть. Я как раз недавно об этом узнал. Прихожу утром в лабораторию и вижу: большая змея… спаривается с другой, поменьше. В неволе это очень редкое явление. Так что теперь я точно знаю, кто из них самец.

– И где он?

– Да вон там, в стеклянном террариуме у окна.

Ее голова медленно повернулась в нужную сторону, однако неподвижные руки остались на месте. Она снова посмотрела на доктора.

– Можно взглянуть?

Он встал и подошел к террариуму. На песчаном дне лежал клубок змей, но все головы были на виду. Они высунули языки и стали раскачиваться вверх-вниз, изучая вибрации в воздухе. Доктор Филипс нервно обернулся. Женщина уже стояла рядом. Он не слышал, как она встала и подошла. Он слышал только плеск воды под лабораторией да шорох крыс в клетках.

Женщина тихо спросила:

– Кто из них самец?

Доктор Филипс указал на толстую пыльную серую змею, лежащую в углу террариума.

– Вот этот. Он почти пяти футов в длину. Приехал ко мне из Техаса. Здесь, на побережье, они обычно поменьше. Представляете, отбирает у остальных змей крыс. Чтобы их покормить, мне приходится его вынимать.

Женщина пристально смотрела на сухую округлую голову. Раздвоенный черный язык высунулся наружу и долго дрожал.

– Это точно самец?

– Гремучие змеи – очень любопытные создания, – бойко ответил доктор Филипс. – К ним неприменимы почти никакие обобщения, но в данном случае я знаю совершенно точно: это самец.

Гостья не отрывала глаз от плоской головы.

– Можно его купить?

– Купить?! – воскликнул доктор Филипс. – Вы хотите купить змею?

– Вы же продаете животных?

– Ну да… Да-да, конечно, продаю!

– Сколько вы за него хотите? Пять долларов? Десять?

– О… пяти будет вполне достаточно. Но… вы знаете, как опасны гремучие змеи? Вас могут укусить.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Я не хочу брать его домой. Пусть живет здесь, но… пусть он будет мой. А я иногда буду приходить, кормить его и знать, что он принадлежит мне. – Она открыла сумочку и достала пятидолларовую банкноту. – Вот. Теперь он мой.

Доктор Филипс начинал бояться своей гостьи.

– Да вы и просто так можете на него смотреть. Покупать совсем не обязательно.

– Я хочу, чтобы он был мой.

– О боже! – вдруг закричал доктор Филипс. – Я забыл про время! – Он подбежал к столу. – Ничего, всего на три минуты опоздал. Это ерунда. – Он вытряхнул во второе блюдце несколько кристаллов ментола. А потом его потянуло обратно к женщине, не сводящей глаз со змеи.

– Чем он питается? – спросила она.

– Я кормлю его белыми крысами – вон из той клетки.

– Можете посадить его в другую клетку? Я хочу его покормить.

– Но ему еще рано есть. Я уже давал ему крысу на этой неделе. Иногда змеи не едят по три-четыре месяца, а один мой питомец голодал целый год!

– Вы продадите мне крысу? – произнесла женщина прежним ровным голосом.

Доктор Филипс пожал плечами.

– Я понял. Вы хотите посмотреть, как едят гремучие змеи. Так и быть, я вам покажу. Крыса стоит двадцать пять центов. С одной стороны, это зрелище почище корриды, а с другой – всего-навсего змеиная трапеза, – язвительно проговорил доктор Филипс. Он не выносил людей, которые в естественных процессах видели развлечение. Все-таки он был биолог, а не спортсмен. Он мог убить тысячу животных ради знаний, но ни единой мухи – ради удовольствия. Впрочем, эта мысль посещала его не впервые.

Женщина медленно повернула голову в его сторону, и ее тонкие губы начали растягиваться в подобие улыбки.

– Я хочу покормить своего змея. Надо пересадить его в другую клетку.

Она открыла крышку террариума и тотчас сунула руку внутрь: доктор Филипс даже не успел сообразить, что она творит. Он подскочил к ней и оттолкнул в сторону. Крышка громко захлопнулась.

– Да вы что, совсем ум потеряли? – злобно накинулся он на гостью. – Умереть вы бы не умерли, но здоровье бы себе точно подпортили!

– Тогда пересадите его сами, – тихо ответила женщина.

Доктора Филипса трясло. Он заметил, что прячется от ее темных пыльных глаз, смотрящих в никуда. Отчего-то ему казалось страшным, непростительным грехом скормить крысу змее, и он сам не понимал почему. В конце концов, разве раньше он не кормил змей на потеху публике? Кормил, и не раз, но капризы странной незнакомки вызвали в нем глубокое отвращение. Он попробовал заговорить ей зубы.

– Это весьма любопытное зрелище! – выпалил он. – Редкая возможность увидеть змею в действии! Вы сразу проникнетесь к ним уважением. Многим людям охотящиеся змеи снятся в ночных кошмарах. Сдается мне, это потому, что они невольно, подсознательно ставят себя на место жертвы. А стоит увидеть все своими глазами, осознать, что крыса – всего-навсего крыса, как страхи исчезают сами собой.

Доктор Филипс снял со стены длинную палку с кожаной петлей на конце. Открыв террариум, он накинул ее на змеиную голову и затянул. Комнату огласил пронзительный сухой треск. Толстое тело извивалось и билось на конце палки, когда доктор Филипс поднял змею и опустил в клетку для кормления. Какое-то время самец стоял, готовясь к атаке, но треск постепенно утих. Змей отполз в угол, свернулся восьмеркой и замер.

– Видите ли, – пояснил доктор Филипс, – эти змеи уже почти ручные. Они у меня давно, и я при желании мог бы брать их и руками. Но любого, кто фамильярничает со змеями, рано или поздно кусают. Я не хочу испытывать судьбу.

Он с ужасом посмотрел на гостью. Ему очень не хотелось давать змее крысу. Женщина подошла к новой клетке и снова уставилась на каменную головку самца.

– Ну, кормите его.

Доктор Филипс неохотно побрел к клетке с крысами. Ему вдруг стало жаль несчастную тварь – а ведь такое чувство еще ни разу его не посещало. Он окинул взглядом белые тельца, ползающие по прутьям клетки, и подумал: «Которую? Кого из них скормить змею?»

Внезапно он развернулся и злобно спросил:

– Может, лучше бросим туда кошку? Вот будет бой так бой! Кошка даже может одержать победу, но тогда ваш змей умрет. Если хотите, я продам вам и кошку.

Женщина даже не посмотрела на него.

– Нет, дайте ему крысу. Я хочу посмотреть, как он ест.

Доктор Филипс открыл клетку и сунул туда руку. Нащупав пальцами первый попавшийся хвост, он вытащил наружу пухлую красноглазую крысу. Несколько секунд она извивалась, норовя куснуть его за пальцы, потом сдалась и безвольно повисла в воздухе. Доктор Филипс быстро пересек комнату, открыл вольер для кормления и бросил крысу на песок.

– Теперь смотрите! – крикнул он.

Женщина не ответила. Ее взгляд и так был прикован к неподвижно лежащему змею. Его язык то и дело высовывался наружу, дрожа и пробуя воздух.

Крыса приземлилась на все четыре лапки, развернулась, понюхала свой розовый хвост и беспечно зашагала по песку, непрестанно его нюхая. В комнате повисла тишина. Доктор Филипс так и не понял, откуда донесся вздох: то ли волны так плескались за окном, то ли вздохнула женщина. Краем глаза он заметил, как напряглось и собралось все ее тело.

Змей медленно и плавно двинулся вперед, непрестанно высовывая язык. Движения его были такими размеренными и плавными, что казалось, он и не двигается вовсе. Крыса преспокойно уселась на другом конце клетки и стала вылизывать белую шерстку. Змей тем временем подползал, ни на секунду не распрямляя S-образного изгиба шеи.

Тишина угнетала молодого ученого. Он чувствовал, как кровь начинает вскипать в его жилах. Он громко крикнул:

– Видите?! Эта кривая на шее означает, что он готовится к атаке! Змеи – крайне осторожные, почти трусливые твари. Механизм нападения невероятно тонок. Свой ужин они добывают благодаря сверхточной операции, какая не всякому хирургу под силу! В таком важном деле змея не станет полагаться на волю случая, каждое движение выверено и просчитано.

К этому времени самец достиг середины клетки. Крыса подняла голову, увидела его и, нимало не испугавшись, стала умываться дальше.

– Это самое прекрасное зрелище на свете! – горячился доктор Филипс. Жилка у него на виске пульсировала. – И самое ужасное!

Змей был уже близко. Его голова приподнялась над песком на несколько дюймов и размеренно покачивалась туда-сюда, целясь, оценивая расстояние и снова целясь. Доктор Филипс посмотрел на женщину. Ему стало дурно. Она тоже покачивалась, хоть и едва заметно.

Крыса подняла голову и увидела змея. Тотчас она встала на все четыре лапы и хотела было удрать, но… Бац! Молниеносное, практически невидимое движение. Крыса вздрогнула, как будто от незримого удара. Змей поспешно вернулся в свой угол и стал ждать, беспрестанно высовывая язык.

– Блестяще! – вскричал доктор Филипс. – Ровно промеж лопаток! Клыки почти достали до сердца.

Крыса замерла. Она тяжело дышала, как будто работали маленькие белые мехи. Внезапно она подскочила в воздух и свалилась на бок. Ноги судорожно засучили в воздухе, а через секунду крыса была уже мертва.

Женщина тут же обмякла и сонно прикрыла веки.

– Ну, каково? Ничего себе встрясочка, а? – спросил доктор Филипс.

Она смотрела на него не моргая.

– Он ее съест?

– Разумеется! Не для веселья же он крыс убивает! Он убивает, когда хочет есть.

Уголки ее губ вновь едва заметно приподнялись. Она опять перевела взгляд на своего змея.

– Я хочу посмотреть, как он ест.

Через некоторое время змей выполз из угла клетки. Его шея больше не изгибалась, но он подползал к крысе очень осторожно, готовясь отскочить в случае малейшей опасности. Затем он нежно пихнул белое тельце тупым носом и немного отстранился. Убедившись, что добыча мертва, змей принялся подбородком трогать все ее тело, от носа до хвоста, словно снимая мерки и целуя. Наконец он открыл рот и широко растянул челюсти.

Доктор Филипс усилием воли заставил себя не смотреть на женщину. Он думал: «Если она открыла рот, меня вырвет. Я сбегу отсюда». К счастью, ему удалось взять себя в руки и не обернуться.

Змей сомкнул челюсти над крысиной головой и стал понемногу заглатывать добычу, волнообразно сокращая мышцы тела: челюсти хватали, горло поджималось, челюсти хватали вновь.

Доктор Филипс отвернулся и подошел к секционному столу.

– Из-за вас я пропустил одну стадию, – с укоризной проговорил он. – Набор теперь неполный.

Он сунул одно блюдце под микроскоп, заглянул в него и рассерженно выплеснул содержимое всех блюдец в раковину. Волны утихли, и в комнату просачивался лишь влажный шепоток. Доктор Филипс открыл люк в полу и сбросил в черную воду пойманных морских звезд. Он замер над распятой и потешно скалящейся на ярком свету кошкой. Ее тело вздулось от бальзамирующего состава. Доктор Филипс перекрыл кран, убрал иглу и завязал вену.

– Кофе будете? – спросил он женщину.

– Нет, спасибо. Я скоро ухожу.

Он подошел и встал рядом с ней у клетки. Змей к этому времени целиком проглотил крысу: лишь самый кончик розового хвоста торчал изо рта, точно издевательски высунутый язык. Глотка сократилась в последний раз, и хвост тоже пропал. Челюсти резко встали на место, и большой змей отполз обратно в угол, где свернулся восьмеркой и уронил голову на песок.

– Уснул, – сказала женщина. – Я пойду. Но время от времени я буду приходить и кормить своего змея. За крыс я заплачу, пусть он ест вдоволь. А когда-нибудь… когда-нибудь я заберу его с собой. – Ее глаза будто очнулись ненадолго от пыльного забытья. – Помните, он мой! Не сцеживайте у него яд. До свидания.

Она быстро прошла к выходу и затворила за собой дверь. Доктор Филипс слышал, как она спустилась по лестнице, но шагов по тротуару так и не дождался.

Он развернул стул и сел перед змеиной клеткой. Глядя на спящего гада, доктор Филипс пытался привести в порядок свои мысли. «Я ведь столько всего читал про сексуальные символы, – думал он, – но теории ничего не объясняют. Наверное, я слишком одинок. Может, мне убить змея? Если б знать… Нет уж, не стану я молиться!»

Недели две или три он ждал ее возвращения.

«Когда придет, я просто выйду на улицу и оставлю ее одну, – решил он. – Не желаю опять смотреть на эту мерзость».

Женщина так и не вернулась. Еще несколько месяцев доктор Филипс искал ее взглядом на улицах города, а порой окликал какую-нибудь высокую темноволосую женщину, спутав ее со своей гостьей. Но больше он ее не видел – никогда.

Завтрак

Отчего-то это воспоминание доставляет мне удовольствие. Не знаю почему, но я вижу все до мелочей. Я возвращаюсь в тот день снова и снова, извлекая из затонувших воспоминаний новые подробности, и всякий раз они наполняют мою душу удивительным радостным теплом.

Это случилось ранним утром. Горы на востоке были иссиня-черные, но за ними уже брезжил свет, окрашенный бледным багрянцем у самых горных кряжей. Он постепенно переходил в холодный серый, а на западе и вовсе растворялся в ночном мраке.

И еще было холодно – не морозно, однако ж я то и дело растирал руки и прятал их в карманы куртки, ежился и приплясывал на ходу. Земля в долине стала лавандово-серого цвета, какой она всегда бывает на рассвете. Я шагал по проселочной дороге и вдруг случайно разглядел впереди палатку: она почти сливалась с серым воздухом. Рядом полыхнул оранжевый свет, пробившийся сквозь щели старой ржавой печки. Из короткой пузатой трубы, рассеиваясь высоко в небе, валил серый дым.

Рядом с печкой стояла женщина, совсем молоденькая, в выцветших хлопчатобумажных юбке и блузке. Подойдя ближе, я увидел, что одной рукой она держит младенца, пряча его головку под блузку, и он сосет грудь. Молодая мама ходила вокруг печки, ворошила дрова, открывая то одну заржавленную заслонку, то другую, чтобы улучшить тягу, а ребенок все это время сосал молоко, ничуть не мешая ловким, изящным движениям матери. В каждом ее действии чувствовалась легкость и отточенность. Оранжевые языки вырывались из щелей печурки и отбрасывали танцующие тени на брезентовый бок палатки.

Я был совсем близко и уже чуял запах жареного бекона и свежеиспеченного хлеба – самые теплые и приятные ароматы на свете. Небо на востоке быстро светлело. Я подошел к печке, протянул над ней руки и содрогнулся от обдавшего меня тепла. Тут полог палатки приподнялся, и на улицу вышел молодой человек, а за ним старик. Оба были в новых синих комбинезонах и синих куртках с блестящими медными пуговицами. У обоих были острые, во многом похожие черты лица.

Молодой носил темную короткую бороду, старый – такую же седую. С волос у них капала вода, на бородах и щеках блестели прозрачные капли. Они молча повернулись на восток, одновременно зевнули и полюбовались занимающимся рассветом. И только тут заметили меня.

– Доброе утро! – сказал старик. Лицо его не выражало ни дружелюбия, ни недовольства.

– Доброе, сэр, – сказал я.

Следом со мной поздоровался молодой.

Вода медленно высыхала на их лицах. Они подошли к печке и стали греть над ней руки.

Девушка продолжала сосредоточенно хлопотать, не глядя на меня. Волосы она завязала сзади шнурком, чтобы не лезли в глаза, и они болтались у нее за спиной. Она расставила на большом ящике оловянные кружки, оловянные тарелки, ножи и вилки, затем лопаткой выбрала из растопленного жира поджаристый бекон и положила его на большое оловянное блюдо. Хрустящее мясо шипело и потрескивало. Девушка открыла ржавую дверцу печурки и достала оттуда квадратный противень с пышными румяными хлебцами.

Оба мужчины с наслаждением втянули запах горячего хлеба. Молодой даже выдохнул: «Хос-споди!»

– Завтракал, нет? – спросил меня старик.

– Нет.

– Ну, так садись с нами.

То был знак к началу трапезы. Мы подошли к ящику и присели на корточки. Молодой спросил:

– Хлопок собираешь?

– Нет.

– А мы уже двенадцать дней работаем, – сказал он.

Девушка подняла голову от печки и добавила:

– Даже новую одежду себе купили!

Оба посмотрели на свои рабочие костюмы и чуть улыбнулись.

Девушка поставила на ящик блюдо с беконом, пышные румяные хлебцы, миску с вытопленным из бекона жиром и кофейник, потом сама присела рядышком. Было слышно, что младенец все еще сосет грудь, но его головку по-прежнему скрывала от стужи блузка.

Мы положили себе бекон, полили хлебцы жиром и насыпали сахар в кофе. Старик набил полный рот еды и долго жевал, потом наконец проглотил.

– Господь Всемогущий, хорошо-то как! – пробормотал он и вновь принялся за еду.

Молодой сказал мне:

– Двенадцать дней уже хорошо едим.

Мы все ели быстро, жадно, брали добавку и ели снова, пока наконец не наелись досыта и не согрелись. Горло ожег горький кофе. Мы выплеснули гущу на землю и налили себе еще по чашке.

Свет к этому времени приобрел красноватый оттенок, от которого воздух казался еще холоднее. Мужчины посмотрели на восток, их лица осветило утреннее солнце, а я поднял голову и увидел в глазах старика отражение светящейся горы.

Потом они оба выплеснули кофейную гущу на землю и дружно встали.

– Пора за работу, – сказал старик.

Молодой повернулся ко мне:

– Если хочешь, можем пристроить тебя на сбор хлопка.

– Нет, спасибо. Мне надо идти дальше. Благодарю за завтрак!

Старик отмахнулся:

– Ничего, мы только рады.

Они ушли. Небо на востоке полыхало ярким светом. И я тоже отправился в путь.

Вот и все. Конечно, отчасти я сознаю, почему мне так приятно вспоминать то утро. Но была во всем случившемся и неподвластная мне красота, которая, стоит вспомнить, до сих пор наполняет теплом мою душу.

Налет

I

В маленьком калифорнийском городишке было еще темно, когда два человека вышли из закусочной и надменной походкой зашагали по переулкам. Воздух полнился сладким ароматом гниющих фруктов с упаковочных фабрик. На углах зданий качались фонари, отбрасывая вниз голубоватый свет и движущиеся тени телефонных кабелей. Старые деревянные дома покойно стояли в тишине, угрюмо отражая грязными стеклами свет фонарей.

Оба человека были сходного телосложения, но один гораздо старше другого. Коротко остриженные волосы, синие джинсы. На старике бушлат, на молодом – синий свитер с высоким горлом. Они шли по темному переулку, и эхо их шагов громко разносилось среди деревянных домов. Молодой стал насвистывать «Не грусти, моя детка», а потом внезапно умолк.

– Когда уже эта мелодия из головы выйдет, будь она неладна? Весь день крутится, сил нет. Да еще старье какое!

Его спутник посмотрел на него:

– Ты боишься, Рут. Признай, ты до смерти напуган.

Они как раз проходили под голубым фонарем на углу. Лицо Рута посуровело, глаза сощурились, губы скривились в горькой усмешке.

– Вот еще!

Они снова нырнули в темноту, и его лицо тут же смягчилось.

– Жаль только, что я ничего в этих делах не смыслю. Ты-то уже бывалый, Дик. Ты знаешь, чего ждать. А я еще никогда этим не занимался.

– Глаза боятся – руки делают, – нравоучительно проговорил Дик. – По книжкам нипочем не научишься, надо на своей шкуре испытать.

Они перешли через железнодорожные рельсы. Впереди возвышался многоэтажный дом, усыпанный зелеными огнями.

– Темень-то какая, – сказал Рут. – Луна выйдет сегодня, а? Обычно выходит, когда такая темень. Ты первым речь будешь говорить, Дик?

– Нет, ты первый. У меня больше опыта. Я буду за ними присматривать и шлепну, если вздумают кусаться. Речь-то придумал уже?

– Конечно. Назубок выучил, до последнего слова. Записал на бумагу и вызубрил, так-то. Я слышал истории, когда ребята от страха ничего не могли вымолвить, а потом вдруг начинали тараторить, как ненормальные, и слова из них сыпались, точно из пожарного гидранта. Не-ет, я удачу пытать не стану, я все назубок выучил.

Вдалеке скорбно загудел поезд. Через минуту он выехал из-за поворота, и его жуткий свет понесся по рельсам. Мимо прогрохотали освещенные пассажирские вагоны. Дик проводил их взглядом.

– В этом немного народу, – довольно заметил он. – Ты вроде говорил, что твой старик – железнодорожник?

Рут попытался скрыть злобу и как можно беззаботнее ответил:

– Ну да, так и есть. Тормозной кондуктор он. Вышвырнул меня из дому, как только узнал про мои дела. Работу боится потерять. Он ничего не понял, как я ни пытался ему объяснить. Уперся рогом и выкинул меня из дому. – У Рута стал грустный голос, но он быстро сообразил, что дал слабину, и тут же исправился. – В этом их беда, – сурово проговорил он, – за деревьями леса не видят. Только бы с работы не погнали, а что на самом деле в стране происходит, не понимают. Боятся скинуть собственные оковы.

– Хорош! – оборвал его Дик. – Это ты ловко ввернул. Небось для речи?

– Нет, но могу и вставить, раз тебе понравилось.

Фонарей на улицах стало меньше. Вдоль дороги росла белая акация: город начинал сходить на нет, и природа брала свое. По обеим сторонам проселочной дороги стояло несколько домишек с запущенными садами.

– Боже, ну и темень! – повторил Рут. – Если неладное начнется, запросто можно удрать.

Дик фыркнул в поднятый воротник бушлата. Несколько минут они шли молча.

– А ты бы попытался сбежать, Дик? – спросил Рут.

– Нет уж! Это против правил. Случись что, мы должны держаться до последнего. Ты еще мальчишка. Будь твоя воля, сбежал бы – поминай как звали!

Рут тут же вспылил:

– Ишь, стреляный воробей нашелся! Можно подумать, сто человек собрал!

– Просто я уже всякого навидался, – сказал Дик.

Рут шел, понурив голову. Он тихо спросил:

– Дик, а ты бы точно не сбежал? Стоял бы и терпел?

– Конечно. Мне уже приходилось. Это приказ, ясно? О нас молва пойдет. – Он уставился на Рута в темноте. – А чего это ты расспрашиваешь, сопляк? Боишься, что сбежишь? Если боишься, тебе тут не место.

Рут вздрогнул.

– Слушай, Дик, ты славный малый, ты ведь никому не расскажешь? Это мое первое испытание, я еще ни разу ничего такого не делал. Откуда же мне знать, как я поступлю, когда меня дубинкой по лицу начнут лупить? И разве может кто-то знать? Я все-таки думаю, что не сбегу. Я очень постараюсь.

– Ладно, брось ты эти разговоры. Но помни: попробуешь сбежать, я тебя живо сдам. У нас трусам не место. Усвой это хорошенько, щенок.

– Понял, понял. Хватит меня сопляком да щенком обзывать, не перегибай палку.

Заросли акаций вдоль дороги становились все гуще. Ветер тихонько шелестел в листьях, возле какого-то дома залаяла собака. В воздухе стал появляться легкий туман, и звезды быстро заволокло.

– У тебя точно все готово? – спросил Дик. – Лампы? Брошюры? Это ведь тебе поручили, не мне.

– Да я еще днем все приготовил, – ответил Рут. – Плакаты только не развесил, но они на месте, в ящике лежат.

– Керосину в лампы подлил?

– А то! Слушай, Дик, нас ведь наверняка уже сдали, а?

– Конечно. Без доносчиков никогда не обходится.

– А про налет не слыхал?

– Да как бы я услыхал? Думаешь, они мне заранее докладывают: мол, сегодня придем и надаем вам по шеям? Держи себя в руках, Рут. Того и гляди обмочишься со страху. Заканчивай эти разговоры, а то мне самому не по себе станет.

II

Они подошли к невысокому квадратному зданию, черному и зловещему в темноте. Их шаги загрохотали по дощатому тротуару.

– Пока никого, – сказал Дик. – Давай откроем и зажжем свет.

Они приблизились вплотную к заброшенному магазину. Старые витрины были мутными от грязи. К одной с обратной стороны приклеили плакат «Лаки страйк», в другой белым призраком стояла картонная девушка, рекламирующая «Кола-колу». Дик распахнул створчатые двери и вошел внутрь. Зажег керосиновую лампу, поправил стекло и поставил ее на перевернутый ящик из-под яблок.

– Давай, Рут, за дело. Надо все тут подготовить.

Стены магазина покрывала облупленная побелка. В углу лежала груда старых газет. Два задних окна затянуло паутиной. Кроме трех ящиков из-под яблок, в зале ничего не было.

Рут подошел к одному из них и вытащил большой красно-черный плакат с изображением человека. Рут пришпилил его к стене за лампой, а рядом повесил второй: красный символ на белом фоне. Наконец он поставил вертикально еще один ящик и положил на него стопку листовок и тоненьких брошюр. Его шаги по деревянному полу громко отдавались в стенах магазина.

– Черт, зажги вторую лампу, Дик! Больно тут темно.

– Так ты и темноты боишься, щенок?

– Нет. Скоро люди придут, надо, чтобы светло было. Который теперь час?

Дик посмотрел на часы.

– Без четверти восемь. Уже вот-вот народ потянется. – Он сунул руки в карманы бушлата и встал рядом с ящиком, на котором лежали буклеты. Сидеть было не на чем. С плаката на них сурово смотрел красно-черный человек. Рут прислонился к стене.

Свет одной из ламп пожелтел, и пламя медленно угасло. Дик подошел посмотреть, в чем дело.

– Ты же сказал, что подлил керосину! А эта пустая.

– Я думал, там еще много. Смотри, во второй еще много, можно перелить.

– И как ты собираешься это делать в темноте? Чтобы перелить, обе тушить надо. Спички у тебя есть?

Рут пошарил в карманах.

– Две штуки.

– Ну вот, придется проводить собрание при одной лампе. Зря я сам все не сделал. Выходит, нельзя на тебя положиться, а я-то думал…

– Может, быстренько отольем керосин в эту жестянку, а потом зальем в лампу?

– Ага, и спалим хибару к чертовой матери. Хорош помощничек!

Рут снова прислонился к стене.

– Скорей бы уже пришли. Который час, Дик?

– Пять минут девятого.

– Чего же они не идут? Ты сказал им, что собрание в восемь?

– Ох, да заткнись уже! Заладил! Откуда мне знать, чего они не идут? Может, струсили. Помолчи немного. – Он снова засунул руки поглубже в карманы. – Закурить найдется, Рут?

– Нет.

Было очень тихо. Далеко отсюда, ближе к центру города, ездили автомобили: слышался рев моторов и иногда – гудки клаксонов. Где-то вяло гавкала собака. В акациях свистел порывистый ветер.

– Слушай, Дик! Это голоса? Вроде бы голоса.

Оба повернули головы и прислушались.

– Я ничего не слышу. Тебе почудилось.

Рут подошел к одной из пыльных витрин и выглянул наружу, потом вернулся к ящику с буклетами и сложил их аккуратной стопкой.

– Который час, Дик?

– Да успокойся ты, слышишь? Я с тобой с ума сойду. В нашем деле трусам нет места. Будь мужчиной, в конце-то концов!

– Дик, ну я же первый раз…

– Думаешь, кто-то еще не понял? Ты уже доступно объяснил, поверь мне.

Ветер резко взвыл в кустах акации. Двери щелкнули, и одна из них медленно, со скрипом отворилась. В комнату влетел сквозняк, поворошил кипу пыльных газет в углу и принялся играть с плакатами на стенах, точно это были занавески.

– Закрой дверь, Рут… Нет, лучше оставь. Так мы скорее услышим, когда они придут. – Дик взглянул на свои часы. – Уже почти полдевятого.

– Думаешь, придут? До скольки будем ждать?

Старик уставился на открытую дверь.

– Мы здесь как минимум до половины десятого. Нам приказано провести это собрание.

Сквозь открытую дверь ночные звуки лучше проникали в пустой магазин: танец опавших листьев по дороге, равнодушный собачий лай… На стене угрожающе пылал черно-красный портрет. Ветер снова принялся играть со свободным нижним краем, и Дик обернулся на звук.

– Слушай, мальчик, – тихо сказал он Руту. – Я знаю, что ты боишься. Когда станет очень страшно, просто посмотри на него. – Он ткнул большим пальцем на портрет за своей спиной. – Он ничего не боялся. Надо только помнить, что он сделал.

Юноша рассмотрел портрет.

– Думаешь, ему никогда не было страшно? Совсем?

– Если и было, никто об этом не узнал! – с укоризной осадил его Дик. – Бери с него пример и не болтай всем подряд о своих страхах.

– Ты славный малый, Дик. Я понятия не имею, что буду делать, когда меня пошлют одного.

– Ты все сделаешь как надо. В тебе есть стержень. Ей-богу, я в таких делах смыслю. Просто ты еще ни разу не попадал в переделку.

Рут быстро покосился на дверь:

– Слышишь? Кто-то идет!

– Ну все, прекрати! Как придут, так придут.

– Ну… давай тогда закроем дверь. Не жарко здесь. Стой, стой! Теперь точно кто-то идет!

С дороги донеслись быстрые шаги, сменившиеся бегом на дощатом настиле тротуара. В магазин влетел человек в комбинезоне и малярной кепке. Он тяжело дышал.

– Бегите отсюда, ребята, – сказал он. – Сюда идут налетчики. Из наших рабочих на собрание никто не придет. Они сказали, мол, пусть вас арестуют, но я решил предупредить. Живо! Забирайте вещи и бегите, пока не поздно.

Лицо Рута вытянулось и побледнело. Он с тревогой посмотрел на Дика. Старик вздрогнул, сунул руки в карманы бушлата и опустил плечи.

– Спасибо, – сказал он, – спасибо, что предупредили. Бегите, а мы тут останемся. Все будет хорошо.

– Остальные не хотели вас предупреждать.

Дик кивнул:

– Конечно, они ведь не видят будущего, дальше своего носа не видят. Бегите, пока вас тоже не сцапали.

– А вы что же? Я помогу унести вещи!

– Мы остаемся, – деревянным голосом произнес Дик. – Нам бежать не велено. Мы будем стоять до последнего.

Человек кинулся к двери, но на пороге обернулся:

– Хотите, я тоже останусь?

– Нет, нет, вы славный человек, добрый. Незачем вам оставаться. Может, вы нам в другой раз пригодитесь.

– Что ж… я сделал что мог.

III

Дик и Рут услышали, как он пробежал по дощатому настилу и скрылся в темноте. Вернулись ночные звуки: мертвые листья скребли по дороге, в центре города гудели автомобили.

Рут посмотрел на Дика. Хоть тот и спрятал кулаки в карманы, Рут видел, что они крепко стиснуты. Лицо у старика тоже было напряжено, и все же он улыбнулся Руту. Плакаты на стене приподнялись и снова опали.

– Боишься, щенок?

Рут было ощетинился, хотел возразить, но сдался.

– Да, боюсь. Наверное, никакого толку от меня не будет.

– Крепись, щенок! – яростно проговорил Дик. – Крепись! – И процитировал: – «Слабым духом нужен пример непоко… непоколебимости, тогда как сильным духом достаточно увидеть несправедливость». Так-то, Рут. Это приказ. – Он погрузился в молчание. Собака залаяла громче и чаще.

– Похоже, они рядом, – сказал Рут. – Как думаешь, нас убьют?

– Нет, обычно никого не убивают.

– Но изобьют-то наверняка. Будут бить дубинками по лицу и сломают нос. Большому Майку вон челюсть в трех местах сломали!

– Крепись, щенок! Крепись! И усвой вот что: если тебя кто-нибудь ударит, помни – это не он тебя бьет, а Система. И бьет она не по тебе, а по Принципам. Запомнил?

– Я не хочу убегать, Дик. Ей-богу, клянусь! Если я побегу, останови меня, ладно?

Дик подошел к Руту и взял его за плечо.

– Все будет хорошо. Я храбрецов за милю чую.

– Может, лучше спрятать буклеты? Сожгут ведь.

– Нет… Вдруг кто-нибудь возьмет один и спрячет в карман, а позже прочтет. Уже какая-то польза будет. А ты пока ничего не трогай и помалкивай! От разговоров только хуже становится.

Собачий лай снова стал бездушным и неторопливым. Ветер швырнул в открытую дверь ворох сухих листьев. Плакат подлетел и одним углом отцепился от стены. Рут подошел и пришпилил его обратно. Где-то в городе с резким визгом затормозила машина.

– Ты что-нибудь слышишь, Дик? Идут, нет?

– Нет.

– Слушай, Дик. Большой Майк два дня провалялся со сломанной челюстью, прежде чем ему оказали помощь.

Старик сердито повернулся к Руту, вытащил из кармана стиснутый кулак и сощурился. Он подошел к нему вплотную и обхватил рукой за плечи.

– Слушай сюда, щенок, – сказал он. – Знаю я немного, но в такие переплеты попадал не раз. И вот что я знаю наверняка: когда тебя начнут бить, больно не будет. Понятия не имею почему, но это не больно. Даже когда тебя убивают, это не больно.

Он опустил руку, выглянул за дверь и прислушался, потом вернулся в комнату.

– Слышал что-нибудь?

– Нет. Ни звука.

– Как думаешь… почему они не торопятся?

– Откуда ж мне знать?

Рут проглотил ком в горле.

– Может, и вовсе не придут… Может, тот малый нам все наврал. Разыграл нас.

– Может.

– И что, мы всю ночь будем ждать, пока нам головы поотрывают?

– Да, всю ночь будем ждать, пока нам головы поотрывают! – поддразнил его Дик.

Ветер громко взвыл и тут же полностью затих. Собака умолкла. Взвизгнувший на переезде поезд с оглушительным грохотом пронесся мимо: ночь после него стала еще тише. В доме по соседству сработал будильник.

– Кто-то рано встает. Небось ночной сторож, – заметил Дик. Его голос показался Руту очень громким. Медленно, со скрипом затворилась одна из дверей.

– Который час, Дик?

– Четверть десятого.

– Господи! Всего-то? Я уж думал, утро наступило… Пусть бы скорее пришли, правда, Дик? Слушай… слушай! Кажется, там голоса.

Они оба замерли и вытянули шеи, прислушиваясь.

– Слышишь голоса, Дик?

– Вроде. Будто кто-то тихо переговаривается.

Собака опять залаяла – на сей раз громко и свирепо. Ясно послышались голоса.

– Смотри, Дик! Кажется, я кого-то увидел в заднем окне!

Старик нервно посмеялся.

– Налет же. Нас окружают, чтобы мы не удрали. Крепись, щенок! Они на подходе. Помни, это не люди тебя бьют, это Система.

По дощатому настилу быстро застучали ноги. Двери распахнулись. В магазин вломилась толпа мужчин в грубой рабочей одежде и черных шапках, с дубинками и палками в руках. Дик и Рут выпрямились, выпятили подбородки и опустили глаза.

Оказавшись внутри, налетчики почувствовали себя не в своей тарелке. Они выстроились полукругом перед Диком и Рутом, но ничего не предпринимали, надеясь, что кто-нибудь другой сделает первый шаг.

Молодой Рут покосился на Дика и увидел, что тот смотрит на него холодным укоризненным взглядом, словно на труса. Он сунул дрожащие руки в карманы и заставил себя выйти вперед. Тонким и пронзительным от страха голосом он прокричал:

– Товарищи! Вы такие же простые люди, как мы! Все мы братья…

В воздух поднялся тяжелый деревянный брусок и с громким стуком ударил Рута сбоку по голове. Рут упал на колени и уперся руками в пол.

Налетчики по-прежнему стояли, не решаясь напасть.

Рут кое-как поднялся на ноги. Из рассеченного уха по щеке текла струйка крови. Половина лица побагровела. Он вновь расправил плечи. Дыхание со страстным свистом вырывалось из его рта. Руки больше не дрожали, голос звучал уверенно и убедительно. Глаза горели исступленным восторгом.

– Разве вы не видите? – прокричал он. – Это ради вас! Мы все делаем ради вас! Вы не ведаете, что творите!

– Убить красных крыс!

Кто-то истерически захихикал. И поднялась волна. Падая на пол, Рут краем глаза увидел лицо Дика – тот решительно, свирепо улыбался.

IV

Несколько раз он почти приходил в себя, но всякий раз погружался обратно в забытье. Наконец он открыл глаза и сразу понял, что его лицо и голову почти сплошь закрывали повязки, а сквозь опухшие веки просачивалась лишь тонкая полоска света. Несколько минут он лежал молча, раздумывая, что предпринять. И тут до него донесся голос Дика:

– Очнулся, щенок?

Рут попробовал заговорить, но едва прохрипел:

– Похоже на то.

– Неплохо они над твоей головой поработали. Я уж думал, ты помер. Насчет носа ты оказался прав: выглядит он теперь неважно.

– А с тобой что сделали, Дик?

– Пустяки, руку поломали да пару ребер в придачу. Тебе надо научиться прятать лицо и беречь глаза. – Он умолк и осторожно перевел дыхание. – Со сломанным ребром дышать больновато. Нам еще повезло, копы быстро вмешались.

– Мы в тюрьме, Дик?

– Ага. В санчасти.

– И в чем нас обвиняют?

Дик хотел засмеяться и охнул от боли.

– В подстрекательстве к бунту. Наверное, по полгода получим. Копы конфисковали все брошюры.

– Дик, ты ведь никому не скажешь, что я несовершеннолетний?

– Нет, не скажу. Помалкивай лучше, голос у тебя жуткий. Не волнуйся.

Рут ненадолго замолчал, окутанный одеялом из тупой боли, но уже через минуту заговорил снова:

– А ведь и правда не было больно, Дик. Так странно. Меня всего прямо распирало… и больно не было.

– Ты держался молодцом, щенок. Не хуже всех остальных. Я замолвлю за тебя словечко перед комиссией. Молодец, не подкачал!

Рут пытался разобраться в своих мыслях.

– Когда меня били… я так хотел сказать им, что мне все равно.

– И правильно, щенок. Я же говорил: это не они, это все Система. Ты не хочешь вреда этим людям. Они своего же блага не видят.

Рут говорил вяло, сонно. Боль глушила его голос.

– Помнишь, как в Библии написано, Дик… «Прости их, ибо не ведают, что творят».

– Ты с религией лучше завязывай, – сурово ответил Дик и процитировал: – «Религия – опиум для народа!»

– Да-да, я знаю, – сказал Рут. – Но религия тут ни при чем. Просто… просто мне хотелось так сказать. Я так чувствовал.

Сбруя

Питер Рэндалл был одним из самых уважаемых фермеров округа Монтерей. Однажды, когда ему поручили держать речь на открытии масонского съезда, представивший Питера брат назвал его «примером для всех юных масонов Калифорнии». Ему было под пятьдесят, вел он себя сдержанно, серьезно и носил аккуратную бороду. На любом собрании Питер пожинал плоды безграничного уважения, которое люди питают ко всем бородачам. Глаза у него были голубые и тоже очень серьезные, почти печальные. Люди чувствовали в нем силу, но сила эта была надежно заперта в клетке. Иногда, правда, без всякой на то причины, взгляд Питера вдруг становился угрюмым и страшным, как у злой собаки, но честность и сдержанность почти сразу брали свое, и лицо его становилось прежним. Он был высокий и крепкий, плечи всегда держал расправленными, точно их сковали сзади, а живот втягивал, как солдат на плацу. Поскольку фермеры – народ по большей части неуклюжий и грузный, Питер заслужил всеобщее уважение еще и благодаря своей военной выправке.

Что же до его жены, Эммы, то землякам Питера Рэндалла было неясно, как эта худышка – кожа да кости, право слово, – до сих пор жива, тем более при таком слабом здоровье. Весила она восемьдесят семь фунтов. В сорок пять лет все ее лицо уже покрылось морщинами и побурело, точно у глубокой старухи, но в темных глазах пылала жажда жизни. Эта гордая женщина никогда и ни на что не жаловалась. Ее отец был масоном тридцать третьей степени и Досточтимым мастером Великой ложи Калифорнии. Перед смертью он уделил немало внимания карьерному росту Питера в братстве.

Раз в год Питер на неделю отлучался из дома, оставляя ферму на жену. Соседям она всегда объясняла это одинаково: «Уехал по делам».

После возвращения мужа Эмма всякий раз тяжело болела и месяц-другой не вставала с постели. Ему тогда приходилось очень нелегко, потому что Эмма наотрез отказывалась нанимать горничную или кухарку. Когда она болела, всю работу по дому делал Питер.

Ранчо Рэндаллов лежало на другом берегу реки Салинас, у подножия гор. Их земли славились идеальным сочетанием равнинной и холмистой местности. Сорок пять акров плодородной и ровной, как доска, почвы, которую давным-давно принесла сюда река, сменяли восемьдесят акров невысоких холмов, отведенных под огороды и сенокос. Белый фермерский домик был такой же аккуратный и сдержанный, как его хозяева. Двор огородили забором, а в саду Питер под руководством жены выращивал георгины, бессмертник и гвоздики.

С переднего крыльца открывался вид на равнину и реку в ножнах из ивняка и тополей, а на другом берегу – на свекольные поля, за которыми виднелся купол городского здания суда, похожий на луковицу. Днем Эмма подолгу сидела в кресле-качалке на террасе, пока прохладный ветер не загонял ее обратно в дом, и без конца вязала, то и дело поглядывая на Питера, который работал на равнине или на склоне ближнего холма.

Ранчо Рэндаллов было обременено закладными не больше, чем все остальные фермы в долине. Каждый год фермеры тщательно выбирали культуры на посадку и бережно их выращивали, а урожай шел на уплату процентов, житье, и еще несколько сотен долларов уходило на погашение основной суммы. Неудивительно, что Питера Рэндалла так уважали в долине, а его немногословным речам уделяли так много внимания, даже если он говорил о погоде или о положении дел на своем ранчо. Стоило Питеру обмолвиться, что в субботу он хочет забить свинью, как почти все окрестные фермеры забивали в субботу по свинье. Они сами не знали почему, но когда Питер Рэндалл забивал свинью, это всем казалось правильным, благоразумным и нужным поступком.

Питер и Эмма были женаты двадцать один год. За это время они собрали полный дом мебели, картин в рамах, ваз всех размеров и увесистых книг. Детей у Эммы не было. Стены дома хранили девственную чистоту: никто не изрисовал их мелом и не изрезал ножом. На переднем и заднем крыльце лежали толстые коврики из кокосового волокна, не пускавшие в дом грязь.

В промежутках между болезнями Эмма старательно следила за домом: смазывала петли всех дверей и дверец, раз в год покрывала свежим лаком мебель и деревянные панели, а когда Питер возвращался из своих ежегодных командировок, поручала ему мелкий ремонт.

Как только до окрестных ферм доходил слух, что Эмма опять слегла, все соседи собирались на дороге вдоль реки, по которой ехал доктор, и подстерегали его с расспросами.

– Не волнуйтесь, она поправится, – отвечал он. – Полежит недельку-другую в постели – и выздоровеет.

Добрые соседи приносили на ферму Рэндаллов кексы и пирожные и на цыпочках проходили в комнату больной: там на огромной дубовой кровати лежала худая, сухонькая женщина-птичка, поглядывавшая на них блестящими темными глазами.

– Хочешь, раздернем здесь шторы, голубушка? – спрашивали они.

– Нет, спасибо. Свет глаза режет.

– Помни, если тебе что-нибудь понадобится…

Эмма была как кремень. Во время болезни она не принимала никакой помощи со стороны, разве что позволяла соседям угощать Питера кексами и пирогами. Пока они навещали жену, Питер, надев большой чистый фартук, возился на кухне: наполнял горячей водой грелку или делал сладкий творог.

И вот однажды осенью по округе вновь разлетелась весть об Эмминой хвори, и все фермерские жены стали печь пироги и готовиться нанести визит Рэндаллам.

Миссис Чаппел, ближайшая их соседка, вышла на дорогу вдоль реки и стала поджидать врача.

– Как здоровье Эммы Рэндалл, доктор?

– Не очень-то хорошо, миссис Чаппел. Совсем плоха стала.

Поскольку для доктора Марна любой человек, который еще не умер, уверенно шел на поправку, среди фермеров тут же разлетелся слух о том, что Эмма Рэндалл умирает.

То была долгая и страшная болезнь. Питер сам ставил жене клизмы и выносил судна. Предложение врача нанять сиделку было встречено пылающим отказом во взгляде больной; а ее требования, как бы страшно она ни болела, выполнялись беспрекословно. Питер кормил ее, купал, менял белье на огромной кровати. И никогда не раздергивал шторы.

Прошло два месяца, прежде чем темные пронзительные глазки Эммы подернулись пеленой, а рассудок помутился. И только тогда в дом пришла сиделка. Питер и сам отощал и еле держался на ногах. Соседи приносили ему пироги и кексы, но, когда они приходили снова, те так и лежали нетронутыми на кухонном столе.

Миссис Чаппел была на ранчо Рэндаллов в день, когда Эмма умерла. У Питера сразу случилась истерика. Миссис Чаппел позвонила врачу, а потом своему мужу – чтобы он пришел и помог ей, потому что Питер выл как безумный и бил себя кулаками по бородатым щекам. Когда Эд Чаппел увидел Питера, ему стало совестно за него.

Аккуратная борода была вся залита слезами, громкие рыдания оглашали дом. Временами он садился у кровати и закрывал голову подушкой, а иногда мерил шагами комнату и мычал, как теленок. Когда Эд Чаппел стыдливо положил руку ему на плечо и беспомощно проронил: «Тише, Питер, тише…» – Питер стряхнул его руку. Приехавший доктор выписал ему больничный.

Когда пришли из похоронного бюро, Питер как с цепи сорвался, с ним ничего нельзя было поделать. На людей, которые хотели унести Эмму, он накинулся с кулаками, так что пришлось насильно вкалывать ему успокаивающее – только тогда тело удалось вынести.

Однако и морфий не усыпил Питера. Он скрючился в углу, тяжело дыша и упершись взглядом в пол.

– Кто с ним останется? – спросил врач и обратился к сиделке: – Мисс Джек?

– Что вы, одна я с ним не управлюсь, доктор!

– А вы, Чаппел?

– Да-да, конечно.

– Что ж, тогда слушайте. Вот бромид, дадите ему одну таблетку, если не успокоится. А если и это не подействует, пусть примет амитал натрия. Одна капсула его точно утихомирит.

Прежде чем уйти, они помогли отвести оцепенелого Питера в гостиную и осторожно положили его на диван. Приготовив лекарства и стакан воды, Эд Чаппел сел в кресло и стал за ним смотреть.

Маленькая гостиная была чисто выметена. Питер только сегодня утром протер полы влажной газетой. Эд развел в камине огонь и, когда щепки занялись, подбросил пару дубовых поленьев. Рано стемнело. Ветер бросал в стекла брызги мелкого дождя. Эд подрезал фитиль в керосиновых лампах, зажег их и убавил огонь. В камине трещало пламя: его языки, точно волосы, вставали дыбом над поленьями. Эд долго сидел в кресле, глядя на одурманенного Питера, а потом наконец задремал.

Около десяти часов он проснулся. Испуганно вскинув голову, он посмотрел на диван: Питер сидел и смотрел на него. Эд потянулся к бутылке с бромидом, но Питер покачал головой:

– Не надо меня ничем опаивать, Эд. Доктор уже постарался, а? Я спокоен, только дурман в голове гуляет.

– Если примешь таблетку, сможешь уснуть.

– А я не хочу спать. – Он потрогал свою слипшуюся бороду и встал. – Пойду умоюсь, сразу полегчает.

Эд услышал, как Питер пустил воду на кухне, а через пару минут тот вернулся в гостиную, вытирая лицо полотенцем. Приятеля изумила его улыбка, он никогда не видел, чтобы Питер так улыбался – насмешливо, иронично.

– Похоже, я немного вышел из себя, когда она умерла, верно? – сказал тот.

– Да уж… Понесло тебя.

– У меня внутри будто что-то надорвалось, – объяснил Питер. – Словно лопнул какой-то сдерживающий меня трос, и я весь развалился на части. Но теперь все хорошо.

Эд опустил глаза, увидел, что по полу ползет маленький коричневый паучок, и раздавил его.

Вдруг Питер спросил:

– А ты веришь в жизнь после смерти?

Эд Чаппел заерзал на месте. Он не любил говорить на такие темы, потому что для этого нужно было поднимать их у себя в голове и думать.

– Ну, наверное. Если уж так ставить вопрос, то верю.

– А веришь, что… мертвые смотрят на нас с неба и видят, чем мы тут занимаемся?

– Ну ты загнул… Насчет этого я не знаю.

Питер продолжал, словно разговаривая сам с собой:

– Даже если б она меня видела и ей бы не понравилось мое поведение, все равно она не должна сердиться, ведь при ее жизни я вел себя хорошо. Она должна радоваться, что сделала из меня хорошего человека. А если я испортился, когда ее не стало, – выходит, это была ее заслуга, так? Вот и пусть радуется, что это ее заслуга. Я ведь был хорошим, правда, Эд?

– Что значит «был»?

– Ну, если не считать одной недели в году, я всегда был хорошим. Не знаю, что мне теперь и делать… – Вдруг его лицо ожесточилось. – Но одно я точно сделаю, и прямо сейчас.

Он вскочил и стянул с себя рубашку, под которой оказалась сбруя для исправления осанки. Он расстегнул крючки и сбросил ее на пол. Потом снял штаны: вокруг его живота был обмотан широкий эластичный пояс. Питер стянул его через ноги и с удовольствием почесал живот, прежде чем снова одеться. Наконец он опять посмотрел на Эда с той же загадочной насмешливой улыбкой.

– Уж не знаю, как она меня себе подчинила, да только я выполнял все ее требования. И кстати, я не верю в загробную жизнь. Когда Эмма была жива, даже если очень хворала, я ей подчинялся, а стоило ей умереть, как у меня внутри… Вот! Я словно сбрую скинул! Терпеть не мог эту штуку. Но теперь все кончено. Придется привыкать ходить без сбруи. – Он погрозил Эду пальцем и решительно заявил: – Имей в виду, живот теперь будет торчать. Не стану я его втягивать. А что, мне уже пятьдесят лет!

Эду не понравились его речи. Ему захотелось встать и уйти. Уж очень все это было странно и неприлично.

– Если примешь одну таблетку, сразу уснешь, – жалобно проронил он.

Питер не стал надевать куртку и сидел на диване в расстегнутой рубашке.

– Да не хочу я спать! Хочу разговаривать. Сделаем так: на похороны я пояс и сбрую еще надену, а потом сразу сожгу. Слушай, у меня в сарае бутылочка виски припрятана. Сходи-ка принеси.

– Нет уж, – поспешно возразил Эд. – Я в такой день пить не стану. Не могу.

Питер встал.

– Ну а я могу. Тогда будешь сидеть и смотреть. Говорю тебе, все кончено. – Он пошел к двери, а Эд Чаппел, возмущенный и подавленный, остался сидеть в гостиной.

Но Питер очень скоро вернулся и сразу, еще в дверях, начал говорить:

– Одна радость у меня в жизни была – эти отлучки по делам. Эмма была женщина неглупая, она понимала: я сойду с ума, если хоть раз в году не буду выпускать пар. Господи, как же она меня обрабатывала, когда я возвращался! – Он заговорщицки прошептал: – А знаешь, чем я занимался в этих поездках?

Эд смотрел на него во все глаза. Перед ним был совершенно незнакомый человек, и эта перемена его заворожила. От неожиданности он даже принял протянутый стакан виски.

– Нет, а что?

Питер глотнул виски и вытер рот рукой.

– Напивался в дым. Ходил в публичный дом. Так-то! Каждый вечер напивался и шел к проститутке. – Он налил себе полный стакан. – Эмма-то все знала, но помалкивала. Я бы без этих отлучек взорвался, наверное.

Эд Чаппел осторожно пригубил виски.

– Она всем говорила, что ты по делам уехал.

Питер посмотрел в свой стакан, залпом его осушил и наполнил снова. Его глаза заблестели.

– Пей до дна, Эд! Я знаю, ты думаешь, что так не годится – уж очень скоро, но ведь никто не знает. Это останется между нами. Подбавь-ка жару! Мне нисколько не грустно.

Чаппел подошел к камину и принялся ворошить горящие дрова, так что в воздух взвились оранжевые искры. Питер наполнил стаканы до краев и вернулся к дивану. Эд сел в кресло и отпил виски, будто и не замечая, что ему опять подлили. Щеки его раскраснелись, и сам он больше не думал, что пить в такой день – очень плохо. Весь день и сама смерть Эммы остались в неопределенном прошлом.

– Хочешь кекс? – предложил ему Питер. – В чулане штук пять, если не больше.

– Нет, что-то не хочется.

– Знаешь, – признался Питер, – мне теперь кексы в горло не лезут. Десять лет подряд, стоило Эмме заболеть, соседи тащили ей выпечку. Оно, конечно, очень славно с их стороны, да только теперь кексы у меня с болезнью связаны. Пей давай.

И тут в комнате что-то изменилось. Оба подняли головы и оглянулись по сторонам, пытаясь понять, что же произошло. Гостиная была прежней, но в ней произошла какая-то неуловимая перемена. Питер робко улыбнулся:

– Часы на каминной полке остановились. Вот не буду больше их заводить! Куплю себе маленький будильник, который тикает быстро. Это размеренное клацанье стрелок меня угнетает. – Он допил виски. – Небось разболтаешь всей округе, что я спятил?

Эд поднял взгляд от стакана, улыбнулся и покачал головой:

– Нет, не разболтаю. Мне теперь многое понятно стало. Я и не знал, что ты сбрую носишь.

– У мужчины должна быть выправка, – сказал Питер. – А я с детства сутулый. – Тут он взорвался: – Дурак я с детства, вот кто! Двадцать лет строил из себя хорошего, мудрого человека… только раз в году пар выпускал. Жизнь мне была не мила. Она вытекала из меня тонкой струйкой. Ну-ка, давай стакан, я еще плесну. У меня под мешками в сарае вторая бутылка припрятана.

Эд протянул ему стакан. Питер продолжал:

– Я тут подумал засадить всю свою равнину душистым горошком. Представляешь, как это здорово: сидишь себе на крыльце и любуешься на сине-розовое море… А когда ветер дует в твою сторону, то приносит такой сумасшедший аромат, что голова кругом!..

– Много фермеров погорело на душистом горошке. Семена можно продать задорого, но сперва они еще должны уродиться. Шибко капризное растение.

– А мне плевать! – прокричал Питер. – Я хочу все и сразу! Я хочу сорок акров душистых цветов! Я хочу толстушку с грудями-арбузами! Я голоден, голоден как волк, я готов съесть весь мир!

От его криков лицо Эда помрачнело.

– Может, примешь таблетку? Сразу уснешь.

Питер смутился.

– Да я спокоен. Прости, не хотел так кричать… Думаешь, меня впервые эти мысли посещают? Нет, я уже много лет об этом думаю, мечтаю – как школьник мечтает о каникулах. Я все боялся, что к этому времени слишком состарюсь или что умру первым и пропущу самое главное. Но мне всего пятьдесят, и пара во мне – ух! Я давно предлагал Эмме посеять душистый горошек, а она не разрешала. Сам не понимаю, как это она меня в оборот взяла… – удивленно проговорил Питер. – Не помню… Был у нее какой-то способ. Да теперь Эммы нет. Я освободился от ее хватки – словно сбрую скинул! Теперь я буду сутулиться, Эд, – сутулиться вволю. И таскать грязь в дом. И заведу себе жирную домработницу – какую-нибудь толстуху из Сан-Франциско. А еще у меня на полке всегда будет стоять бутылка виски.

Эд Чаппел встал и потянулся.

– Пойду-ка я домой, пожалуй, раз ты в норме. Надо поспать. А часы лучше заведи, Питер. Им вредно стоять без дела.

На следующий же день после похорон Питер Рэндалл вышел работать в поле. Чаппелы, жившие по соседству, видели, что свет в его кухне загорелся задолго до рассвета, а вскоре Питер уже пронес к сараю зажженный фонарь – до подъема оставалось еще полчаса.

Питер вычистил свой огород за три дня. Он работал с первых лучей солнца до той ночной поры, когда уже не видно растений. Затем он стал приводить в порядок большой участок равнины: пахал, прикатывал, боронил. Потом приехали двое незнакомых людей в сапогах и костюмах для верховой езды. Они осмотрели землю, пощупали, загнали в нее ручной бур и наполнили влажной почвой несколько бумажных пакетиков.

Перед посадкой и севом фермеры обычно ходили друг к другу в гости, сидели на корточках, перебирали землю руками и крошили пальцами сухие комья. Они обсуждали рынки и урожаи, вспоминали прошлые годы, когда бобы хорошо уродились и ушли по хорошей цене или когда полевой горох не уродился совсем: едва-едва хватило покрыть стоимость семян. После таких разговоров все фермеры обычно сажали одно и то же. Мнения некоторых из них имели особый авторитет: если Питер Рэндалл или Кларк Девитт останавливали выбор на красной фасоли и ячмене, все в округе тоже сажали красную фасоль и ячмень, поскольку столь уважаемые и успешные фермеры, по общему мнению, не могли полагаться лишь на случай, они руководствовались чем-то еще. Все жители долины были глубоко убеждены (хоть и не говорили об этом открыто), что у Питера Рэндалла и Кларка Девитта выдающийся ум и особый пророческий дар.

Когда весной к Питеру снова повадились гости, все они заметили в нем какую-то перемену. Нет, разговаривал он по-прежнему любезно: мол, еще не решил, что будет сажать, но сказал он это таким виноватым тоном, что все поняли – у Питера тайна. После нескольких подобных ответов фермеры перестали к нему ходить и всем скопом направились к Кларку Девитту. Кларк сажал ячмень «шевалье». Его решение и определило выбор большинства фермеров в долине.

Но если расспросы и прекратились, интерес к делам Питера ничуть не угас. Проезжая мимо его сорока пяти акров, фермеры останавливались и пытались по характеру работ определить, что же он сажает. Однако во время посева, когда Питер ходил туда-сюда с сеялкой, к его земле никто не приближался: он ясно дал понять, что его урожай – секрет.

Эд Чаппел тоже не выдал его планов. Ему было немного стыдно за ту ночь, стыдно за поведение Питера и за себя – что сидел и слушал, а не убрался восвояси. Он пристально следил за соседом, пытаясь определить, правда ли тот задумал неладное или весь сыр-бор был только от горя и истерики. Эд заметил, что военная выправка Питера и впрямь куда-то подевалась, а живот немного торчит, однако, побывав у него в гостях, никакой грязи на полу не увидел, да и часы на каминной полке исправно тикали.

Миссис Чаппел часто вспоминала тот день.

– Уж как Питер орал тогда… я подумала – точно спятил! Выл и выл! Эд полночи с ним сидел, виски отпаивал, пока тот не успокоился. Но, – радостно замечала она, – труд любое горе убивает! Питер Рэндалл теперь просыпается в три часа утра. Мне из спальни видно, когда у него свет на кухне загорается.

Вербы выпустили свои серебряные сережки, и вдоль дороги повсходила первая травка. Река Салинас целый месяц бурно несла вперед темные воды, а потом утихла и снова превратилась в подернутый зеленью, спокойный водоем. Питер Рэндалл привел землю в идеальный порядок: ровная, мягкая, плодородная почва с багровым отливом расстилалась перед его домом, комочки размером не больше наперстка.

А потом над черным полем поднялись тоненькие зеленые струнки. Ночью один из соседей Рэндалла тайком пролез под забор и вырвал один побег.

– Какое-то бобовое, – рассказывал он потом друзьям. – Небось полевой горох. И чего он секретничал, не пойму? Я его прямо спрашивал, что он сеет, – молчал как рыба.

Тогда по долине разнесся слух:

– Это душистый горошек! Он засадил душистым горошком все сорок пять акров!

Люди потянулись к Кларку Девитту, чтобы узнать его мнение.

– Некоторые думают, раз за фунт семян душистого горошка можно выручить двадцать, а то и все шестьдесят центов, так это золотая жила. Но горошек – самое капризное растение на свете! Вредители его шибко любят. А в жаркий день стручки могут лопнуть, и весь твой урожай окажется в земле. Даже легкий дождь может его погубить. Я еще понимаю – засадить им несколько акров на пробу, но не всю же землю! Нет, после смерти жены Питер точно повредился рассудком.

Это мнение живо облетело долину, причем всякий считал его своим собственным. Встречаясь друг с другом, фермеры непременно поднимали эту тему, и один всегда договаривал за другого. В конце концов Питер Рэндалл не выдержал.

– Да какое вам дело?! – прокричал он. – На своей земле делаю что хочу! Если я решил разориться, так это мое право!

И эти слова все изменили. Соседи тут же вспомнили, что Питер – хороший фермер. А те два человека в высоких сапогах, что приезжали смотреть его землю, были почвоведы! Чуть ли не все фермеры долины пожалели, что не посадили хоть несколько акров душистого горошка.

Особенно завидно им стало, когда стебли вытянулись в длину, сплелись над междурядьями и спрятали под собой черную землю, когда начали завязываться первые бутоны и все увидели, что урожай будет богатый. А потом горошек зацвел: сорок пять акров ярких красок и волшебного аромата. Поговаривали, что запах долетал аж до самого Салинаса. Из школы целыми автобусами привозили детей – полюбоваться на это диво. К Рэндаллу приехали сотрудники крупной агрокомпании и весь день провели на поле, осматривая растения и щупая почву.

Каждый день Питер Рэндалл выходил на крыльцо, садился в кресло-качалку и любовался огромными квадратами розового и голубого, между которыми пылал безумными красками один пестрый квадрат. Когда поднимался ветерок, Питер делал глубокий вдох и расстегивал воротник рубашки, словно хотел впитать аромат самой кожей.

И снова люди потянулись за мнением к Кларку Девитту. Тот говорил:

– Да любая напасть вмиг испортит его урожай. Пусть любуется своим горошком, пока может.

Однако по его раздраженному тону все поняли, что Кларк Девитт немного завидует. Они восхищенно смотрели через пестрые поля туда, где на крыльце своего дома сидел Питер Рэндалл, и проникались к нему глубоким уважением.

Однажды на поле душистого горошка пришел Эд Чаппел.

– Ничего себе урожай!

– Всем на зависть, – кивнул Питер.

– Я посмотрел, стручки уже завязались.

Питер вздохнул.

– Да, пора цветения заканчивается. Не хочу видеть, как осыпаются лепестки…

– Ну а я буду рад. Ты заработаешь целое состояние, Питер… Если ничего не стрясется.

Питер достал из кармана бандану, вытер нос и пошевелил им, чтобы тот перестал чесаться.

– Жалко, что пахнуть больше не будет.

Тут Эд намекнул на ночь после смерти Эммы.

– Ну что, завел себе домработницу? – спросил он.

– Не искал еще. Времени нет.

Вокруг его глаз пролегли тревожные морщинки. Немудрено: любой станет волноваться, когда первый же ливень может уничтожить весь твой урожай, рассудил Эд.

Погода тем летом как нельзя лучше подошла для душистого горошка – и нарочно так не устроишь. Когда пришло время сбора стручков, по утрам землю окутывал мягкий туман. А когда их выложили сушиться на брезент, солнце жарило вовсю, и стручки получились ломкими и хрустящими – молотилки быстро с ними управились. Соседи с завистью наблюдали, как большие мешки наполняются круглыми черными семенами, а потом шли домой и пытались сосчитать, сколько выручит Питер Рэндалл с такого невероятного урожая. Кларк Девитт лишился изрядной части последователей: почти все фермеры решили в следующем году допытаться, что будет сажать Питер Рэндалл. Откуда, к примеру, он знал, что погода этим летом будет как на заказ для душистого горошка? У него точно дар, по-другому и быть не может.

Когда преуспевающий фермер из долины Салинас едет по делам или отдохнуть в Сан-Франциско, он снимает номер в гостинице «Рамона». Это неспроста: в фойе почти всегда можно встретить знакомых. Земляки садятся в мягкие кресла и ведут разговоры о жизни долины.

Как-то раз Эд Чаппел поехал в Сан-Франциско встречать двоюродную сестру жены, которая жила в Огайо и решила их навестить. Поезд должен был прийти только следующим утром. Эд спустился в фойе «Рамоны» и огляделся по сторонам, но никого из знакомых не увидел. Он хотел было заглянуть в журнал регистрации, потом решил, что уже поздно, и сел в кресло выкурить на сон грядущий сигару.

У входа поднялась какая-то суета. Администратор гостиницы помахал рукой, и на улицу стремглав вылетел коридорный. Эд уселся поудобнее и стал смотреть, что будет дальше. Коридорный помог какому-то человеку на улице выбраться из такси, а затем провел его ко входу в гостиницу. То был Питер Рэндалл. Глаза у него остекленели, рот безвольно распахнулся, а волосы сбились колтунами. Шляпы на нем не было. Эд вскочил на ноги и кинулся к соседу.

– Питер!

Тот беспомощно пререкался с коридорным.

– Да оставь ты меня, – едва выговаривал он, – я в норме. Если оставишь меня в покое, получишь две монеты.

– Питер! – снова окликнул его Эд.

Стеклянный взгляд медленно обратился к нему, и в следующий миг Питер рухнул в объятия соседа.

– Дружище! – воскликнул он. – Эд Чаппел, мой старый добрый друг! Что ты тут делаешь? Пойдем в мой номер, пропустим по стаканчику.

Эд поставил его на ноги.

– С удовольствием. На сон грядущий можно и выпить.

– На сон грядущий? Нет уж! Выпьем и пойдем смотреть какой-нибудь концерт или еще что получше придумаем.

Эд помог ему войти в лифт и довел до номера. Питер грузно плюхнулся на кровать и кое-как сел.

– В ванной стоит бутылка виски. Мне тоже плесни.

Эд принес бутылку и стаканы.

– Ты что тут делаешь, Питер? Отмечаешь урожай? Небось целое состояние заработал!

Питер внушительно постучал себя указательным пальцем по ладони.

– Ну да, денег я выручил немало. Только это ведь ничем не лучше азартных игр. Рулетка и есть, один в один.

– Да, но ты выиграл.

Питер задумчиво нахмурился.

– Я мог без штанов остаться, – сказал он. – Все это время, весь год я как на иголках сидел. Ничем не лучше рулетки.

– Согласен. А все-таки ты выиграл.

Тогда Питер сменил тему.

– Мне стало плохо, – сказал он. – Стравил прямо в такси, представляешь? Я из публичного дома на Ван-Несс-авеню приехал, – виновато пояснил он. – Ну не мог я в город не выбраться! Если б не выпустил пар, точно бы взорвался.

Эд с любопытством посмотрел на соседа. Его голова безвольно болталась на шее, борода слиплась.

– Питер, – начал Эд, – а помнишь, в ту ночь… ну, когда Эмма умерла… ты говорил, что хочешь изменить свою жизнь?

Покачивающаяся голова Питера медленно поднялась, и он уставился на Эда Чаппела пустым глупым взглядом.

– А она не умерла, – просипел он. – Неволит меня, как и раньше. Весь год жилы из меня тянула за горошек. – Он изумленно повел глазами. – И как ей это удается? Ума не приложу. – Тут Питер нахмурился и снова постучал себя пальцем по ладони. – Но учти, Эд Чаппел, сбрую я больше не надену. Никогда, запомни это! – Он снова повесил голову, но тут же вскинул. – Я пил! Я ходил по публичным домам! – Он доверительно подсел к Эду и хрипло зашептал: – Но это ничего, я все исправлю. Вот вернусь и… знаешь, что сделаю? Проведу в дом свет. Эмма всегда хотела, чтобы у нас был свет.

Питер завалился на бок и так уснул. Эд выпрямил ему ноги, раздел его и ушел к себе.

Бдительные

Топот, крики и волнение в городском парке постепенно утихли. Под вязами все еще стояла толпа людей, освещенная тусклым голубоватым светом далекого фонаря. Парковую лужайку начисто вытоптали. Утомленное молчание воцарилось среди людей; кое-кто не выдерживал и тайком уходил в темноту.

Майк понял, что все кончено. На него навалилась такая страшная усталость, словно он не спал несколько дней, но усталость эта была какая-то сонная, мягкая и приятная. Майк надвинул кепку на самые глаза и пошел прочь, однако напоследок еще раз оглянулся на сборище.

В центре толпы кто-то поджег свернутую в рулон газету и поднял над головой. Майк увидел, как пламя стало подниматься по ногам голого серого трупа, висящего на дереве. Ему показалось странным, что тела негров после смерти становятся такого синевато-серого цвета. Огонь осветил смотрящие вверх лица людей – молчаливых, неподвижных людей, которые не сводили глаз с повешенного.

Майк почувствовал легкое раздражение. Зачем они сжигают тело? Он повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним в полумраке.

– Нехорошо это, – сказал он.

Человек ушел прочь, не ответив.

Газетный факел погас, и весь парк словно бы погрузился в полную темноту, а потом кто-то сразу поджег вторую газету и поднес ее к ногам трупа. Майк подошел к другому зеваке:

– Нехорошо это. Он ведь и так умер, зачем его жечь?

Второй хмыкнул, но взгляда от горящей газеты не отвел.

– Славно мы все провернули, – сказал он. – Сэкономили округу кучу денег и без адвокатишек все уладили.

– Это вы верно заметили, адвокатишек нам не надо, – кивнул Майк. – Да только сжигать его – нехорошо.

Человек продолжал глазеть на пламя.

– Но и вреда никому не будет.

Майк окинул взглядом происходящее и почувствовал в груди какое-то странное онемение. Ему больше не хотелось смотреть. Странно. На его глазах творились удивительные дела, о которых потом можно будет рассказывать друзьям и детям, но усталость притупила его восприятие, размыла картинку. Разум подсказывал ему, что он стал свидетелем ужасного и важного события, однако глаза и сердце говорили иначе: ничего особенного тут нет. Полчаса назад, когда Майк вопил вместе с толпой и пытался пробиться к веревке, чтобы помочь поднять тело, его грудь так распирало от восторга, что он заплакал. Теперь все умерло и казалось ненастоящим; толпа состояла из оцепеневших манекенов. В свете пламени лица людей были пустые и деревянные, и Майк ощутил эту же оцепенелость, оторванность от жизни в самом себе. Наконец он отвернулся и вышел из парка.

Как только Майк вырвался из толпы, его охватило холодное одиночество. Он быстро шагал по улице, жалея, что у него нет спутника. Широкая улица была пуста и казалась такой же ненастоящей, как парк. Чуть впереди выстроились в два ряда новенькие автомобили, сверкающие металлическим блеском в свете фонарей. Темные витрины магазина отражали желтые полночные шары.

В груди Майка проснулась легкая боль. Он пощупал себя пальцами: ныли мышцы. Тут Майк вспомнил, что оказался в первом ряду, когда негодующая толпа из сорока человек выломала тюремную дверь. Он очутился как бы в голове тарана, но толком ничего не почувствовал, а теперь даже у боли был тупой привкус одиночества.

Двумя кварталами дальше над тротуаром горела неоновая вывеска: «ПИВО». Майк поспешил к ней в надежде увидеть живых людей, услышать разговоры, лишь бы не слышать больше этой мертвой тишины, и хорошо бы среди посетителей бара не было линчевателей.

Однако в баре оказался только один человек, сам бармен – невысокий мужчина среднего возраста с печальными усами и выражением лица старой мудрой мыши, неопрятной и напуганной.

Он быстро кивнул вошедшему:

– Вы как будто спите на ходу.

Майк смерил его удивленным взглядом:

– Если честно, я так себя и чувствую. Словно сплю на ходу.

– Пропустите рюмочку, если хотите.

Майк помедлил.

– Нет… пить хочется. Дайте лучше пива… Вы там были?

Коротышка-бармен кивнул:

– Подоспел к самому концу. Когда его повесили, я поспешил сюда: подумал, будет много желающих промочить горло. Но, кроме вас, пока никого. Видно, я ошибся.

– Может, еще подойдут, – сказал Майк. – В парке осталось много народу, но они уже поостыли. Некоторые пытаются поджечь труп газетами… Нехорошо это.

– Скверно, – сказал бармен и дернул тонкими мышиными усиками.

Майк бросил в пиво немного сельдерейной соли и сделал большой глоток.

– Эх, хорошо! Вымотался я – страх.

Бармен перегнулся к нему через стойку, глаза у него блестели.

– А вы все с самого начала видели?.. И в тюрьме были?

Майк снова отпил и стал смотреть, как пузырьки воздуха поднимаются от кристаллов соли на дне стеклянной кружки.

– Да, я все видел. Дверь выламывал в первом ряду, а потом веревку помогал тянуть. Иногда гражданам приходится вершить правосудие своими руками. Хитрые адвокатишки любую сволочь оправдают.

Мышиная голова согласно кивнула:

– Ваша правда, черт возьми! Адвокаты кого угодно от суда спасут. Негр-то и впрямь был виноват.

– О чем речь! Говорят, признался даже.

Бармен снова пригнулся к стойке.

– А как все началось, мистер? Я-то к самому концу подоспел, да и то всего минутку побыл: кинулся открывать бар на случай, если кому захочется пива.

Майк осушил кружку, подвинул ее бармену и попросил наполнить.

– Ну, всем сразу было ясно, куда дело идет. Я сидел в баре напротив тюрьмы. Весь день там проторчал, а ближе к вечеру вошел один малый и говорит: «Чего мы ждем?» И мы пошли к тюрьме, а с нами еще целая толпа, и еще. Мы все встали у дверей и давай орать. Вышел шериф, произнес речь, но мы его освистали, а какой-то малый с винтовкой пальнул по фонарям. Остальные тут же бросились ломать двери. Шериф не стал нам мешать: он ведь не дурак стрелять по честным людям ради какого-то негра.

– Да и выборы на носу, – вставил бармен.

– В общем, шериф стал вопить: «Только не перепутайте, ради бога, не перепутайте! Он в четвертой камере!» Жалкое было зрелище, если честно. Остальные заключенные до смерти перепугались. Я таких испуганных лиц никогда не видел.

Бармен взволнованно налил себе стаканчик виски и залпом выпил.

– Что ж, я их понимаю. Посадили тебя на месяц за хулиганство, а тут линчеватели пришли. Кто угодно испугается, что они не того сцапают.

– Вот и я говорю. Жалкое зрелище. Ну, подбежали мы к камере с негром, а он глаза закрыл и стоит неподвижно. Кто-то еще ударил, он упал, но сумел подняться, а потом уж на него всей гурьбой налетели, и он ударился головой о каменный пол. – Майк прислонился к стойке и стал стучать пальцем по лакированному дереву. – Точно судить не берусь, но, думаю, от этого удара он и помер. Я помогал его раздевать, а он даже не шелохнулся и в петле ни разу не дернулся. Да, сэр, он умер еще в камере, когда ударился головой об пол.

– Ну, умер да умер – это главное.

– Нет уж, все надо делать правильно. Он должен был получить сполна. – Майк залез в карман и достал клочок синей джинсовой ткани. – Это от его штанов.

Бармен присмотрелся к клочку и вдруг вскинул голову.

– Продайте за доллар!

– Эге, нет уж!

– Ладно, два доллара за половинку.

Майк подозрительно уставился на бармена:

– Да на что он вам?

– Ну-ка, давайте сюда кружку! Угощаю. Я пришпилю этот клочок к стенке, а снизу маленькую карточку – мол, что это да откуда. Посетителям такое нравится.

Майк достал карманный нож, раскромсал клочок джинсовой ткани надвое и взял у бармена два серебряных доллара.

– Я знаю одного малого, который такие карточки печатает. Он каждый день сюда заходит. Попрошу его сделать мне карточку и повешу на стенку. – Бармен насторожился. – Как думаете, шериф кого-нибудь арестует?

– Еще чего! Не будет он ввязываться в неприятности почем зря. В сегодняшней толпе было много избирателей. Как только они разойдутся, шериф снимет негра с дерева и сам все уберет.

Бармен посмотрел на дверь:

– Похоже, желающих пропустить кружечку так и не нашлось. Поздно уже.

– Да, пойду домой, пожалуй. Устал очень.

– Если вам на юг, я закрою бар и пройдусь с вами. Я живу на Южной Восьмой.

– Так это всего в двух кварталах от моего дома! Вы небось каждый день мимо него ходите, я на Южной Шестой живу. Странно, что мы раньше не виделись.

Бармен сполоснул кружку Майка, снял длинный фартук, надел шляпу и пальто, выключил красную неоновую вывеску и погасил свет в баре. Минуту-другую они с Майком постояли на тротуаре, глядя в сторону парка. Город молчал. Из парка не доносилось ни звука. В квартале от них, освещая фонариком витрины, прошел полицейский.

– Видите? – спросил Майк. – Как будто ничего и не случилось.

– Что ж, если ребятам захочется пива, пусть поищут другое заведение.

– Вот и я говорю, – кивнул Майк.

Они прошли по пустой улице и свернули на юг, покидая деловой район города.

– Меня зовут Уэлч, – сказал бармен. – Я сюда всего пару лет назад переехал.

На Майка вновь навалилось одиночество.

– Странно… – протянул он. – Я родился в этом городе, в том же самом доме, где сейчас живу. У меня есть жена, но детей нет. Мы оба местные. Все нас знают.

Они прошли еще несколько кварталов. Магазины остались позади, и теперь вдоль дороги стояли аккуратные домики с пышными зелеными садами и подстриженными лужайками. Высокие деревья отбрасывали на тротуар кружевные тени. Мимо прошли, обнюхивая друг друга, две собаки.

Уэлч тихо сказал:

– Интересно… какой он был человек… ну, негр этот?..

Майк ответил из глубин своего одиночества:

– Во всех газетах писали, что он негодяй и преступник. Я все прочитал, и везде писали одно и то же.

– Да я тоже читал, но все-таки интересно, какой он был на самом деле. У меня есть знакомые негры… очень славные люди.

Майк посмотрел на него и сердито выпалил:

– Так и у меня есть! Я часто работаю с неграми, и они ничем не хуже любого белого. Но они же не преступники!

От такого негодования Уэлч ненадолго замолк. А потом спросил:

– Так вы… не успели понять, какой он человек?

– Нет… Он просто стоял на месте, стиснув губы и закрыв глаза, а руки вытянул вдоль боков. Потом один из наших его ударил. Думаю, он был уже на том свете, когда его выносили.

Уэлч бочком подкрался поближе к Майку.

– Красивые тут садики. Небось дорого за ними ухаживать. – Он подошел еще ближе, так что случайно задел его плечом. – Я ведь никогда не участвовал в линчевании. А как себя чувствуешь… ну, потом?

Майк отшатнулся.

– Никак. – Он опустил голову и ускорил шаг. Коротышке-бармену пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним. Фонарей на улицах стало меньше, и Майк, почувствовав себя в безопасности, не выдержал и затараторил: – Когда все кончено, на тебя наваливается жуткая усталость. Того и гляди отключишься, но это приятное чувство. Как будто потрудился на славу, устал и хочешь спать. – Он замедлил шаг. – Смотри, вон свет горит на кухне. Это мой дом. Жена дожидается. – Он шагнул к своему небольшому домику.

Уэлч неуверенно остановился рядом.

– Приходите в бар, если захотите пропустить кружечку… или рюмку. Мы открыты до полуночи. Я друзей не обижаю. – И он поспешил прочь, словно дряхлая мышь.

– Спокойной ночи! – крикнул ему вслед Майк.

Он обошел дом сбоку и вошел через черный ход. Его худая вздорная жена сидела у открытой газовой печки и грелась. Завидев Майка на пороге, она бросила на него укоризненный взгляд, а потом изумленно распахнула глаза и хрипло закричала:

– Да ты никак с женщиной был! Кто она?!

Майк рассмеялся.

– Тоже мне, всезнайка нашлась! С каких это пор ты такая умная? И с чего ты вообще взяла, что я был с женщиной?

– Думаешь, я по твоему лицу не вижу?! – яростно выпалила она.

– Что ж, – сказал Майк, – раз ты такая догадливая, ничего я тебе не расскажу. Утром все прочитаешь в газете.

В ее негодующий взгляд закралось сомнение.

– Негра линчевали? – спросила она. – Весь город только об этом и судачит.

– Сама узнавай, раз такая умная. Я тебе ничего не скажу.

Он вышел из кухни и отправился в ванную. На стене висело маленькое зеркало. Майк снял кепку и посмотрел на свое лицо. «Бог мой, а ведь она права! – подумал он. – Именно так я себя и чувствую».

Джонни-Медведь

Деревня Лома стоит на вершине невысокого круглого холма, который вздымается подобно острову над долиной Салинас в центральной Калифорнии. К северу и востоку от деревни тянутся черные камышовые болота, но на юге топь осушили, и на этом сказочно плодородном черноземе стали выращивать огромную цветную капусту и салат.

Во владельцах северных топей тут же проснулась зависть. Они объединились и открыли собственное предприятие по освоению болота. Я работаю на компанию, которую они подрядили для прокладки дренажной траншеи. Мы привезли плавучую землечерпалку, собрали ее и начали проедать в болотной жиже канал, который сразу заполнялся водой.

Какое-то время я жил в плавучем спальном бараке для рабочих, но вскоре москиты, роящиеся над землечерпалкой, и тяжелый смрадный дух, который каждый вечер поднимался над болотом, погнали меня в Лому – я снял небольшую, до ужаса мрачную меблированную комнату в пансионате миссис Рац. Можно было подыскать что-то получше, но миссис Рац я мог со спокойным сердцем доверить свою почту, а в холодной пустой комнате я только спал: кормили меня на работе.

В Ломе живет не больше двухсот человек. На самой вершине холма стоит методистская церковь: ее шпиль видно за многие мили. Две бакалейные лавки, одна скобяная, древнее здание масонской ложи и бар «Буффало» – других общественных мест в деревне нет. На склонах холма расположились деревянные домики жителей, а на плодородных южных землях стоят имения землевладельцев: их небольшие дворики со всех сторон защищены от могучих ветров высокими подстриженными кипарисами.

Вечерами в Ломе было совершенно нечем заняться, разве что сходить в салун – старинное дощатое здание со створчатыми дверями и широким деревянным навесом. Ни «сухой закон», ни его отмена никак не сказались на работе этого заведения, его посетителях или качестве виски. Каждый житель Ломы мужского пола старше пятнадцати лет хотя бы раз за вечер заходил в салун, выпивал, перекидывался словечком со знакомыми и шел домой.

Толстяк Карл – хозяин салуна и по совместительству бармен – встречал каждого посетителя хмурым флегматичным взглядом, который тем не менее вызывал исключительно теплые чувства. Выражение лица у него было кислое, тон – откровенно враждебный, и все-таки… Не знаю, как ему это удавалось. Знаю только, что кислая мина Толстяка Карла и его нетерпеливое: «Ну, чего налить?» – грели мне душу. Он всегда задавал этот вопрос, хотя подавал только виски – причем виски одного сорта. Несколько раз я видел, как он мрачно отказывал приезжим, просившим выжать в стакан каплю лимонного сока. Толстяку Карлу было не до баловства. Он ходил по бару, подпоясанный большим полотенцем, и полировал мытые стаканы. Дощатый пол салуна был посыпан опилками, барную стойку заменял старый магазинный прилавок, а стулья были твердые и неудобные. Единственным украшением салуна служили рекламные плакаты, карточки и объявления, пришпиленные к стене кандидатами в окружной совет, торговцами и аукционистами. Многие висели здесь с незапамятных времен: например, карточка шерифа Риттала все еще призывала к его переизбранию, хотя сам шериф уже семь лет как преставился.

Бар «Буффало» был гнусным заведением даже на мой вкус, но когда ты шагаешь вечером домой по дощатым тротуарам, длинные грязные флаги вонючего тумана хлещут тебя по лицу и ты распахиваешь створчатые двери салуна, видишь пьющих там людей, а навстречу тебе выходит Толстяк Карл, впечатление заметно меняется. Тебя манит туда снова и снова.

В каком-нибудь углу непременно резались в самый безобидный покер. Тимоти Рац, муж моей хозяйки, играл в солитер и без конца жульничал, потому что позволял себе выпить только в том случае, если пасьянс сойдется. На моей памяти он раскладывал его по пять раз кряду. Выиграв, Тимоти аккуратно собирал колоду, вставал и вальяжно направлялся к стойке. Толстяк Карл, уже почти наполнив стакан виски, неизменно спрашивал:

– Ну, чего налить?

– Виски, – серьезно отвечал Тимоти.

В длинном зале салуна собирались фермеры и жители деревни: одни сидели на жестких неудобных стульях, другие вставали за стойку. Изо дня в день стены оглашало тихое монотонное бормотание, и только во время выборов или важных боксерских матчей кто-нибудь позволял себе громко высказать мнение.

Я покидал бар с большой неохотой: выходил, прислушивался к гулу дизельного двигателя на болоте и лязгу землечерпалки, а потом шел в свою мрачную комнатушку у миссис Рац.

Вскоре после приезда в Лому мне чудом удалось познакомиться с местной красавицей, наполовину мексиканкой Мэй Ромеро. Иногда я прогуливался с ней по южному склону холма, пока вонючий туман не загонял нас обратно в город. Проводив Мэй до дома, я ненадолго заглядывал в «Буффало».

Как-то раз я сидел в баре и болтал с Алексом Хартнеллом, владельцем небольшой фермы к югу от деревни. Мы обсуждали ловлю черного окуня, как вдруг створчатые двери салуна распахнулись и затворились вновь, а посетители замолчали. Алекс пихнул меня в бок и прошептал:

– Это Джонни-Медведь.

Я оглянулся.

Прозвище описывает его куда красноречивее, чем я. Он был похож на огромного, глупого, улыбчивого медведя. Черная лохматая голова покачивалась туда-сюда на вытянутой вперед шее, длинные руки безвольно висели, – складывалось впечатление, что ходит он вообще-то на четвереньках, а на ноги встал, просто чтобы потешить публику. Ноги у него были короткие и кривые, с диковинными квадратными ступнями – не увечными и не изуродованными, но совершенно квадратными, одинаковыми в ширину и длину. Джонни был одет в джинсовый костюм, но ходил босиком. Он стоял в дверях, подергивая руками, как слабоумный. На его лице царила широченная глупая улыбка. И тут он шагнул вперед: бесшумно и легко, словно ночной зверь на охоте. Он двигался не как человек, а как животное. У бара Джонни остановился, обвел блестящими глазами всех посетителей и спросил:

– Виски?

Жители Ломы не любят угощать. Один может купить другому выпить, но только если уверен, что ему сразу ответят тем же. Поэтому я очень удивился, когда один из посетителей молча положил на прилавок монету. Толстяк Карл плеснул в стакан виски, чудище его взяло и мигом проглотило.

– Что за черт… – вырвалось у меня, но Алекс тут же шикнул и пихнул меня в бок.

Тут началось удивительное представление: Джонни-Медведь вернулся к двери и стал крадучись идти обратно. Посреди комнаты он лег на живот, и из его горла зазвучал очень знакомый голос:

– Но вы слишком красивы для этой грязной деревушки.

Голос изменился, стал мягче и приобрел едва заметный акцент:

– Скажете тоже!

Я чуть не упал в обморок, ей-богу. Кровь ударила мне в голову, я покраснел как рак. Из горла Джонни-Медведя шел мой голос – те же слова, та же интонация. А потом голос Мэй Ромеро – точь-в-точь. Если бы я не видел этого скорчившегося на полу человека, я бы окликнул ее. Между тем беседа продолжалась. Как же глупо звучат шаблонные комплименты, когда слышишь их из чужих уст! Джонни-Медведь не умолкал – вернее сказать, не умолкал я. Он говорил и издавал все сопутствующие звуки. Посетители бара начали отворачиваться от Джонни и, ухмыляясь, коситься на меня. Я ничего не мог поделать. Попытайся я заткнуть ему рот – начнется драка. Джонни-Медведь поведал всем о том, что случилось между мной и Мэй Ромеро – до самого конца. Я мысленно порадовался, что у Мэй нет братьев. Но какие же нелепые, неискренние, глупые слова срывались с губ Джонни! Наконец он встал, по-прежнему улыбаясь, и вновь обратился к публике с просьбой:

– Виски?

Посетители бара решили сжалиться надо мной. Они отвернулись и непринужденно заговорили о своем. Джонни-Медведь отошел в дальний угол комнаты, забрался под круглый карточный столик, свернулся калачиком, будто собака, и уснул.

Алекс Хартнелл сочувственно посмотрел на меня:

– Ты, что ли, первый раз его видишь?

– Да. Черт, кто он такой?

Алекс не ответил на мой вопрос, но заметил:

– Если ты волнуешься за репутацию Мэй, не волнуйся. Джонни-Медведь следит за ней не впервые.

– Но как он умудрился нас подслушать? Я его не видел.

– Никто не видит и не слышит Джонни-Медведя, когда он выходит на охоту. Он движется так, словно не движется вовсе. Знаешь, что делают наши молодые парни, когда идут гулять с девушками? Берут с собой собаку. Собаки боятся Джонни и чуют его за милю.

– Господи! Эти голоса…

Алекс кивнул:

– Знаю. Мы однажды даже написали письмо в университет. Приехал молодой ученый, осмотрел Джонни и рассказал нам про Слепого Тома. Слышал о таком?

– Слепой Том… Это чернокожий пианист-то? Да, слышал.

– Ну так вот, Слепой Том тоже был слабоумным. Он и говорить-то толком не умел, зато на пианино мог в два счета сыграть любую музыку, даже самую сложную. Для него играли виртуозы: он повторял не только ноты, но и манеру игры. Они нарочно делали ошибки, чтобы его подловить, и он повторял ошибки. Слепой Том как будто фотографировал их игру – в мельчайших подробностях. Так вот, тот ученый сказал, что наш Джонни-Медведь такой же, только фотографирует не музыку, а слова и голоса. Он прочел Джонни длинный текст на греческом – и тот повторил его в точности до звука. Он не понимает, что говорит, просто попугайничает. Врать у него ума не хватает – поэтому все, что мы от него слышим, происходило на самом деле.

– Но зачем он это делает? Почему ему так интересно подслушивать людей, если он все равно ничего не понимает?

Алекс скрутил папиросу и закурил.

– Не понимает, а виски любит. Он сообразил, что когда постоит под окнами да послушает, а потом придет сюда и все повторит, кто-нибудь обязательно нальет ему виски. Иногда он подслушивает трепотню миссис Рац в магазине или ссоры Джерри Ноланда с матерью, но за это его никто не угощает.

– Странно, что его до сих пор не пристрелили. Ходит под окнами, подглядывает…

Алекс стряхнул пепел.

– Многие пытались, но Джонни-Медведя невозможно ни увидеть, ни услышать, а уж тем более поймать. Все жители деревни держат окна закрытыми, и все равно говорить приходится шепотом – если, конечно, не хочешь, чтобы Джонни потом все выложил в баре. Тебе еще повезло, что было темно. Если б он вас увидел, то принялся бы повторять и ваши действия. Какие он корчит гримасы, изображая лицо молоденькой девушки… Брр, жуткое зрелище!

Я посмотрел на спящее под столом чудище. Джонни-Медведь лежал лицом к стенке. Свет падал на его лохматую черную голову. Вдруг на нее села муха и – клянусь! – вся голова дрогнула, как у лошади или коровы, когда на них садится овод. Муха улетела. Я тоже вздрогнул – всем телом.

Разговоры вернулись в прежнее монотонное русло. Толстяк Карл последние десять минут натирал полотенцем один стакан. Несколько человек рядом с нами обсуждали собачьи и петушиные бои, а потом переключились на корриду.

Тут Алекс сказал:

– Давай еще выпьем.

Мы подошли к прилавку. Толстяк Карл выставил два пустых стакана.

– Ну, чего налить?

Мы промолчали. Карл плеснул нам коричневого виски, мрачно посмотрел на меня и вдруг подмигнул толстым, мясистым веком. Не знаю почему, но мне это польстило. Карл кивнул на карточный столик:

– Как он вас, а?

Я подмигнул в ответ и попытался ответить таким же шутливым тоном:

– В другой раз возьму с собой собаку.

Мы выпили виски и вернулись за столик. Тимоти Рац разложил пасьянс и вальяжной походкой направился к бару.

Я снова посмотрел на стол, под которым развалился Джонни. Теперь он лежал на животе, а его глупое улыбающееся лицо было обращено в зал. Лохматая голова дернулась, он осмотрелся по сторонам, точно медведь, решивший вылезти из берлоги, выполз из-под стола и встал. Во всех его движениях было что-то сверхъестественное: несмотря на физические недостатки и уродство, двигался он легко и непринужденно.

Улыбаясь всем вокруг, Джонни-Медведь подкрался к бару и повторил свою настойчивую просьбу:

– Виски? Виски?

Это было похоже на птичий клич. Не знаю, какой именно птицы, но я точно где-то это слышал: две ноты, пониже и повыше, звучащие снова и снова.

– Виски? Виски?

Разговоры опять стихли, но монету никто не положил. Джонни жалобно улыбнулся:

– Виски?

Тогда он попытался подмаслить публику. Из его горла вырвался яростный женский голос:

– Я же говорю, там были сплошные кости! Двадцать центов за фунт – и половина костей!

Затем прозвучал мужской голос:

– Да, мэм… Я не знал, простите. Отрежу вам колбасы.

Джонни огляделся:

– Виски?

По-прежнему никто не желал его угощать. Джонни вышел на середину зала и припал к полу.

– Что он делает? – прошептал я.

– Ш-ш. Смотрит в окно, – ответил Алекс. – Слушай!

Раздался женский голос – холодный и уверенный, чеканящий слова:

– Ничего не понимаю. Человек ты или животное? Я бы ни за что не поверила, если б не увидела своими глазами.

Ей ответил другой женский голос, тихий и хриплый, полный горя:

– Может, и животное! Ничего не могу с собой поделать. Ничего!

– А придется, – оборвал ее первый голос. – Ох, лучше б ты умерла!

С толстых улыбающихся губ Джонни-Медведя стали срываться приглушенные рыдания. Я посмотрел на Алекса. Он сидел прямо, не шевелясь, и смотрел на Джонни не моргая. Я хотел было что-то спросить, но он жестом велел мне помалкивать. Я осмотрелся. Все посетители напряженно слушали. Рыдания замолкли.

– Разве тебе никогда этого не хотелось, Эмалин?

Услышав имя, Алекс охнул. Холодный голос отчеканил:

– Разумеется, нет.

– Даже по ночам? Вообще… никогда?

– Если бы и захотелось, – ответил холодный голос, – я бы сразу убила в себе это желание. А теперь прекрати ныть, Эми, я не собираюсь слушать твои причитания. Если не можешь совладать с собой, я попрошу выписать тебе успокоительное. Ступай и помолись.

Джонни-Медведь улыбнулся:

– Виски?

Не сговариваясь, к стойке подошли два человека, и каждый положил по монете. Толстяк Карл налил два стакана, Джонни выпил их по очереди, и Карл налил еще. Все поняли, что спектакль Джонни задел его за живое: в баре «Буффало» за счет заведения никому не наливали. Джонни-Медведь улыбнулся присутствующим и той же крадущейся поступью вышел на улицу. Двери медленно, беззвучно затворились.

После его ухода никто не заговорил. Все как будто с трудом переваривали услышанное, а потом стали по очереди уходить: затворяющиеся двери заносили в бар маленькие облачка пахучего тумана. Алекс тоже встал и направился к выходу, я пошел за ним.

Ночь пропиталась вонючим туманом. Он будто бы льнул к зданиям и свободными руками хватал воздух. Я ускорил шаг и нагнал Алекса.

– Что стряслось? – спросил я. – Почему все ушли?

Он молчал, и мне стало казаться, что он никогда не ответит. Но Алекс вдруг остановился и посмотрел на меня.

– Вот черт! Понимаешь, в каждом городе есть свои аристократы, эдакая… ну, семья без страха и упрека. Эмалин и Эми Хокинс – наши аристократы, славные пожилые тетушки, очень добрые люди. Их отец был конгрессменом. Напрасно Джонни-Медведь их подслушивал. Ох, да они ведь его кормят! А те люди зря угостили его виски. Теперь он от дома сестер Хокинс ни на шаг… Теперь он знает, что ему всегда за это нальют.

– Они твои родственницы? – спросил я.

– Нет, но… они не такие, как все. Мы соседи. Они сдают землю в аренду каким-то китайцам… Понимаешь, это трудно объяснить. Сестры Хокинс – вроде символа. Они олицетворяют собой все самое лучшее в людях. Их мы приводим в пример своим детям…

– Ну и что ж, – возразил я, – разве Джонни выдал какую-то страшную тайну?

– Не знаю. Я не понимаю, что все это значит. И в то же время понимаю… Ох! Ладно, ступай домой. Я сегодня без машины, пойду пешком. – Он развернулся и поспешил скрыться в медленно клубящемся тумане.

Я зашагал к пансиону миссис Рац. С болота доносилось бормотание дизельного двигателя и лязг огромной стальной пасти, проедающей траншею в болотной жиже. То был вечер субботы. В воскресенье утром землечерпалку должны были остановить и дать ей отдых до полуночи. По звуку я понял, что работает она исправно. Поднявшись по узкой лестнице в свою комнату, я, не гася свет, лег в постель и уставился на обои с блеклым цветочным узором. Мне вспомнились женские голоса, которыми говорил Джонни-Медведь. Ведь это были настоящие, живые голоса, а не пародия… Я представил себе их обладательниц: сухую чопорную Эмалин и заплаканное, искаженное горем лицо Эми. Что же причинило ей столько боли? Только ли одиночество незамужней женщины средних лет? Это казалось мне маловероятным, уж слишком много страха было в ее голосе. Я уснул с включенным светом, и мне пришлось встать среди ночи, чтобы его выключить.

Около восьми утра я пошел к землечерпалке. Рабочие наматывали на барабаны новый кабель и скручивали старый, износившийся. Я последил за их работой и примерно в одиннадцать вернулся в Лому. Перед пансионом миссис Рац стоял легковой «форд» Алекса Хартнелла. Он крикнул:

– Я как раз собирался заехать за тобой на болото! Утром забил пару куриц и решил, что ты поможешь мне с ними расправиться.

Я с радостью согласился. Повар у нас был хороший – толстый и бледный, как тесто, – но в последнее время он почему-то нравился мне все меньше. Он курил кубинские сигареты, вставляя их в бамбуковый мундштук. Я терпеть не мог, как по утрам у него дрожали и подергивались пальцы. Руки у повара были чистые, тут надо отдать ему должное, но всегда обсыпаны мукой, точно руки мельника или тельце у моли. Раньше я никогда не понимал, почему ночных мотыльков у нас называют мельниками, а теперь вот понял.

Словом, я сел в машину Алекса, и мы поехали вниз, на плодородные юго-западные земли. Солнце ярко светило на чернозем. Когда я был маленьким, один соседский мальчишка-католик сказал мне, что по воскресеньям всегда бывает солнце – хоть на минутку да выглянет, – потому что это Божий день. С тех пор меня так и подмывает проверить его теорию.

Алекс прокричал:

– Помнишь про сестер Хокинс?

– Конечно, как не помнить.

Он показал пальцем вперед:

– Вон их дом!

Самого дома было практически не видно за высокой изгородью из кипарисов. Наверняка внутри притаился и небольшой садик, но из-за верхушек деревьев выглядывали только крыша особняка и верхняя часть окон. Стены были бежевые, а отделка темно-коричневая – так в Калифорнии обычно красят железнодорожные вокзалы и школы. Пройти сквозь кипарисовую изгородь можно было через две калитки, спереди и сбоку от дома, а за ним, позади изгороди, стоял амбар. Ровно подстриженные кипарисы образовывали настоящую стену, невероятно толстую и прочную.

– Они защищают от ветра! – прокричал Алекс сквозь рев мотора.

– Но не от Джонни-Медведя.

Тень пробежала по его лицу. Он махнул рукой на белое квадратное здание посреди поля:

– Там живут китайцы-издольщики. Настоящие работяги, мне б таких!

В эту секунду из-за угла дома на дорогу вышла лошадь, запряженная в легкую двухместную коляску. Серая кляча была уже старая, но ухоженная, да и чистая коляска блестела на солнышке. На шорах красовались большие серебряные буквы «Х». Вот только мартингал – повод, идущий от узды к подпруге, – показался мне чересчур коротким для такой старой клячи.

Алекс крикнул:

– А вот и они! В церковь едут!

Мы сняли шляпы и почтительно кивнули проезжавшим мимо женщинам, а те чопорно кивнули в ответ. Я успел хорошенько их рассмотреть. Сказать, что я был потрясен – ничего не сказать. Они выглядели почти точь-в-точь так, как я их представил. Дар Джонни-Медведя оказался куда сложнее: он мог не только говорить голосами других людей, но и рисовать в воображении слушателя их облик. Я сразу понял, кто из двух женщин Эмалин, а кто Эми. Ясные уверенные глаза, острый волевой подбородок, безупречные, словно алмазом вырезанные губы, сухое и прямое тело – то была, несомненно, Эмалин. Сестра одновременно и походила на нее, и нет: ее черты были мягкими, глаза теплыми, губы полными, а грудь пышной. Если рот Эмалин был тонкой ниточкой от природы, то Эми нарочно поджимала губы. Эмалин выглядела на пятьдесят или пятьдесят пять, Эми – лет на десять младше. За все свое пребывание в Ломе я видел их всего раз, больше такой возможности не представилось. Странно, но меня до сих пор не покидает ощущение, что этих двух женщин я знаю лучше всего на свете.

– Теперь понимаешь, что я имел в виду под аристократами? – крикнул Алекс.

Я кивнул. Это сразу бросалось в глаза. Любое общество чувствует себя… спокойно, когда рядом такие женщины. А в Ломе – с ее туманами и огромным, страшным как смертный грех болотом – сестры Хокинс и вовсе были необходимы. Неизвестно, до чего могли дойти местные жители, если бы не окружавшие сестер спокойствие и присутствие духа.

Ужин вышел на славу. Сестра Алекса поджарила курицу в сливочном масле и вообще приготовила все как нельзя лучше, так что я проникся еще большим недоверием и неприязнью к нашему повару. Мы сидели за обеденным столом и пили отменное бренди.

– Не понимаю, зачем ты ходишь в «Буффало», – сказал я. – Виски там хуже некуда…

– Знаю, – кивнул Алекс. – Но «Буффало» – это душа Ломы. Наша газета, театр и клуб.

Он был совершенно прав. Настолько прав, что нам обоим стало ясно: когда Алекс заведет машину и повезет меня домой, мы непременно заскочим на часок в «Буффало».

Мы уже почти доехали до деревни, когда вдалеке показались тусклые фары другого автомобиля. Алекс встал поперек дороги и заглушил мотор.

– Это доктор Холмс, – пояснил он.

Встречной машине пришлось остановиться, потому что нас было не объехать.

– Здравствуйте, док! – крикнул Алекс. – Когда найдется минутка, не заедете ли к моей сестрице? У нее какая-то шишка на шее вскочила.

Доктор Холмс ответил:

– Ладно, Алекс! Я заеду и осмотрю ее. А сейчас пропусти, будь добр, я тороплюсь!

Алекс на этом не успокоился:

– А кто заболел, док?

– Да у мисс Эми припадок случился! Мисс Эмалин просила приехать как можно скорее. Освободи дорогу, пожалуйста.

Алекс отъехал и пропустил доктора вперед. Мы поехали дальше. Я уже хотел заметить, какой ясный нынче вечер, но посмотрел вперед и увидел клубы тумана, наползающие на холм с болота подобно стаду улиток. «Форд», вздрогнув, затормозил у дверей бара. Мы вошли внутрь.

Толстяк Карл встал нам навстречу, натирая полотенцем стакан, и потянулся за бутылкой.

– Ну, чего налить?

– Виски.

На мгновение мне показалась, что его губы растянулись в легкой улыбке. Народу в баре собралось много: пришли все мои работники, кроме повара. Он, верно, сидел у себя в каморке и курил через мундштук кубинские сигареты. Пить он не пил, и уже одно это вызывало подозрения. Два рабочих, инженер и три машиниста сидели за столиком и громко спорили о прокладке траншеи. Недаром говорится в старинной поговорке лесорубов: «В лесу одни бабы на уме, а в борделе – лес».

«Буффало» – самый спокойный из баров, какие мне доводилось видеть в жизни. Здесь никогда не дрались, особо не пели и не жульничали. Мрачный зловещий взгляд Толстяка Карла каким-то чудом превращал распитие алкогольных напитков в спокойное и благообразное занятие. За одним из круглых столиков раскладывал пасьянс Тимоти Рац. Мы с Алексом выпили по одной и, поскольку свободных стульев не было, остались за стойкой – болтать о спорте, торговле и приключениях, настоящих и выдуманных. Словом, самый обыкновенный разговор двух приятелей в баре. Время от времени мы покупали себе выпить и просидели так, наверное, часа два. Алекс уже сказал, что собирается домой, да и мне хотелось отдохнуть. Работники землечерпалки тоже ушли: в полночь у них начиналась новая смена.

И тут двери бара медленно отворились: через порог, покачивая длинными руками и кивая огромной лохматой головой, шагнул Джонни-Медведь. Его квадратные ноги ступали бесшумно, точно кошачьи лапы.

– Виски? – прощебетал он.

Никто не откликнулся. Тогда Джонни стал предлагать товар: лег на живот, как делал это в прошлый раз, и принялся издавать мелодичные гнусавые звуки. Я сразу догадался, что это китайский язык. Потом те же слова повторил кто-то другой, только медленнее и не так гнусаво. Джонни-Медведь поднял голову:

– Виски?

Он легко встал на ноги. Я был заинтригован, мне хотелось увидеть представление. Я положил на стойку монету. Джонни одним махом выпил свое виски, и уже в следующую секунду я пожалел о том, что натворил. Джонни вышел на середину комнаты и принял свою фирменную позу «у окна». Я боялся смотреть на Алекса.

Раздался холодный голос Эмалин:

– Она здесь, доктор.

Я зажмурился, чтобы не видеть Джонни-Медведя, и он тут же пропал: перед моими глазами стоял образ Эмалин Хокинс.

Мне уже приходилось слышать голос врача, когда мы повстречались на дороге, и именно этот голос сейчас произнес:

– Говорите… она потеряла сознание?

– Да, доктор.

Ненадолго воцарилась тишина, а потом врач очень тихо сказал:

– Почему она это сделала, Эмалин?

– Сделала что? – В холодном голосе послышалась угроза.

– Я ваш врач, Эмалин. Я лечил вашего отца. Вы должны рассказать мне все, как было. Думаете, я никогда не видел похожих следов на шее? Долго она провисела в петле?

На сей раз тишина висела долго, а потом из голоса Эмалин исчезли все холодные нотки. Она говорила тихо, почти шептала:

– Две или три минуты. Она ведь поправится, доктор?

– О да, со временем оклемается. Травма не очень серьезная. Но зачем она это сделала?

Ответивший ему голос был в сто раз холоднее прежнего:

– Понятия не имею, сэр.

– Вы имеете в виду, это не мое дело?

– Я говорю как есть, сэр.

Врач дал несколько рекомендаций по лечению и уходу за больной, посоветовал поить ее молоком с капелькой виски.

– Но прежде всего: будьте с ней поласковее. Это самое главное.

Голос Эмалин чуть дрогнул:

– Вы… вы ведь никому не расскажете?

– Я ваш врач, – прозвучал тихий ответ. – Разумеется, я никому не расскажу. И сегодня же вышлю вам снотворное.

– Виски?

Я открыл глаза. Передо мной стоял безобразный Джонни-Медведь и широко улыбался присутствующим.

Все пристыженно молчали. Толстяк Карл уперся взглядом в пол. Я с виноватым лицом повернулся к Алексу: ведь это действительно была моя вина.

– Я не думал, что он такое выкинет… Прости.

Я вышел на улицу и вернулся в свою мрачную комнатушку у миссис Рац. Там я открыл окно и посмотрел на клубящийся, пульсирующий туман. С далекого болота донеслись звуки заводящегося дизельного двигателя, а потом и лязганье огромного ковша, принявшегося за работу.

На следующее утро на нас свалилась целая куча забот и хлопот, как нередко бывает при строительных работах. Новый трос отчего-то порвался, ковш упал на понтон, и тот вместе со всей нашей работой ушел на восемь футов под воду. Мы врыли в болото анкерную сваю и стали вытягивать понтон из воды, но трос лопнул опять и начисто отхватил ноги одному из рабочих. Мы перевязали обрубки и отвезли рабочего в Салинас. А потом посыпалось: от занесенных тросом микробов у рабочего развилось заражение крови, а повар наконец оправдал мои опасения и попытался продать нашему инженеру баночку марихуаны. Словом, о покое можно было только мечтать. Прошло две недели, прежде чем мы установили новый понтон, наняли нового рабочего и сменили повара.

Мое знакомство с общественной жизнью Ломы на время прекратилось, но когда землечерпалка заработала и дизельный двигатель вновь уютно забормотал на болоте, я решил навестить Алекса Хартнелла. Проходя мимо дома сестер Хокинс, я заглянул внутрь сквозь калитку в кипарисовой изгороди. Дом, казалось, окружала кромешная тьма – ее усиливал тусклый свет в одном из окошек. В ту ночь дул легкий ветер, кативший по деревне клубы тумана, похожего на перекати-поле. Я то шел по чистой дороге, то вдруг исчезал в серой мгле, а вдалеке метались по полям огромные серебряные шары тумана. Мне почудилось, что во дворе сестер Хокинс кто-то стонет, а когда я вышел из тумана, в поле поспешно юркнул темный силуэт. По характерному шарканью я понял, что это китаец-рабочий в сандалиях. Китайцы едят чего-то такое, что можно поймать только ночью.

Алекс открыл дверь почти сразу. Вроде бы он был рад меня видеть, да и сестры дома не оказалось. Я сел поближе к печке, и он принес бутылку того отменного бренди.

– Слышал, у тебя большие неприятности, – сказал Алекс.

Я вкратце рассказал о последних событиях:

– Где-то даже исследования проводили: беда и впрямь не приходит одна. Они случаются по три, пять или семь зараз.

Алекс кивнул:

– Иногда мне тоже так кажется.

– Как поживают сестры Хокинс? – спросил я. – Мне сейчас померещилось, что возле их дома кто-то плакал.

Алекс, казалось, не хотел говорить об этом – и одновременно очень хотел.

– Я к ним заходил неделю назад. Мисс Эми плохо себя чувствовала, и я ее не видел. Только с мисс Эмалин поговорил… – Тут Алекс не выдержал и затараторил: – Слушай, что-то там неладное творится, какая-то чертовщина…

– Ты прямо как родственник о них печешься, – заметил я.

– Ну, их отец очень дружил с моим, а сестер мы с детства называли тетушкой Эми и тетушкой Эмалин. Они не способны на дурной поступок… Нам всем придется нелегко, если сестры Хокинс окажутся вовсе не сестрами Хокинс.

– Коллективное сознание? – спросил я.

– Их дом – символ безопасности! – воскликнул Алекс. – Ребенка там угостят пряником, а девушка всегда может получить добрый совет и поддержку. Да, они высокомерны, но они верят в добро! И живут так… словно честность – и впрямь лучшая политика, а добродетель – сама себе награда. Нам без них никак.

– Понимаю.

– Но мисс Эмалин сейчас борется с чем-то страшным, и… вряд ли она победит.

– В каком смысле?

– Да я и сам не знаю… Но мне очень хочется пристрелить Джонни-Медведя и бросить труп в болото. Ей-богу, я всерьез об этом думал.

– Да он же ни в чем не виноват! – возразил я. – Он же вроде автомата с музыкой, только монетой служит стакан виски.

Мы сменили тему, а через пару часов я отправился домой. Мне показалось, что туман так и льнет к кипарисовой изгороди вокруг дома Хокинсов, а серебряные шары медленно вплывают в калитки один за другим. Я улыбнулся: как же легко меняется человеческое восприятие, как запросто подстраивается под наши мысли… Свет в доме больше не горел.

Моя работа наконец вошла в нормальное русло. Большой ковш уверенно проедал в болоте траншею, да и все работники почувствовали перемены к лучшему. Новый повар так искусно им льстил, что они готовы были есть жареный цемент. Все-таки личность повара куда сильнее сказывается на душевном спокойствии рабочих, чем его кулинарные таланты.

Через пару дней после моего визита к Алексу я отправился в бар «Буффало»: прошел по дощатому настилу, волоча за собой клочья тумана, и шагнул внутрь. Толстяк Карл тут же поднялся мне навстречу и принялся натирать стакан, а я крикнул «Виски!», не дав ему задать коронный вопрос. Я взял стакан и сел на привычный неудобный стул. Алекса в баре не было. Тимоти Рац играл в солитер, и ему постоянно улыбалась удача. Он разложил пасьянс четыре раза подряд и после каждого непременно выпивал. Тем временем в баре собиралось все больше народу. И что бы мы все делали без «Буффало»?

Примерно в десять часов пришла страшная весть. Думая о таких вещах потом, никогда не удается припомнить, как именно все выяснилось. Кто-то входит, поднимается шепот, а в следующий миг все уже знают о случившемся в самых мелких подробностях. Мисс Эми покончила с собой. Кто принес эту новость? Не помню. Она повесилась. Обсуждали это не очень охотно, люди пытались свыкнуться со страшным известием. Оно не укладывалось в их картину мира. Посетители бара сбились в кучки и тихо беседовали.

Створчатые двери медленно растворились, и внутрь прокрался Джонни-Медведь: большая лохматая голова покачивалась, на лице царила та же глупая улыбка. Квадратные ноги бесшумно скользили по полу. Он огляделся по сторонам и прощебетал:

– Виски?

На сей раз правду захотелось узнать всем. Людям было стыдно за себя, но они всей душой желали знать, что случилось. Толстяк Карл налил Джонни виски. Тимоти Рац отложил карты и встал. Джонни-Медведь осушил стакан. Я закрыл глаза.

Врач резко и грубо спросил:

– Где она, Эмалин?

Ему ответил другой голос, и я слышал такое впервые: за бесчисленными слоями ледяного спокойствия и самообладания крылось страшное, безысходное горе. Эмалин говорила монотонным, нарочито равнодушным тоном, но в нем все равно звучало отчаяние:

– Здесь, доктор.

– Хм-м… – Долгое молчание. – Она висит уже давно.

– Я не знаю сколько, сэр.

– Почему она это сделала, Эмалин?

Опять монотонный голос:

– Не знаю… сэр.

Опять молчание, еще дольше прежнего.

– Хм-м, Эмалин, а вы знали, что она ждет ребенка?

Холодный голос дрогнул, раздался вздох и очень тихое:

– Да, доктор.

– Вы поэтому так долго не могли ее найти?.. Ах, Эмалин, простите, я не это имел в виду, бедняжка.

В голосе Эмалин зазвучало прежнее самообладание:

– Вы можете выписать свидетельство, не упоминая…

– Разумеется, разумеется. И с хозяином похоронного бюро я тоже поговорю, не волнуйтесь.

– Спасибо, доктор.

– Пойду сделаю несколько звонков. Вам сейчас нельзя оставаться одной. Давайте пройдем в другую комнату, Эмалин, я вам дам успокоительное…

– Виски? Виски для Джонни? – Опять улыбка и покачивающаяся голова. Толстяк Карл налил Джонни второй стакан, тот его выпил, свернулся клубком под столиком и заснул.

Все молчали. Несколько человек подошли к стойке и молча выложили монеты. Они выглядели потрясенными до глубины души, их привычный мир только что рухнул. Через несколько минут в тихий бар вошел Алекс.

– Ты уже слышал? – спросил он меня.

– Да.

– Этого я и боялся! – воскликнул он. – Помнишь наш недавний разговор? Этого я и боялся!

Я кивнул.

Алекс вытер глаза:

– Просто не верится.

Я уже хотел что-нибудь сказать, когда в углу что-то зашуршало, и из-под стола, точно барсук, выполз Джонни-Медведь. Он встал, подошел к бару и, выжидательно улыбнувшись Толстяку Карлу, спросил:

– Виски?

Тут на середину комнаты вышел Алекс и обратился ко всем присутствующим:

– Народ, послушайте! Это слишком далеко зашло. Хватит, пора положить этому конец.

Если он ждал возражений, то напрасно: все посетители дружно закивали.

– Виски для Джонни?

Алекс повернулся к дурачку:

– Постыдился бы! Мисс Эми кормила тебя и одевала. У тебя другой одежды-то и не было.

Джонни улыбнулся – «Виски для Джонни?» – и стал показывать свои фокусы. Кто-то напевно и гнусаво говорил по-китайски. Алекс обрадовался.

Но тут другой голос стал повторять эти же слова, только медленно и без гнусавости.

Я и глазом моргнуть не успел, как Алекс среагировал: его кулак врезался в лицо Джонни-Медведя.

– Я же сказал: хватит! – прокричал он.

Джонни кое-как удержался на ногах. Его губы были разбиты и кровоточили, но улыбка с лица не исчезла. Он двигался легко и непринужденно: его руки обхватили Алекса, точно щупальца анемоны. Алекс прогнулся назад. Я тут же подскочил и попытался выкрутить Джонни хотя бы одну руку, но даже не смог оторвать ее от Алекса. Тогда Толстяк Карл взял тяжеленную открывалку для бочек, ударил Джонни по голове и бил до тех пор, пока тот не обмяк и не рухнул на пол. Я подхватил Алекса и усадил на стул.

– Ты как?

– Нормально. Спину вывихнул, кажется. Ничего, заживет.

– Ты на «форде» приехал? Давай я отвезу тебя домой.

Ни Алекс, ни я даже не взглянули на дом сестер Хокинс, когда проезжали мимо. Я не сводил глаз с дороги. Подъехав к темному дому Алекса, я помог ему лечь в постель и напоил горячим бренди. За все это время он не вымолвил ни слова, но, оказавшись в постели, спросил:

– Как думаешь, никто ничего не заметил? Я вовремя его остановил?

– Ты о чем? Я даже не понял, за что ты его ударил.

– Тогда слушай, – сказал Алекс. – Мне какое-то время придется посидеть дома, полечить спину. Если вдруг люди начнут судачить, ты их останови, ладно?

– Не понимаю, о чем ты.

Он посмотрел мне в глаза:

– Надеюсь, тебе можно доверять. Тот второй голос… это был голос мисс Эми.

Убийство

Это случилось несколько лет назад в округе Монтерей, центральная Калифорния. Долина Каньон-дель-Кастильо приютилась между бесчисленными отрогами и хребтами гор Санта-Лючия; от нее в разные стороны отходит множество пересыхающих рек и ущелий, заросших ядовитым сумахом и полынью. В верховье каньона возвышается мощный, укрепленный со всех сторон каменный замок – вроде тех крепостей, что воздвигали крестоносцы на пути своих завоеваний. Лишь вблизи становится видно, что это не замок, а чудо природы: время, вода и ветер поработали над мягким слоистым песчаником, превратив его в величественное каменное сооружение. Если смотреть на него издалека, воображение легко рисует разрушенные зубцы крепостных стен, ворота, башни и даже бойницы.

У подножия замка, на дне каньона, расположились три постройки: старый фермерский дом, замшелый, побитый непогодой сарай и покореженный хлев. Дом пуст: двери раскачиваются на ржавых петлях, скрипят и хлопают ночами, когда от замка в долину спускается ветер. Людей здесь почти не бывает, разве что порой орава мальчишек пронесется по пустым комнатам, заглядывая в пустые шкафы и распугивая громкими криками несуществующих привидений.

Джим Мур, хозяин этой земли, не любит, когда по дому ходят люди: он приезжает сюда из нового дома, расположенного в глубине долины, и гонит мальчишек прочь. Чтобы отвадить любопытных и сумасшедших, он даже повесил на дом табличку «Вход воспрещен». Иногда Джиму приходит мысль сжечь его, но какое-то странное родственное чувство к хлопающим дверям и разбитым, слепым окнам не позволяет это сделать. Спалив дом, он уничтожит важную часть своей жизни. Джим знает: когда он едет в город со своей пухлой и все еще хорошенькой женой, люди оборачиваются и с восхищением смотрят им вслед.

Джим Мур родился и вырос в этом старом доме. Он знал каждую побитую непогодой досочку сарая, каждую потертую, отполированную до блеска кормушку. Его отец и мать умерли, когда ему было тридцать. Свое взросление он отметил тем, что отпустил бороду и продал свиней, решив никогда их больше не заводить. А потом купил хорошего гернзейского бычка для улучшения породы и стал ездить по субботам в Монтерей: напиваться и разговаривать с крикливыми девками в баре «Три звезды».

В тот же год Джим Мур женился на Жельке Сепи, молодой югославке, дочери грузного и настойчивого фермера из каньона Пайн. Джиму, конечно, было не по душе ее иностранное происхождение, да и огромное количество родных и двоюродных братьев и сестер не могло радовать, зато от красоты волоокой Жельки у него захватывало дух: точеный тонкий нос, мягкие пухлые губы. Ее фарфоровая кожа всякий раз пугала Джима, потому что за ночь он забывал, как она прекрасна. Желька была такой скромной, тихой и милой, такой замечательной хозяйкой, что Джим с внутренним содроганием вспоминал совет тестя, полученный на свадьбе. Накачавшись под завязку пивом, старик пихнул Джима в бок и вызывающе ухмыльнулся, так что его черные глазки почти исчезли за опухшими морщинистыми веками.

– Ну, теперь не глупи, сын! – сказал он. – Желька – югославка, не американка. Будет себя плохо вести – бей его, не стесняйся. Будет долго хороший – тоже бей. Я бил его маму. Папа бил мой мама. Югославка, понял? Бьет – значит, любит.

– Да не стану я бить Жельку! – возразил Джим.

Тесть захохотал и снова пихнул его в бок.

– Не глупи! Однажды сам поймешь. – И он отправился к бочонку с пивом.

Вскоре Джим и сам понял, что Желька отличается от американок. Она была очень скромной, никогда не заговаривала первой, только отвечала на его вопросы, да и то едва слышно. Мужа она изучала старательно и прилежно, как Библию. Джим не требовал от нее полного послушания, но она предупреждала любые его просьбы. Желька была хорошей хозяйкой, однако дружеского общения у них не получалось. Она всегда молчала. Ее прекрасные глаза следили за каждым его жестом, и когда он улыбался, она тоже иногда улыбалась – отстраненно и сдержанно. Она без конца что-то вязала, шила, штопала: сидя в кресле, Желька будто бы с удивлением и гордостью смотрела на свои красивые белые руки, способные творить такие чудеса. Она так походила на животное, что Джиму иногда хотелось погладить ее по голове и шее – такие же чувства побуждали его погладить лошадь.

Хозяйство Желька вела безукоризненно. Когда бы Джим ни вернулся с сухих раскаленных гор или с полей на дне каньона, горячий ужин поджидал его на столе. Желька молча наблюдала, как он ест, подставляла тарелки и подливала чай.

Поначалу Джим рассказывал ей о своих делах на ферме, но она только молча улыбалась: так улыбаются иностранцы, когда ничего не понимают, однако хотят произвести приятное впечатление.

– Один жеребец поранился о колючую проволоку, – говорил Джим.

– Ясно, – отвечала Желька без малейших признаков интереса.

Вскоре он осознал, что не может достучаться до жены. Если ее душа и жила какой-то жизнью, то жизнь эта была далеко-далеко, вне его досягаемости. Во взгляде Жельки он видел неприступную стену – о которой сама она и не догадывалась.

По ночам он гладил ее прямые черные волосы, ее бархатные золотистые плечи, а она тихонько постанывала от удовольствия. Лишь в минуты наслаждения в ней просыпалась жизнь: страстная и неистовая. Но уже в следующий миг Желька становилась прежней, настороженной и до боли прилежной женой.

– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашивал Джим. – Разве тебе не хочется поболтать?

– Да, – кивала Желька. – Что ты хочешь обсудить?

Она говорила языком его народа, но душа у нее была чужая.

Прошел год, и Джим затосковал по женскому обществу: по непринужденной болтовне, острым, но приятным шпилькам, пикантным замечаниям. Он снова начал ездить в город, пить и заигрывать с крикливыми девками в баре «Три звезды». Джима они любили за твердое волевое выражение лица и постоянную готовность посмеяться над хорошей шуткой.

– Где твоя жена? – спрашивали они.

– Дома, в сарае, – отвечал он. Эта шутка никогда не теряла своей остроты.

Субботним днем Джим седлал лошадь и брал винтовку – на случай если попадется олень. Всякий раз он заботливо спрашивал Жельку:

– Тебе не будет скучно одной?

– Не будет, – неизменно отвечала она.

А однажды он спросил:

– Что ты сделаешь, если кто-нибудь придет?

Глаза Жельки сверкнули, но она тут же улыбнулась и ответила:

– Велю им зайти в другой раз.

– Я вернусь завтра днем. Город далеко, засветло я вернуться не успею, а в темноте скакать не хочу.

Джим чувствовал, что жене известно о его похождениях, однако она ни разу не подала виду, что чем-то недовольна.

– Тебе надо родить ребенка, – говорил Джим.

Ее лицо озарялось светом.

– Когда-нибудь Господь смилуется над нами! – с жаром отвечала она.

Джим искренне переживал, что жена так одинока. Если бы она подружилась с другими женщинами долины, ей бы жилось куда веселее, но она не умела ходить в гости. Примерно раз в месяц Желька отправлялась к матери и целому выводку братьев и сестер, живущих в доме ее старого отца.

– Повеселишься хоть, – говорил Джим. – Будешь весь день щебетать на своем сумасшедшем языке и хохотать над шутками двоюродного братца – ну, того здоровяка со смущенным лицом. Если б мне пришлось искать в тебе недостатки, я бы назвал один: чужестранка ты, чтоб тебя! – Он вспоминал, как она крестит хлеб, прежде чем отправить его в печку, как перед сном встает на колени в изножье кровати, как смотрит на иконку, пришпиленную к дверце шкафа.

Стояла пыльная жаркая июньская погода. В субботу Джим весь день работал в поле, а часов в шесть вечера, когда сенокосилка убрала последнюю полоску овса, загнал машину в сарай и выпустил лошадей пастись на склонах до воскресенья. Наконец Джим вошел в дом: Желька уже накрывала на стол к ужину. Он умылся и сел.

– Ох, устал! Но в Монтерей все равно поеду. Нынче полнолуние.

Она ласково улыбнулась.

– Вот что мы сделаем, – сказал он. – Если хочешь, запряжем лошадей в повозку и поедем вместе.

Желька снова улыбнулась и покачала головой:

– Нет, магазины уже будут закрыты. Лучше я останусь дома.

– Что ж, тогда пойду седлать лошадь. Я думал, не поеду, выпустил всех лошадок пастись. Теперь вот ловить придется. Ты точно не хочешь со мной?

– Если б пораньше выехали, я бы еще успела в магазины – а так ведь только к десяти доберемся.

– Ну, один-то я и к девяти поспею.

Ее губы улыбнулись, однако глаза смотрели настороженно, выжидательно. То ли день был тяжелый, то ли еще что, но Джим вспылил:

– О чем ты думаешь?!

– О чем думаю? Помню, ты спрашивал меня об этом почти каждый день, когда мы только поженились.

– Ну и о чем? – раздраженно допытывался Джим.

– А… ну, я думала про яйца, которые высиживает наша чернушка. – Она встала и подошла к большому календарю на стене. – Завтра или в понедельник вылупятся цыплята.

Уже почти смеркалось, когда Джим побрился, надел синий костюм и новые ботинки. Желька вымыла и убрала всю посуду. Проходя через кухню, Джим увидел, что она поставила рядом с окном лампу и села вязать шерстяные носки.

– И почему ты села здесь? – спросил он. – Обычно ты сидишь вон там. Иногда ты меня удивляешь, ей-богу.

Желька медленно подняла голову от своих проворных рук.

– Так луна же, – тихо пояснила она. – Ты сказал, сегодня будет полнолуние. Я хочу посмотреть на восход луны.

– Глупая, – сказал Джим. – Из окна ее разве увидишь? Уж стороны света ты должна знать.

Она отстраненно улыбнулась:

– Тогда буду смотреть в окно спальни.

Джим надел черную шляпу и вышел. Пройдя через пустой темный сарай, он снял с гвоздя недоуздок и поднялся на поросший травой склон холма. Там он громко и пронзительно свистнул: лошади тут же прекратили есть и медленно потянулись к нему, но футах в двадцати остановились. Джим осторожно подошел к гнедому мерину и повел руку от крупа к шее. Щелкнула пряжка недоуздка. Джим развернулся и пошел вместе с конем к сараю. Там он надел ему на спину седло, туго затянул подпругу, накинул на голову оплетенную серебром узду, застегнул подшеек и приторочил к седлу смотанную веревку. На восточные холмы легла корона из мягкого красного света: полная луна обещала взойти еще до наступления темноты.

Желька до сих пор сидела у кухонного окна и вязала. Джим прошел в угол комнаты и снял со стены свой «винчестер». Заправляя в магазин патроны, он заметил:

– На холмы уже лег лунный свет. Если хочешь увидеть восход, лучше иди на улицу. Сегодня луна будет большая, красная.

– Сейчас пойду, – ответила Желька. – Только ряд довяжу.

Он подошел к ней и погладил по гладкой голове.

– Спокойной ночи. Вернусь, думаю, к полудню.

Она проводила его до двери взглядом сумрачных черных глаз.

Джим забросил винтовку на седло, забрался сам и пустил лошадь шагом. Справа от него из-за темнеющих холмов поднималась огромная красная луна. В двойном свете – луны и последних отблесков заката – очертания деревьев казались небывало четкими, а далекие холмы погрузились в таинственную мглу. Тускло мерцали пыльные листья сумаха, под деревьями лежали бархатно-черные тени. Огромная длинноногая тень коня с всадником двигалась чуть впереди и слева от Джима. С окрестных ферм доносился лай собак, распевающихся перед ночным концертом, и кукареканье петухов – они удивлялись раннему восходу солнца. Джим пустил мерина рысью. Эхо копыт отдавалось от каменного замка за спиной. Джим с тоской подумал о белобрысой Мэй из «Трех звезд»: «Опоздаю ведь, кто-нибудь другой ее перехватит». Луна уже полностью взошла.

Джим проехал не больше мили, когда услышал впереди топот копыт. Через минуту всадник поравнялся с ним и остановился.

– Ты, Джим?

– Ну, я. А, здорово, Джордж!

– Я как раз к тебе собирался. Хотел сказать… Ты ведь знаешь родник, который в верхней части моих земель?

– Как не знать.

– Ну вот, я к нему ходил сегодня днем и нашел кострище, а рядом – копыта да голову теленка. Шкура почти целиком сгорела, но твое клеймо я разглядел.

Джим выругался.

– А давно костер-то жгли?

– Земля под золой была еще теплая. Прошлой ночью небось. Слушай, Джим, я с тобой поехать не могу, мне в город надо, но я решил тебя предупредить.

Джим тихо спросил:

– А сколько там примерно человек было, не знаешь?

– Нет, я особо не приглядывался.

– Что ж, придется съездить и посмотреть, в чем дело. Я тоже собирался в город. Но если завелись воришки, надо с ними покончить: я скот терять не хочу. Если ты не против, я срежу путь через твою землю, Джордж.

– Я б и сам с тобой поехал, да в город надо. У тебя ружье с собой?

– Конечно. Вот, под ногой. Спасибо, что предупредил.

– Да не за что! Срезай где тебе угодно. Доброй ночи!

Джордж развернул лошадь и ускакал в том же направлении, откуда приехал.

Несколько секунд Джим сидел в лунном свете, глядя на свою недвижную тень. Он достал винтовку из кобуры, заправил в магазин патроны и положил ружье поперек луки. Потом свернул налево с дороги, поднялся на невысокий кряж через дубовую рощу, проехал по гребню, заросшему травой, и спустился по другому склону в следующий каньон.

Полчаса спустя Джим вышел к заброшенному лагерю у родника. Поддел ногой и перевернул тяжелую коровью голову, пощупал пыльный язык – чтобы по сухости определить, давно ли убили животное. Зажег спичку и рассмотрел подпаленное клеймо. Наконец Джим вновь сел на коня и по травянистым холмам поскакал к своему дому.

Вершины холмов обдувал теплый летний ветер. Луна, поднявшись на четверть в небо, побледнела и стала цвета крепкого чая. Среди холмов пели койоты, им душераздирающе подвывали собаки с окрестных ферм. Внизу зеленели дубы и желтела летняя трава – в ярком лунном свете все цвета было видно почти как днем.

Джим пошел на звуки колокольцев своего стада: скот мирно жевал траву в компании нескольких оленей. Джим долго прислушивался, не доносится ли откуда топот копыт или человеческие голоса.

В двенадцатом часу он развернул коня к дому, объехал западную башню каменного замка и снова вышел на лунный свет. Внизу тускло светились крыши его дома и сарая. Окно спальни отбрасывало на траву у дома узкий блик.

Заслышав приближение Джима, пасущиеся на склоне лошади подняли головы. Их глаза сверкнули красноватым блеском.

Джим почти подъехал к забору, когда услышал в конюшне топот копыт – он резко осадил мерина и замер, прислушиваясь. И снова: тук-тук. Джим поднял винтовку, бесшумно спешился, бросил коня и стал красться к конюшне.

В темноте слышался скрип зубов: лошадь жевала сено. Джим крался по проходу, пока не дошел до занятого стойла. Там, послушав еще минуту, он чиркнул спичкой о приклад винтовки: перед ним стояла оседланная и взнузданная лошадь, подпруга ослаблена, удила висят под подбородком. Лошадь перестала жевать и повернулась на свет.

Джим задул спичку и быстро вышел из сарая. Он сел на край корыта и заглянул в воду. Мысли возникали в его голове так медленно, что он облекал их в слова и едва слышно проговаривал вслух:

– Может, заглянуть в окно? Нет, тень от моей головы упадет в комнату.

Джим посмотрел на винтовку в своей руке. В тех местах, за которые ее держали, черное покрытие стерлось, обнажив серебристый металл.

Наконец Джим решительно встал и зашагал к дому. На заднем крыльце, прежде чем ступать на доски, он осторожно проверял ногой каждую. Из-под дома вылезли три пса: встряхнулись, потянулись, помахали хвостами и снова легли спать.

На кухне было темно, но Джим знал, где что стоит. Он вытянул вперед одну руку и, шагая по комнате, прикасался то к углу стола, то спинке стула, то к вешалке для полотенец. Он шел так бесшумно, что сам не слышал собственных шагов: только дыхание и шелест брючин друг о друга, да тиканье карманных часов. Дверь в спальню была распахнута, из нее на пол кухни падал прямоугольник лунного света.

Лунный свет лежал и на кровати. Желька спала на спине, накрыв мягкой голой рукой лоб и глаза. Мужчину Джим не разглядел: он спал лицом к окну. Джим затаил дыхание и смотрел. Вдруг Желька пошевелилась во сне, а мужчина вздохнул и повернулся лицом к двери – то был двоюродный брат Жельки, всегда чем-то смущенный здоровяк.

Джим развернулся, быстро и бесшумно прошел через кухню и спустился по ступенькам. Он вернулся к корыту и снова присел на его край. Луна была белая как мел и плавала на поверхности воды, освещая на дне упавшие с губ лошадей соломинки. Он отчетливо видел комариных личинок, дрыгающихся в воде, а на самом дне лежал тритон.

Джим несколько раз всхлипнул: сухо, натужно, удушливо, и сам не понял почему – ведь все его мысли были о заросших травой склонах и об одиноком летнем ветре.

Потом он вспомнил, как его мама ставила ведро под зарезанную свинью, чтобы собрать кровь. Сама она отшатывалась, а ведро держала на вытянутых руках, чтобы не забрызгало одежду.

Джим окунул руку в корыто и разбил луну на множество крошечных желтых водоворотов. Смочив лоб, он встал и пошел в дом. Он уже не старался двигаться бесшумно, однако по кухне прошел на цыпочках и замер в дверях, глядя на Жельку. Та шевельнула рукой, приоткрыла глаза… и тут же распахнула. Они влажно блеснули в лунном свете. Джим заглянул в них, но лицо его не дрогнуло. Из носа Жельки выкатилась крошечная капля и остановилась в ложбинке над верхней губой. Жена смотрела прямо на него.

Джим взвел ружье. Стальной щелчок огласил весь дом. Спящий мужчина беспокойно пошевелился. У Джима затряслись руки. Он поднял винтовку и крепко стиснул, чтобы не дрожала. Взял на мушку белый прямоугольник между бровями и линией роста волос. Мушка немного подрожала и замерла на месте.

Грянул выстрел. Джим, все еще смотревший на кровать поверх дула, увидел, как вся она вздрогнула от удара. На белом лбу мужчины появилась маленькая черная дырочка без единой капли крови. Зато особая пуля – с полостью в головной части – размозжила затылок и вышибла мозги на подушку.

В горле у двоюродного брата Жельки что-то булькнуло. Руки выползли из-под одеяла, точно огромные белые пауки, вздрогнули и умерли.

Джим медленно перевел взгляд на жену. По лицу у нее бежали слезы. Глаза неотрывно смотрели на кончик дула. Она тихо скулила, точно замерзший щенок.

Джим в панике развернулся. Его сапоги застучали по кухонному полу, на улице он замер и медленно двинулся обратно к корыту. В горле застряло что-то соленое, сердце больно сжималось. Он стянул шляпу и окунул голову в корыто, потом перегнулся через него и сблевал на землю. Из дома доносились шаги и тихое поскуливание Жельки. Джим выпрямился: силы его покинули, голова кружилась.

Он устало прошел через загон на пастбище. На свисток пришел его оседланный конь. Джим машинально затянул подпругу, забрался в седло и поехал вниз по дороге, в долину. Под ним летела приземистая черная тень. Белая луна висела высоко, монотонно лаяли собаки.

На рассвете, распугав кур, во двор въехала запряженная двумя лошадьми повозка. Спереди сидели помощник шерифа и следователь, а в кузове, опираясь на седло, – Джим Мур. Его уставший мерин плелся следом. Помощник шерифа остановил лошадей, и все трое сошли на землю.

Джим спросил:

– А мне обязательно заходить в дом? Я слишком измотан, чтобы смотреть на это…

Следователь поджал губу и окинул дом взглядом.

– Пожалуй, необязательно. Мы сами все осмотрим.

Джим поплелся к корыту.

– Слушайте… вы там приберите немного, ладно? Ну, вы поняли…

Помощник шерифа и следователь вошли в дом.

Через несколько минут они вышли, неся на руках окоченевший труп, завернутый в покрывало. Они погрузили его в кузов, и тогда к ним подошел Джим.

– Теперь я поеду с вами?

– Где ваша жена, мистер Мур? – строго спросил помощник шерифа.

– Не знаю, – устало ответил Джим. – Должна быть поблизости.

– Вы уверены, что не убили и ее?

– Нет, я ее пальцем не тронул. Сегодня же найду и привезу… Если вы меня не заберете с собой, конечно.

– У нас есть ваше признание, – сказал следователь. – Да и глаза тоже на месте! Верно, Уилл? Конечно, вас обвинят в убийстве, но обвинение скорее всего снимут. Так всегда бывает в наших краях. Вы полегче с женой, мистер Мур.

– Я ее не трону.

Он встал и проводил взглядом отъезжающую повозку, лениво пиная ногами пыль. Жаркое июньское солнце показалось из-за холмов и зловеще сверкнуло в окне спальни.

Джим медленно вернулся в дом и снял со стены девятифутовый пастуший кнут с вшитым свинцом. Затем пересек двор и вошел в сарай. Взбираясь по лестнице на сеновал, он услышал пронзительный щенячий визг.

Вскоре Джим вышел из сарая: на плече у него висела жена. Он ласково опустил ее рядом с корытом. В волосах у Жельки было сено, рубашка на спине в кровавых полосках.

Джим намочил свою бандану и протер ее искусанные губы, умыл лицо и отвел назад волосы. Ее сумрачные глаза следили за каждым его движением.

– Ты меня побил, – сказала она. – Сильно.

– Чуть не убил, – мрачно согласился Джим.

Жарко палило солнце. Мимо в поисках крови прожужжали несколько оводов.

Желька попыталась улыбнуться опухшими губами:

– Ты хоть что-нибудь ел?

– Нет, ничего.

– Пойду поджарю тебе яичницу. – Она с трудом поднялась на ноги.

– Давай помогу, – сказал Джим. – Сначала надо снять твою блузку, а то присохнет – больно будет отдирать.

– Нет, я сама. – Голос у нее был звучный, как никогда. Тепло взглянув на мужа, Желька развернулась и зашагала к дому.

Джим все сидел на краю корыта. Скоро из трубы на крыше начал подниматься дым, а еще через несколько минут Желька крикнула в дверь:

– Джим, иди завтракать!

На теплой тарелке лежали четыре яйца и четыре толстых ломтика бекона.

– Кофе сейчас сварится.

– А ты что, не будешь?

– Нет, губы слишком болят.

Джим жадно набросился на яйца, а потом, наевшись, поднял глаза на жену. Та гладко причесала черные волосы и надела свежую белую блузку.

– Сегодня поедем в город, – сказал он. – Закажу там бревна, доски – построим новый дом в глубине долины.

Желька бросила мимолетный взгляд на дверь спальни и снова посмотрела на мужа.

– Хорошо, – сказала она. – Так и сделаем. – А потом добавила: – Ты еще будешь меня пороть? За… это?

– Нет, за это больше не буду.

Она улыбнулась и села на стул рядом с ним, а Джим ласково провел рукой по ее волосам и шее.

Святая непорочная Кейти

Году эдак в 13** жил-был в графстве П*** (как любят писать французы) скверный человек, который держал не менее скверную свинью. Сам он был скверным человеком по той причине, что постоянно смеялся над кем попало и невпопад. Он высмеял добрых братьев из М***, когда те попросили у него глоток виски или серебряную монету, а затем поднял на смех священников, пришедших взимать с него десятину. Когда же брат Климент свалился в мельничный пруд и утонул (потому что не пожелал расстаться с огромным мешком соли), то скверный человек по имени Рорк хохотал весь день и потом еще во сне. По одному этому жуткому, гнусному смеху становилось ясно, какой он скверный человек, – неудивительно, что десятину он не платил и плевать хотел на отлучение от церкви. Видите ли, у Рорка было крайне неподходящее для смеха лицо: мрачное и угрюмое. Когда он смеялся, лицо его выглядело так, словно ему только что оторвали ногу и по этому поводу он сейчас громко заорет. Вдобавок Рорк обзывал всех дураками – а это глупо и нехорошо даже по отношению к настоящим дуракам. Никто не знал, отчего Рорк стал таким скверным человеком, разве что дело было в его любви к путешествиям: он повстречал на своем пути немало плохого.

Словом, теперь вы видите, в какой нехорошей атмосфере воспитывалась его свинья по кличке Кейти – возможно, потому ей и достался такой скверный характер. Есть исследования, в которых рассказывается о дурной наследственности Кейти: мол, ее батюшка жрал кур и даже не трудился это скрывать, а матушка, дай ей волю, могла отужинать собственными детьми. Но это клевета. Отец и мать Кейти были добрыми скромными свиньями, насколько природа свиней вообще позволяет им быть скромными – а она почти не позволяет. Но все же, как и во многих людях, толика скромности в них была.

Матушка Кейти, помет за пометом, рожала хорошеньких розовых поросят – веселых и добропорядочных. Так что скверный характер Кейти нельзя списать на наследственность, скорее он достался ей от хозяина.

Юная Кейти целыми днями валялась в соломе, зажмурив глазки и наморщив розовый пятачок – ну просто самый добрый и милый поросенок на свете, – пока в один прекрасный день Рорк не решил дать имена всему новому помету.

– Ты будешь Бриджит, – сказал он, – ты Рори, а ты… ну-ка, посмотри на меня, чертенок! Ты будешь Кейти.

С той самой минуты Кейти стала плохой свиньей – хуже всех свиней, когда-либо живших в графстве П***.

Начинала она по-маленькому: воровала молоко. Кейти закрывала спиной все сосцы матери, до которых могла дотянуться, так что Рори и Бриджит в итоге получились карликами, а она вымахала вдвое больше и сильнее прочих. На этом ее грехи не закончились: в один прекрасный день Кейти поймала Рори, Бриджит и всех остальных и… съела. С таким началом от нее можно было ожидать самых страшных поступков, и она оправдала эти ожидания. Разумеется, очень скоро Кейти начала жрать куриц и уток. Тогда Рорк поместил ее за крепкий забор – крепкий только с одной стороны. Отныне все курицы и утки, которых ела Кейти, были соседские.

Видели бы вы ее морду! С самого начала морда эта была очень злобной, и страшные желтые глаза отпугивали даже тех, кто мог и палкой по носу огреть. Кейти держала в страхе всю округу. По ночам она выбиралась из загона через дыру в ограде и устраивала набеги на курятники. А иногда в деревне пропадали маленькие дети – и больше о них никто никогда не слышал. Рорк, которому должно было быть стыдно за свою питомицу, проникался к Кейти все более теплыми чувствами. Говорил, что такой замечательной свиньи у него еще никогда не было и что она самая умная свинья в стране.

Вскоре разнесся слух о том, что по ночам в деревне бродит свинья-оборотень: кусает прохожих за ноги, портит грядки и жрет уток. Некоторые даже поговаривали, что это сам Рорк ночью оборачивается свиньей и ходит по улицам – вот какого мнения были о нем соседи.

Дни летели, Кейти быстро взрослела, и однажды наступил день ее случки. Хряк с того дня потерял свои производительные способности, ходил озадаченный и смотрел на всех печальным подозрительным взглядом. А вот Кейти пухла, пухла и в один прекрасный день опоросилась. О, с какой нежностью она вылизывала своих поросят! Со стороны могло показаться, что материнство наставило ее на путь истинный. Когда же все поросятки обсохли и заблестели чистотой, она выложила их в рядок и съела – одного за другим. Такого хамства не выдержал даже скверный человек Рорк: всем известно, что свинья, жрущая собственных детей, пала ниже всех человеческих представлений о зле.

Скрипнув зубами, Рорк стал готовиться к забою. Он уже точил нож, когда к его дому подошли брат Колин и брат Пол из монастыря М***, собиравшие десятину. Образумить Рорка они не надеялись, но на всякий случай – мало ли как оно обернется – решили заглянуть. Брат Пол был худощавым сильным человеком с худощавым сильным лицом, пронзительным взглядом и написанным на лбу безоговорочным благочестием. Брат Колин же был кругленький коротышка с румяными щеками. Они собирали десятину вместе, ибо там, где не срабатывало обаяние и добродушие брата Колина, в дело вступал брат Пол с фирменными угрозами и описаниями всех мук ада.

– Рорк! – крикнул брат Пол. – Мы собираем десятину. Надеюсь, ты уже расхотел мариноваться в сере?

Рорк прекратил точить нож, и в его глазах сверкнул такой же злобный огонь, какой полыхал в глазах Кейти. Однако дьявольский хохот внезапно застрял у него в горле, а лицо исказила страшная гримаса – именно с такой мордой Кейти обычно пожирала своих детей.

– Если хотите, я отдам вам свинью! – заявил Рорк, откладывая нож в сторонку.

Братья искренне изумились, не ожидая от Рорка столь неслыханной щедрости: обычно он спускал на них цепного пса и заливисто хохотал, глядя, как сверкают их пятки.

– Свинью? – подозрительно уточнил брат Колин. – Это какую же?

– А вон ту, что в свинарнике, – сказал Рорк, и глаза его немного пожелтели.

Братья поспешили к свинарнику, заглянули внутрь и с удивлением уставились на крупную жирную свинью. Колин мог думать только о том, какая вкусная из нее выйдет ветчина и какой сочный бекон она носит на своих боках.

– Колбасы наделаем… – прошептал он.

Брат Пол думал лишь о похвалах, которыми одарит их отец Бенедикт, когда узнает о добыче.

– Когда же ты нам ее пришлешь? – спросил он.

– Ничего я присылать не буду! – прокричал Рорк. – Забирайте свою свинью сами, или она останется здесь.

Братья не стали спорить, так их порадовала нежданная щедрость Рорка. Пол продел в кольцо, висевшее в носу у Кейти, крепкую веревку и вывел ее из свинарника. Какое-то время она шла за ними, как самая обыкновенная порядочная свинья. Когда они выходили за ворота, Рорк крикнул им вслед:

– Ее зовут Кейти!

И смех, так долго сидевший у него в горле, наконец разнесся по всей округе.

– Прекрасная свинья, – с тревогой заметил брат Пол.

Брат Колин уже хотел ему ответить, когда его нога угодила в нечто вроде волчьего капкана. Колин взвыл и резко обернулся: Кейти с довольным и совершенно дьявольским видом жевала кусок его голени. Медленно прожевав, она сглотнула и решительно двинулась за очередным куском брата Колина, но подскочивший вовремя брат Пол со всего размаху пнул ее прямо в рыло. Если раньше глаза у Кейти были просто злобные, то теперь в них заплясали черти. Она собралась с силами, издала грудной рык и помчалась на братьев, фыркая и лязгая зубами, точно бульдог. Братья не стали ждать; они рванули к ближайшему дереву и принялись карабкаться на него, охая и ахая, пока не оказались вне досягаемости ужасной Кейти.

Рорк вышел проводить их к воротам и теперь хохотал так, что всякому было ясно: помощи от него не дождешься. На земле под братьями расхаживала туда-сюда Кейти: демонстрируя братьям свою силу и без конца косясь на них желтыми глазками, она внушительно взрывала рылом огромные комья земли и ухмылялась.

Несчастные братья засели на дереве, скрючившись и придерживая полы ряс.

– Ты хоть хорошенько ей засветил? – с надеждой спросил брат Колин.

Брат Пол перевел взгляд со своей ноги на твердое рыло Кейти.

– Да такой ногой любую свинью зашибить можно – кроме слона.

– Со свиньями шутки плохи, – заметил брат Колин.

Кейти свирепо рыла пятаком землю. Братья долгое время сидели молча, грустно одергивая полы ряс. Брат Пол с остервенением обдумывал сложившееся положение.

Наконец он сказал:

– Ведь у свиньи не может быть львиной натуры, верно?

– Натура у нее скорее дьявольская, – измученно проговорил брат Колин.

Пол резко выпрямился и с новым интересом посмотрел на Кейти, а потом вдруг воздел распятие к небу и страшным голосом завопил:

– APAGE, SATANAS![2]

Кейти вздрогнула, словно под сильным порывом ветра, но тут же вернулась к прежнему занятию.

– APAGE, SATANAS! – снова прокричал Пол, и Кейти содрогнулась еще раз, однако и это ее не сломило. И в третий раз возопил брат Пол, но свинья к тому времени оправилась от первого шока, и ужасный крик священнослужителя лишь взъерошил несколько листиков на земле. Брат Пол расстроенно повернулся к брату Колину.

– Природа-то у нее дьявольская, – сказал он, – да только самого дьявола в этой свинье нет, иначе б она уже взорвалась.

Кейти с огромным удовольствием скрипнула зубами.

– Прежде чем мне пришла идея про экзорцизм, – продолжал брат Пол, – я вспомнил про Даниила во рву львином. Интересно, не сработает ли тот же прием со свиньями?

Брат Колин посмотрел на него с опаской.

– В природе льва тоже есть недостатки, – сказал он. – Может, львы и не такие еретики, как свиньи, однако же стоит благочестивому человеку оказаться в неприятной ситуации, как там непременно окажется лев. Взять того же Даниила или Самсона, взять мучеников – это если не выходить за рамки религии. А уж ребят вроде Андрокла, к религии отношения не имеющих, и вовсе не счесть. Нет, брат, льва придумали для испытания лучших человеческих качеств. А в притчи его засунули затем, что из всех созданий он самый неуязвимый перед силой веры. Мне думается, что льва создали именно в качестве наглядного урока, нарочно для притч и басен. Но свинья… я не припоминаю, чтобы свинья признавала какую-либо силу, помимо пинка в рыло или ножа у горла. Свиньи в целом и наша свинья в частности – самые большие еретики из всех зверей на свете.

– Однако ж, – продолжал Пол, пропустив урок мимо ушей, – когда в твоем распоряжении столь мощное оружие, как церковь, грех его не опробовать – хоть на льве, хоть на свинье. Если экзорцизм не сработал, это еще ничего не значит.

Он начал разматывать веревку, служившую ему поясом. Брат Колин с ужасом следил за его действиями.

– Пол, дружище! – вскричал он. – Ради всего святого, не спускайся к этой свинье!

Однако Пол не обращал на него внимания. Он размотал свой пояс, привязал к одному концу распятие, а сам повис на ветке вниз головой, уцепившись за нее коленями. Пол спустил веревку и качнул ее в сторону Кейти.

Та сразу бросилась в атаку, топая и чавкая, готовясь втоптать распятие в пыль. Оскал у Кейти был тигриный. Как только она подлетела к распятию, четкая тень креста легла на ее морду, а сам он отразился в ее желтых глазах. Кейти стала на месте, как парализованная. Воздух, дерево, земля содрогнулись и замерли в ожидании исхода страшной битвы добра со злом.

А потом из глаз Кейти медленно выкатились две слезы, и она пала ниц на землю, крестясь правым копытом и тихо стеная от мыслей о совершенных грехах.

Брат Пол целую минуту дергал веревочку с распятием и только потом забрался обратно на ветку.

Все это время Рорк наблюдал за происходящим из-за ворот. С того дня он стал хорошим человеком, жизнь его перевернулась в одно мгновение, а историю эту он снова и снова рассказывал всякому, кто хотел слушать. Рорк говорил, что никогда в жизни не видел столь величественного и прекрасного зрелища.

Брат Пол встал на ветке во весь рост и, жестикулируя свободной рукой, на красивейшей латыни прочел ползающей в пыли и стонущей Кейти Нагорную проповедь. Когда он закончил, воцарилась полная тишина, нарушаемая только всхлипываниями раскаявшейся свиньи.

Едва ли в природе брата Колина был стержень, присущий истинным последователям воинствующей церкви.

– Д-думаешь… уже можно спускаться? – спросил он.

Вместо ответа брат Пол отломил ветку и швырнул ее в распластавшуюся на земле свинью. Кейти громко всхлипнула и подняла к братьям залитый слезами лик – зло полностью исчезло с ее морды, желтые глаза стали золотистыми от раскаяния и сошедшей на нее Божьей благодати. Братья слезли с дерева, снова продели веревку в кольцо Кейти и зашагали по дороге, а та послушно бежала следом.

Весть о том, что они ведут с собой свинью от Рорка, так взбудоражила монастырь М***, что встречать братьев собралась целая толпа монахов. Все они норовили протиснуться к свинье и пощупать ее жирные бока. Внезапно толпа расступилась, и внутрь кольца прошел отец Бенедикт. На лице его царила такая улыбка, что брат Колин сразу подумал о колбасе, а брат Пол – о похвалах. Но тут – к всеобщему ужасу и потрясению – Кейти подошла к купели у входа в часовню, окунула копыто в святую воду и перекрестилась. Сперва все лишились дара речи, а потом строгий голос отца Бенедикта вопросил:

– Кто обратил эту свинью в христианство?

Брат Пол вышел вперед:

– Я, отец.

– Ты болван, – сказал ему настоятель.

– Болван? Я думал, вы будете довольны, отец…

– Болван ты, – повторил отец Бенедикт. – Теперь мы не можем зарезать эту свинью, она христианка!

– «На небесах более будет радости…» – начал было цитировать брат Пол.

– Молчать! – осадил его настоятель. – Христиан у нас и так вдоволь. А вот свиней в этом году большая нехватка.

Понадобится целый фолиант, чтобы рассказать читателю о тысяче неизлечимых больных, которых Кейти посетила на смертном одре, о том утешении и Божьей благодати, которые она несла во дворцы и глинобитные хижины. Она садилась у кровати больного, и ее ласковые золотистые глаза утоляли все его печали. Некоторое время многие думали, что ей, как свинье женского пола, надлежит поселиться в женском монастыре, поскольку злые языки неизбежно начнут распространять по стране злые слухи. Но, как справедливо заметил настоятель, достаточно было одного взгляда, чтобы всякие сомнения в непогрешимой чистоте Кейти отпали сами собой.

Последующая жизнь свиньи представляла собой вереницу добрых деяний, а в один прекрасный день братья стали подозревать, что приютили под своим кровом святую. Одним чудесным праздничным утром, когда из сотен благочестивых ртов летели радостные и благодарственные гимны, Кейти встала со своего ложа, подошла к алтарю и с ангельским выражением морды стала крутиться на кончике хвоста, точно юла, – и крутилась так ровно час и сорок пять минут. Братья смотрели на нее с изумлением и восхищением. То был наглядный пример того, к каким чудесам приводит благочестивый образ жизни.

С того дня в городок М*** потянулась бесконечная череда паломников, которые останавливались на ночлег в тавернах, открытых добрыми братьями. Каждый день в четыре часа Кейти выходила за ворота и благословляла огромные толпы. Если среди паломников оказывались больные золотухой или трихинеллезом, Кейти исцеляла их одним прикосновением. Ровно через пятьдесят лет после смерти Кейти причислили к лику святых.

И тут встал вопрос о том, как ее теперь величать. Предложили назвать свинью «святой непорочной Кейти». Однако нашлись несогласные: непорочной, увы, она не была, ведь во дни греховные успела опороситься. Им возразили: это пустяки и вообще не важно. Очень немногие непорочные девы, сказали они, были и впрямь непорочны.

Чтобы не чинить раздора в стенах монастыря, совет обратился с этим вопросом к одному высокообразованному и беспристрастному брадобрею, заранее договорившись последовать любому его совету.

– Вопрос крайне щекотливый, – сказал брадобрей. – Можно сказать, что существует два вида непорочности. Одни считают непременным залогом непорочности целостность небольшого участка ткани. Если он цел, то цел, а нет – так нет. Однако это убеждение грозит сотрясти самые основы нашей религии, ведь нет способов определить, то ли Божья благодать удалила этот участок изнутри, то ли зло человеческое постаралось снаружи. Второй же вид непорочности, – продолжал брадобрей, – это непорочность душевная, и она предполагает существование куда большего числа дев, нежели первая. Но и здесь все не так просто. Когда я был помоложе, я каждый вечер разгуливал по деревне с какой-нибудь девицей. Каждая из них была непорочной в душе и, если придерживаться второго определения, остается таковой по сей день.

Братья ушли довольные. Кейти, несомненно, была непорочна – в душе.

В часовне монастыря M*** стоит обитая золотом и инкрустированная драгоценными камнями рака, внутри которой, на ложе алого шелка, покоятся святые мощи. Паломники съезжаются сюда из самых далеких уголков страны, чтобы приложиться губами к раке, после чего уходят, оставляя все заботы позади. Говорят, эти святые мощи исцеляют женские и кожные болезни, а в церковных архивах есть запись женщины, излечившейся и от того, и от другого. Она утверждала, что потерлась о раку щекой, и в тот же самый миг большая волосатая родинка, мучившая ее с рождения, бесследно исчезла с лица.

Рыжий пони

I. Подарок

На рассвете Билли Бак вышел из своего барака и минуту стоял на крыльце, глядя в небо. Билли был невысокий, но крепкий и широкоплечий, с моржовыми усами и мускулистыми квадратными кулачищами. Водянистые серые глаза смотрели задумчиво, а из-под ковбойской шляпы выбивались жесткие волосы. Стоя на крыльце, Билли расстегнул ремень, заправил рубашку в джинсы и снова их затянул. По ремню – точнее, по протертым до блеска углублениям возле каждой дырки – можно было судить о постепенном росте его живота. Оценив погоду, Билли стал сморкаться, по очереди зажимая каждую ноздрю указательным пальцем и резко выдувая воздух. Затем, потирая руки, он отправился на скотный двор и там бережно вычистил скребницей и щеткой двух лошадей. Едва он закончил, как из дома донесся звон железного треугольника. Билли положил щетку и скребницу на перекладину между стойлами и пошел завтракать. Двигался он неторопливо, но так легко и точно, что миссис Тифлин еще звонила в треугольник, когда он подошел к дому. Она кивнула ему поседевшей головой и ушла на кухню. Билли Бак сел на ступеньку дожидаться домашних: негоже помощнику садиться за стол первому. Он услышал, как в доме мистер Тифлин топает ногами по полу, надевая сапоги.

Пронзительное дребезжание треугольника мгновенно пробудило мальчика по имени Джоди. Он был еще совсем мал, всего-то десяти лет от роду, с волосами цвета пыльной соломы и застенчивыми серыми глазами. Когда он о чем-нибудь задумывался, губы у него начинали ходить ходуном. Звон треугольника выдернул Джоди из сладкого сна, но опоздать к завтраку ему даже в голову не пришло. Он, как и остальные домашние, всегда приходил вовремя. Джоди смахнул с глаз запутанные волосы, стянул с себя ночную сорочку и мигом надел синюю хлопчатобумажную рубашку и комбинезон. На дворе стояло позднее лето, так что ходил он, конечно же, босиком. На кухне Джоди дождался, пока мама освободит раковину и уйдет к печи, быстро умылся и пальцами зачесал назад влажные волосы. Когда он отходил от раковины, мать резко повернулась к нему. Джоди застенчиво опустил глаза.

– Надо поскорее тебя постричь, – сказала она. – Завтрак на столе, садись, а то Билли уже заждался.

Джоди сел за длинный стол, накрытый белой клеенкой, которая в некоторых местах протерлась до самой ткани. На большом блюде лежали в ряд жареные яйца. Джоди положил себе три, добавил сверху три куска хрустящего бекона и старательно выцарапал кровинку из одного желтка.

На кухню вошел Билли.

– Брось ковыряться, не отравишься, – сказал он. – Это петушиная метка, только и всего.

Следом за Билли на кухню вошел высокий строгий отец Джоди, и по звуку шагов мальчик сразу понял, что тот в сапогах, но для верности все же заглянул под стол. Отец погасил керосиновую лампу: снаружи проникало уже достаточно света.

Джоди не спрашивал, куда его отец и Билли поедут сегодня днем, только жалел, что его не берут. Но отец был человек суровый и строгий, спуску никому не давал, и Джоди слушался его беспрекословно.

Карл Тифлин сел и потянулся к блюду с яичницей.

– Коровы готовы, Билли? – спросил он.

– Да, все в ближнем загоне, – ответил Билли. – Я бы и один управился, зачем тебе ехать?

– Конечно, управился бы. Но вдвоем-то всяко веселее. Да и горло у меня пересохло, знаешь ли. – Карл Тифлин в то утро был необычно весел.

Мама Джоди просунула голову в дверь:

– Когда думаете вернуться, Карл?

– Трудно сказать. Мне надо кое с кем повидаться в Салинасе, засветло могу не поспеть.

Яйца, кофе и пышные булки вмиг исчезли со стола. Джоди вышел из дома вслед за мужчинами. Они сели на лошадей, вывели из загона шесть дойных коров и погнали их на холм в сторону Салинаса. Так вот, значит, куда они собрались: продавать старых коров мяснику.

Когда отец и Билли скрылись за гребнем горы, маленький Джоди стал подниматься на холм за домом. Из-за угла, поеживаясь и страшно скаля зубы от удовольствия, вышли собаки. Джоди погладил их по головам – чернохвостого желтоглазого Катыша и храброго Пирата, пастушьего пса, который убил койота и в драке с ним лишился одного уха. Второе торчало куда выше, чем полагается колли, – Билли Бак говорил, так всегда бывает. Восторженно поприветствовав мальчика, собаки деловито пригнули носы к земле и побежали вперед, то и дело оглядываясь – не отстает ли Джоди? Они прошли через птичий двор и увидели, что корм клюют не только курицы, но и дикие перепелки. Пират немного погонял птиц, чтобы не терять форму – вдруг когда-нибудь придется пасти настоящих овец. Джоди пошел дальше, через большой огород, где росла высоченная кукуруза – выше его ростом. Тыквы были еще совсем зеленые и маленькие. Джоди подбежал к зарослям полыни, где из трубы в деревянную кадку лилась чистая холодная вода. Он нагнулся и стал пить поближе к зеленому замшелому дереву – вода там была вкуснее всего. Потом обернулся и посмотрел на ферму: на невысокий беленый дом, окаймленный красной геранью, и на длинный барак возле кипариса, где жил один Билли Бак. Джоди увидел под кипарисом большой черный котел – там обдавали кипятком свиные туши. Солнце уже взошло из-за гор и ярко светило на побеленные стены дома и построек; влажная трава мягко поблескивала в его лучах. За спиной Джоди, в зарослях полыни, птицы скакали по земле и шуршали опавшими листьями; на склонах холма пронзительно верещали белки. Джоди все смотрел на ферму. Какая-то неопределенность висела в воздухе, предчувствие перемен, потерь и обретения чего-то нового, прежде неведомого. Два больших черных грифа-урубу пронеслись низко над холмом: их тени стремительно летели впереди. Значит, где-то неподалеку падаль. Джоди это знал. Может, корова издохла, а может, всего-навсего кролик: от грифов ничто не укроется. Джоди их не любил – как не любят все добрые существа, – но убивать их было запрещено, потому что они подбирали падаль.

Через несколько минут мальчик пошел вниз. Собаки давно бросили его и убежали в заросли полыни по своим делам. Джоди снова прошел через огород и остановился на секунду, чтобы раздавить ногой дыню, но веселее ему от этого не стало. Он поступил плохо и прекрасно это знал. Джоди закидал раздавленную дыню землей, чтобы никто не заметил.

Дома мать внимательно осмотрела его ногти и загрубевшие пальцы. Отправлять его в школу чистым было практически бесполезно: все равно по дороге где-нибудь испачкается. Миссис Тифлин покачала головой и вздохнула, увидев на пальцах сына черные трещины, вручила ему учебники, обед и проводила до дороги. Школа находилась в миле от фермы. Миссис Тифлин заметила, что этим утром губы у сына дергаются чаще обычного.

Джоди пустился в путь. Он набил карманы белыми кварцевыми камушками, которые валялись на дороге, и время от времени швырял ими то в птицу, то в какого-нибудь кролика, засидевшегося на солнце. На перекрестке за мостом он встретил двух друзей, и они зашагали в школу вместе – кривляясь и всячески дурачась по пути. Занятия начались всего две недели назад, поэтому среди учеников еще царил мятежный дух.

Примерно в четыре часа пополудни Джоди снова очутился на вершине гряды и посмотрел сверху вниз на свою ферму. Он поискал взглядом оседланных лошадей, но загон был пуст: отец еще не вернулся. Джоди медленно поплелся навстречу домашним обязанностям. Мать сидела на крыльце и штопала носки.

– На кухне для тебя два пончика, – сказала она.

Джоди скользнул на кухню, а через минуту вернулся оттуда с набитым ртом и половинкой пончика. Мать спросила, что сегодня проходили в школе, но слушать не стала.

– Джоди, сегодня наполни ящик для дров как следует. Вчера ты клал поленья крест-накрест, так что и половины ящика не вышло. Сегодня клади их поперек. И еще: то ли несушки прячут яйца, то ли их съедают собаки, ума не приложу! Поищи в траве гнезда.

Джоди, дожевывая пончик на ходу, пошел выполнять мамины поручения. Когда он покормил кур, на зерно слетелись и перепелки. Отец почему-то их любил и никогда не разрешал стрелять из ружья рядом с домом – чтобы не распугать перепелок.

Наполнив ящик для дров, Джоди взял свою винтовку 22-го калибра и пошел к холодному источнику возле зарослей полыни. Там он попил и стал целиться во все подряд, без разбору: в камни, в летящих птиц, в большой пузатый котел у кипариса, но стрелять не стрелял – патроны ему обещали подарить только на двенадцатый день рождения. А если отец увидит, как Джоди целится в сторону дома, то и вовсе три года придется ждать. Вспомнив об этом, мальчик отвел ружье и вниз с холма больше не целился: два года – и без того слишком долгий срок. Почти все подарки отца были с каким-нибудь подвохом. Это дисциплинировало.

Без отца и Билли Бака не ужинали, ждали до самой темноты. Когда они наконец вошли в дом, от них вкусно пахло бренди. Джоди обрадовался, ведь когда от отца вот так пахло, он иногда рассказывал истории про свою лихую молодость.

После ужина Джоди сел к камину, и его застенчивые вежливые глаза стали бегать из угла в угол: он ждал, когда же отец сообщит ему новость. Джоди чувствовал, что новости есть, но был разочарован. Отец строго погрозил ему пальцем и сказал:

– Отправляйся-ка спать, сынок. Завтра встанешь пораньше, ты мне нужен.

Конечно, это тоже было хорошо – Джоди любил делать что-нибудь необычное. Он уставился в пол, и его губы задергались, первыми задавая вопрос.

– А что утром? Заколем свинью? – тихо спросил он.

– Не важно. Иди спать.

Когда дверь за ним затворилась, Джоди услышал сдавленные смешки отца и Билли Бака. А позже, когда он уже лег в постель и попытался подслушать, о чем разговаривают в родительской спальне, до него донесся протестующий голос хозяина дома:

– Руфь, да он ведь гроши стоил!

Джоди несколько минут слушал уханье сов, охотящихся у сарая, стук веток о стены дома и мычание коров, а потом крепко уснул.

Когда утром зазвонил треугольник, Джоди вскочил и оделся куда быстрее обычного. Пока он торопливо умывался и причесывался, мать сердито прикрикнула на него:

– Не смей выходить из дому, пока не позавтракаешь как следует!

Джоди прошел в столовую и сел за длинный белый стол. Взяв себе большой оладушек, он положил на него два жареных яйца, накрыл сверху вторым оладушком и примял все это вилкой.

На кухню вошли отец и Билли Бак. По звуку их шагов Джоди понял, что они оба в башмаках, но на всякий случай заглянул под стол. Отец погасил керосиновую лампу и сурово посмотрел на сына, а Билли Бак вообще не стал на него смотреть. Пряча глаза от застенчивого мальчишеского взгляда, он макнул в кофе целый поджаренный хлебец.

– После завтрака пойдешь с нами! – строго распорядился Карл Тифлин.

После этого Джоди кусок в горло не лез: в воздухе повисло предчувствие неминуемой беды. Наконец Билли запрокинул голову, допил остатки кофе и вытер руки о джинсы, после чего они с отцом встали из-за стола и вместе вышли на улицу. Джоди почтительно отправился за ними. Он изо всех сил пытался остановить свои мысли и не гадать, что же будет дальше.

Мама крикнула им вслед:

– Карл! Только смотри, чтоб он школу из-за этого не прогулял!

Они прошли мимо кипариса, на ветке которого висел крючок для свиных туш, и мимо большого черного котла – выходит, свинью сегодня резать не будут. Солнце ярко освещало холм: деревья и постройки отбрасывали на траву длинные черные тени. Мистер Тифлин, Билли и Джоди срезали путь через сжатое поле и подошли к конюшне. Отец снял крючок и распахнул дверь. Всю дорогу солнце било им в глаза, поэтому вокруг теперь, казалось, стоял кромешный мрак. От сена и животных поднималось приятное тепло. Отец подошел к одному из стойл.

– Поди сюда! – велел он сыну.

Джоди к тому времени начал что-то различать в темноте. Он заглянул в стойло и тут же отшатнулся.

Из стойла на него смотрел рыжий жеребенок пони. Напряженные уши стояли торчком, в глазах горело неповиновение. Шерсть у него была грубая и густая, как у эрделя, а грива длинная и спутанная. У Джоди сдавило горло и перехватило дыхание.

– Его надо хорошенько вычесать, – сказал отец. – Если узнаю, что ты забыл его покормить или не убрал стойло, – сразу продам!

От восторга Джоди не мог смотреть пони в глаза. Секунду он разглядывал свои руки, а потом робко спросил:

– Он мой?

Никто ему не ответил. Джоди протянул руку к жеребенку: тот сперва обнюхал его серым носом, громко фыркая, потом оскалил крепкие зубы и куснул Джоди за пальцы, а в следующий миг затряс головой, будто бы хохоча. Мальчик посмотрел на свою руку в синяках.

– Что ж, – гордо сказал он, – кусается будь здоров.

Мужчины рассмеялись – с заметным облегчением. Карл Тифлин вышел из конюшни и отправился на холм, чтобы побыть одному – он был немного растроган и растерян. Билли Бак остался с Джоди. Говорить с ним было куда проще, и мальчик повторил свой вопрос:

– Он мой?

– Конечно! – деловым тоном ответил Билли. – Только ты должен правильно за ним ухаживать, пока не вырастет, и приучать к узде – я покажу, как это делается. Он еще маленький, ездить на нем пока рано.

Джоди снова протянул руку к рыжему пони, и на сей раз тот позволил погладить себе нос.

– Вот бы дать ему морковку! – сказал Джоди. – А где вы его взяли, Билли?

– Купили на аукционе у шерифа, – ответил тот. – В Салинас приехал цирк, да влез в долги и разорился. Шериф конфисковал у них имущество и пустил с молотка.

Пони вытянул голову и стряхнул челку с диких глаз. Джоди немножко погладил его по носу и потом тихо спросил:

– А как же… седла нет?

Билли Бак рассмеялся.

– Вот память дырявая! Идем, покажу.

Они вошли в упряжную, и Билли снял с крючка маленькое седло из красного сафьяна.

– Оно вообще-то цирковое, больше для красоты, – пренебрежительно сказал Билли Бак. – Для езды по лесам и долам не годится, но стоило оно гроши, вот мы и взяли.

Джоди не верил своим глазам, а говорить и вовсе не мог. Он погладил красную кожу кончиками пальцев и после долгого молчания выдавил:

– Зато как красиво будет!

Он постарался вспомнить что-нибудь столь же прекрасное и невероятное.

– Если у него еще нет клички, я назову его Горы Габилан!

Билли Бак прекрасно понимал его чувства.

– Уж больно ты длинно придумал. Давай назовем его просто Габилан. Это значит «сокол». Хорошее имя для коня. – Билли порадовался своей сообразительности. – Если будешь собирать волосы с хвоста, когда-нибудь я сплету тебе из них веревку. Отменный недоуздок получится.

Джоди захотелось вернуться в стойло.

– А мне разрешат отвести его в школу… показать ребятам?

Билли покачал головой:

– Он еще даже к недоуздку не приучен. Ты бы видел, как мы его сюда вели, – чуть не волоком тащили! Ну все, тебе пора в школу.

– Тогда я приведу ребят домой! – сказал Джоди.

В тот же день, на полчаса раньше обыкновенного, с холма бегом спустились шесть мальчишек: они тяжело дышали и мчались, опустив головы и резво работая локтями. На дом ребята даже не взглянули, а сразу кинулись через сжатое поле к конюшне. Там они застенчиво замерли перед стойлом и подняли на Джоди распахнутые глаза, в которых светилось новое безграничное уважение. До сего дня Джоди был обычным мальчишкой в комбинезоне и синей рубашке – тише остальных, да и трусоват немного. Но теперь все изменилось. В ребятах проснулось тысячелетнее, неосознанное почтение пешехода перед всадником. Они чувствовали, что человек на коне гораздо сильнее пешего, даже если он меньше ростом или хрупче телосложением. Джоди словно бы чудом поднялся на высокий пьедестал, куда им пути не было. Габилан высунул голову из стойла и принюхался к мальчишкам.

– Давай покатаемся! – закричали они. – Давай заплетем ему ленты в хвост, как на ярмарке! Когда ты на него сядешь?

Джоди расхрабрился. Он тоже почуял свое превосходство над пешеходами.

– Он еще мал, и кататься на нем нельзя будет очень долго. Сначала нужно приучить его к узде – Билли Бак мне покажет.

– Что же, и поводить его нельзя?

– Да не приучен он, говорю, – сказал Джоди. Первый раз ему хотелось поводить жеребенка самому, без свидетелей. – Идемте, покажу седло.

Они молча уставились на красный сафьян, от потрясения лишившись дара речи.

– Для езды по лесам и долам такое седло не годится, – важно пояснил Джоди. – Но зато оно красивое. А если поеду в заросли, без седла пока обойдусь.

– Да как же ты заарканишь корову, если не будет седла с рожком?

– Ну, может, на каждый день мне другое седло купят. Папа наверняка захочет, чтобы я помогал ему со скотом.

Джоди дал им потрогать седло, показал медный подшеек на уздечке и большие медные пуговицы на висках, где пересекались оголовок и налобник. Все это было слишком чудесно и невероятно. Мальчики вскоре ушли, и каждый мысленно гадал, что бы такого ценного предложить Джоди за разрешение покататься на его рыжем пони, когда придет пора.

Джоди обрадовался их уходу. Он снял со стены щетку и скребницу, открыл стойло и осторожно вошел. Глаза у пони сверкнули, он приготовился лягаться. Но Джоди осторожно тронул его за плечо и погладил по длинной выгнутой холке, как всегда делал Билли Бак, низким голосом приговаривая: «Вот так, вот та-а-ак, малыш». Жеребенок постепенно успокоился. Джоди чистил и вычесывал его шерсть, пока на полу стойла не собралась горка волос. Шкура пони заблестела и приобрела рыжий отлив, однако Джоди все казалось, что этого недостаточно. Он заплел Габилану гриву и челку, потом распустил все косички и заново расчесал.

Джоди не слышал, как в конюшню вошла мать. Она была чем-то раздосадована, но стоило ей увидеть Джоди за работой, как в ней проснулась странная гордость.

– Ты забыл про дрова? – ласково спросила она. – Скоро стемнеет, а в доме ни одного полена. И куры не кормлены.

Джоди тут же отложил в сторону щетку и скребницу.

– Совсем забыл, мэм.

– С этого дня сперва выполняй все обязанности по дому, а потом уж берись за пони. Тогда ты будешь все успевать. Теперь за тобой глаз да глаз нужен, иначе и свое имя скоро не вспомнишь!

– А можно дать ему морковки с огорода, мэм?

Она призадумалась.

– Что ж… почему бы и нет? Только бери самые крупные и твердые.

– Морковь полезна для шерсти, – сказал Джоди, и миссис Тифлин снова ощутила прилив странной гордости.

После появления на ферме жеребенка Джоди стал просыпаться задолго до звона треугольника и даже раньше матери. Он тихонько одевался и бесшумно шел в конюшню проведать Габилана. Тихими серыми утрами земля, трава, постройки и деревья были двух цветов: черно-серебристые, точно на негативе. Джоди тихо крался в конюшню мимо спящих камней и спящего кипариса. Сонно щелкали индейки, примостившиеся на высоких ветках – подальше от койотов. Поля поблескивали морозным серебром, и в росистой траве виднелись четкие следы кроликов и полевок. Взъерошенные собаки выбирались из конур, разминая затекшие лапы и низко урча. Учуяв Джоди, они поднимали задеревеневшие хвосты и приветственно махали – чернохвостый Катыш и Пират, будущий пастух, – а потом снова укладывались спать в теплые постели.

Странное это было время, и утренний путь до конюшни представлялся Джоди продолжением сна. Поначалу он любил изводить себя страшными фантазиями о том, что Габилан сбежал из стойла или, того хуже, что его никогда не было. Были и другие восхитительно-мучительные страхи: что крысы прогрызли в красном седле жуткие дырки, что мыши съели чудесный хвост Габилана и от него осталась жалкая веревка. Последний отрезок пути до конюшни Джоди обычно пробегал. Торопливо отомкнув ржавую щеколду, он заходил внутрь и сразу видел глаза Габилана: как бы тихо он ни отпирал дверь, тот все равно успевал проснуться и ждал его, топая передней ногой и сверкая глазами-угольями.

Иногда, если днем предстояли полевые работы, Джоди заставал в конюшне Билли Бака: тот чистил и запрягал лошадок. Билли долго смотрел на Габилана, рассказывая Джоди всякие интересные факты о лошадях. Например, они очень боятся за свои ноги, поэтому хороший конюх должен время от времени гладить им копыта и голени, чтобы снять страх. А еще лошади ужасно любят, когда с ними разговаривают, поэтому Джоди должен всегда беседовать со своим пони и объяснять ему все свои действия. Неизвестно, все ли сказанное понимают лошади, поэтому на всякий случай лучше думать, что понимают они все. Лошадь нипочем не станет артачиться, если ей объяснить, что и зачем ты делаешь. Билли приводил примеры из жизни: как-то раз его лошадь выбилась из сил и еле волочила ноги, но стоило ей сказать, что они почти на месте, как она встрепенулась и резво побежала вперед. А другой конь от страха встал на месте и стоит, не шелохнется, а когда хозяин объяснил ему, что да как, смирно пошел дальше. Во время этих бесед Билли нарезал себе штук двадцать-тридцать соломинок и засовывал их под шляпную ленту – на случай если днем захочется поковырять в зубах или просто что-нибудь пожевать.

Джоди слушал внимательно, потому что знал – да и вся округа знала, – что Билли Баку в обхождении с лошадьми нет равных. Сам Билли ездил на жилистой индейской лошадке с большой некрасивой головой, похожей на кувалду, но лошадка эта на любых состязаниях брала первые места. Билли запросто арканил бычка, привязывал лассо к рожку на седле и спрыгивал на землю, а дальше его лошадь сама не давала быку спуску, пока тот не падал без сил на землю.

Каждое утро, почистив и вычесав пони, Джоди открывал стойло, и Габилан мчался мимо него на улицу, в загон. Там он носился галопом по кругу, а потом вдруг делал прыжок вперед и приземлялся на прямые ноги. Он вздрагивал, словно с испугу, навострял уши и страшно закатывал глаза. Надурачившись вволю, он наконец шел к поилке и по самые ноздри погружал морду в воду. Джоди очень этим гордился, ведь о лошадях судят именно по тому, как они пьют: плохая едва касается губами воды, а бойкая и здоровая окунет всю морду, только ноздри наверху оставит.

Джоди любовался своим пони и подмечал такие подробности, на которые никогда прежде не обращал внимания: блестящие мускулистые бока, тугие связки на крупе, сжимающиеся точно в кулак, и рыжий блеск шкуры на солнце. Джоди с рождения рос рядом с лошадьми, однако никогда раньше к ним не присматривался. Теперь же он заметил, что по ушам можно определить настроение лошади, и они даже придают особое выражение морде. Пони разговаривал ушами. По их форме и расположению можно было точно узнать, как он себя чувствует. Иногда они были навострены, а иногда сникали. Сердясь или пугаясь, Габилан отводил уши назад, а когда был всем доволен и любопытничал, направлял их вперед.

Билли Бак сдержал слово. Ранней осенью начались тренировки. Сперва приучали Габилана к недоуздку – это оказалось труднее всего, потому что начало всегда самое трудное. Джоди держал морковку на вытянутой руке и манил за собой жеребенка, одновременно потягивая за веревку. Почувствовав натяжение, Габилан тут же упирался ногами в землю и артачился. Но со временем он привык. Джоди водил его за собой по всей ферме, а потом вообще бросил веревку: пони шел за ним сам, куда бы Джоди ни направился.

Потом начали тренировать Габилана на корде. Дело пошло куда медленнее. Джоди становился посреди загона, брался за один конец корды и щелкал языком: пони начинал идти по кругу, удерживаемый длинной веревкой. После второго щелчка Габилан переходил на рысь, после третьего – на галоп, и так носился по кругу, получая от тренировок огромное удовольствие. А потом Джоди кричал: «Тпр-ру!» – и Габилан тут же останавливался. Все команды и движения он выучил довольно скоро, а вот вести себя продолжал плохо: то и дело кусал Джоди за штаны, наступал ему на ноги, а иногда заводил уши назад и норовил со всех сил лягнуть хозяина в живот. После каждой такой выходки он весь подавался назад и весело ржал.

Билли Бак тем временем каждый вечер плел веревку из конских волос. Джоди собирал их в мешочек, а по вечерам садился рядом с Билли и наблюдал, как тот работает: сначала скручивает два волоска в тоненькую нить, потом из нескольких таких нитей сплетает шнур, а шнуры – в веревку, которую катает ногой по полу, чтобы она стала твердая и круглая.

Теперь Габилан работал на корде почти безупречно. Отец Джоди с недовольством наблюдал за тем, как пони по первой команде останавливается, переходит на рысь и на галоп.

– Вырастишь себе цирковую лошадь, – проворчал он как-то раз. – Терпеть не могу цирковых лошадей. Никакого достоинства в них нет, лишь бы фокусничать. Ну да, цирковая лошадь – вроде актера. Ни достоинства своего, ни характера! – И добавил: – Пора приучать его к седлу.

Джоди ринулся в упряжную. Вот уже несколько дней он учился ездить в седле, кладя его на козлы для пилки дров. Ему никак не удавалось отрегулировать длину стремени, оно было то слишком коротко, то длинно. Иногда, «скача» на козлах среди хомутов, гужей и уздечек, Джоди представлял, что вокруг него не стены, а бескрайние поля, поперек седла лежит винтовка, а в ушах отдается топот копыт.

Оседлать пони оказалось непростой задачей. Габилан горбился, вставал на дыбы и артачился, не давая затянуть подпругу. Седло снова и снова водружали ему на спину, пока он наконец не сдался. Подпруга тоже пришлась ему не по душе. С каждым днем Джоди затягивал ее все туже и туже, пока Габилан вовсе не перестал замечать седло.

Пришел черед уздечки. Билли объяснил, что для начала вместо удил можно использовать палочку лакрицы – так Габилан привыкнет держать что-нибудь во рту.

– Конечно, ко всему можно принудить и силой, – сказал Билли. – Но лошадка от этого лучше не станет, всегда будет чем-то напугана и встревожена.

Полностью взнузданный, Габилан так крутил головой и щупал языком удила, что в уголках рта выступила кровь. Он терся головой о ясли, чтобы снять уздечку, без конца прядал ушами, а глаза его налились кровью от страха и злости. Джоди ликовал, ведь только лошадь с плохим характером не сопротивляется, когда ее приучают к узде.

Он с содроганием представлял себе тот миг, когда впервые сядет в седло. Пони наверняка его сбросит. В этом ничего постыдного нет: позор будет, если Джоди не встанет и не попытается влезть на коня еще раз. Иногда ему снилось, что он валяется в грязи, плачет и не может встать. Чувство стыда после таких снов держалось до самого обеда.

Габилан рос быстро: ноги его утратили жеребячью хрупкость и длину, грива почернела и удлинилась. От постоянной чистки и вычесывания шкура блестела, точно лакированная. Чтобы копыта не трескались, Джоди регулярно смазывал их маслом и подравнивал.

Недоуздок из конских волос был почти готов. Отец подарил Джоди свои старые шпоры: заузил дужки, укоротил ремешки и подтянул цепочки, так что они пришлись ему впору. А однажды Карл Тифлин сказал:

– Твой пони растет быстрее, чем я ожидал. Ко Дню благодарения сможешь на нем покататься. Сам-то сумеешь удержаться в седле?

– Не знаю, – робко ответил Джоди. До Дня благодарения оставалось всего три недели. Только бы не было дождя! Вода могла оставить пятна на красном седле.

Габилан к тому времени полюбил Джоди. Он радостно ржал, заслышав его шаги по сжатому полю, а на пастбище подбегал к нему по первому свистку. Всякий раз Джоди угощал его вкусной морковкой.

Билли Бак все время давал мальчику советы по верховой езде.

– Как только заберешься наверх, крепко держись коленями, а руки убери подальше от седла. Если он тебя сбросит, не отчаивайся. На любого ездока найдется лошадь, которая его скинет, даже на самого умелого. Надо сразу же, пока пони не успел опомниться, залезть на него снова. И со временем он перестанет тебя сбрасывать – потому что больше не сможет. Вот так оно и делается.

– Надеюсь, дождя не будет…

– А чего? Не хочешь в грязи валяться?

Отчасти это было так, но больше всего Джоди боялся, что в пылу сражения Габилан поскользнется, упадет на него и сломает ему ногу или бедро. Он уже видел такие случаи: несчастные ездоки извивались в грязи, точно раздавленные насекомые, и это было очень страшно.

Джоди садился на козлы и учился держать поводья в левой руке, а шляпу – в правой. Таким образом, руки в самый ответственный момент у него будут заняты, и он при всем желании не сможет ухватиться за седло, когда начнет падать. Думать о том, что будет, если он все-таки возьмется за рожок, Джоди не любил: наверное, он так опозорится, что отец с Билли Баком и разговаривать с ним больше не станут. Потом слух пойдет дальше, и маме тоже станет за него стыдно. А уж когда узнают ребята в школе… нет, лучше даже не представлять.

Седлая Габилана, Джоди начал понемногу ставить ногу в стремя, однако садиться в седло не пытался – это было строго запрещено до Дня благодарения.

Каждый день он надевал на своего пони красное седло и крепко затягивал подпругу. Габилан уже научился раздувать живот, пока под ним застегивали ремешки, а потом сдувать. Иногда Джоди подводил его к зарослям полыни и давал напиться из круглой замшелой кадки, а иногда вел по сжатому полю на вершину холма, откуда открывался вид на белый Салинас, геометрию огромной долины и дубки, общипанные снизу овцами. Порой Джоди и Габилан продирались сквозь высокую полынь к небольшим полянкам, настолько заросшим со всех сторон, что от прежней жизни и прежнего мира оставался только кружок неба над головой. Габилану нравились эти вылазки: он держал голову очень высоко и раздувал ноздри от любопытства. Возвращаясь из таких экспедиций, они оба терпко пахли полынью.

Время до праздника тянулось медленно, но зима пришла быстро. Тучи затянули все небо и целыми днями висели над долиной, задевая животами вершины холмов, а по ночам дули промозглые ветра. С дубов постоянно облетали листья, так что скоро они запорошили всю землю, но сами деревья ничуть не изменились и выглядели по-прежнему.

Джоди мечтал, чтобы до Дня благодарения не было дождя, однако дожди все-таки начались. Коричневая земля потемнела, деревья влажно заблестели. Стерня стала черной от плесени; стога от сырости посерели, а мох на крышах, который все лето был серым, как шкура ящерицы, сделался изумрудно-зеленым. Всю неделю, пока шел дождь, Джоди держал пони в теплой и сухой конюшне – только после школы давал ему немного размяться и напиться воды из поилки в дальнем загоне. За все это время Габилан ни разу не вымок.

Дожди лили так долго, что из земли проклюнулась свежая травка. Джоди ходил в школу в непромокаемом плаще и резиновых сапогах. Но в один прекрасный день солнце все-таки вышло из-за туч. Джоди, работая с утра в стойле, сказал Билли Баку:

– Может, оставить Габилана на свежем воздухе, пока я в школе?

– Ну да, ему полезно погреться на солнышке, – кивнул Билли. – Животные не любят долго взаперти сидеть. Мы с твоим отцом поедем на холм – чистить ручей от листьев. – Билли кивнул и стал ковыряться в зубах соломинкой.

– А если начнется дождь… – начал было Джоди.

– Не, сегодня вряд ли. Видишь, туча вся уж вылилась. – Билли засучил рукава и надел на них повязки. – Ну а если и поморосит немножко, вреда от этого не будет.

– Но все-таки, если дождь начнется, ты его заведи в конюшню, хорошо? Как бы он не простудился. Если заболеет, до Дня благодарения его не вылечишь.

– Не вопрос! Если пойдет дождь и мы вернемся вовремя, я его заведу. Но дождя не будет, вот увидишь.

И Джоди ушел в школу, оставив Габилана на улице.

Билли Бак редко в чем-нибудь ошибался. Почти никогда. Но в тот день он ошибся с прогнозом погоды, и сразу после полудня на холмы села новая серая туча, из которой хлынул сильный дождь. Джоди слышал, как он стучит по крыше школы, и даже подумывал отпроситься с урока в туалет – а там сбежать домой, чтобы завести Габилана в стойло. Влетит ему, конечно, сразу: и дома, и в школе. Потом Джоди вспомнил заверение Билли, что дождик не повредит пони, и успокоился. Когда уроки наконец-то закончились, он помчался домой сквозь темную стену воды. По склонам дорожной насыпи бежали мутные ледяные ручьи, холодный порывистый ветер бросал в лицо Джоди косые струи. Поскальзываясь на грязном и мокром гравии, он мчался домой.

С вершины холма он увидел Габилана: тот стоял в загоне, опустив голову и повернувшись крупом к холодному ветру и дождю. Рыжая шкура почти почернела, с нее струилась вода. Джоди подбежал к конюшне, распахнул дверь и за челку повел Габилана внутрь. Там он нашел кусок дерюги и принялся изо всех сил растирать ею мокрую шерсть, ноги и копыта. Габилан терпел, но временами по его телу, точно порывы ветра, пробегала дрожь.

Высушив его как следует, Джоди сходил домой за горячей водой и вымочил в ней овес. Габилан не очень-то проголодался. Он без особой охоты клевал горячее месиво и все время вздрагивал. От его влажной спины поднимался едва заметный пар.

Билли Бак и Карл Тифлин вернулись домой поздно, на улице почти стемнело.

– Когда полило, мы поехали к Бену Херчу и там пережидали. Но дождь шел почти весь день, – объяснил Карл Тифлин. Джоди с укоризной посмотрел на Билли Бака, и тот виновато потупился.

– Ты ведь говорил, что дождя не будет! – упрекнул его Джоди.

Он отвел взгляд в сторону.

– Да в эту пору что угодно может случиться, разве тут предугадаешь… – Оправдание было слабое. Он не имел права на ошибку и знал это.

– Пони промок насквозь!

– Ты его высушил?

– Растер дерюгой и накормил горячим овсом.

Билли одобрительно кивнул.

– Как думаешь, он простудится, Билли?

– Маленький дождик никому не повредит, – заверил он Джоди.

Тут в разговор вмешался отец.

– Лошадь – это тебе не болонка какая-нибудь, ясно? – выговорил он сыну. Карл не терпел больных и слабых, а ко всем немощным питал острое презрение.

Мама Джоди поставила на стол блюдо с жареным мясом, отварной картошкой и тыквенное пюре. От еды валил пар. Все сели к столу, и за едой Карл продолжал ворчать по поводу телячьих нежностей.

Билли Баку было очень совестно.

– Ты его закутал? – спросил он.

– Нет, попоны не нашлось. Я набросил ему на спину мешковину.

– После ужина сходим и накроем его получше.

После этого Билли полегчало. Когда отец Джоди сел у камина, а мать стала мыть посуду, он нашел фонарь, и они с Джоди пошли к конюшне, меся ногами грязь. В конюшне было темно, тепло и сладко пахло сеном. Лошади все еще доедали ужин.

– Ну-ка, держи фонарь! – приказал Билли, а сам принялся щупать ноги и бока Габилана. Он прижался щекой к его серой морде, приподнял веки и осмотрел глаза, сунул пальцы в уши, пощупал десны.

– Вид у него неважнецкий, – сказал Билли. – Дай-ка я его разотру.

Билли нашел мешок и принялся изо всех сил растирать Габилану ноги, грудь и холку. Пони терпеливо сносил растирания. Наконец Билли принес из упряжной большую ватную попону, набросил ее на спину пони и перевязал на груди бечевкой.

– Ну все, к утру будет как огурчик, – сказал Билли.

Когда Джоди наконец-то вернулся в дом, мать встала ему навстречу.

– Тебе давно пора быть в постели. – Она взяла его за подбородок и убрала с глаз спутанные волосы. – Не волнуйся насчет пони. С ним все будет хорошо. Лучшего ветеринара, чем Билли, во всей долине не сыскать.

Джоди и не знал раньше, что она понимает его чувства. Он мягко отстранился, встал на колени у камина и стоял там, пока не начало жечь живот. Прожарившись как следует, он пошел спать, но долго не мог уснуть, а потом проснулся среди ночи. В комнате было темно, однако воздух за окном будто бы уже посерел, как бывает перед самым рассветом. Джоди встал, нашел комбинезон и стал его натягивать, когда часы в гостиной пробили два ночи. Он отложил одежду и снова лег спать, а когда открыл глаза, солнце уже вовсю светило. Впервые в жизни он не услышал звона треугольника и проспал завтрак. Джоди вскочил, кое-как оделся и побежал вниз, на ходу застегивая рубашку. Мать молча подняла на него голову и вернулась к работе. Взгляд у нее был задумчивый и ласковый. Иногда на губах появлялась едва заметная улыбка, но взгляд при этом не менялся.

Джоди побежал к конюшне. На полпути туда он услышал звук, который боялся услышать: хриплый лошадиный кашель. Джоди припустил со всех ног, распахнул дверь конюшни и увидел в стойле Билли Бака. Своими сильными ручищами он растирал Габилану ноги. Завидев Джоди, он поднял голову и весело улыбнулся:

– Ерунда, обычная простуда! Мы его вмиг вылечим.

Джоди заглянул пони в глаза. Они были наполовину прикрыты, веки сухие и опухшие. В уголках глаз запекся гной. Уши Габилана поникли, голова безвольно висела. Джоди протянул к нему руку, но пони этого даже не заметил. Он снова надсадно закашлял, а из ноздрей вытекла тонкая прозрачная струйка.

Джоди поднял глаза на Билли:

– Он ужасно болен!

– Немного простудился, говорю же, – возразил тот. – Ну все, ступай – завтракать и в школу. Я за ним присмотрю.

– А вдруг ты что-нибудь натворишь… бросишь его?

– Нет, не брошу! Ни на шаг от него не отойду, обещаю. Завтра воскресенье, весь день будешь с ним сидеть. – Билли опять сплоховал и очень тревожился из-за этого. Пони надо было вылечить как можно скорее.

Джоди поплелся в дом и равнодушно сел за стол. Яйца и бекон уже остыли и покрылись коркой жира, но он этого не заметил: съел столько, сколько обычно, и даже не стал просить у мамы позволения не идти в школу. Она взяла у сына пустую тарелку и погладила его по голове.

– Билли позаботится о пони, не переживай, – заверила она его.

Весь день Джоди бродил по школе как неприкаянный, отвечать на уроках не мог, читать тоже. Даже не смог признаться друзьям, что его пони заболел – испугался, что от этого он разболеется еще сильнее. Когда уроки наконец-то закончились, Джоди с замиранием сердца отправился домой. Остальные мальчишки убежали вперед, а он едва передвигал ногами, жалея, что нельзя идти так всю жизнь и никуда не приходить.

Билли сидел в конюшне, как и обещал, а пони совсем поплохел. Глаза превратились в две тонкие, подернутые пеленой щелочки – Габилан наверняка ничего не видел, – а дыхание с пронзительным свистом вырывалось из ноздрей. Время от времени он фыркал, пытаясь прочистить нос, но тот как будто закупоривался еще сильнее. Джоди обреченно посмотрел на шкуру Габилана: она стала жесткая, грубая и полностью утратила былой лоск. Билли молча стоял рядом со стойлом. Джоди не хотел задавать этот вопрос, но знать был должен:

– Билли, он… он поправится?

Билли протянул руку под подбородок Габилана и что-то нащупал.

– Потрогай, – сказал он Джоди и положил его пальцы на большую опухоль под челюстью. – Когда шишка станет еще больше, я ее вскрою, и ему сразу полегчает.

Джоди быстро отвел взгляд: он понял, о чем речь.

– Что с ним?

Билли не хотелось отвечать, но выхода не было. Третью ошибку он позволить себе не мог.

– Мыт, – коротко ответил он. – Ты не волнуйся, я его вытащу. И не таких вытаскивал. Сейчас надо хорошенько его пропарить. Поможешь мне?

– Да, – горько ответил Джоди. Он пошел за Билли в амбар и смотрел, как тот готовит паровую баню для Габилана: брезентовый мешочек с завязками. Билли насыпал в него овса на треть, бросил несколько горстей хмеля, а сверху плеснул карболки и скипидара.

– Пока я все это мешаю, сбегай домой и принеси чайник с кипятком, – распорядился Билли.

Через несколько минут Джоди вернулся. Билли крепко завязал мешок за ушами Габилана, а потом сквозь небольшое отверстие стал поливать сухую смесь кипятком. Пони дернулся, когда его морду окутало горячее облако, но живительные пары быстро прочистили носовые каналы и стали проникать в легкие. Пони громко задышал, лихорадочно затряс ногами и зажмурился, спасая глаза от едкого облака. Билли подливал горячую воду еще минут пятнадцать, а потом отставил чайник и снял с Габилана брезентовый мешок. Вид у пони стал гораздо лучше, он задышал свободно, и глаза открылись почти полностью.

– Видишь, как ему полегчало, – сказал Билли. – Теперь надо снова закутать его в попону. Глядишь, к утру уже пойдет на поправку.

– Можно, я останусь с ним на ночь? – спросил Джоди.

– Нет, не надо. Я принесу сюда одеяло и посплю на сене. Завтра можешь сидеть тут весь день и еще разок дать ему подышать паром, если понадобится.

Уже наступили сумерки, когда семья села ужинать. Джоди даже и не заметил, что кто-то другой взял на себя его обязанности: покормил кур и принес в дом дров. Он пошел к зарослям полыни и напился воды из деревянной кадки. Она была такая ледяная, что заломило зубы, а все тело пробила дрожь. Небо над холмами еще не потемнело. Высоко-высоко, в последних лучах солнца парил ястреб, похожий на яркую искру: от его грудки отражался свет. Два черных дрозда гнали ястреба вниз, переливаясь на солнце. На западе снова сгущались тучи.

За ужином отец Джоди молчал, но когда Билли Бак взял одеяла и отправился спать в конюшню, Карл подкинул в камин побольше дров и стал рассказывать истории: о дикаре с лошадиным хвостом и ушами, который бегал голышом по долине, и о полукошках-полукроликах на ранчо «Моро Кохо», которые лазали по деревьям и охотились на птиц. Вспомнил он и знаменитых братьев Максвелл, которые обнаружили золотую жилу, да так хорошо ее спрятали, что потом не смогли отыскать.

Джоди сидел, подперев руками подбородок; его губы беспокойно дергались, и отец вскоре понял, что сын его почти не слушает.

– Умора, правда? – спросил он Джоди.

Тот вежливо засмеялся и кивнул. Обидевшись и рассердившись, отец перестал рассказывать истории, а Джоди через какое-то время взял фонарь и отправился в конюшню. Билли Бак спал, а пони, кажется, заметно полегчало – только воздух по-прежнему немного хрипел в легких. Джоди посидел с Габиланом, гладя его грубую рыжую шерсть, а потом забрал фонарь и вернулся в дом. Когда он лег, в его комнату вошла мама.

– Тебе не холодно? Одеяла хватает? Зима уж на дворе.

– Не холодно, мэм.

– Ну, отдохни и выспись как следует. – Она хотела выйти, но помедлила. – Пони обязательно поправится.

Джоди очень устал. Он быстро уснул и не просыпался до самого утра. Потом зазвонил треугольник, и не успел Джоди выскочить из дома, как на кухню вошел Билли Бак.

– Ну как он? – спросил Джоди.

Билли всегда жадно набрасывался на завтрак, и сегодняшнее утро не стало исключением.

– Неплохо. Сегодня вскрою ему шишку. Может, тогда он совсем поправится.

После завтрака Билли достал свой лучший нож – с острым, как иголка, кончиком. Он долго точил блестящий клинок небольшим наждачным камнем, затем пощупал лезвие мозолистым пальцем и наконец опробовал на своей верхней губе.

По дороге в конюшню Джоди заметил, что молодая трава уже здорово подросла, а жнивье с каждым днем все больше тает в зеленом самосеве. Утро было морозное и солнечное.

Джоди с первого взгляда понял, что пони стало хуже. Глаза у него были закрыты и запечатаны твердой коркой гноя. Голова висела так низко, что нос почти касался соломы. С каждым выдохом он издавал тихий стон – глубокий и терпеливый.

Билли поднял слабую голову и быстро полоснул ножом по шишке. Из раны брызнул желтый гной. Джоди держал Габилану голову, пока Билли обрабатывал рану карболовой мазью.

– Ну, теперь точно поправится, – заверил он Джоди. – Вся хворь – от этого желтого яда.

Джоди недоверчиво покосился на Билли:

– Он ужасно болен.

Билли долго раздумывал, что бы сказать, и уже хотел выдать очередное пустое утешение, но вовремя опомнился.

– Да, болен, – наконец проронил он. – Но я и не таких вытаскивал. Если он не схватит воспаление легких, мы его вылечим. Теперь побудь с ним. Станет хуже – сразу зови меня.

После ухода Билли Джоди долго стоял рядом с пони и гладил его промеж ушей. Тот не крутил головой, как раньше, когда был здоров, а его стоны становились все более утробными.

В конюшню, призывно виляя хвостом, заглянул пес Катыш. Джоди так задело его прекрасное самочувствие, что он нашел на полу большой черный ком и швырнул его в собаку. Катыш взвыл и убежал зализывать ушибленную лапу.

Через несколько часов Билли Бак вернулся и снова дал Габилану подышать целебным паром. Джоди наблюдал за его действиями, надеясь, что пони снова полегчает, как вчера. Дышать он стал свободнее, но головы так и не поднял.

Воскресенье тянулось медленно. Днем Джоди сходил в дом, принес оттуда постель и разложил ее на сене в конюшне, даже не спросив разрешения у матери. По ее взгляду он понял, что сейчас ему позволено почти все. Вечером он повесил фонарь над стойлом и оставил гореть. Билли велел ему время от времени растирать Габилану ноги.

В девять часов поднялся сильный ветер. От монотонного воя за стенами конюшни Джоди, несмотря на тревогу, потянуло ко сну. Он забрался под одеяло и уснул, но глухие стоны Габилана преследовали его всю ночь. А потом что-то загрохотало, и Джоди наконец проснулся: по конюшне гулял ветер. Джоди вскочил и увидел, что дверь распахнута, а Габилана в стойле нет.

Он поймал болтающийся фонарь и выбежал на улицу, где буйствовал ветер. Габилан плелся в темноту, опустив голову и медленно, почти машинально передвигая ногами. Когда Джоди подбежал к нему и, ухватив за челку, повел обратно в конюшню, пони и не думал сопротивляться. Он стонал все громче, а дыхание все пронзительнее свистело в легких.

Джоди был рад, когда на рассвете в конюшню пришел Билли Бак. Несколько секунд он смотрел на пони так, словно впервые его видел, а потом принялся опять щупать его бока и уши.

– Джоди, – сказал он наконец, – я сейчас кое-что сделаю… Тебе лучше этого не видеть. Сбегай пока домой.

Джоди схватил его за руку:

– Ты что, пристрелить его хочешь?

Билли погладил его по голове:

– Нет. Габилану нужно проделать маленькое отверстие в трахее, чтоб он мог дышать. Нос совсем забит. Когда он поправится, заткнем дырочку медной пуговицей.

Джоди не смог бы уйти, даже если бы захотел. Смотреть на кровавый разрез было ужасно, но куда ужаснее было знать, что Габилана режут, и не видеть этого.

– Нет уж, я останусь, – горько сказал он. – А это точно обязательно?

– Да, точно. Раз ты остаешься, подержи ему голову. Только смотри, чтоб тебе плохо не стало.

В руке Билли опять сверкнул острый нож, и он снова его наточил – так же тщательно, как вчера. Джоди запрокинул Габилану голову, чтобы шея напряглась, и Билли долго щупал ее в поисках нужного места. Джоди всхлипнул всего один раз, когда блестящий кончик ножа скрылся в горле Габилана. Пони вяло отпрянул и замер на месте, дрожа всем телом. Кровь хлынула по ножу на руку Билли и впиталась в рукав рубашки. Уверенными движениями он проделал в горле пони круглое отверстие – из него с шумом, разбрызгивая кровь, стал вырываться воздух. От прилива кислорода пони вдруг набрался сил, ударил задними ногами и попробовал встать на дыбы, но Джоди держал его за голову, пока Билли смазывал рану карболовой мазью. Они все сделали правильно. Кровь скоро перестала течь, и воздух начал мерно, с тихим бульканьем входить и выходить из отверстия.

Ветер принес с собой дождь, капли которого всю ночь барабанили по крыше. Потом зазвенел треугольник.

– Ступай поешь, а я подожду, – сказал Билли. – Надо смотреть, чтобы рана не затянулась.

Джоди медленно вышел из конюшни. Он слишком упал духом, чтобы рассказать Билли о ночном происшествии: как дверь конюшни распахнулась и Габилан вышел на улицу. Джоди выбрел в мокрое серое утро и поплелся к дому, хлюпая ногами по грязи. Мама накормила его и переодела во все сухое. Вопросов она не задавала: как будто знала, что отвечать он сейчас не в состоянии. Но когда Джоди поел и собрался в конюшню, мама вынесла ему полную сковородку горячей еды.

– Накорми пони вот этим, – сказала она.

Джоди сковородку не взял.

– Он ничего не ест! – бросил он и выбежал из дома.

В конюшне Билли показал ему, как намотать вату на палочку и прочищать ею рану, чтобы та не забивалась.

Потом в конюшню пришел отец Джоди. Он постоял молча перед стойлом, повернулся к сыну и спросил:

– Может, поедешь лучше со мной? Я собираюсь на холм.

Джоди покачал головой.

– Поехали, ну что ты будешь тут киснуть? – настаивал отец.

Билли сердито повернулся к нему.

– Оставь малого в покое! Это же его пони, разве не ясно?

Карл Тифлин, не сказав ни слова, вышел на улицу. Он был очень обижен.

Все утро Джоди прочищал отверстие в горле Габилана: воздух свободно входил и выходил. Днем пони устало завалился на бок и вытянул шею.

Билли вернулся.

– Если будешь сидеть тут всю ночь, – сказал он Джоди, – ступай домой и немного поспи.

Джоди вяло поплелся в дом. Небо прояснилось и стало прозрачного голубого цвета. Птицы повсюду лакомились червяками, выползшими после дождей на поверхность земли.

Джоди дошел до зарослей полыни и присел на край замшелой кадки. Он посмотрел на дом, на старый барак и на темный кипарис возле него. Все это было родным и хорошо знакомым, но вместе с тем странно изменилось. Ферма стала местом событий, обрамлением для всего происходящего. Холодный ветер теперь дул с востока: значит, дождя какое-то время больше не будет. Из-под земли пробивались крошечные зеленые пальчики свежей травы. Грязь вокруг родника была испещрена следами перепелок.

Через огород к нему бочком и с виноватой мордой бежал Катыш. Джоди вспомнил, как швырнул в него сегодня комом земли, обнял за шею и поцеловал в большой черный нос. Катыш сел и почтительно замер на месте, словно бы понимая важность происходящего. Черный хвост мерно постукивал по земле. Джоди выдернул из шеи Катыша разбухшего от крови клеща и раздавил между больших пальцев. Ему стало противно, и он вымыл руки под струей воды.

Если бы не постоянный ветер, на ферме стояла бы полная тишина. Джоди знал, что мама не станет ругаться, если он пропустит обед. Посидев немного у родника, он отправился обратно к конюшне. Катыш заполз в свою конуру и тихо, протяжно скулил.

Билли Бак встал с ящика и вручил Джоди палочку с ватой. Пони неподвижно лежал на боку, рана на его шее лихорадочно вздымалась и опадала. Увидев сухую, помертвевшую шерсть, Джоди наконец понял, что надежды нет: пони не выживет. Такую же мертвую шерсть он видел раньше на умирающих собаках и коровах, то был верный знак – вернее некуда. Джоди тяжело сел на ящик и закрыл дверцу стойла. Долгое время он не сводил глаз с вздымающейся раны, а потом наконец задремал, и день прошел быстро. Незадолго до наступления темноты в конюшню заглянула мама: она оставила для него тарелку с тушеным мясом и тихо ушла. Джоди немного поел и, когда совсем стемнело, поставил фонарь на пол рядом с головой Габилана, чтобы видеть рану и вовремя ее прочищать. Потом он опять заснул и очнулся уже от ночного холода. За стенами конюшни громко завывал ветер, неся с собой северные морозы. Джоди подошел к своей постели на сене, взял одеяло и закутался в него. Габилан наконец задышал легче, ранка на шее теперь двигалась мерно и спокойно. Сквозь сеновал то и дело пролетали совы, крича и ухая в поисках мышей. Джоди закрыл голову руками и уснул. Во сне он услышал, что ветер усилился и с грохотом гулял по конюшне.

Когда Джоди проснулся, было уже светло. Дверь в конюшню стояла нараспашку. Пони нигде не было. Джоди вскочил на ноги и выбежал в светлое утро.

Следы лошадиных копыт отчетливо тянулись по росистой, подмерзшей траве к темным зарослям полыни – следы усталых, еле волочащихся ног. Джоди кинулся по ним. Белые куски кварца, торчащие из земли то тут, то там, отбрасывали яркие солнечные блики. Внезапно перед Джоди мелькнула черная тень. Он поднял голову и увидел высоко в небе кружащих грифов. Медленно вращающееся кольцо из черных птиц спускалось все ниже и ниже, а вскоре и вовсе скрылось за холмом. Джоди помчался еще быстрее, подгоняемый страхом и яростью. Наконец след вошел в заросли полыни и стал виться между высокими кустами.

На вершине холма у Джоди закружилась голова. Он встал, тяжело дыша и слушая стук крови в ушах, и вдруг увидел то, что искал: внизу, на одной из полянок среди зарослей полыни, лежал его рыжий пони. Даже издалека Джоди заметил, что ноги у него дергаются в предсмертных конвульсиях. В небе над ним парило черное кольцо птиц, поджидающих добычу, – наступление смерти они могли определить с точностью до секунды.

Джоди бросился вниз. Мокрая трава заглушала его шаги, а заросли скрывали с головой. Когда он прибыл на место, все уже было кончено. Гриф сел на голову Габилана и клюнул глаз… С клюва капнула густая темная жидкость. Джоди кошкой метнулся в круг. Черная стая взмыла в воздух, но тот, первый, что сидел на голове пони, не успел подняться. Когда он попытался взлететь, Джоди подбежал, схватил его за кончик крыла и дернул вниз. Размером птица была почти с него. Свободное крыло ударило его по лицу, точно дубинка, но Джоди не разнял пальцев. Острые когти впились в ногу, крылья молотили по голове, однако свободной рукой, ничего не видя, Джоди сумел нащупал шею обезумевшей птицы. Красные глаза смотрели ему в лицо – спокойные, бесстрашные и свирепые; лысая голова вертелась из стороны в сторону. Вдруг гриф открыл клюв и изрыгнул струю переваренной падали. Джоди согнул ногу в колене и всем телом навалился на огромную птицу. Одной рукой он прижал ее к земле, а второй нащупал кусок белого кварца. Первым же ударом он своротил птице клюв – из кожистых уголков рта брызнула черная кровь. Джоди ударил снова и промахнулся. Красные глаза по-прежнему смотрели на него – равнодушные, бесстрашные, отстраненные. Он бил и бил, пока гриф не затих на земле, а его голова не превратилась в кровавое месиво. Джоди все еще молотил мертвую птицу, когда Билли Бак схватил его и крепко-крепко обнял, чтобы унять дрожь.

Карл Тифлин взял свою красную бандану и вытер кровь с лица сына. Джоди обмяк и затих. Отец носком ботинка отпихнул грифа в сторону.

– Джоди, – сказал он, – это ведь не гриф убил твоего пони. Разве ты не знаешь?

– Знаю, – устало проронил Джоди.

Билли Бак внезапно разозлился. Он поднял мальчика на руки и понес домой, но напоследок обернулся и гневно крикнул хозяину:

– Все он знает! Господи помилуй, ты что, совсем ничего не понимаешь?!

II. Великие горы

В звенящем зное летнего дня мальчик Джоди вяло оглядывал ферму в поисках какого-нибудь занятия. На конюшне он уже был и долго швырял камни в ласточкины гнезда под свесами крыши, пока все до единого земляные домики не разлетелись вдребезги, просыпав на землю солому и перья. Потом он зарядил мышеловку залежалым сыром и поставил ее там, где Катыш – славный большой пес – непременно ее заметит и прищемит себе нос. Но не внезапно пробудившаяся жестокость двигала Джоди, а обыкновенная летняя скука. Глупый Катыш и впрямь сунул морду в мышеловку: пронзительно взвизгнув от боли, он захромал прочь. Из ноздрей выступили капельки крови. Куда бы Катышу ни попало, он всегда хромал – такая уж у него была привычка. В детстве он угодил в капкан для койотов и после этого хромал, даже когда его просто журили.

Заслышав визг Катыша, из окна выглянула мать Джоди и крикнула:

– Джоди! Перестань мучить собаку и займись делом!

Тогда он совсем обозлился и швырнул в пса камнем, а потом взял рогатку и пошел в заросли полыни, чтобы подстрелить какую-нибудь птицу. Рогатка была отличная, с покупным резиновым жгутом, но сколько Джоди ни стрелял по птицам, попасть еще ни разу не получалось. Он шел по огороду, пиная босыми ногами комья земли, и вдруг увидел идеальный камешек для стрельбы: округлый, чуть приплюснутый и довольно увесистый. Джоди поместил его в кожаное седло рогатки и зашагал дальше. Глаза у него были прищурены, подвижный рот дергался – впервые за день Джоди был сосредоточен. В тени полынных кустов без устали трудились птички: они что-то искали, шурша палой листвой, беспокойно перелетали на новое место и снова принимались шуршать. Джоди оттянул резинку и стал осторожно подкрадываться. Тут один маленький дрозд замер, посмотрел на него и приготовился было взлететь. Джоди бочком приближался к нему, медленно переставляя одну ногу за другой. Когда до дрозда оставалось двадцать футов, он осторожно поднял рогатку и прицелился. Камень со свистом прорезал воздух; дрозд встрепенулся и налетел прямо на него. В следующий миг птица с разбитой головой упала наземь. Джоди подбежал и взял ее в руки.

– Попалась! – сказал он.

Мертвая птичка казалась гораздо меньше живой. В животе у Джоди неприятно кольнуло. Он достал карманный ножик и отрезал дрозду голову, потом выпотрошил его, оторвал крылья и наконец выбросил все в кусты. Ему было ничуть не жаль птицы, но он знал, что скажут взрослые о его поступке, и ему заранее стало стыдно. Джоди решил забыть все случившееся как можно скорее и никогда никому не рассказывать.

Холмы в эту пору стояли сухие, вся трава на них выгорела и золотилась на солнце, но в том месте, где из трубы в деревянную кадку бил родник и вода выплескивалась наружу, образовался зеленый островок сочной густой травы. Джоди напился из замшелой кадки и смыл с рук птичью кровь. Потом он долго лежал на траве и разглядывал пушистые белые облака, похожие на клецки. Прикрывая один глаз, Джоди уничтожал перспективу и приближал их на расстояние вытянутой руки, чтобы погладить. Он помогал ветру гнать облака по небу, и от его взмахов они будто и впрямь плыли чуть быстрее. Выпроводив далеко за горы одно большое жирное облако, он задумался: интересно, что оно там увидело? Джоди сел, чтобы получше разглядеть высокие горные кряжи, заканчивающиеся единственной зазубренной грядой на фоне западного неба. Сколько загадок и тайн кроется в этих горах… и ведь он почти ничего о них не знает.

– А что там, за горами? – однажды спросил Джоди отца.

– Опять горы, наверное. А что?

– Ну а за ними?

– Тоже горы. А что?

– Все время горы – без конца и края?

– Ну нет, конечно, потом начинается океан.

– А в горах что?

– Обрывы да скалы, сухая трава да кусты.

– А ты там бывал?

– Нет.

– Ну а кто-нибудь другой?

– Кое-кто бывал, пожалуй. Это очень опасно: всюду обрывы и ужасная сушь. Я читал, что в горах округа Монтерей больше неизведанных земель, чем во всех Штатах. – Отец как будто гордился этим.

– А за ними, выходит, океан?

– Да, в конце – океан.

– Ну а что же тогда между? Кто это знает? – не унимался мальчик.

– Мало кто знает, но ничего хорошего там нет. Одна сушь, обрывы да кусты, воды никакой. А чего ты так интересуешься?

– Вот бы туда поехать!

– Зачем? Ничего хорошего там нет.

Джоди ему не поверил: в горах непременно должно было быть что-то прекрасное и таинственное. В глубине души он знал, что это так. Потом он задал тот же вопрос матери:

– А ты знаешь, что там – в горах?

Она посмотрела на него, потом обратно на дикие горы.

– Мишка там.

– Какой еще мишка?

– Ну, который в горы пошел и ничего не нашел.

Потом он спросил Билли Бака, папиного помощника на ферме, не может ли в горах быть затерянных городов, но тот согласился с отцом Джоди:

– Вряд ли. Чем бы там люди кормились? Разве что местные жители едят камни.

Других сведений о горах Джоди так и не получил, и оттого они стали еще милее его сердцу – и страшнее. Он часто представлял себе бесконечные горные кряжи, следующие один за другим до самого океана. Розовые на рассвете, они так и манили Джоди к себе, а залитые вечерним багрянцем – цветом отчаяния, – наоборот, страшили. Они становились такими далекими и отрешенными, что их невозмутимость только пугала.

Джоди повернулся к горам Габилан на востоке – они были веселые и жизнерадостные, с горными фермами промеж складок и соснами на вершинах. Там жили люди, а на склонах некогда кипели сражения с мексиканцами. Потом Джоди на секунду перевел взгляд обратно, на Великие горы, и невольно содрогнулся: так разительно они отличались от всего остального. У подножия холма, где примостилась их ферма, было солнечно и безопасно. Домик сверкал побеленными стенами, а конюшня была коричневая и теплая. Рыжие коровы на дальнем холме жевали траву, постепенно продвигаясь на север. Даже темный кипарис у барака был родной, привычный и никакой угрозы не таил. Куры быстрыми вальсирующими шажками мерили пыль на скотном дворе.

Тут Джоди случайно заметил какое-то движение. С вершины холма, по дороге из Салинаса, медленно брел человек. Двигался он явно в сторону их фермы. Джоди встал и тоже пошел к дому: если к ним гость, он хотел знать, кто это. К тому времени, когда мальчик добрался до дома, незнакомец преодолел только половину пути: высокий худощавый человек с невероятно прямой спиной. Джоди понял, что это старик, только по отрывистому стуку его башмаков о дорогу. Путник подошел ближе, и тогда стало видно, что он одет в синие джинсы и куртку из той же ткани. На ногах у него были грубые рабочие башмаки, на голове – изношенная ковбойская шляпа. На плече он нес джутовый мешок, доверху чем-то набитый. Лицо у него было темное, цвета вяленой говядины, а усы – голубовато-белые на темной коже – свисали чуть не до подбородка. Из-под шляпы торчали такие же белые волосы. Кожа плотно обтягивала скулы, нос и подбородок, так что они казались тонкими и хрупкими. Глаза были большие, глубоко посаженные, с плотно натянутыми поверх веками. Радужная оболочка и зрачки были одинаково черные, а белки – коричневатые. Никаких морщин на его лице Джоди не заметил. Куртку старик застегнул под самое горло, как делают люди, у которых нет внизу рубашки. Из рукавов выглядывали сильные костлявые запястья и твердые сучковатые кисти, похожие на ветви персикового дерева. Ногти были плоские, тупые и блестящие.

Старик приблизился к воротам и, перекинув мешок за спину, обратился к Джоди. Его губы слегка дрожали, а голос был тихий и безразличный:

– Ты здесь живешь?

Джоди оробел. Он обернулся, посмотрел на дом, потом на конюшню, где работали сейчас его отец и Билли Бак.

– Да, – ответил он, не дождавшись помощи ни с той ни с другой стороны.

– Я вернулся, – сказал старик. – Меня зовут Гитано, и я вернулся.

Джоди не мог взять на себя такую ответственность. Он резко развернулся и побежал в дом за помощью. Дверь-сетка хлопнула у него за спиной. Мать была на кухне: чистила шпилькой забитый дуршлаг, сосредоточенно прикусив нижнюю губу.

– Там старик! – взволнованно крикнул Джоди. – Какой-то пайсано! Говорит, что вернулся.

Мать отложила дуршлаг и заткнула шпильку за раковину.

– Ну, что еще стряслось? – терпеливо спросила она сына.

– Там снаружи старик. Пойдем!

– И чего же он хочет? – Она сняла фартук и пригладила пальцами волосы.

– Не знаю. Он пришел по дороге.

Мать расправила складки платья и вышла на улицу, Джоди за ней. Старик так и стоял у ворот.

– Да? – обратилась к нему миссис Тифлин.

Гитано снял черную шляпу и, взяв ее обеими руками, прижал к груди.

– Меня зовут Гитано, и я вернулся, – повторил он.

– Вернулись? Куда?

Все его прямое, как штык, тело немного подалось вперед. Правая рука описала широкий круг, в который вошли холмы, поля на склонах и горы, и легла обратно на шляпу.

– На свою ферму. Я здесь родился, и мой отец тоже.

– Здесь? – вопросила миссис Тифлин. – Неправда, ферма у нас не старая.

– Нет, там! – Гитано указал на западные горы. – По ту сторону. В доме, которого давно нет.

Наконец она сообразила, что он имеет в виду.

– А, в глинобитной хижине, которую смыло?

– Да, сеньора. Когда ферма разорилась, глину на нашей хижине перестали обновлять, и дожди ее размыли.

Мама Джоди немного помолчала – ее разум заняла странная тоска по отчему дому, – но она быстро ее прогнала.

– Ну и что тебе нужно, Гитано?

– Я буду жить здесь, – тихо ответил он, – пока не умру.

– Но нам помощники не нужны.

– Да я и работать больше не могу, сеньора. Разве что коров доить или кур кормить – на другое сил нет. Я поживу тут, пока не умру. – Он положил мешок на землю. – Это все мои вещи.

Миссис Тифлин повернулась к Джоди:

– Сбегай-ка в конюшню кликни отца.

Джоди умчался, а через минуту пришел с отцом и Билли Баком. Старик по-прежнему стоял у ворот, но уже не так прямо. Он отдыхал: все его тело расслабилось и обмякло.

– Что тут происходит? – спросил Карл Тифлин. – С чего Джоди так разволновался?

Миссис Тифлин показала на старика:

– Этот человек хочет у нас жить. Немного помогать по хозяйству и жить здесь.

– Нет, мы не можем его взять, нам помощники не нужны. Он слишком стар. Билли и так все делает.

Они разговаривали так, словно старика не существовало, а потом вдруг опомнились, покосились на Гитано и растерянно замолчали.

Старик откашлялся.

– Я слишком стар, чтобы работать. Я вернулся туда, где родился.

– Еще чего! Ты не здесь родился.

– Нет, но рядом – в хижине за тем холмом. До вашего приезда это все была одна ферма.

– В хижине, которую размыло дождем?

– Да, мы там с отцом жили. Я останусь на вашей ферме, пока не умру.

– Говорю же, нельзя! – сердито отрезал Карл. – Мне тут старики ни к чему. Ферма у нас маленькая, кормить и лечить тебя нам не по карману. Наверняка у тебя есть родственники, друзья – вот к ним и иди. Нечего тут попрошайничать!

– Я здесь родился, – невозмутимо повторил Гитано.

Карлу Тифлину не хотелось быть жестоким, но что еще ему оставалось?

– Так и быть, сегодня мы тебя накормим, – сказал он. – Переночуешь в маленькой комнате барака, а после завтрака отправишься восвояси. Ступай к своим друзьям и близким. Негоже это – умирать среди чужих людей.

Гитано надел черную шляпу и наклонился за мешком.

– Вот мои вещи, – сказал он.

Карл отвернулся.

– Пойдем, Билли, надо закончить работу в конюшне. Джоди, покажи старику маленькую комнату.

Они с Билли вернулись в конюшню, а миссис Тифлин отправилась в дом, бросив через плечо:

– Я принесу одеяла.

Гитано вопросительно посмотрел на Джоди.

– Я вас провожу, – сказал тот.

Койка с матрасом, набитым лузгой, ящик из-под яблок с керосиновой лампой и кресло-качалка без спинки – вот и вся обстановка маленькой комнаты, другой мебели там не было. Гитано осторожно поставил мешок на пол и сел на кровать. Джоди застенчиво замер в дверях, не решаясь уйти. Наконец он проронил:

– А вы пришли с больших гор?

Гитано медленно покачал головой:

– Нет, я работал в долине Салинас.

Джоди все не отпускали дневные мысли.

– А вы когда-нибудь были в горах?

Старые черные глаза застыли на месте, и их свет обратился внутрь, к далекому прошлому.

– Однажды был… в детстве. Мы с отцом ходили.

– Далеко-далеко в горы?

– Да.

– И что же вы увидели?! – вскричал Джоди. – Люди там живут?

– Нет.

– Тогда что там?

Глаза Гитано были по-прежнему обращены внутрь. Промеж них легла маленькая морщинка.

– Что вы там видели? – не унимался Джоди.

– Не знаю… не помню.

– Там правда очень сухо и страшно?

– Не помню.

От восторга Джоди потерял всякий стыд.

– Да что же вы, совсем ничего не помните?

Губы Гитано приоткрылись, да так и застыли, пока он подыскивал нужное слово.

– Да вроде бы… хорошо там было.

Глаза Гитано как будто нашли в глубине лет то, что искали: взгляд его смягчился, и в нем засияла мягкая, то появляющаяся, то вновь исчезающая улыбка.

– А потом вы больше никогда в горы не ходили? – спросил Джоди.

– Нет.

– И не хотели?

Вдруг лицо Гитано напряглось.

– Нет! – резко ответил он, давая понять, что не хочет об этом разговаривать. Мальчика одолело нестерпимое любопытство. Он никак не мог уйти и опять засмущался.

– Хотите сходить в конюшню посмотреть на лошадей? – спросил он.

Гитано встал, надел шляпу и приготовился идти.

Вечерело. Они стояли возле поилки и смотрели, как лошади сходят с холмов на вечерний водопой. Гитано положил свои большие сучковатые руки на верхнюю балку забора. У корыта собралось уже пять лошадей: напившись, они трогали губами землю или терлись боками об отполированные доски забора. И только потом, когда все лошади уже давно напились, с холма медленно спустился старый конь. У него были желтые зубы и копыта, плоские и острые, как лопаты. Из-под кожи на боках выпирали ребра. Он подбрел к корыту и долго, громко пил.

– Это старый Истер, – пояснил Джоди. – Самый первый конь моего папы. Ему уже тридцать лет. – Он внимательно посмотрел на Гитано.

– Плох совсем, – заметил тот.

Из конюшни вышли отец Джоди и Билли Бак.

– Слишком стар, чтобы работать, – повторил Гитано. – Только и может, что есть. Скоро помрет.

Карл Тифлин услышал последние слова. Он был зол на себя за жестокость к несчастному старику и оттого снова повел себя жестоко.

– Лучше бы нам пристрелить Истера, – сказал он. – Только зря мучается от болей и ревматизма.

Он украдкой покосился на Гитано: понял ли тот, куда он клонит? Но большие костлявые руки старика даже не шевельнулись, а черные глаза по-прежнему смотрели на лошадь.

– Стариков нечего мучить, – продолжал отец Джоди. – Один выстрел – и дело с концом. Ну, грохнет, ну, больно ненадолго станет – зато потом никакого ревматизма и гнилых зубов.

Тут вмешался Билли Бак:

– Они всю жизнь трудились и теперь имеют право на отдых и покой. Пусть себе гуляют без дела!

Карл не отрывал уверенного взгляда от костлявой лошади.

– Теперь уж и представить нельзя, какой Истер был красавец в молодости, – тихо проговорил он. – Шея длинная, грудь мощная, брюхо подтянутое. Барьер из пяти перекладин враз брал! Да и скачки я на нем выигрывал, когда мне пятнадцать лет было. Сотню-другую всегда мог на нем заработать. Эх, какой был красавец! – Тут Карл опомнился и мысленно выругал себя за мягкотелость. – Но теперь его надо пристрелить.

– Он имеет право на отдых, – упорствовал Билли.

Тут Карлу на ум пришла забавная шутка.

– Если б на холмах росла яичница с ветчиной, я бы тебя тоже выпустил попастись, – сказал он старику. – Но я не могу позволить тебе пастись на моей кухне.

Они с Билли зашагали к дому и еще долго смеялись по этому поводу.

– Вот было бы славно, если бы яичница на холмах росла!

Джоди понял, что отец нащупывает у Гитано слабое место и хочет ударить его побольнее. Его и самого часто так щупали. Отец знал все слабые места сына, поэтому его слова никогда не проходили даром.

– Вы его не слушайте, он болтает только, – сказал Джоди. – Никогда он Истера не убьет, шибко любит. Это ведь его первая лошадь.

Солнце село за холмы, пока они разговаривали, и все на ферме притихло. В темноте Гитано почувствовал себя увереннее. Он издал губами странный резкий звук и протянул через забор одну руку. Старый Истер приковылял к нему, и Гитано погладил его худую шею.

– Нравится? – тихо спросил Джоди.

– Да… но плох он совсем.

Со стороны дома донесся звон треугольника.

– Ужин! – вскричал Джоди. – Пойдемте ужинать!

Когда они зашагали к дому, он заметил, что ходит Гитано прямо, как молодой парень, а старость угадывается только по дерганым движениям и шарканью ног.

На нижние ветви кипариса у барака тяжело уселись индейки. Через дорогу перебежал жирный фермерский кот с огромной крысой в зубах – ее хвост волочился по земле. Перепела на склонах холмов все еще пронзительно созывали друг друга к водопою.

Джоди и Гитано подошли к заднему крыльцу, и миссис Тифлин посмотрела на них сквозь сетчатую дверь.

– Поторопись, Джоди. Пора ужинать, Гитано.

Карл и Билли Бак сидели за длинным столом, покрытым клеенкой, и уже начали есть. Джоди сел на стул, не отодвигая его, а Гитано замер в дверях, держа свою шляпу, пока Карл Тифлин не поднял голову и не пригласил его за стол:

– Садись, садись! Хорошенько набей брюхо перед дорогой.

Карл боялся, что в последнюю минуту сжалится, позволит старику остаться, а потому все время напоминал себе, что этому не бывать.

Гитано положил шляпу на пол и с отсутствующим видом сел за стол. За едой он не потянулся. Карл сам передал ему тарелку:

– Ну, налетай!

Гитано ел очень медленно: мясо резал крошечными кусочками, а картофельное пюре делил на небольшие кучки.

Тревога не отпускала Карла Тифлина.

– Родня-то у тебя есть в этих краях? – спросил он Гитано.

– В Монтерее живет зять. Да и двоюродные братья есть, – не без гордости ответил тот.

– Ну, вот у них и поживи.

– Да ведь родился я здесь, – с легким укором сказал Гитано.

Из кухни пришла мама Джоди, неся большое блюдо с пудингом из тапиоки.

– Знаешь, что я сегодня сказал Гитано? – рассмеялся Карл. – Если б яичница с ветчиной росла на холмах, я бы вывел его попастись, как старину Истера.

Гитано равнодушно посмотрел в тарелку.

– Жаль, что нельзя его оставить, – сказала миссис Тифлин.

– Не начинай только, ради бога, – осадил ее Карл.

Когда все поели, Карл, Билли Бак и Джоди пошли в гостиную переваривать ужин, а Гитано, даже не попрощавшись, вышел на улицу через заднюю дверь на кухне. Джоди сидел и тайком наблюдал за папой. Он знал, как нехорошо у того на душе.

– В здешних краях этих пайсано пруд пруди, – сказал он Билли Баку.

– Они славные люди, – встал на защиту Билли. – Выносливее любого белого и работают дольше. Раз я видел одного старикана ста пяти лет – так он вовсю верхом разъезжал! А сколько, думаешь, этот Гитано пешком протопал? Белый старик столько бы не прошел.

– Это да, крепкие они ребята, – согласился Карл. – Слушай, а чего это ты его защищаешь? Билли, мне сейчас и так нелегко приходится, мы еле-еле концы с концами сводим. Вот-вот Итальянский банк ферму заграбастает. Кормить чужих стариков мне не по карману, ты это знаешь.

– Конечно, – кивнул Билли. – Будь ты богат, все бы иначе обернулось.

– Вот именно, и к тому же у него здесь полно родных. Зять и двоюродные братья живут в Монтерее. С какой стати я должен его кормить?

Джоди молча слушал их разговор и представлял себе тихий голос Гитано, вторящий одно и то же неоспоримое: «Но я здесь родился». Он был таинственный, как сами горы. Кряжи следовали один за другим, насколько хватало глаз, а за самым последним таилась огромная неведомая страна. В тусклых темных глазах древнего Гитано тоже таилось неведомое. Он всегда говорил недомолвками, не давая проникнуть внутрь, к сокрытому за этими глазами, и Джоди постоянно, неудержимо влекло к бараку. Пока отец говорил, он незаметно встал и выскользнул на улицу.

Ночь была очень темная, и далекие звуки легко разносились в недвижном воздухе. Из-за холма летел звон колокольчиков – это ехали по дороге лесорубы. Джоди стал пробираться через темный двор. В маленьком окошке барака горел свет. Поскольку ночь располагала ко всему таинственному, Джоди бесшумно подкрался к окну и осторожно заглянул внутрь. Гитано сидел в кресле-качалке лицом к двери, одной рукой плавно двигая перед собой. Джоди толкнул дверь и вошел в барак. Гитано вздрогнул, схватил кусок замши и попытался набросить ее на колени, но та соскользнула и упала на пол. Джоди замер, с восхищением глядя на вещь в руке Гитано – изящную рапиру с резным золотым эфесом и клинком, подобным тонкому лучу черного света.

– Что это? – вопросил Джоди.

Гитано только посмотрел на него с укоризной, взял с пола замшу и решительно завернул в нее дивный клинок.

Джоди протянул руку:

– Можно посмотреть?

Глаза Гитано сердито вспыхнули, и он покачал головой.

– Где вы ее взяли? Откуда она у вас?

Старик смерил его серьезным задумчивым взглядом, словно взвешивал ответ.

– От отца досталась.

– А он где взял?

Гитано посмотрел на длинный замшевый сверток:

– Не знаю.

– Что же, он вам не рассказывал?

– Нет.

– И зачем она вам?

Гитано немного удивился:

– Ни за чем. Я ее просто храню.

– Можно посмотреть?

Старик медленно развернул блестящий клинок и позволил ему немного посверкать в свете керосиновой лампы, а потом снова спрятал.

– Теперь уходи, я хочу спать.

Едва Джоди успел закрыть за собой дверь, как Гитано задул огонь.

Шагая домой, мальчик с необыкновенной ясностью осознал: о рапире нельзя рассказывать ни единой живой душе на свете. Это страшная тайна, и ее раскрытие разрушит хрупкое основание истины: если ее с кем-нибудь разделить, она просто перестанет быть истиной.

В темном дворе Джоди встретил Билли Бака.

– Тебя родители обыскались, – сказал тот.

Джоди тихо вошел в гостиную, и отец сразу встал ему навстречу.

– Ты где был?

– Ходил проверить мышеловку – нет ли там новых крыс?

– Понятно. Теперь иди спать, уже поздно, – сказал отец.

Утром Джоди первым сел за стол. Потом спустился мистер Тифлин, следом вошел в столовую Билли Бак. Миссис Тифлин выглянула из кухни:

– А где старик, Билли?

– Пошел прогуляться, наверное. В комнате его нет.

– Может, в Монтерей отправился, – предположил Карл. – Дорога-то дальняя.

– Нет, мешок с вещами на месте.

После завтрака Джоди пошел к бараку. В солнечных лучах с жужжанием летали туда-сюда мухи. На ферме стояла какая-то особенная, небывалая тишина. Убедившись, что его никто не видит, Джоди прокрался в маленькую комнату и заглянул в мешок Гитано. Там была сменная пара кальсон, джинсы и три пары штопаных носков. Больше в мешке ничего не оказалось. Джоди охватило острое одиночество. Он медленно вернулся домой. Отец стоял на крыльце и разговаривал с мамой.

– Похоже, старина Истер наконец-то издох. Он сегодня не пришел к поилке с остальными лошадьми.

Через несколько часов к ним приехал Джесс Тейлор с горной фермы по соседству.

– Ты ведь никому не продавал свою старую клячу, Карл?

– Нет, конечно. А что?

– Да я сегодня с утра пораньше выехал из дома и вижу такую картину: едет древний старик на древней лошади, без седла, вместо уздечки – веревка. Причем не по дороге едет-то, а прямо через заросли. Вроде бы у него ружье при себе было: что-то сверкало в руке.

– Это старик Гитано, – сказал Карл Тифлин. – Пойду проверю, на месте ли ружья. – Он ненадолго вошел в дом, потом снова вышел. – Нет, все здесь. А куда он ехал, Джесс?

– В том-то и диво: прямиком в горы.

Карл рассмеялся.

– Пайсано хлебом не корми, дай что-нибудь стянуть! Они и в сто лет не избавляются от этой привычки. Похоже, Гитано украл старину Истера.

– Поедешь за ним, Карл?

– Да вот еще! Я не внакладе: хоть хоронить клячу не придется. Только вот где он раздобыл ружье? И что ему понадобилось в горах?

Джоди побежал через огород к зарослям полыни и стал внимательно рассматривать горы: кряж за кряжем, а в конце – океан. В какой-то момент ему даже показалось, что на самом дальнем склоне он видит ползущую вверх черную точку. Джоди подумал о Гитано и его рапире, о Великих горах, и в груди так остро защемило, что захотелось плакать. Он лег на траву возле деревянной кадки, скрестил над глазами руки и долго лежал, полный неизъяснимого горя.

III. Обещание

Весенним днем маленький мальчик Джоди шел домой по дороге, заросшей с обеих сторон густыми кустами. Он маршировал, стуча коленом по золотистому ведерку, куда мама собирала ему школьный обед, а губами и языком изображал дробь малых барабанов и иногда трубил. Совсем недавно он расстался с последним бойцом маршировавшего из школы отряда: мальчики постепенно разбрелись по своим фермам в ущельях и каньонах вдоль дороги. Теперь Джоди вышагивал как будто один, высоко поднимая колени и громко топая по земле, но на самом деле за ним шествовала невидимая армия с яркими флагами и саблями наголо – безмолвная и смертоносная.

День был зелено-золотистый, по-настоящему весенний. Под раскидистыми ветвями дубов росла бледная высокая трава, которая на склонах холмов становилась густой и гладкой. Полынь сияла новой серебристой листвой, а дубки надели золотисто-зеленые капюшоны. Над холмами витал такой крепкий аромат травы, что лошади в долинах носились галопом, как сумасшедшие, а потом растерянно останавливались; ягнята и даже старые овцы неожиданно взвивались в воздух, приземлялись на прямые ноги и как ни в чем не бывало продолжали трапезу. Молодые неуклюжие телята сталкивались лбами, разбегались в стороны и снова начинали бодаться.

Когда мимо проходила серая безмолвная армия Джоди, животные переставали жевать, отрывались от своих игр и провожали славных бойцов долгим взглядом.

Вдруг Джоди замер на месте. Серая армия тоже остановилась и стала глазеть по сторонам. Джоди встал на колени. Бойцы несколько секунд растерянно переминались с ноги на ногу, а потом, издав на прощание печальный вздох, обратились в серый туман и исчезли. Джоди приметил в дорожной пыли шипастую корону жабообразной ящерицы. Чумазая рука метнулась к несчастной твари, крепко ухватила ее за шипы и прижала к земле. Затем Джоди перевернул ящерицу на спинку и ласково гладил шею и бледный живот, пока та не успокоилась и не уснула, безмятежно прикрыв глазки.

Джоди открыл ведерко для обеда, сунул туда первую добычу и двинулся дальше: ноги полусогнуты, плечи поджаты. Босые стопы ступали расчетливо и бесшумно, а в правой руке сверкала длинная серая винтовка. Кусты по обеим сторонам дороги, в которых неожиданно поселились серые тигры и медведи, зловеще шуршали. Охота удалась на славу: когда Джоди подошел к дорожной развилке, где на столбе висел их почтовый ящик, в его ведерке было целых две больших жабообразных ящерицы, четыре ящерки поменьше, синяя змея, шестнадцать желтокрылых кузнечиков и влажный коричневый тритон, которого Джоди извлек из-под валуна. Вся эта братия отчаянно скреблась на дне жестяного ведерка.

На развилке серая винтовка исчезла, тигры и медведи тоже растворились в воздухе. Даже влажные и полузадохшиеся твари в ведерке куда-то подевались, ведь все внимание Джоди теперь притягивал почтовый ящик: над ним поднимался красный флажок, свидетельствующий о свежей почте. Джоди поставил ведерко на землю и открыл ящик: внутри лежал каталог магазина посылочной торговли «Монтгомери уорд» и журнал «Салинас уикли». Джоди захлопнул дверцу, схватил ведерко и припустил с холма вниз, к ферме. Он пробежал мимо конюшни, мимо стога сена, от которого к весне почти ничего не осталось, мимо барака с кипарисом и ворвался в дом, крича на бегу:

– Мэм, мэм, каталог прислали!

Миссис Тифлин была на кухне, складывала ложкой простоквашу в хлопчатобумажный мешочек. Она отложила работу и сполоснула руки под краном.

– Иди на кухню, Джоди! Я здесь!

Он вбежал в комнату и бросил свое ведерко в раковину.

– Вот! Можно открыть каталог, мэм?

Миссис Тифлин снова взяла ложку и вернулась к приготовлению домашнего творога.

– Только не потеряй, Джоди, твой отец хотел посмотреть. – Она соскребла в мешочек остатки простокваши. – Кстати, он велел тебе подойти, прежде чем займешься домашними делами. – Она прогнала муху, летающую над мешочком с простоквашей.

Джоди встревоженно закрыл каталог:

– Мэм?

– Ну почему ты никогда не слушаешь, Джоди? Говорю, отец хотел тебя видеть.

Он осторожно положил каталог возле раковины.

– А что… что я сделал?

Миссис Тифлин захохотала.

– На воре шапка горит! И что же ты натворил?

– Ничего, мэм, – робко ответил Джоди, хотя сам точно не помнил. Да и потом, никогда не знаешь, какой из его поступков отец сочтет преступным…

Мать повесила полный мешочек на гвоздь, чтобы он стекал в раковину.

– Да он просто сказал, чтобы ты к нему подошел после школы. Ступай, отец в конюшне.

Джоди развернулся и вышел через заднюю дверь. Услышав, как мама на кухне открыла ведерко из-под обеда и сердито охнула, он внезапно вспомнил, что́ туда положил, и бросился бегом к конюшне, нарочно не обращая внимания на злой мамин голос, зовущий его из дома.

Карл Тифлин и Билли Бак, его помощник, стояли у забора ближнего пастбища. Оба водрузили по одной ноге на нижнюю перекладину забора, а локтями опирались на верхнюю и неспешно о чем-то беседовали. На пастбище мирно паслись несколько лошадей. Кобыла Нелли стояла крупом к воротам и терлась им о толстый столб.

Джоди опасливо приближался, немного приволакивая одну ногу и напуская на себя самый невинный и беспечный вид. Подойдя к отцу и Билли Баку, он тоже поставил ногу на нижнюю перекладину забора, оперся локтями на верхнюю и посмотрел на пастбище. Мужчины покосились на него.

– Я тебя звал, – проговорил Карл строгим тоном, какой он приберегал для детей и животных.

– Да, сэр, – виновато сказал Джоди.

– Билли мне доложил, что ты хорошо ухаживал за пони, пока тот был жив.

Похоже, на сей раз наказания удалось избежать. Джоди осмелел:

– Да, сэр, это правда!

– Билли говорит, ты знаешь к лошадям подход.

Джоди вдруг проникся теплом к помощнику отца.

Билли вставил:

– Ну да, он учил своего пони не хуже любого конюха!

И тогда Карл Тифлин перешел к делу:

– Если у тебя будет новая лошадь, сможешь за ней ухаживать?

Джоди вздрогнул.

– Да, сэр!

– Ну, тогда слушай. Билли говорит, нет лучше способа научиться обращению с лошадьми, чем самому вырастить жеребенка.

– По-другому и вовсе не научишься, – вмешался Билли.

– А теперь слушай внимательно, Джоди, – продолжал Карл Тифлин. – У Джесса Тейлора с соседней фермы есть отличный жеребец-производитель, но случка стоит пять долларов. Денег я дам – при условии, что ты все лето будешь работать. Согласен?

Джоди ощутил дрожь в животе.

– Да, сэр, – тихо проронил он.

– Смотри у меня, никакого нытья! И обещай, что не будешь забывать про свои обязанности.

– Да, сэр!

– Ну вот и славно! Завтра же утром отведем Нелли на горную ферму и случим ее с жеребцом. Ты будешь ухаживать за ней, пока она не ожеребится.

– Да, сэр!

– А теперь ступай: покорми кур и не забудь наполнить ящик для дров!

Джоди ушел. Проходя за спиной Билли Бака, он чуть не протянул руку, чтобы потрогать его ноги в синих джинсах. Джоди шел немного враскачку, чувствуя себя очень взрослым и важным.

Он взялся за работу с небывалым усердием: если раньше он высыпал корм в одну кучу, так что курам приходилось сражаться друг с другом за ужин, то теперь Джоди рассыпал зерно таким тонким и ровным слоем, что кое-где птицы и вовсе его не нашли. Дома он терпеливо выслушал мамины возмущенные упреки в адрес нерадивых мальчишек, которые набивают ведерки для обеда склизкими полудохлыми рептилиями, и пообещал никогда так больше не делать. В самом деле, ему казалось, что глупые ребяческие выходки остались в далеком прошлом. Он теперь слишком взрослый, чтобы собирать в ведерко жабообразных ящериц. Потом Джоди натащил в дом столько дров и выстроил из них такую высокую пирамиду, что мать с опаской ходила мимо нее, боясь схода лавины. Собрав спрятанные несколько недель назад яйца и не обратив ни малейшего внимания на жирную бородавчатую жабу, глазевшую на него из-под корыта, Джоди отправился прямиком на пастбище.

Отца и его помощника нигде не было, однако по металлическому бряцанию с другой стороны конюшни Джоди понял, что Билли начинает доить коров.

Остальные лошади спокойно жевали траву в дальнем конце пастбища, но Нелли по-прежнему стояла возле ворот и нетерпеливо терлась крупом о столб. Джоди медленно подошел, приговаривая: «Вот так, девочка, вот та-ак». Кобыла непокорно завела уши назад, оскалила желтые зубы и мотнула головой – глаза у нее были совершенно дикие. Джоди вскарабкался на забор и, свесив ноги вниз, с отеческой любовью посмотрел на кобылу.

Пока он сидел, на ферму спустился вечер. Мимо то и дело проносились летучие мыши и козодои. Билли Бак, несший в дом полное ведро молока, заметил Джоди и остановился.

– Еще не скоро дело сладится, – ласково сказал он. – Ждать-то не устанешь?

– Не устану, Билли! А сколько надо ждать?

– Почти год.

– Ну и что? Я не устану!

Раздался пронзительный звон треугольника. Джоди слез с забора и послушно отправился ужинать, а по дороге даже помогал Билли Баку нести ведро с молоком.

Наутро, сразу после завтрака, Карл Тифлин завернул в газету пятидолларовую купюру, спрятал этот конверт Джоди в нагрудный карман комбинезона и заколол булавкой. Билли Бак надел на Нелли недоуздок и вывел ее с пастбища.

– Будь начеку, – предупредил он Джоди. – Держи ее накоротке, а то еще укусит. Она совсем обезумела.

Джоди взял у него недоуздок и зашагал в сторону горного ранчо: Нелли шла следом, то и дело дергая веревку. На выпасе вдоль дороги начинал проклевываться дикий овес. Теплое утреннее солнце так приятно грело Джоди спину, что он на радостях забывал о своем почтенном возрасте и время от времени подскакивал. На заборах сидели и призывно щелкали дрозды с красными эполетами, в небе журчали жаворонки, а дикие голуби скорбно ворковали в дубовых ветвях, только-только покрывшихся сочной зеленой листвой. На полях грелись на солнышке кролики: над молодой травой торчали только их длинные уши.

Через час упорного подъема Джоди свернул на узкую дорогу, которая вела по еще более крутому склону прямиком к горному ранчо соседей. Над верхушками дубов уже виднелась красная крыша конюшни, и Джоди услышал равнодушный собачий лай.

Внезапно Нелли дернулась и чуть было не вырвала недоуздок из рук мальчика. Со стороны конюшни раздался пронзительный животный вопль, затрещало дерево, и мужской голос что-то прокричал. Нелли взвилась на дыбы и заржала. Джоди дернул недоуздок, и тогда она, оскалив зубы, бросилась на него. Джоди с испугу кинул веревку и прыгнул в кусты. Из-за деревьев снова донесся высокий вопль, и Нелли на него ответила. Стуча копытами, по дороге прямо на них летел жеребец-производитель, за ним волочился порванный недоуздок. Его глаза горели безумным огнем, твердые раздутые ноздри алели, точно пламя. Черная блестящая шкура лоснилась в солнечных лучах. Жеребец несся так быстро, что не успел затормозить перед кобылой: она завела уши назад, вскинулась и лягнула его на ходу. Жеребец развернулся, встал на дыбы и обрушил на Нелли передние копыта. Когда та пошатнулась от удара, он полоснул зубами ее шею: из раны выступила кровь.

В тот же миг настроение Нелли переменилось. Она вдруг кокетливо заржала и ласково потрогала губами его напряженно вздутую шею. Джоди стоял в кустах и наблюдал за ними. Он услышал за собой лошадиную поступь, но не успел обернуться, как чья-то сильная рука схватила его за лямки комбинезона и подняла в воздух. Джесс Тейлор усадил мальчика позади себя.

– Ты чудом остался жив, – сказал он. – На Сандога иногда так находит, что к нему лучше не подходить. Он порвал веревку и выломал ворота.

Джоди несколько минут сидел тихо, а потом вдруг завопил:

– Он же ей хребет сломает! Помогите! Уведите его!

Джесс хохотнул.

– Ничего ей не будет. Может, сходишь к нам домой? Там для тебя кусок пирога припасли.

Джоди затряс головой.

– Она моя, и жеребенок мой. Я сам его буду растить!

Джесс кивнул:

– Это правильно. В Карле иногда просыпается здравый смысл.

Через некоторое время опасность миновала. Джесс спустил Джоди на землю и поймал жеребца за порванный недоуздок. Они пошли вперед, а Джоди с Нелли следом.

Дома Джоди отстегнул булавку и вручил Джессу Тейлору пять долларов, съел два куска пирога и только потом пустился в обратный путь. Нелли смирно шагала следом. Она так притихла, что Джоди залез ей на спину и почти всю дорогу ехал верхом.

За пять долларов, которыми Карл Тифлин оплатил случку, Джоди пришлось вкалывать всю позднюю весну и лето. Когда скосили сено, он вел по полю конные грабли-волокушу, а потом и пресс-подборщик. Вдобавок отец научил его доить коров и ухаживать за ними, так что к его утренним и вечерним обязанностям добавилась еще одна.

Кобыла Нелли стала покладистой и благодушной. Гуляя по золотистым склонам или выполняя несложную работу в поле, она все время глупо улыбалась и ходила медленно, со спокойным достоинством императрицы. Когда ее запрягали вместе с другими лошадьми, она тянула телегу ровно и бесстрастно. Джоди каждый день приходил в конюшню ее проведать. Он окидывал ее критическим взглядом, но никаких перемен не замечал.

Однажды Билли Бак, наработавшись на скотном дворе, прислонил к стене вилы для навоза, заправил рубашку в джинсы и потуже затянул ремень. Потом достал из-под шляпной ленты соломинку и сунул ее в уголок рта. Джоди в это время помогал Катышу – большому и важному псу – выкапывать из норы суслика. Увидев, что папин помощник вышел из конюшни, он встал.

– Пойдем-ка посмотрим на Нелли, – предложил ему Билли.

Джоди тотчас нагнал его и пошел с ним в ногу. Катыш оглянулся через плечо и принялся яростно рыть землю, урча и пронзительно поскуливая – мол, суслик-то почти пойман. Затем он снова посмотрел на них через плечо, понял, что ни Джоди, ни Билли больше нет дела до суслика, вылез из ямы и неохотно поплелся за ними на холм.

Дикий овес вовсю наливался. Под гнетом зерен колосья клонились к земле, а стебли уже высохли и шелестели, когда Джоди и Билли пробирались по полю. Поднявшись на середину холма, они увидели Нелли и мышастого мерина Пита, мирно жевавших дикий овес на склоне. Нелли тоже их заметила: отвела уши назад и непокорно мотнула головой. Билли подошел ближе, положил руку на гриву и ласково гладил ее по холке, пока она не успокоилась. Нелли повернула уши вперед и нежно куснула его за рубашку.

Джоди не выдержал и спросил:

– Думаешь, у нее все-таки будет жеребенок?

Билли оттянул ей веки, тронул нижнюю губу и пощупал грубые черные соски.

– Я не удивлюсь.

– Но она ведь ни капельки не изменилась… Уже три месяца прошло!

Билли стал кулаком тереть лоб Нелли, пока та не закряхтела от удовольствия.

– Я ведь предупреждал: устанешь ждать. До пяти месяцев вообще никаких признаков не увидишь, а ожеребится она через все восемь, то есть в январе.

Джоди глубоко вздохнул:

– Долго еще…

– Вот-вот, а верхом ездить можно будет еще через два года.

– Да ведь я уже вырасту! – отчаянно вскрикнул Джоди.

– Ага, совсем старый будешь.

– А какой масти будет жеребенок, по-твоему?

– Ну, тут никогда не угадаешь. Жеребец вороной, а кобыла гнедая. Жеребенок может выйти и вороной, и гнедой, и серый, и в яблоках. У вороных кобыл иногда белые жеребята рождаются.

– Вот бы получился вороной! И жеребец, а не кобыла.

– Тогда придется его выхолостить. Твой отец не разрешит держать жеребца.

– А вдруг разрешит? Я его выучу так, что он будет смирный.

Билли поджал губы, и соломинка из уголка его рта перекатилась в середину.

– Жеребцам доверять нельзя, – важно заметил он. – Они только и знают, что драться – одни неприятности от них. Иногда и работать отказываются, если что на ум взбредет. Из меринов они всю душу выколачивают, а кобылы от них как шальные. Нет, отец не разрешит держать жеребца.

Нелли отошла в сторонку и жевала подсыхающую траву. Джоди оборвал зерна с одного колоска и швырнул их в воздух, так что каждое превратилось в маленький дротик.

– А расскажи, как это будет… Так же, как у коров?

– Примерно. Кобылы понежнее, им иногда помощь нужна. А порой приходится… – Он умолк.

– Что, Билли?

– Резать жеребенка на куски, чтобы вытащить его из чрева и спасти кобылу.

– Но ведь с нашей Нелли такого не будет, правда, Билли?

– Нет. У Нелли только хорошие жеребята рождаются.

– А мне разрешат посмотреть? Ты меня позовешь? Точно? Это ведь мой жеребенок.

– Отчего же не позвать? Конечно, позову!

– Ну, расскажи, как это будет.

– Да ты же видел, как коровы телятся. Тут почти то же самое. Кобыла начинает стонать и тянуться, а потом, если роды идут гладко, показывается голова и передние ноги – ими жеребенок проделывает себе путь. Тогда же он и дышать начинает. В эти минуты лучше быть рядом: если ноги слабые, он не сумеет прорвать плодный пузырь и может задохнуться.

Джоди вытер ногу пучком травы.

– Но мы ведь будем рядом, так?

– Еще бы!

Они развернулись и стали спускаться к конюшне. Джоди терзала мысль, которую он должен был во что бы то ни стало высказать.

– Билли… – начал он. – Ты ведь не позволишь, чтобы с жеребенком случилась беда?

Билли сразу понял, что мальчик вспомнил своего рыжего пони, Габилана, умершего от мыта. До того случая Джоди считал Билли непререкаемым авторитетом, а после тот стал в глазах мальчика обычным человеком, способным на ошибки. Это понимание сильно подорвало самомнение Билли.

– Тут разве угадаешь? – грубо проворчал он. – Всякое может случиться, и я ничего поделать не могу. Я не всесилен. – Ему было жаль утраченного авторитета, и поэтому он сердито добавил: – Я сделаю все, что будет в моих силах, но обещать ничего не обещаю. Нелли – славная лошадка. Все ее выжеребки проходили хорошо, значит, и на этот раз ничего плохого случиться не должно. – Он ускорил шаг и один вошел в упряжную: его чувства были глубоко задеты.

Джоди зашагал к зарослям полыни за домом. Из ржавой трубы в замшелую деревянную кадку бежала тонкая струйка родниковой воды. Там, где вода выплескивалась на землю, постоянно росла зеленая трава – она не выгорала даже в середине лета, когда все холмы бурели на солнце. Вода с тихим журчанием струилась в кадку – день за днем, круглый год. Это место постепенно стало знаковым для Джоди. Когда родители устраивали ему взбучку, поющая вода и прохладная зеленая трава его успокаивали. Когда он злился, они примиряли его с самим собой. Сидя в траве и слушая тихий плеск родника, Джоди чувствовал, как рушатся все стены и барьеры, возведенные за день в его душе.

И наоборот, черный кипарис возле барака внушал ему глубокое отвращение, ведь именно здесь рано или поздно закалывали всех свиней. Само зрелище неизменно восхищало мальчика – все эти жуткие крики и брызжущая кровь, – но сердце при этом больно колотилось в груди. Потом свиней ошпаривали в огромном железном котле, а шкуры отскребали добела. Джоди после забоя долго отсиживался возле замшелой кадки, пока не унималось сердце. Кадка и черный кипарис были двумя противоположностями и заклятыми врагами.

После того как Билли разозлился и ушел в упряжную, Джоди повернул к дому. Всю дорогу он думал о Нелли и будущем жеребенке. Вдруг он поднял голову и заметил, что стоит прямо под черным кипарисом, под той самой веткой, на которую вешали свиные туши. Джоди смахнул со лба соломенные волосы и побежал дальше: ему подумалось, что это дурной знак – думать о своем жеребенке на месте убийства свиней, особенно после слов Билли. Чтобы как-то предупредить нехорошие последствия такого совпадения, он во весь дух припустил к зарослям полыни – мимо дома, через птичий двор и огород.

Джоди сел в зеленую траву. В ушах стоял плеск воды. Он окинул взглядом хозяйственные постройки и округлые холмы, густо поросшие золотистым овсом. На одном из склонов по-прежнему паслась Нелли. И вновь, как это всегда случалось с ним у родника, время и расстояния куда-то исчезли: Джоди увидел черного длинноногого жеребенка, который бодал Нелли в бок и требовал молока. В следующий миг жеребенок превратился в прекрасного, царственного коня с изящной изогнутой шеей, как у морского конька, и развевающимся на ветру хвостом, похожим на черное пламя. Со всеми, кроме Джоди, этот жеребец показывал свой злой норов. Мальчишки на школьном дворе умоляли Джоди разрешить им покататься, и он милостиво кивал, но стоило кому-нибудь сесть в седло, как черный дьявол мигом сбрасывал их на землю. Точно, вот как он его назовет! Черный Дьявол! На секунду Джоди опять услышал плеск воды и почувствовал солнечное тепло, а потом…

По ночам некоторые фермеры, мирно спящие в своих кроватях, просыпались от страшного грохота копыт по дороге и говорили: «Это скачет Джоди на Черном Дьяволе. Шерифу снова нужна подмога». А потом…

Золотая пыль поднималась в небо с арены «Салинас-родео»: конкурс на лучшего ковбоя был в самом разгаре. Когда на помост въезжал Джоди на черном жеребце, остальные конкурсанты пожимали плечами и сдавались, ведь всей округе было известно: Джоди и Дьявол заарканят и свяжут любого бычка втрое быстрее, чем даже команда из двух человек. Джоди был не просто мальчик, а Дьявол – не просто конь. Они превратились в одно непобедимое целое. А потом…

От президента пришло письмо: он просил Джоди изловить вашингтонского бандита. Мальчик поудобнее устроился в траве. Вода с журчанием текла в замшелую кадку.

Дни медленно тянулись друг за другом, и на Джоди порой находило отчаяние: не будет у него никакого жеребенка. Нелли и не думала меняться. Карл Тифлин по-прежнему запрягал ее в легкую повозку, грабли-волокушу и даже в пресс-подборщик, когда пришла пора убирать сено в конюшню.

Прошло лето, потом и теплая солнечная осень. По земле начали виться холодные утренние ветра, воздух стал морозным, а ядовитый сумах покраснел. Одним сентябрьским утром, сразу после завтрака, мама вызвала Джоди на кухню. Она подливала горячую воду в ведро, полное сухих отрубей, и постоянно их мешала.

– Да, мэм? – подал голос Джоди.

– Смотри, что я делаю. Теперь будешь каждое утро делать то же самое.

– А что это?

– Теплое пойло из отрубей для Нелли. Ей сейчас полезно.

Джоди потер подбородок кулаком.

– Что-то случилось? – робко спросил он.

Миссис Тифлин отставила котелок и помешала месиво деревянным половником.

– Да ничего не случилось, просто с этого дня ей нужен особый уход. Вот, отнеси ей завтрак.

Джоди схватил тяжелое ведро и, стуча им по ногам, во весь дух помчался мимо барака и конюшни. Нелли стояла в загоне и плескалась в поилке, разбрызгивая воду во все стороны.

Джоди перелез через забор, поставил перед ней ведро с горячим пойлом и отошел в сторонку, чтобы получше ее рассмотреть. Нелли и впрямь изменилась. Живот распух, и ступала она теперь очень осторожно. Сунув морду в ведро, она стала жадно поедать горячий завтрак. Доев и легонько отпихнув пустое ведро носом, она тихо подошла к Джоди и потерлась об него щекой.

Из упряжной к ним вышел Билли Бак:

– Им бы только начать – вмиг раздуваются.

– Неужто она так сразу раздулась?

– Да нет, ты просто давно не присматривался. – Билли повернул лошадиную голову к Джоди. – Характер у нее славный. Видишь, какие добрые глаза! Иногда кобылы показывают норов, но стоит им подобреть, так они ко всем начинают ластиться. – Нелли просунула голову под руку Билли и потерлась шеей о его бок. – Теперь будь с ней особенно ласков.

– А долго еще? – затаив дыхание, спросил Джоди.

– Точно не скажешь: иногда до родов проходит одиннадцать месяцев после случки, но они могут начаться и за две недели до срока – а то и на месяц запоздают. Ни кобыле, ни жеребенку от этого никакого вреда.

Джоди уперся взглядом в землю.

– Билли… – робко начал он. – Билли, ты ведь меня позовешь, когда роды начнутся? Ты позволишь мне быть рядом?

Билли ласково прикусил ухо Нелли.

– Карл говорит, начинать надо с самого начала, а то ничему толком не обучишься. На словах это не объяснишь, все надо испытать самому. Так и меня отец воспитывал. Помню случай с чепраком: когда я был твоего возраста, старик мой работал погонщиком, а я ему немного помогал. Как-то раз я оставил небольшую складочку на чепраке, и лошадь натерла себе спину. Старик не стал меня ругать: на следующее утро он просто-напросто надел на меня сорокафунтовое ковбойское седло и заставил с ним подняться в гору. Я тогда чуть не помер, зато складок на чепраке больше не оставляю. Не могу. Стоит мне взяться за чепрак, как сразу вспоминаю то тяжеленное седло.

Джоди поднял руку и потрогал Нелли за гриву.

– Ты же мне все покажешь, да? Ты ведь все-все знаешь про лошадей?

Билли рассмеялся.

– Да я и сам наполовину лошадь! Мать моя умерла родами, а отец был погонщик, так что кормился я в основном молоком кобылиц. – И он серьезно добавил: – Лошади это чуют. Правда, Нелли?

Кобыла повернула голову и несколько секунд смотрела ему прямо в глаза – для лошади это большая редкость. Билли осмелел, возгордился и позволил себе немного похвастать:

– Жеребенок выйдет на славу, уж я это устрою лучшим образом. Обучу тебя всему, что знаю. Если будешь делать все правильно, вырастишь себе отменную лошадку.

От этих слов Джоди тоже стало тепло и радостно; он так загордился, что до самого дома шел враскачку, как заправский конюх. И при этом шептал:

– Тпр-ру, Черный Дьявол! Замри на месте и не шевелись!

Зима наступила стремительно. Прошло несколько предварительных ливней с порывистым ветром, а потом дождь зарядил всерьез и надолго. Золотистые холмы почернели от влаги, а по дну каньонов зажурчали зимние ручьи. Еще до Рождества из земли показались грибы и новая трава.

Однако нынешнее Рождество не имело для Джоди такого уж большого значения. Теперь время вертелось вокруг другой оси: неопределенного январского дня, когда Нелли должна была ожеребиться. С началом дождей он завел ее в стойло и каждое утро кормил теплыми отрубями, чистил и вычесывал.

Кобыла так раздулась, что Джоди не на шутку встревожился.

– Да она скоро лопнет! – как-то раз сказал он Билли.

Тот положил руку на ее круглый живот:

– Вот, потрогай. Чувствуешь, как он там шевелится? Вот будет диво, если она родит двойню!

– Да ты что?! – вскричал Джоди. – Неужто она может родить двух жеребят?

– Вряд ли, но иногда такое случается.

Первые две недели января постоянно шли дожди, и Джоди большую часть свободного от уроков времени проводил в конюшне с Нелли, по двадцать раз на дню прикладывая руку к ее животу, чтобы почувствовать, как шевелится жеребенок. Нелли становилась все ласковее и добрее к Джоди: она то и дело терлась об него носом и тихонько ржала, когда он подходил.

Однажды Карл Тифлин наведался в конюшню к сыну. Он с восхищением посмотрел на ухоженный гнедой мех, пощупал упругую плоть на ребрах и крепкие плечи.

– Молодец, ты отлично поработал, – сказал он Джоди. На бо́льшую похвалу Карл Тифлин просто не был способен, и Джоди весь день потом распирало от гордости.

Наступило пятнадцатое января, а жеребенок все не рождался. После двадцатого в груди Джоди стал расти комок страха.

– Это нормально? – спросил он Билли.

– Конечно! – ответил тот.

– А точно-точно все будет хорошо? – не унимался мальчик.

Билли погладил кобылу по холке, и та беспокойно мотнула головой.

– Я же говорил, срок всегда разный, Джоди. Потерпи немного.

Наступил конец месяца, и Джоди не находил себе места от тревоги. Нелли так раздулась, что с трудом дышала, а ее уши стояли торчком близко друг к другу, словно у нее без конца болела голова. Джоди теперь плохо спал и видел странные, беспорядочные сны.

В ночь на второе февраля он проснулся от собственного плача. Мама крикнула ему из спальни:

– Сынок, это всего лишь кошмар! Проснись и попробуй уснуть еще раз.

Но Джоди переполняли ужас и отчаяние. На улице шел мелкий дождь, больше похожий на туман: кипарис и барак сначала появились из него, а потом исчезли вновь. Скрипнула дверь конюшни – когда Джоди открывал ее днем, она никогда не скрипела. Он подошел к полке, нашел фонарь и коробок спичек, зажег свет и зашагал по длинному, посыпанному соломой проходу к Нелли. Она стояла и всем телом раскачивалась из стороны в сторону. Джоди окликнул ее: «Вот так, Нелли, во-от та-ак…» – но кобыла не перестала раскачиваться и даже не посмотрела на него. Когда он вошел в стойло и положил руку на ее плечо, она вся содрогнулась. И тут с сеновала наверху раздался голос Билли Бака:

– Джоди, ты что делаешь?

Джоди отшатнулся и поднял на Билли страдальческий взгляд.

– Как думаешь, с ней все в порядке?

– Разумеется.

– Ты ведь не позволишь случиться беде, Билли?

– Я же сказал, что позову тебя, когда придет время, – проворчал тот. – Ступай домой и хватит тревожить бедную лошадку почем зря. Ей и так сейчас нелегко.

Джоди весь съежился, потому что никогда не слышал, чтобы Билли разговаривал таким тоном.

– Да я только одним глазком посмотреть хотел. Проснулся среди ночи, вот и пришел…

Билли немного смягчился:

– Хорошо, а теперь иди спать. Не нужно ее тревожить. Говорю тебе: жеребенок будет хороший. Все, ступай.

Задув и поставив на полку керосиновую лампу, Джоди медленно вышел из конюшни. На улице его мгновенно окутали чернота ночи и промозглый туман. Ему бы очень хотелось безоговорочно верить Билли, как он верил до смерти пони. Его глаза, ослепленные тусклым светом лампы, не сразу привыкли к темноте. На нижних ветвях кипариса встревоженно заворковали индейки, а собаки в ответ, прилежно исполняя свой долг, тут же бросились с лаем отпугивать возможных койотов.

Крадясь по кухне, Джоди случайно наткнулся на стул. Из спальни донесся голос Карла:

– Кто там? Что такое?

Потом сонный голос матери спросил:

– Ты что, Карл?

Не успел Джоди юркнуть в постель, как в дверях появился отец со свечой.

– Ты чего это среди ночи бродишь?

Джоди робко опустил глаза.

– Да так… ходил проведать Нелли.

Секунду на лице Карла шла борьба: отчасти он был зол на сына, что тот его разбудил, а отчасти одобрял его поступок.

– Слушай! – наконец сказал он. – В этой стране нет никого, кто бы разбирался в лошадях лучше Билли. Оставь это дело ему.

Тут Джоди не выдержал.

– Но ведь пони-то умер!.. – выпалил он.

– Билли не виноват, – строго осадил его отец. – Если б пони можно было спасти, он бы его спас.

Из спальни донесся мамин крик:

– Карл, пусть вымоет ноги и ложится спать! А то завтра весь день будет клевать носом.

Джоди показалось, что он едва успел закрыть глаза и уснуть, как кто-то сильно потряс его за плечо. У кровати стоял Билли Бак с зажженной лампой в руке.

– Вставай! – приказал он. – Живо, живо!

Билли развернулся и быстро вышел из комнаты.

Снова раздался голос миссис Тифлин:

– Что такое? Это ты, Билли?

– Да, мэм.

– Выжеребка началась?

– Да, мэм.

– Хорошо, я встану и накипячу воды – вдруг понадобится.

Джоди оделся так быстро, что выскочил на улицу почти сразу после Билли – тот и половины пути до конюшни не одолел. На горных вершинах уже появилась светлая каемка рассвета, но в долину, где стояла ферма, не попало еще ни единого лучика. Билли повесил лампу на гвоздь в стенке стойла, снял джинсовую куртку и остался в одной майке.

Нелли стояла неподвижно, напружившись, а через несколько секунд вдруг припала к земле, и все ее тело как будто свело судорогой, потом отпустило – и скрутило вновь.

Билли обеспокоенно пробормотал:

– Что-то неладно… – Его голая рука скрылась в чреве кобылы. – Ох, боже ты мой. Плохи дела.

Тело Нелли снова свело, и Билли тоже весь напрягся, мышцы на его руке взбухли. Он вздрогнул, на лбу выступили капли пота. Нелли заржала от боли. Билли все бормотал:

– Плохи дела. Я не могу его повернуть. Очень плохо. Не так идет.

Он бросил на Джоди безумный взгляд и стал осторожно, очень осторожно щупать что-то рукой. Его щеки впали и посерели. Он долго, вопросительно смотрел на Джоди, стоявшего у входа в стойло, потом шагнул к полке под окном и мокрой правой рукой взял тяжелый молоток для забивания подковных гвоздей.

– Выйди на улицу, Джоди, – распорядился он.

Мальчик не двинулся с места, только непонимающе смотрел на Билли.

– Выйди, говорю! Не то поздно будет.

Джоди не шевельнулся.

Тогда Билли быстро подошел к голове Нелли и закричал:

– Отвернись, отвернись, говорю!

На этот раз Джоди повиновался. Он отвернул голову и услышал хриплый шепот Билли, который сменился глухим хрустом костей. Нелли пронзительно взвизгнула. Джоди открыл глаза и увидел, как Билли занес молоток над ее головой и резко опустил. В следующий миг Нелли тяжело завалилась на бок и мелко задрожала.

Билли подскочил к ее раздутому брюху; в руке у него сверкнул большой карманный нож. Он приподнял шкуру, вогнал под нее клинок и принялся резать тугой живот. Запахло теплыми сырыми потрохами. Остальные лошади в конюшне, визжа и лягаясь, забились в углы своих стойл.

Билли бросил нож. Обе его руки погрузились в страшную рану и вытащили на свет большой белый комок, с которого капала кровь. Он зубами разодрал пузырь, и в дыре показалась маленькая черная головка с крошечными мокрыми ушками. Раздался булькающий вдох, потом еще один. Билли снял пузырь и ножом перерезал пуповину. Секунду он просто держал черного жеребенка в руках и смотрел на него, а потом медленно подошел и положил его к ногам Джоди.

С лица Билли, рук и груди капала кровь. Все его тело дрожало, зубы стучали. Голос пропал: он говорил хриплым горловым шепотом.

– Вот твой жеребенок. Я обещал – и сдержал обещание. Вот он. Мне пришлось… пришлось…

Он умолк и посмотрел через плечо обратно в стойло.

– Принеси горячей воды и губку, – прошептал он. – Помой его и высуши, как сделала бы мать. Придется кормить его с руки. Но жеребенок хороший, как я и обещал.

Джоди молча стоял и глазел на мокрого, тяжело дышащего жеребенка. Он вытянул шею и попытался поднять голову. Пустые глаза были цвета морской волны.

– Черт тебя подери! – заорал Билли. – Ты пойдешь за водой или нет? Живо!!!

Тогда Джоди развернулся и выбежал на улицу. Внутри у него все ныло – от горла до живота. Ноги не гнулись. Он очень хотел радоваться жеребенку, но перед глазами стояло окровавленное лицо и затравленный, усталый взгляд Билли Бака.

IV. Предводитель

Субботним днем Билли Бак сгребал остатки прошлогоднего сена и маленькими вилами перекидывал его через проволочный забор – подкормить не шибко-то голодную скотину. Высоко в небе висели белые облачка, похожие на дым от пушек. Мартовский ветер гнал их на восток: слышно было, как он свистит в зарослях на вершинах холмов, но в долину, где расположилась ферма, не проникало ни дуновения.

Маленький мальчик Джоди вышел из дома, жуя толстый ломоть хлеба с маслом, увидел Билли за работой и потопал к нему, бессовестно шаркая башмаками, – именно так ему запретили ходить, чтобы не стирать подметки. С черного кипариса в воздух взлетела стая белых голубей, покружила немного вокруг дерева и снова села. Молодая черепаховая кошка выскочила из-под крыльца барака, промчалась на затекших лапах по траве, развернулась и побежала обратно. Джоди поднял с земли камень и хотел кинуть его в кошку, но та успела скрыться под крыльцом. Тогда он бросил камень в кипарис, заставив голубей пуститься в очередной круговой полет.

Подойдя к опустевшей площадке на месте стога, Джоди перегнулся через колючую проволоку.

– Что, совсем ничего не осталось? – спросил он Билли.

Тот прекратил старательно сгребать сено, воткнул вилы в землю, снял черную шляпу и пригладил волосы.

– Что осталось, то за зиму напрочь отсырело. – Он снова надел шляпу и потер сухие шершавые ладони.

– Мышей, наверное, полно! – предположил Джоди.

– Завались! – кивнул Билли. – Кишмя кишат.

– Можно, я устрою на них охоту? Собак кликну…

– Отчего бы и нет, – сказал Билли Бак и приподнял полные вилы сырого сена. Из него тут же выскочили три серые мышки и поспешно зарылись обратно.

Джоди удовлетворенно вздохнул. Этим жирным, наглым мышам скоро придет конец. Они обречены. Восемь месяцев вредители безнаказанно жили и плодились в стоге сена. Все им было нипочем: кошки, мышеловки, отрава, даже сам Джоди. От такой привольной жизни они совсем разжирели и обнаглели. Но час расправы был уже близок.

Билли бросил взгляд на вершины холмов вокруг фермы.

– Только сперва попроси разрешения у отца.

– А где он? Прямо сейчас и спрошу.

– Сразу после обеда поехал на горное ранчо. Скоро вернется.

Джоди привалился к заборному столбу.

– Да ему-то какая разница…

Билли вернулся к работе и зловеще проговорил:

– Все равно лучше спросить. Ты ведь его знаешь.

Джоди знал. Отец, Карл Тифлин, требовал, чтобы у него спрашивали разрешения на все, что делалось на его ферме, будь то важное дело или пустяковое. Джоди стал сползать по столбу, пока не очутился на земле. Он посмотрел на маленькое облачко пушечного дыма в небе.

– А сегодня будет дождь, Билли?

– Как знать. Такой ветер и тучи может принести, если посильнее задует.

– Только бы дождь не пошел, пока я не переубиваю всех мышей, черт их подери! – Джоди тайком покосился через плечо на Билли: заметил ли тот, что он ругается совсем как взрослый? Но Билли молча работал и даже бровью не повел.

Мальчик отвернулся и посмотрел на склон холма, по которому спускалась дорога к внешнему миру. Весь холм купался в мартовском солнце, а среди зарослей полыни уже зацвели серебряный чертополох, синий люпин и несколько алых маков. Посреди склона Джоди приметил Катыша, черного пса, который пытался раскопать беличью нору. Он рыл и рыл, старательно выбрасывая промеж задних лап комья земли, – с усердием, достойным лучшего применения и противоречащим известному факту: ни одному псу еще не удалось поймать белку таким образом.

И тут, на глазах у Джоди, Катыш внезапно замер, попятился от норы и поднял голову к расщелине в горе, откуда выходила дорога. Джоди проследил за его взглядом и увидел на фоне бледного неба силуэт отца верхом на лошади. Карл Тифлин стал спускаться по дороге к дому, и в руке у него был белый конверт.

Мальчик вскочил на ноги:

– Письмо пришло!

Он бросился к дому: письмо наверняка станут читать вслух, а такое нельзя пропустить. Джоди ворвался в дом раньше отца и услышал, как тот спешился во дворе – скрипнуло кожаное седло, потом Карл шлепнул лошадь по крупу и отправил в конюшню, где Билли должен был расседлать ее и напоить водой.

Джоди влетел на кухню:

– Нам письмо!

Мать подняла голову от кастрюли с бобами:

– И где же оно?

– У папы. Я сам видел у него в руке!

На кухню вошел отец, и мама тут же спросила:

– От кого письмо, Карл?

Тот нахмурился.

– А откуда ты узнала, что пришло письмо?

Она кивнула на сына:

– Да вот, мистер Большой Нос доложил.

Джоди смутился и покраснел.

Отец окинул его недовольным взглядом:

– И впрямь – Большой Нос. В чужие дела лезет, а своего дела не знает.

Миссис Тифлин немного смягчилась:

– Так у него и дел сейчас немного. Ну, от кого письмо?

Карл все еще хмурился.

– Ничего, я ему подкину работенку, если будет лезть куда не просят. – Он протянул жене запечатанный конверт. – От твоего отца вроде.

Миссис Тифлин вынула шпильку из пучка, вскрыла конверт и сосредоточенно поджала губы. Джоди увидел, как ее глаза забегали туда-сюда по строчкам.

– Он пишет, что приедет в субботу и немного у нас погостит. Так ведь сегодня уже суббота! Видать, письмо запоздало. – Она посмотрела на штамп. – Позавчера отправлено, должно было прийти вчера. – Миссис Тифлин вопросительно посмотрела на мужа, и вдруг ее лицо потемнело от гнева. – Что это за взгляд такой, интересно мне знать? Отец нечасто у нас бывает!

Карл отвел глаза, не выдержав ее напора. Почти всегда он был строг с женой, но в те редкие минуты, когда она теряла самообладание, Карл не мог ей противостоять.

– Что это с тобой?! – повторила она свой вопрос.

В его голосе послышались те же виноватые нотки, что так часто звучали в голосе Джоди.

– Да опять слушать его россказни… – проронил Карл.

– И что тут такого? Ты и сам любишь поговорить!

– Так-то да… Но он все время талдычит про одно и то же.

– Про индейцев! – радостно вскрикнул Джоди. – Истории про индейцев и переезд на запад!

Карл в ярости повернулся к сыну:

– А ну, живо отсюда, мистер Большой Нос! Вон, вон!

Джоди поплелся к двери и тихо-тихо прикрыл ее за собой. Под кухонным окном его пристыженные глаза вдруг приметили камешек диковинной формы – настолько диковинной, что Джоди тут же присел, подобрал его с крыльца и стал вертеть в руках.

Сквозь открытое кухонное окно долетали отчетливые голоса.

– А вообще Джоди прав, – сказал отец. – У твоего отца все разговоры об индейцах да переезде на запад. Историю про украденных лошадей я тысячу раз слышал, не меньше! А он все талдычит и талдычит одно и то же, ни словечка в рассказе не поменяет!

Миссис Тифлин ответила настолько изменившимся тоном, что Джоди оторвался от своей диковинки и поднял глаза к окну. Мама говорила тихо и ласково, пытаясь донести свою мысль. Джоди сразу представил себе, как изменилось ее лицо.

– А ты на это по-другому посмотри, Карл. Ты только подумай, какое это было важное событие в жизни моего отца. Он провел целый караван с востока на западное побережье, а вместе с этим путешествием кончилась и его жизнь. Дело было важное, да недолгое. Послушай, – продолжала она, – ведь у него это как будто на роду написано было. А только все кончилось, так у него больше ничего не осталось, кроме как думать об этом да рассказывать остальным. Будь западнее побережья еще запад, он бы и туда пошел – сам мне говорил. Но они уперлись в океан. Он живет у самого океана – там, где им пришлось остановиться.

Она застала Карла врасплох: он сразу поддался чарам ее мягкого голоса.

– Да, я сам видел, как он часами на океан глазеет… – И вдруг тон Карла ожесточился: – А потом идет в клуб «Подкова» в Пасифик-Гроув и рассказывает людям, как индейцы угоняли лошадей.

Мама снова попыталась его усмирить:

– Что ж, у него в жизни больше ничего нет. Будь с ним поласковее и делай вид, будто слушаешь.

Карл не выдержал и отвернулся.

– Ну, если уж совсем разойдется, я всегда могу пойти в барак и посидеть с Билли, – раздосадованно пробурчал он, вышел из дома и громко хлопнул за собой дверью.

Джоди побежал делать свои дела. Он безразлично швырнул зерно курицам, даже ни одну не вспугнув, собрал яйца и натащил в дом дров, да так затейливо выложил поленья, что за два захода наполнил ящик доверху.

Мама тем временем закончила с бобами. Она разворошила уголья в печке и обмахнула плиту индюшачьим крылом. Джоди украдкой поглядывал на нее: сменила она гнев на милость или еще нет?

– А он сегодня приедет? – осторожно спросил Джоди.

– Написал, что да.

– Можно, я схожу на дорогу и встречу его?

Миссис Тифлин захлопнула плитку.

– Конечно, он будет рад.

– Тогда я прямо сейчас побегу!

Снаружи Джоди пронзительно свистнул собак.

– Пошли на холм! – скомандовал он им.

Псы замахали хвостами и бросились вперед. У полыни вдоль дороги выросли нежные молодые листочки. Джоди сорвал несколько и растер ладонями, так что воздух наполнился острым запахом дикой травы. Вдруг, почуяв кролика, собаки нырнули с дороги в кусты. Джоди понял, что больше их не увидит: не сумев поймать кролика, они, пристыженные, вернутся домой.

Джоди медленно побрел в гору. Когда он дошел до расщелины, через которую проходила дорога, на него налетел сильный ветер, взъерошил ему волосы и растрепал рубашку. Джоди посмотрел вниз, на холмики и невысокие горные кряжи, за которыми начиналась огромная зеленая долина Салинас. На ней раскинулся и сверкал окнами большой белый город. В нескольких метрах от Джоди на раскидистом дубе собрался вороний конгресс: от галдящих без умолку птиц дерево почернело.

Взгляд Джоди немного поблуждал по округе и двинулся вниз по гужевой дороге, потом ненадолго потерял ее за вершиной холма и снова нашел – уже по другую сторону. Вот на этом-то участке Джоди и разглядел повозку, запряженную гнедой лошадью. Она медленно ползла по дороге и вскоре скрылась за холмом. Джоди сел на землю и стал следить за вершиной холма, на которой вот-вот должна была показаться повозка. Среди горных кряжей пел летний ветер, а по небу на восток летели белые клубы пушечного дыма.

Наконец повозка появилась на вершине – и тут же остановилась. Человек в черном спустился на землю и подошел к лошади. Хоть до них было еще очень далеко, Джоди понял: дедушка отстегнул мартингал, потому что старая кляча клевала носом и не могла держать голову. Лошадь пошла дальше, а старик медленно зашагал по дороге рядом с ней. Джоди с радостным воплем бросился им навстречу. В зарослях полыни зашныряли белки, а дикая утка покрутила хвостом, разбежалась по гребню холма и заскользила по воздуху вниз, точно планер.

Джоди бежал и старался при каждом шаге наступать посередине своей тени, так что в конце концов поскользнулся на круглом камешке и упал. Наконец за плавным поворотом дороги впереди показались дедушка и его повозка. Джоди резко сбавил шаг – негоже взрослому человеку так носиться! – и с достоинством зашагал навстречу деду.

Мальчик одолел поворот. Дедушка медленно помахал ему шляпой и крикнул:

– Надо ж, внучек! Прибежал меня встречать?

Джоди бочком приблизился к деду и зашагал с ним в ногу, расправив плечи и чуть-чуть шаркая по земле.

– Да, сэр! Мы только сегодня ваше письмо получили.

– Должно было вчера прийти, – сказал дедушка. – Запоздало, видать. Как твои родители?

– Хорошо, сэр. – Он помедлил и робко спросил: – Пойдете со мной на мышиную охоту, сэр?

– На мышиную охоту? – Дедушка хохотнул. – Вот до чего докатилось молодое поколение – охотятся на мышей! Я и раньше знал, что вы послабее нашего брата будете, но за мышами бегать – это уж ни в какие ворота!

– Нет, сэр, это просто игра. Стог сена кончился, вот я и хочу погонять мышей, которые там за зиму наплодились. Собак натравлю. А вы можете посмотреть – или немножко постучать палкой сено, если хотите.

Строгим веселым взглядом дед окинул его с ног до головы.

– Понятно. Стало быть, вы их пока не едите. До этого еще не дошло – слава богу!

– Их собаки едят, сэр, – пояснил Джоди. – Конечно, на индейцев охотиться – совсем другое дело.

– Совсем другое, а как же! Хотя… когда на индейцев стали охотиться солдаты, вышла та же мышиная охота: они отстреливали даже малых деток и сжигали вигвамы.

Они одолели подъем и стали спускаться в долину. Солнце больше не жарило им плечи.

– А ты вырос, – сказал дедушка. – На добрый дюйм, если не больше.

– Больше! – похвастался Джоди. – Мама ставит отметки на косяке. Я уже с Дня благодарения больше чем на дюйм вымахал!

Глубоким грудным голосом дед проговорил:

– Может, ты пьешь слишком много воды – вот и растешь как на дрожжах. Главное, чтоб тесто из тебя не получилось. Ну да ничего, это мы скоро увидим.

Джоди покосился на старика: обижаться на него или нет? Однако в проницательных голубых глазах дедушки не было ни малейшего желания задеть или поставить на место.

– Можем заколоть свинью, – предложил Джоди.

– Вот еще, глупости какие! Ни за что не позволю. Время пока не пришло, и ты это прекрасно знаешь. Нечего меня подмасливать.

– Сэр, а помните Райли, большого хряка?

– Как не помнить!

– Ну так вот, Райли проел в стоге большую дыру, и все сено на него свалилось. Сдох он.

– Свиньи так делают, коли им волю дать, – кивнул дедушка.

– Райли был хорошей свиньей, сэр… ну, для борова. Я иногда на нем катался, и он не возражал.

Со стороны дома донесся звук хлопнувшей двери: они посмотрели туда и увидели на крыльце маму Джоди, приветственно машущую им фартуком. А потом из конюшни показался и Карл Тифлин: он тоже шел к дому встречать гостя.

К тому времени солнце скрылось за холмами. Голубоватый дымок из трубы висел над розовеющей долиной плоскими слоями. Ветер, наигравшись, бросил белые облачка пушечного дыма, и теперь они неподвижно висели в небе.

Вышедший из барака Билли Бак поставил на землю тазик с мыльной водой. Из глубокого уважения к деду он даже решил побриться посреди недели – тот, в свою очередь, говорил, что Билли – один из немногих людей нового поколения, которые еще не размякли душой и телом. Хотя Билли было уже за сорок, дедушка по-прежнему считал его юнцом.

Когда Джоди и дед подошли к дому, все трое уже поджидали их у ворот.

Карл сказал:

– Здравствуйте, сэр. Мы вас ждали.

Миссис Тифлин поцеловала отца в бородатую щеку и замерла, пока тот гладил ее по плечу здоровой ручищей. Билли важно пожал ему руку, пряча ухмылку под густыми усами цвета соломы.

– Пойду заведу вашу лошадь в конюшню, – сказал он деду.

Старик проводил его взглядом и, обернувшись ко всем остальным, в тысячный раз сказал:

– Славный малый! Я знал его отца, старика Бака по прозвищу Мулий хвост. Уж не знаю, с какой стати его так прозвали – может, потому, что он был погонщиком мулов.

Миссис Тифлин развернулась и повела всех к дому.

– Надолго вы, папа? В письме-то забыли написать.

– Да сам не знаю. Собирался две недельки погостить. Но ты ж меня знаешь, я всегда раньше уезжаю, чем задумал.

Скоро семья села ужинать за крытый белой клеенкой стол. Над столом висела керосиновая лампа с жестяным отражателем. В оконные стекла снаружи тихо бились большие ночные мотыльки.

Дедушка разрезал мясо на множество крошечных кусочков и медленно жевал.

– Проголодался – страсть, – сказал он. – Дорога мне всегда аппетит поднимает. Вот и в караване так же было: к вечеру всех такой голод разбирал, что мы едва могли дождаться, пока мясо сготовят. Я один сметал за вечер пять фунтов буйволятины.

– Ну да, дорога – дело такое, – сказал Билли. – Мой отец был погонщиком скота. Я ему мальчишкой помогал, так мы вдвоем за ужин убирали целый олений окорок.

– Я ведь знал твоего отца, Билли, – сказал дедушка. – Хороший был человек. Его все звали Бак – Мулий хвост. Почему – не знаю, разве потому, что мулов гонял.

– Вот именно, – кивнул Билли. – Мулов он гонял.

Дедушка отложил нож с вилкой и оглядел всех сидящих за столом.

– Помню, раз перевелось у нас все мясо… – Его речь вдруг стала удивительно напевной и потекла давно проторенной тропой. – Ни буйволятины, ни антилопьего мяса, ни кроликов… Охотники даже койота не смогли пристрелить. В таких случаях предводитель должен быть начеку. Ну, я и насторожился – предводителем-то я был. А знаете, почему надо быть начеку? Потому что голодные люди начинают забивать быков из упряжек. Одуреть можно, а? Слыхал я истории про такие караваны, где люди потихоньку съедали весь упряжной скот. Начинали с середины и постепенно двигались к краям, в конце концов забивали и выносных, и коренных быков. Ну а предводитель должен был следить за людьми и не допускать такого.

Один мотылек умудрился пробраться в комнату и стал кружить вокруг подвешенной над столом керосиновой лампы. Карл выкинул вверх ладонь, сложенную чашечкой, поймал мотылька и раздавил. Затем подошел к окну и выбросил его на улицу.

– В общем, как я говорил… – начал было дедушка, но Карл его перебил:

– Вы бы доели свое мясо. А то мы все уже поужинали и хотим сладкого.

Джоди заметил, как в глазах матери вспыхнул гнев. Дедушка снова взялся за вилку и нож.

– Ну да, я и сам проголодался не на шутку, – сказал он. – Потом расскажу.

Когда ужин закончился, семья и Билли Бак расселись у камина в гостиной, и Джоди стал нетерпеливо поглядывать на дедушку, подмечая знакомые знаки: вот бородатая голова подалась вперед, строгий взгляд смягчился и задумчиво уставился в огонь, длинные тонкие пальцы переплелись на коленях.

– Я все думаю, – заговорил он, – рассказывал ли я вам, как эти коварные индейцы-конокрады увели у нас тридцать пять лошадей?

– Рассказывали, – вмешался Карл. – Это перед тем, как вы подошли к озеру Тахо, верно?

Дедушка быстро повернулся к своему зятю:

– Верно. Похоже, я и впрямь уже рассказывал.

– Да сто раз! – нетерпеливо воскликнул Карл и спрятал глаза от жены. Но от ее гневного взгляда было не укрыться, поэтому он добавил: – Впрочем, можно и еще послушать.

Дедушка снова посмотрел на огонь, расплел и сплел пальцы. Джоди понимал, что он чувствует, какая у него внутри жуткая пустота. Разве не его сегодня окрестили Большим Носом? Рискуя снова услышать это обидное прозвище в свой адрес, он героически сказал:

– Расскажите про индейцев.

Глаза дедушки снова стали строгими.

– Мальчишки любят истории про индейцев. Это дело взрослых, но слушать о нем любят дети. Что ж, дай бог памяти… Я вам рассказывал, как предложил во все фургоны положить по длинной железной пластине?

Все, кроме Джоди, промолчали.

– Нет, не рассказывали.

– Ну, тогда слушай. Когда на караван нападали индейцы, мы всегда ставили фургоны кругом и отстреливались, сидя промеж колес. Вот я и подумал: если в каждом вагоне будет длинная железная пластина с дырками для винтовок, можно ставить ее перед колесами и таким образом обороняться. Это бы спасло много жизней, но и прибавило грузу. Конечно, люди не согласились. Никто раньше так не делал и не понимал, зачем тратиться неизвестно на что. Потом, конечно, все пожалели.

Джоди покосился на мать и по выражению ее лица понял, что она совсем не слушает. Карл ковырял мозоль на большом пальце, а Билли Бак наблюдал за ползущим по стене пауком.

Речь дедушки снова потекла привычной проторенной тропой. Джоди наперед знал все слова и их точный порядок. История бежала вперед, то прибавляя шагу, то грустнея, а то переходя в погребальный плач. Джоди тихо наблюдал за дедушкой. Взгляд строгих голубых глаз казался отрешенным: история как будто больше его не интересовала.

Когда он закончил свой рассказ и все выдержали почтительную паузу, Билли Бак встал, размялся и подтянул штаны.

– Я, пожалуй, на боковую, – сказал он и повернулся к деду. – У меня в бараке лежит старинная пороховница и револьвер. Я вам показывал?

Дедушка медленно кивнул:

– Вроде показывал, Билли. Напоминает мою старую пушку, с которой я вел людей на запад.

Билли вежливо дослушал эту маленькую историю, пожелал всем спокойной ночи и вышел из дома.

Карл Тифлин попытался сменить тему:

– А как сейчас земля между Монтереем и нами? Говорят, очень сухая.

– Сухая и есть, – кивнул дед. – На ранчо «Лагуна Сека» дождя уж несколько недель не видели. Но эта сушь ни в какое сравнение не идет с засухой восемьдесят седьмого. Вся земля тогда в пыль превратилась. А в шестьдесят первом вообще койоты дохнуть начали. В этом году все-таки пятнадцать дюймов осадков выпало.

– Да, но рановато они прошли. Сейчас бы дождик был кстати. – Взгляд Карла упал на сы-на. – Тебе спать не пора?

Тот послушно встал.

– А можно мне завтра устроить охоту на мышей под старым стогом, сэр?

– На мышей? Ах да, конечно, перебей этих гадов. Билли говорит, хорошего сена там не осталось, все отсырело.

Джоди тайком переглянулся с дедушкой.

– Завтра же перебью всех до единой, – довольно пробормотал он.

Мальчик лежал в постели и думал о сказочном мире индейцев и буйволов – мире, которого больше нет и никогда не будет. Жаль, конечно, что он не родился в то героическое время, но, с другой стороны, склада он совсем не героического… Да и никто из ныне живущих людей – разве что кроме Билли Бака – не достоин жить в те славные времена. Тогда землю населяли гиганты, бесстрашные герои, люди с такой силой воли, какая в наши дни никому и не снилась. Джоди думал о бескрайних долинах и ползущих по дорогам фургонах-многоножках. Он представил себе дедушку на большом белом коне, командующего огромной армией людей. По просторам его фантазии маршировали великолепные призраки и, дойдя до края света, исчезали навсегда.

Потом Джоди ненадолго вернулся на ферму. Он прислушался к гулу тишины и пространства, к собачьему лаю в конуре – пес чесался и стучал лапой по земле. Потом снова поднялся ветер, черный кипарис застонал, и Джоди погрузился в сон.

Когда утром прозвонил треугольник, он уже полчаса как бодрствовал. Проходя через кухню на улицу, он столкнулся с матерью, ворошившей в печке горящие дрова.

– Как ты рано сегодня! Куда собрался?

– Хочу найти крепкую длинную палку. Мы будем охотиться на мышей.

– Кто это «мы»?

– Дедушка да я.

– А-а, стало быть, ты его уговоришь. Любишь ты привлекать к своим шалостям других – чтобы потом было на кого свалить вину.

– Я скоро, – сказал Джоди. – Хочу заранее найти палку и начать сразу после завтрака.

Он прикрыл за собой дверь-сетку и вышел в прохладное голубое утро. В воздухе царило щебетание птиц; со склонов к дому спустились прожорливые кошки. Ночью они охотились на сусликов и теперь сидели сытые, но все равно жалобно мяукали и просили молока. Катыш и Пират шныряли вдоль зарослей полыни, пригнув головы к земле и церемонно исполняя свой долг, но на свист Джоди тут же вскинули головы, замахали хвостами и подбежали к нему, потягиваясь и сладко зевая. Джоди с серьезным видом погладил их по головам и зашагал к мусорной куче. Отыскав в ней ручку от старой швабры и плоскую деревяшку, он достал из кармана шнурок и свободно связал между собой две палки, так что получилась хорошая молотилка. В виде эксперимента он взмахнул ею и ударил о землю – собаки, испуганно взвизгнув, разбежались в стороны.

Джоди развернулся и пошел было мимо дома к старому стогу – осмотреть поле грядущей битвы, – но его окликнул сидевший на крыльце Билли Бак:

– Я бы на твоем месте не ходил, вот-вот позвонят к завтраку.

Джоди сменил курс, подошел к дому и прислонил молотилку к ступеням.

– Это чтобы выгонять мышей, – пояснил он. – Ух, разжирели они, наверное! Спят себе и не знают, что их сегодня ждет.

– Это точно. Да и ты не знаешь, и я, – философски заметил Билли. – Никто не знает.

Джоди поразила эта мысль. Он понял, что это действительно так. Разум его мгновенно забыл о мышах и устремился было совсем в другую сторону, но тут на крыльцо вышла мать, и со звоном ее треугольника все мысли опали на землю беспорядочной грудой.

Дедушка завтракать не пришел. Билли кивнул на пустой стул.

– Чего это он? Нездоров?

Карл посыпал сахаром кашу.

– Человеку, который вел людей через долины, негоже спускаться к завтраку в чем попало. Марафет наводит!

Миссис Тифлин резко обернулась к мужу.

– Вот не начинай только, очень тебя прошу! – В ее тоне слышалась скорее угроза, нежели просьба. И Карлу эта угроза пришлась не по душе.

– Сколько раз прикажешь мне слушать истории про железные пластинки и украденных лошадей? Это ведь было давным-давно! Почему он никак не забудет? – Карл все больше распалялся и повышал голос. – Зачем он всякий раз твердит одно и то же? Да, он прошел через всю страну. Молодец! Но все давно закончилось, и никому не интересно без конца слушать одно и то же.

Дверь на кухню медленно затворилась. Все четверо застыли на месте. Карл отложил ложку и растерянно пощупал подбородок.

В следующий миг дверь открылась, и на кухню вошел дедушка. Он щурился и хитро улыбался.

– Доброе утро! – сказал он, сел и посмотрел в свою тарелку с кашей.

Карл не находил себе места.

– Вы… вы слышали, что я сказал?

Дедушка едва заметно кивнул.

– Не знаю, что на меня нашло, сэр… Я не то имел в виду. Ляпнул, не подумав.

Джоди робко покосился на мать и увидел, что она, затаив дыхание, в ужасе смотрит на Карла. Тот буквально рвался на части, выдавливая из себя извинения. Отец редко брал слова назад, а теперь вдобавок делал это пристыженно, виновато, что было стократ хуже.

Дедушка отвел глаза.

– Да я не очень-то расстроился, – тихо проронил он. – И не злюсь совсем. Ничего, что ты так сказал… Но если это правда, тогда плохо дело.

– Это неправда, – заверил его Карл. – Я не с той ноги сегодня встал, простите меня, дурака.

– Не извиняйся, Карл. Старики ведь много чего не замечают. Может, ты и прав. Путешествие давно закончилось, пора выбросить его из головы.

Мистер Тифлин поднялся из-за стола:

– Все, я наелся. Пойду работать. Билли, ты ешь спокойно, не торопись!

Он быстро вышел из столовой. Билли быстро проглотил остатки каши и вылетел за ним. Но Джоди не мог сдвинуться с места.

– Вы что же, больше не будете рассказывать истории? – спросил он.

– Да буду, конечно… Только тем, кто захочет меня слушать.

– Я очень люблю вас слушать, сэр.

– А то! Конечно, ты ведь мальчишка. То было мужское дело, а слушать про него любят дети.

Джоди тоже встал:

– Я вас подожду на улице, сэр. У меня там и палка уже заготовлена!

Он сидел у ворот, пока старик не вышел на крыльцо.

– Ну, пойдемте убивать мышей! – крикнул ему Джоди.

– Я, пожалуй, просто посижу на солнышке. А ты ступай, бей своих мышей.

– Если хотите, я вам уступлю палку…

– Нет, я посижу тут немножко.

Джоди удрученно развернулся и потопал в одиночестве к старому стогу. Он пытался подстегнуть себя мыслями о жирных мышах, молотил по земле палкой, однако все было впустую. Собаки визжали и скулили подле него, но Джоди так и не смог начать охоту. Вернувшись к дому, он увидел на крыльце маленького, иссохшего и почерневшего дедушку.

Джоди наконец сдался и сел на ступеньки у ног деда.

– Вернулся уже? Всех мышей убил?

– Нет, сэр. Как-нибудь в другой раз.

Мухи с утра летали низко, у самой земли, а перед ступеньками носились туда-сюда муравьи. С холмов к ферме спускался тяжелый полынный дух. Крыльцо потихоньку нагревалось на солнце.

Джоди едва расслышал, что дедушка начал говорить.

– В таком настроении мне лучше здесь не оставаться, – пробормотал он, разглядывая свои иссохшие сильные руки. – Такое чувство, что все было напрасно… что напрасно я одолел этот путь через долины. – Его взгляд скользнул по склону и замер на ястребе, неподвижно сидящем на сухой ветке. – Вот рассказываю я истории… а хочется-то сказать совсем другое. А как – не знаю. Я только знаю, что́ люди должны почувствовать от моих рассказов.

Ведь главное – вовсе не индейцы, не приключения и даже не то, что мы в итоге сюда добрались. Главное – это как все люди стали одним целым, одним большим зверем, ползущим по стране. А я был главный. Мы все шли и шли, и шли на запад… Каждый в отдельности о чем-то мечтал, но большой зверь хотел одного – двигаться на запад. Я был главный, а если б я не согласился, это место занял бы кто-то другой. У зверя должна быть голова, иначе никак.

Белым днем тени под кустами были черные как смоль. Когда впереди наконец показались горы, мы закричали – все, хором. Но важно было не добраться сюда, а просто идти, двигаться на запад.

Мы принесли сюда всю свою жизнь – как муравьи переносят яйца. А я был за главного. Наш поход на запад получился огромный, как Бог, и каждый маленький шажок накладывался на другой, и на третий, и так мы наконец пересекли континент.

А потом мы подошли к морю, и все закончилось…

Он замолчал и вытер покрасневшие глаза.

– Вот что я должен рассказывать – вместо историй.

Дедушка услышал голос внука и подскочил на месте от неожиданности.

– Может, я тоже когда-нибудь поведу за собой людей, – сказал Джоди.

Старик улыбнулся:

– Так ведь идти-то некуда. Впереди только океан. А на берегу – одно старичье, которое люто этот океан ненавидит, потому что он помешал им двигаться дальше.

– Можно плыть на лодках, сэр!

– Да некуда плыть, Джоди. Все места уже заняты. Но это не самое худшее – нет, не самое. Желание идти на запад в людях умерло. Эта страсть больше не движет нами, она погибла. Твой отец прав. Все давно кончено. – Он сплел пальцы на коленях и посмотрел на них.

Джоди стало очень грустно.

– Принести вам стаканчик лимонада?

Дедушка хотел было отказаться, потом увидел лицо внука и передумал.

– Было бы славно, – кивнул он. – Да, хорошо бы сейчас выпить лимонаду.

Джоди бросился на кухню, где его мать натирала вымытую после завтрака посуду.

– Можно мне лимон? Я дедушке лимонад сделаю! – выпалил он.

– И еще один – для меня! – поддразнила его мама.

– Нет, мэм. Я не хочу.

– Джоди! Что с тобой – ты болен? – Она вдруг замолчала. – Хорошо, возьми лимон из холодильника, – ласково сказала она. – Сейчас достану тебе соковыжималку.

Примечания

1

Вот лошадь (разг. исп.).

2

Изыди, сатана! (лат.)

Content

Джон Стейнбек
Долгая долина

Хризантемы

Белая перепелка

Побег

Змея

Завтрак

Налет

Сбруя

Бдительные

Джонни-Медведь

Убийство

Святая непорочная Кейти

Рыжий пони

Примечания