Юрий Трусов

Золотые эполеты

Исторический роман

От автора

Роман «Золотые эполеты» состоит из трех частей: «Богдана», «Сын казака», «Золотые эполеты».

Главные герои романа — представители украинского казачества. Они — обитатели селения Трикраты мичман Кондрат Хурделица по прозвищу Малый и Богдана, ставшая сестрой милосердия в Крымскую войну. Кондрат — внук легендарного запорожца Хурделицы. Эти молодые люди с детства помнили рассказы о сражениях и битвах с захватчиками родной черноморской земли, ведь жили Богдана и Кондрат там, где еще недавно бушевала жестокая битва. Их селение трижды переходило от одной противоборствующей стороны к другой, пока его жители все же не одолели захватчиков. В честь этого поселок и получил название Трикраты.

Кондрат и Богдана полюбили друг друга, и никакие препятствия не могли разлучить их. И даже когда завоеватели вновь обрушили на юг Украины и Крым смерч войны, молодые люди нашли в себе силы пронести свои чувства сквозь все жестокие испытания военного времени.

Изображая черноморцев, автор раскрывает источник их душевной силы, показывает глубокую любовь и верность Отечеству.

Эти чувства ярко выразились в героике севастопольской обороны, которая потрясла весь мир. Черноморцы — солдаты и мореходы, пластуны — бывшие запорожцы, офицеры, адмиралы и генералы, женщины-героини, так называемые сердобольные сестры милосердия, бойцы всех рангов и званий тогда доказали, что они способны с честью защищать свою родную землю.

Роман «Золотые эполеты» показывает черноморцев не только мужественными защитниками Родины, но и раскрывает их созидательную деятельность. Ведь именно они, представители украинского черноморского казачества, явились той могучей силой, которая основала на их родной, освобожденной от захватчиков земле новые города и села, буквально преобразив все Северное Причерноморье. Автор романа «Золотые эполеты» сосредотачивает свое внимание на созидательной деятельности одного из главных казачьих родов, их представителе — Викторе Петровиче Скаржинском. Он изображен более чем из вековой дали не только как отважный, находчивый командир конного партизанского отряда, воевавшего с войсками Наполеона в Отечественную войну 1812 года, но и как талантливый ученый-лесовод, мелиоратор, селекционер, рачительный хозяин большого имения, оставивший о себе добрую память, которая живет и поныне. Нельзя не подивиться варварству тех, кто снес после революции его памятник, стоявший в Городском саду.

К сожалению, одесские деятели культуры и науки забыли о своем замечательном земляке.

Только дубовый лес у границ Одесской и Николаевской областей все еще шумит своими могучими кронами, напоминая о человеке, посадившем и вырастившем этот лесной массив в безводной степи. Этот лес перенес три страшные войны: первую мировую, гражданскую и Великую Отечественную 1941–1945 гг. Пережил и две иноземные оккупации, когда хищнические топоры завоевателей валили наземь вековые деревья и отправляли их эшелонами в Германию. Взращенный добрыми руками Виктора Скаржинского, переживет лес и нашу бесхозяйственность. Если не изведут этот лес неблагодарные современники, то он будет живым памятником ему и в третьем тысячелетии, которое, даст Бог, будет более благосклонным, чем нынешнее, к людям и природе.

В заключение напомню, что роман «Золотые эполеты» основан на фактах, но его не стоит принимать за научное исследование. Все мои пять книг «Хаджибея» написаны по законам художественной прозы. Сюжетное построение пронизывает всю ткань произведения, исторические персонажи часто соседствуют с вымышленными, образы героев подчинены воле автора, а в текст часто вводятся фольклорные материалы.

«Золотые эполеты», как и предыдущие мои романы на историческую тему, написаны в тесном контакте с читателями. Они присылали отзывы о моих книгах. Их письма полны самых искренних советов. Помогли мне читатели и в изучении биографий представителей старинных украинских казачьих родов. Не могу я добрым словом не вспомнить и замечательных ученых, отлично знающих прошлое Украины: докторов исторических наук А. И. Гуржия, В. И. Борисенко, С. К. Мельника, кандидата исторических наук Андреуса Николаса, краеведов В. А. Загоруйко и В. Т. Хлипенко.

1990 г.

Часть первая. БОГДАНА

Признание

Предрассветную тишину распорол хрипловатый крик петуха. Его тут же поддержали голоса других пернатых собратьев. И вскоре петушиная перекличка зазвучала уже по всему поселку.

Кондрат, по прозвищу Малый, рослый не по годам юноша, спал в эту ночь одетым на свежем сене в возке, что стоял у дверей хаты.

Услыхав петушиное пение, парень, словно солдат по тревоге, соскочил с возка и бросился к калитке. Тихо приоткрыл ее. Оглядел в мутно-серой мгле предутреннюю улицу. Особенно внимательно — маленький белый домик напротив, утонувший по самую крышу в листве высоких, разросшихся кустов.

Окна домика были еще по-ночному плотно прикрыты навесными ставнями. Казалось, все вокруг: и улица, и домик, и темные кусты — охвачено крепким сном… Но вдруг в одном месте ветки зашевелились, затрепетали, раздвинулись, и зоркие глаза юноши заметили среди листвы девичью фигуру.

Кондрат быстро пересек улицу и подбежал к девушке. Молча взял ее руку.

— Здравствуй, Богдана! — переведя дух от бега, выдохнул он.

В ответ девушка доверчиво прислонилась к парню. Колыхнув мокрые от росы ветки, они оба как бы растворились в темно-зеленой листве.

— Ох, Кондратка, намаялась я с мыслями о тебе. Что ты там натворил?.. Смотри, как бы чего не случилось… Дуже я за тебе хвилююсь, — сказала девушка, мешая русские и украинские слова.

— За меня не бойся, — успокаивал ее Кондрат.

— Ой ли?.. А коли офицер, которого ты за ворот дернул, возьмет да начальству пожалится или в усадьбе господам расскажет?

— Никому он не расскажет и начальству не пожалуется.

— Это почему же ты так уверен?

— Да так… Очень просто… Уж больно стыдно его благородию будет про это вспоминать. Тут и хвастаться нечем. Один срам.

— Разумею. А вдруг?

— Успокойся. Поздно вечером ко мне человек от него приходил. Денщик, значит. И от имени барина своего просил, чтобы я никому ни слова. Даже деньги за молчание давал.

— А ты?

— Сказал, что буду молчать. Но когда он мне деньги начал совать, обругал я посланца барского и выгнал.

— Ох, Кондратка… Ну и бедовый же ты. Разве можно так?!

— А как?

— Надо вежливо…

— Да не получается у меня вежливо с подлецами. Я же внук казака Кондрата Хурделицы!

— Горячий ты очень. Я даже не думала, что ты такой горячий…

— Да и я, Богданка, не думал. Кровь вдруг во мне вся вскипела, когда офицер тот поцеловать тебя хотел. И не помню сейчас, как я его за ворот ухватил. Сама рука потянулась.

— Ох, Кондрат, Кондрат!.. Да ты шею ему чуть не своротил! И воротник едва не оторвал. И вообще, признайся, что поступил грубо.

— Конечно, Богданочка, — согласился парень. — Ну что ж тут хорошего? Ты права: грубо и не вежливо.

— Ладно, — вдруг улыбнулась девушка. — Ну, хватит себя корить. Лучше о другом подумаем: беды все же тебе не миновать. Ведь кучер нашего барина, Виктора Петровича, все видел. И ему доложит. Не только Виктору Петровичу, а и другим господам в усадьбе. По всему поселку растрезвонят. Я ведь этого кучера Яшку знаю.

— Ну и пусть! — махнул рукой Кондрат.

— Тебе-то что? Ты — парень. С тебя как с гуся вода. А я девица. Плохая слава обо мне пойдет. Все бабы в поселке начнут сплетничать: мол, из-за меня молодой офицер с Кондратом Малым подрались. Теперь мачеха меня попреками изводить будет. Житья не даст — загрызет… Ты бы, прежде чем офицера за ворот хватать, обо мне подумал.

— Прости… Не стерпел.

— Не стерпел, — грустно усмехнулась девушка, но затем грозно сдвинула брови, подбоченилась. — А вот скажи-ка, пожалуйста, какая тебе печаль была от того, что молодой офицер хотел поцеловать меня? Ну, говори: какая у тебя об этом забота? Ты мне не муж и не жених даже. И не брат. Ну что тебе? Ведь от поцелуев офицерских меня бы не убыло! — лукаво попрекнула Богдана.

— Замолчи! Не смей и думать такое! — вдруг повысил голос Кондрат.

— Тише, тише, божевильный! Не кричи так, поселок разбудишь. Не ровен час еще мой батька с мачехой услышат… А я-то считала тебя тихоньким…

— Я и есть тихонький. Лишь смотреть не могу, когда к тебе лезут с поцелуями. Пойми, Богдана, я люблю тебя. Люблю.

— А ну, повтори еще раз, — сказала она, и ее темные большие глаза блеснули даже в полумгле.

— Ну, люблю тебя, значит… и очень…

— Вот спасибо, что наконец-то признался! А то все молчал, — сказала Богдана каким-то странным тоном. Казалось, в ее голосе звучат одновременно и радость, и укоризна. — Коли бы офицер не полез ко мне целоваться, ты бы свою любовь по-прежнему таил… Ну скажи, таил?

— Но ты-то и без того знаешь, что я люблю тебя?

— Знаю, — призналась она. — Но все равно мне хотелось от тебя услышать это. И еще скажи: почему ты про любовь свою молчал? Почему? — допытывалась девушка.

— Стеснялся…

— Значит, по-твоему, это я, девица, тебе должна была первой в любви признаться?! — возмутилась Богдана. — Ты еще бы сто лет таился, а знаешь, какую думку батька мой имеет? Поскорей меня замуж выдать. И твердит каждый день одно и то же: «Тебе, дивчина, уже шестнадцать минуло. Пора. Уже невеста». Готов меня за первого, у кого деньги есть, отдать. Хоть сегодня. И мачеха о том же… Они хотят от лишнего рта избавиться — куском хлеба попрекают. Понимаешь? Так что, если хочешь потерять меня, медли дальше.

— Сегодня же пойду свататься! — воскликнул Кондрат.

— Постой, не торопись! — приложила палец к его губам Богдана. — Не торопись…

— Не пойму тебя. Сама только что сказала — медлить нельзя. А теперь — не торопись! Может, ты замуж за меня идти не хочешь? Так скажи прямо, — вспыхнул Кондрат. — Не хочешь?!

— Ой, Кондрат, да какой ты горячий!.. Ну, конечно, хочу. И очень.

— В чем же дело?

— Батьке моему не подходишь ты.

— Почему?! Разве ж я плох?

— Отвечу, но ты, чур, не обижайся.

— Слово даю. Вытерплю.

— Ладно, — усмехнулась Богдана. — Посмотрим… Ну какой же ты жених? Молодой, как завязь яблочная. И недаром тебя в поселке Кондратом Малым зовут.

— Ну ты это зря, — обиделся парень. — Хорошенько погляди на меня — ростом всех мужиков в поселке выше и управлюсь с любым. А ты сама знаешь, почему меня Малым прозвали? Чтоб с покойным дедом моим, Кондратом Большим, в разговоре не путать.

Богдана ласково провела ладонью по его жесткому смоляному чубу.

— Не сердись, пошутила я. А теперь выслушай правду. Не жалует тебя мой батька. И мачеха тоже. Даже видеться с тобой мне запрещают. «Злыдень, — говорят про тебя. — Сирота. Земли у него нет, только огород. Коровенка да лошадь. И живет он, мол, с матерью, даже не в своей хате. А если, не дай Бог, барин наш, Виктор Петрович, преставится, то твоего Кондратку с его мамашей наследники из хаты выгонят…» Так-то мои родители о тебе судят-рядят. Потому не очень торопись свататься. Один конфуз получится…

— Так что же делать?

— Надо, чтобы сначала Виктор Петрович о тебе с моим батькой разговор повел. Я на это надежду имею. Вернее, имела. Но теперь, после твоей ссоры с офицером, Виктор Петрович может на тебя обиду держать. А коли так, плохи наши дела.

— Не бойся, Богдана, Виктор Петрович ко мне относится как к сыну. И гневаться на меня долго не будет. Он поможет. Ты даже представить себе не можешь, какой он добрый. Еще с моим дедом и отцом солдатский хлеб в войну делил. Обязательно поможет. Да и нужен я ему. Не зря он третью зиму за меня деньги платит, чтоб я в Одессе рукомеслу и механике обучался. По секрету скажу: большое дело затеял он. Завод ставить тут решил. Не простой — с котлами паровыми и машинами, чтобы из подсолнухов масло давить. Прибыль, говорит, большая будет. Виктор Петрович уже котлы и машины для этого из Швеции выписал. А меня в механики на свей завод готовит. Через год, когда я документ получу, он меня на жалованье зачислит. Поведай про сие своему батьке, тогда он ко мне подобреет малость.

Девушка, выслушав Кондрата, на миг задумалась, а потом печально покачала головой.

— Нет, Кондратка, не подействуют твои слова на моего батьку. Уж больно он подозрительный. И не поверит, потому что верит он лишь деньгам. Он за меня сто целковых взять хочет. Ему гроши показать надо бы. Сто целковых. Понял?

— Таких денег у меня еще нет. Я же говорю тебе: только с будущего года, когда обучение окончу, начнут мне жалованье начислять.

— А мой батька и одной недели ждать не захочет. Ему сто целковых во сне снятся. Он в эту осень решил замуж выдать меня за старика-лабазника. Тот ему эту сотню рублей за меня обещал. «Если не пойдешь, — грозится, — отвезу в Балту и сдам в прислужницы, будешь в трактире там весь век на хозяина батрачить». Вот какой лютый у меня батька.

Парень поскреб кудлатый затылок.

— Неужели отец твой столь лют?..

— Как зверь. Злой и жадный.

— Тогда сегодня же попрошу Виктора Петровича, чтоб поженил нас. И пусть сам барин нашим сватом будет. Против его воли твой батька не пойдет, — с торжеством в голосе заявил Кондрат.

Его уверенность передалась девушке. Обоим показалось, что то, о чем мечтали они, наконец-то сбудется, что их счастье совсем близко. На глазах Богданки показались слезы.

— Ну чего ты? Не бойся… Все будет хорошо.

— Да я от радости, — прошептала девушка и приблизила к его лицу мокрые от слез глаза. — От радости я…

Тут у Кондрата вдруг такая смелость появилась, что он обнял и поцеловал девушку.

Грех

То были их первые поцелуи. Долгожданные. Обжигающие. Они не понимали, что играют с огнем. Им было неведомо, что этот огонь может превратиться в пожар. Первым не совладал с собой Кондрат. Он вдруг крепко прижал к себе Богдану и неожиданно для себя легко уложил девушку на мягкую влажную траву. Он никогда не был близок с женщинами, а тут вдруг с какой-то непонятной ему ловкостью и быстротой, так, что она даже крикнуть не успела, — овладел ею. Богдана только почувствовала, что все ее существо сковало какое-то сладкое томление. И вместо того, чтобы резко оттолкнуть парня, вырваться из его объятий, она с нежностью прильнула к нему — такому желанному, сильному. Губами припала к его губам.

— Милый, разве можно так?..

И она забилась в его объятиях. Было невозможно разорвать кольцо его крепких рук. Все ее усилия и мольбы были тщетны. Кондрат, казалось, совершенно обезумел. Когда ей показалось, что она задохнется, его объятия ослабели, и он, словно обессилев, отпустил ее.

— Ох, что мы натворили! Грех-то какой! — всхлипнула Богдана. — Опозорил ты меня, опозорил…

Сознание своей вины как бы пронзило все существо Кондрата: «Что я наделал?» Ему вдруг стало невыразимо жалко Богдану. Он нахмурился: «Ну и сволочь я. Испортил девку. Испортил. Как же теперь быть? И до свадьбы…»

— Не горюй. С этого часа ты жена мне. Запомни — жена. И успокойся. Никакого греха тут нет. Я никому не дам тебя в обиду. Никому! — Своей огромной тяжелой ладонью стал нежно гладить ее по спине.

Не смысл того, что он говорил, а тон его голоса, твердый, уверенный, успокоил Богданку. Вытерев слезы, она взялась поправлять платье.

— А теперь надо идти, пока нас не заметили. Мачеха узнает — съест.

Кондрат хотел задержать ее, утешить. Но в это время какой-то грузный мужик шумно вышел из кустов, шагах в двадцати от них, и, насмешливо посвистывая, зашагал на середину улицы. Его посвист показался Кондрату нарочитым. Он рванулся было вслед незнакомцу, но Богданка, повиснув у него на руке, потянула в тень.

— Ты что? Да это же кучер Яшка! Сосед наш и первый брехун на селе. Боюсь, что заметил он нас…

— Пусти! Вот я задам этому Яшке. На всю жизнь язык прикусит. Но Богданка крепко вцепилась в его руку:

— Не смей, нам только этой беды не хватало.

Она так решительно сдерживала его, что гнев Кондрата приостыл. Чем виноват перед ним этот кучер? Тем, что вышел неожиданно из кустов и засвистел? А может быть, он ничего и не видел и просто от хорошего настроения свистел. Может быть, Богдана права… И огромное счастье, которое, несмотря на все страхи и огорчения, переполняло их обоих, победило. Радость, что они, наконец, стали родными, близкими…

Рассветная мгла окончательно рассеялась. Начался день. Влажный воздух наполнился звуками проснувшегося поселка, и в эти звуки вливался стройный, едва слышный, но настойчивый звон. Казалось, он приносился ветерком откуда-то с высоты, из подкрашенного алою полоской зари облака. Затем этот звон как бы спустился с солнечной высоты. И можно было различить, что это не медный голос церковного колокола, созывающего мирян в храм. Он был другой окраски и шел, видимо, издалека, версты за две отсюда. Шел дерзко, настойчиво. Пробираясь сначала среди колосьев спелой пшеницы, потом меж стволов дубового леска, колючих кустов.

Он сразу разобрал, что это удары молота, равномерно бьющего по железу.

— Это из кузницы от Варавия, — пояснил Кондрат девушке. — Понимаешь, это кузнец из полосы стальной плужной лемех отковывать начал. Ох, и трудное дело! Горн в кузнице малый, нагревает металл медленно, а молотобоец Сенька — хлипкий… Просил меня Варавий пособить ему.

— Что ж, помоги, — сказала Богдана.

Он хотел еще раз поцеловать Богдану на прощание, но она бросила на него тревожный, озабоченный взгляд.

— Не надо. А то как начнем миловаться, все на свете опять забудем. И так еще голова кружится. Глянь, как рассвело. И батька мой с мачехой, наверное, уже встали. Поспешай, Кондратка. С богом…

— Что ж, — сокрушенно вздохнул парень. — Тогда я в кузницу, к Варавию. Как дело слажу, так сразу в усадьбу к Виктору Петровичу. Упрошу его, пусть сватом к батьке твоему направится… Готова будь.

— Я-то давно…

— А ежели что, батька или мачеха обижать начнут, прямо ко мне в хату беги. Понимаешь? Прямо ко мне.

— А как матушка твоя меня встретит?

— Да ты не сомневайся в моей матушке. Ведь она в Греции когда-то вместе с отцом моим, Иваном Кондратьевичем, в бой ходила. Справедливая она. Всегда всем, кого обижают, готова помочь. И ничего не боится. Пистолеты до сих пор в ларце хранит. Она тебе первой защитой станет. Не сомневайся.

— Ладно, Кондрат.

До завтра… Только не забудь: на петушиной зорьке, как и ныне, опять встретимся. Не забудь.

— Обязательно… На петушиной, — улыбнулась Богданка и скрылась, словно потонула в листве.

Кондрат посмотрел, как тихо вслед за девушкой качнулись ветки, и пошел в ту сторону, откуда доносились удары молота.

Он уже не думал, что виноват перед Богданкой. Его вдруг наполнила неведомая ранее удаль.

Тревожные мысли

От домика Богданки до кузни Варавия — две версты. Кондрат Малый прошагал их быстро, словно пробежал. Он избрал самый короткий путь по тропе, которая вилась меж огородов, мимо дубового молодого леса и приводила к ставку.

Здесь, на береговом бугре, парень увидел знакомый квадрат, покрытый замшелой горбалевой крышей. Как ствол пушки, нацеленный в небо, торчала закопченная труба. Из нее медленно вываливались клубы серовато-черного густого дыма.

«Варавий затопил горновую печь, нагревает железо», — определил Кондрат. Он невольно усмехнулся, вспомнив, как еще недавно кое-кто из окрестных помещиков, да и землевладельцев из крестьянского сословия, смеялись над Виктором Петровичем, когда он строил эту кузню. «Ну кому она будет нужна в этой безводной степи?» Так же злословили, когда он стал овраг превращать в ставок и сажать вокруг дубовый лес. Все это называли «сумасшедшими затеями»… А вот миновало пару десятков лет и «сумасшедшие затеи» Виктора Петровича оказались очень нужными делами. И насмешники стали обращаться к нему с просьбами:

— Помогите с водицей, разрешите напоить скот из вашего ставка. Или:

— Сделайте милость, разрешите десяток дубков спилить из вашего леса. Выручите!

Былые насмешники теперь одолевали подобными просьбами, и Виктор Петрович никому не отказывал в помощи. Только порой не сдерживался и особенно злых недоброжелателей спрашивал:

— И не стыдно вам просить у меня помощи?..

…Все это всплыло в памяти Кондрата, когда он подошел к кузнице. Могло статься, что за широкими, как ворота, дощатыми дверьми сейчас находятся не только кузнец Варавий и молотобоец Семен, но и человек, от которого зависели судьбы Кондрата и Богданки: сам Виктор Петрович. Ведь у хозяина Трикрат была привычка ранним утром появляться там, где, как он говорил, начиналось «серьезное дело». Хозяин любил наблюдать за обработкой раскаленного металла. Если Виктор Петрович тут, то надо, не теряя времени, поговорить с ним. Рассказать все, как на духу. Мол, решил жениться на Богданке и просит помощи в сватовстве, уломать лютого Богданкиного батьку.

Парень вытер вспотевший от волнения лоб и остановился недалеко от кузницы передохнуть от быстрой, похожей на бег, ходьбы, успокоиться, а главное повторить про себя все, что он выскажет Виктору Петровичу. Каждое слово должно быть убедительным. Он хорошо знает барина, знает его лично и из бесед родных. Кондрат мысленно как бы нарисовал себе портрет Скаржинского. Богатый помещик. Пожалуй, самый богатый на Украине. Так говорят знающие люди, владеет более 70 тысячами десятин земли, но, в отличие от других помещиков, этого барина меньше всего интересует нажива, он любит всякие затеи, новации в области сельского хозяйства и земледелия.

Странноватый какой-то, очень непохожий на других бар. В этом Кондрат сам убедился. Он получил в технической школе достаточно опыта, чтобы разобраться и понять, какие огромные суммы денег Виктор Петрович тратит на попытки «преобразить» степной засушливый край. На обширной территории своей вотчины он уже устроил девяносто два ставка, таких, как этот, на берегу которого Кондрат сейчас находится. И посадил вокруг дубовый лес, на площади без малого пятьсот десятин.

А на берегах сооруженных ставков появились кузницы, как та, в которой трудится Варавий. Они фактически — настоящие мастере кие для ремонта диковинных, выписанных из-за границы сельскохозяйственных машин — металлических корпусных плугов и косилок.

Широкий размах взял в своих делах Скаржинский! Теперь он затеял на английских плугах применить новшество — удлинить их лемехи, чтобы они поднимали более глубокие пласты почвы, производили так называемую глубокую вспашку[1]. Он утверждал, что такая вспашка даст более высокие урожаи пшеницы. Его новации увлекли многих прогрессивных людей, особенно молодых, и, конечно, Кондрата Хурделицу.

К этому человеку он чувствовал большое доверие. Не только за то, что он по-доброму относился к нему и к его матери. И не только потому, что был глубоко благодарен за его поистине отцовскую заботу.

Доверие к Виктору Петровичу у Кондрата основывалось на глубоком, искреннем уважении. У Кондрата от его предков, казачьих бунтарей деда Кондрата Большого, по прозвищу Хурделица, и отца, погибшего в боях за свободу Греции, была наследственная неприязнь ко всякого рода вельможным персонам, барам. Но образ этого богача, как ни странно, двоился в его восприятии. Вроде бы помещик, а присмотришься — совсем он никакой и не барин. Разве так баре себя ведут? Целый день от зари до зари Виктор Петрович, как клятый, в поле, в лесу, в степи. Сам копает лунки для посадки деревьев, сам сажает. Ходит за отвальным плугом, проверяет аршином глубину вспашки. Дает указания хлеборобам, толковые, словно сам всю жизнь земледелием занимался. И все чаще и чаще он виделся Кондрату в облике не барина, а ученого-труженика, влюбленного в эту родную степь, которую он, не жалея ни сил, ни времени, хотел из засушливой, безводной, дикой превратить в плодородную, цветущую.

Да, ученого, потому что на глазах Кондрата Виктор Петрович не только работал, как рядовой земледелец, но и учился. Идя за плугом, раскрывал книгу и пробегал глазами страницу за страницей. Ехал в коляске — также читал какую-нибудь брошюру. Читал каждую свободную минуту. Книги его были, в большей части, научные: по агрономии, по лесоводству, гидротехнике и механике, чаще на иностранных языках: английском, немецком, французском, шведском, итальянском. Кондрату Виктор Петрович говорил:

— Тебе бы, братец, если хочешь сведущим инженером стать, надо обязательно английский и французский языки выучить. Да и немецкий не мешало бы, чтобы пособие по механике читать. У них по сему предмету много преотличных книг, а ведь у нас, на родном нашем, почти ничего не написано, а если что и напечатано —.то чушь.

Большие серые глаза его печально, сочувствующе смотрели на юношу. И тому казалось, что Виктор Петрович переживает, как трудно Кондрату будет обходиться без нужной литературы.

Кондрата и сейчас волновало не то, что ответит на его просьбу Скаржинский, он был уверен в положительном ответе. Его мучило другое. Не покажется ли его просьба Виктору Петровичу просто смешной? Не улыбнется ли тот в ответ своей печальной, как всегда, улыбкой, а затем насмешливо процитирует своим ровным глуховатым голосом известное изречение «не хочу учиться, а хочу жениться». Но Кондрат, если дело повернется так, мужественно перенесет стыд и не отступит. Он убедит Виктора Петровича, что тут дело не в его мальчишеском капризе, а в судьбе его и Богданы. Он все расскажет, даст слово, что если даже женится, все равно будет продолжать учебу, пока не получит диплом механика. Он должен жениться на Богдане и не дозволить ее жадному отцу продать дочь в рабство какому-то деспоту. «И я честно обо всем расскажу Виктору Петровичу», — подумал он и распахнул дверь в кузницу.

Но как он ни храбрился, все же вздохнул с облегчением, увидев, что здесь нет Скаржинского и не надо прилюдно обращаться к нему с деликатной просьбой.

У кузнеца Варавия

В кузнице пылал огонь горна, около него работал кузнец Варавий и молотобоец Семен. Они так были заняты, что даже не заметили прихода Кондрата. Варавий — рослый, лысый старик с седой опаленной бородой — держал жилистыми руками клещи, в которых была зажата нагретая до малинового цвета массивная металлическая полоса. Положив раскаленное железо на наковальню, он хрипло кричал невысокому рябоватому человеку, держащему обеими руками двенадцатифутовый молот:

— Бей! Чего глаза вылупил? Бей!

Рябоватый, натужась, поднимал тяжелый молот и ударял им по раскаленной полосе. Один удар у него вышел неудачным, слабым. Осыпая огненными искрами, молот скользнул по остывающему металлу. Молотобоец зашатался, чуть не упал. У него начался приступ глухого кашля.

Варавий гневно сверкнул глазами из-под насупленных седых бровей. Он не смог сдержать своей досады.

— Ну, с тобой, черт дохлый, много не наробишь! Такой слабак! Хоть разок ударь по-настоящему!

Кузнец сунул уже остывшую полосу в горн и стал качать мех.

Молотобоец бессильно опустился на стоящий рядом обрубок бревна, заменяющий табуретку, и виновато склонил лохматую голову.

Только тут кузнец заметил Кондрата, который молча стоял в стороне. На его приветствие Варавий сердито буркнул:

— Ты чего опаздываешь?! Или не знаешь, как я с ним маюсь? — Он показал рукой на сидящего рядом молотобойца. — Беда с ним — не работа. Раз молотом махнет, а потом кашляет.

И, видать, почувствовав, что нехорошо так говорить о больном человеке, Варавий вдруг ласково обратился к молотобойцу:

— Ты, Семка, на меня не серчай. Я в работе дуже горячий. Иногда скажу что плохое, но без зла, а вот от кашля ты воды попей да лучше пойди из кузницы на вольный воздух, полежи на травке, может, тебе и полегчает… А ты, — сказал он Кондрату, опять становясь суровым, — чего зенки вытаращил? Скидай свою свитку да бери кувалду, — он протянул молот. — Давай трохи постучим.

Кондрат молча сбросил свой суконный сюртук, стянул с плеч рубаху и, обнаженный по пояс, деловито поплевал на ладони, крепко приложил их к рукоятке молота, взмахнул им и тяжело опустил на поставленную Варавием на наковальню раскаленную полосу. Работа началась.

Она пошла споро, в огненных искрах, летящих от каждого хлесткого удара бойка молота по нагретому до яркой красноты металлу. Оба, и старый кузнец и юный молотобоец, увлеклись слаженным ритмом труда так, что, когда Семен появлялся в кузне, чтобы подменить Кондрата, они отказывались от его помощи, а Варавий, со свойственной ему грубоватой прямотой, выпроваживал молотобойца «отдыхать на травке».

К полудню они успели сделать почти все поковки. Варавий первый почувствовал усталость. Не желая ее показать перед своим молодым напарником, он схитрил и, прервав работу, сказал:

— Ну, теперь, ежели Виктор Петрович приедет посмотреть, что мы тут сделали, то, поди, будет доволен. Работу, кою он на три дня раскладывал, до полдня махнули. И поковки-то, смотри, одна лучше другой. Остается лишь их к лемехам приварить. С этим я уже сам управлюсь или Семку, чтобы не скучал, позову. А ты, Кондрат, здорово молотом бил. Я даже пужаться стал: или молот разлетится к чертовой матери, или наковальня треснет. — Он улыбнулся, давая понять, что пошутил. — Молод ты, гляжу, а дюж больно. Весь в деда Кондратия своего пошел, у него тоже силища агромадная была, как у быка или медведя. — И кузнец заскорузлой ладонью ласково шлепнул парня по голой потной спине. — Спасибо тебе, парень, выручил, значит. Ох, и помокрел насквозь. Почитай, с ведро из тебя этого пота вышло. Идем к бадье. Я водицей твой пот смою.

Варавий потянул парня к бочке с водой, в которой он остуживал горячее железо, и мокрой ветошью вымыл ему спину и грудь. После этой процедуры Кондрат оделся и хотел было уйти, но Варавий задержал его. Испытывающе посмотрел на парня и спросил:

— Ну чего же ты, малый, ныне такой тревожный и сумный? С чего бы?..

Кондрат подивился прозорливости старого кузнеца: «И вправду, не зря про него молва ходит, будто он — ведун, людей сразу понимает и от него ничего не утаишь». И ответил вопросом на вопрос:

— А разве это приметно? Кузнец засмеялся.

— Еще как приметно, парень!.. Только я сегодня на тебя глянул и сразу увидел тревогу твою. Она у тебя в глазах и в голосе. Я и подумал: что же такое его беспокоит? — Поглаживая серую опаленную бороду, объяснил кузнец.

В его голосе Кондрату послышалась отеческая озабоченность. Она то и тронула его.

«Расскажу ему все, как хотел Виктору Петровичу. Варавий — достоин доверия. Он много на своем веку повидал. Может быть, и мне какой полезный, умный совет даст», — подумал парень. И подробно поведал о своем намерении жениться на Богдане, о их взаимной любви, не утаив тех препятствий, которые эта любовь встретила.

Совет

Варавий, сочувственно вздыхая, слушал Кондрата. Тому приходилось говорить громко, порой даже кричать, по нескольку раз повторять некоторые слова, даже целые фразы, потому что старый кузнец плохо слышал, страдал глуховатостью, свойственной людям его профессии. Такое внимание Варавия к взволнованным словам парня вызывалось еще тем, что тот как бы рассказывал какую-то давно позабытую историю его собственной далекой юности. Варавий тоже, как и Кондрат, любил когда-то одну девушку. Он также был беден. Отец девушки такой же скупой скопидом, как и отец невесты Кондрата, отказывал ему в женитьбе на своей дочери… Вечная история, старая как мир, где властвуют деньги, лишающие людей счастья.

Рассказ Кондрата растрогал старого кузнеца, душа которого, казалось, уже давно огрубела, как и его мозолистые руки, привыкшие много лет иметь дело с огнем и железом. На выцветших глазах показались слезы.

— Понимаешь, Кондратко, — сказал он дрогнувшим голосом, — любовь свою ты должен беречь. Она у тебя первая?

— Самая что ни на есть первая, — подтвердил парень.

— То-то и оно. А знаешь, что это — самое главное в жизни. Можно сказать, стержень каждого человека. Потеряешь — и многое пойдет вкривь, если не все. Тут, парень, надо всю силу собрать воедино, чтобы сберечь ее. Понял?

— Нет, не понял, — чистосердечно признался Кондрат. — Ну при чем тут сила? Любовь — любовью, а вот чего вы говорите о силе — не понимаю.

— Сейчас объясню. Видишь ли, я и ты одним делом занимаемся. Ты по механической части идешь, а я — кузнец. Одна у нас работа, с железом дело имеем. Словом, такую силу проявляем, что само железо, как тесто, мнем и разные предметы из него делаем. Вот такую же силу и твердость ты должен проявить и в жизни, чтобы любовь свою сберечь. Понял?

— Теперь понял.

— То-то. — Варавий важно погладил свою седую опаленную бороду. — А может быть, тут сил надобно поболее, чем в железном деле. Наверное, поболее, потому, что я то железное дело освоил. — можно сказать, первый кузнец в округе, а вот любовь свою не сберег. Напоил как-то меня один купец, а любовь мою, когда я пьяный был, украл. Красивая она была, любовь моя. Вот и украл ее купец проклятый.

— Как же это случилось?

— Очень просто. Пока я пьяным в беспамятстве лежал, ее связали и насильно увезли. Далеко увезли — верст за тысячу. Я, правда, купца того проклятого нашел, посчитался с ним. Нет его больше на земле. Но и моей любви нет. То ли она сама повесилась, то ли удавили ее, — и вся моя жизнь сразу вкось пошла. Вот что такое любовь, парень. С одной стороны — нежность, а с другой — железное дело. Железно беречь ее надобно.

— А почему у вас вкось жизнь пошла?

Долго об этом рассказывать. А ежели коротко — просто тоска заела. Все, чтобы я ни делал, куда бы ни шел — перед глазами моими любовь стоит и с укором на меня глядит, мол, как же ты меня, Варавий, потерять смог?.. До тюрьмы я докатился, до кандалов, и спасибо Виктору Петровичу, что когда война с Бонапартом началась, он меня из острога вызволил и в свое ополчение ратником взял. Так я после войны при нем и остался. Не уважаю я бар и помещиков всяких, а вот его не только уважаю, но даже люблю. Понимаешь, люблю. Не похож он совсем на барина. Вроде бы барин и не барин, ну, прямо как белая ворона среди черного воронья, так он среди своего господского сословия. А уважительный какой, никогда простому человеку грубого слова не скажет. Каждого селянина на «вы» называет.

— Я тоже его уважаю, потому просить буду, чтобы помог мне Богданку сосватать.

— А если он не захочет тебе помочь?

— Не может этого быть! — воскликнул Кондрат.

— Я тоже думаю так, а все же… — Усмехнулся в бороду Варавий. — Ну а если не захочет?

— Тогда мы убежим с Богданой, и никто нас разлучить не сможет!

— Вот это правильно! — сказал Варавий. — Тогда по-моему. По-железному. Тогда, если что, тикай с Богданкой.

Железное дело

— Бежать не надо, — вдруг раздался спокойный голос. — Это тоже будет по-железному.

Варавий и Кондрат взглянули в сторону, откуда прозвучали эти слова: в проеме распахнутых дверей кузницы стоял, добродушно улыбаясь, среднего роста человек в просторном костюме наездника. Уже немолодой, в его темно-русой бороде серебрилась густая проседь. Это и был Виктор Петрович Скаржинский.

— Здравствуйте, братцы! — по-военному отчеканил он приветствие и, видя, что «братцы» смущены его внезапным появлением, чтобы не усугублять их смущения, подошел к горке поковок, сложенных возле горна.

— Недурно, совсем недурно, — сказал, показывая на груду еще горячих поковок. — Когда это вы успели?

— Да только что закончили, — ответил не без гордости Варавий. — Я, значит, вот с ним, с Кондратом…

— Все закончили?

— Все. Осталось только приварить их к лемехам и ставить в плуги. — Варавий заметил, что Виктор Петрович протянул было руку к одной из поковок. — Только не дотрагивайтесь до них. Поковки-то еще раскаленные. И в перчатках нельзя. — Опять предупредил он, видя, что Скаржинский вынул из кармана сюртука белые жокейские перчатки.

— Сгорят ваши перчатки вмиг.

— Вот как, — разочарованно проговорил Виктор Петрович улыбаясь.

Кондрат взял клещами одну из поковок, сунул ее в бочку с водой, которая тотчас зашипела и над ней пошел пар. Через минуту, держа в руках мокрую, но остывшую поковку, Скаржинский уже рассматривал ее. Он остался доволен работой.

— Да вы не кузнецы, а ювелиры. Тут и слесарю опиливать не надо. Все точно. Можно сразу приваривать к ним лемехи. Спасибо за добрую работу.

— Мне бы, Виктор Петрович, с вами поговорить надобно, — покраснев и наконец собравшись с духом, обратился к Скаржинскому Кондрат.

— Это о чем вы говорить со мной хотите? О том, что жениться на мадемуазель Богдане задумали? И чтобы я сосватал? Так я уже про это все знаю, — усмехнулся Виктор Петрович. — Да! Да! Знаю-с…

— Выходит, вы все слышали? — побледнел Кондрат.

— А вы думали, что я глухой?! Вы, Кондрат, так громко исповедовались перед Варавием, что каждое слово можно было услышать за версту. Тем более что дверь в кузницу была распахнута. Конечно, я все слышал и даже то, что вы с Варавием признавались в своей любви ко мне. Благодарю. Я то же самое испытываю к вам. И успокойтесь. Ничего ужасного нет в том, что я случайно узнал о ваших личных делах. Это даже к лучшему. И вам, дружок, теперь не надо рассказывать мне одно и то же. Нет худа без добра.

— Но, Виктор Петрович, все же получилось неловко, — смутился Кондрат.

— Никаких «но». Все получилось очень хорошо, даже превосходно. А теперь будем решать вопрос о вашей женитьбе. Что вы об этом скажете, Варавий? Как, по-вашему, можно Кондрату уже жениться? Созрел ли он для сей миссии? — обратился к кузнецу Виктор Петрович.

Тот с минуту переминался с ноги на ногу. Потом важно погладил бороду, откашлялся и произнес:

— По-моему, Кондратка Малый мужчина уже, что надо. Могуч, как бык. Поглядите только на эту горку, — Варавий показал на лежащие поковки. — Он за полдня их молотом отмахал. Другой бы за два дня не управился, я едва поспевал ему железо под молот подставлять… Так вот, думаю, что для женитьбы он вполне созрел.

— Что ж… Я тоже разделяю мнение Варавия, — лукаво посмотрел на будущего жениха Скаржинский. — Значит, вопрос сей решен, и я берусь вас, Кондрат, сосватать. А чтобы не было никаких каверз со стороны родителей невесты, сегодня же переведем Богдану на жительство в нашу усадьбу под опеку моей супруги Натальи Александровны. Надеюсь, Богдане там будет лучше, чем у суровых родителей, а ее папаше дадим отступного сто рублей, о которых он так мечтает. Меня благодарить не надо. Эти деньги вы вернете потом из вашего жалованья. А теперь, Кондрат, пойдемте, я должен с вами побеседовать конфиденциально.

Они простились с Варавием и вышли из кузни, где у коновязи стояла оседланная лошадь Скаржинского. Она встретила хозяина приветливым ржанием. Тот ласково потрепал животное по холке и обратился к юноше:

— Слушайте меня внимательно, так как я не терплю многословия и повторяться не буду. Вы для меня не сын, но тем не менее человек родной. Мой младший сын, к сожалению, пошел по военной стезе и не испытывает никакого желания управлять таким большим сложным хозяйством, как моя вотчина. Жалко будет, если после моей смерти все, что я создал, пойдет прахом. Выход один: моему сыну нужен будет толковый, честный управляющий. У меня на вас вся надежда. Я хочу, чтобы вы получили хорошее образование. Я к вам давно присматриваюсь. У вас достаточно таланта и ума, но надо еще учиться, чтобы стать и хорошим инженером-механиком, и сведущим агрономом. С этой целью я с вами хочу отправиться путешествовать. Сначала в Петербург, чтобы осмотреть железную дорогу, только что открытую там, локомотивы-самокаты, а потом в Англию, в Швецию. Познакомитесь с новинками техники, затем доучитесь в Одессе, получите диплом механика. А после этого сыграем вашу свадьбу с Богданой.

— Но, Виктор Петрович, я люблю ее, и она меня. Мы и дня не можем пробыть друг без друга.

— Понимаю. Еще как понимаю. Виктор Петрович задумался.

— Что ж, в свое время я переживал подобное, — сказал он после продолжительной паузы. — Видимо, придется вам и путешествовать, и учиться в обществе вашей невесты. Возможно, это даже приведет к лучшему. Ее присутствие будет вдохновлять вас на успехи в занятиях.

У Кондрата от радости дрогнуло сердце.

Скаржинский с завидной кавалерийской ловкостью легко вскочил в седло и предложил Кондрату сесть сзади.

— Я тяжеловат для такой породистой лошади, как бы не повредить ей спины.

Виктор Петрович критически оглядел рослого юношу и согласился.

— Пожалуй, вы правы. Не будем рисковать. Для вашей комплекции надо настоящего буцефала. Тогда я один поеду как сват к родным Богданы. Справлюсь с этим делом и один. А вы сегодня же вечером приходите в усадьбу, будем чаевать вместе с вашей невестой.

Как сватал Виктор Петрович у родителей Богданы их дочь за Кондрата Малого, тот так никогда и не узнал. Скаржинский и Богдана никогда никому не рассказывали подробности этого сватовства. Говорили, что все решила радужная сторублевая ассигнация, положенная на стол Скаржинским, которую жадно схватил отец невесты. Слух об этом просочился от местного сборщика податей, к которому пришел на экспертизу батько Богданы: показал ассигнацию, чтобы тот определил, не фальшивая ли она, и поведал, что получил ее за дочь.

…Собрав вещи, Богдана со своим сватом навсегда покинула постылый родительский дом. И больше никогда не переступала его порога. Никогда не имела никаких встреч со своим отцом и мачехой.

Вечером того же дня в усадьбе Скаржинских отметили приход Богданы торжественным ужином. На нем присутствовала Наталья Александровна, мать Кондрата Елена, одетая в куртку лейтенанта республиканской греческой армии, сын хозяев — поручик Пьер. Остальные обитатели усадьбы, а их оказалось на удивление много, разместились в соседнем зале. Это была ближняя и дальняя родня хозяев Трикрат. Среди них как ни в чем не бывало сидел в расшитом золотом мундире и красавец офицер, которого за его фривольное обращение с Богданой одернул за ворот Кондрат. Офицер этот поприветствовал его, как счастливого соперника… А хозяйка, Наталья Александровна, одела на пальцы обрученных золотые кольца, которые извлекла из своего ларца. В заключение торжества Виктор Петрович провозгласил поздравительный тост и вспомнил слова кузнеца Варавия, как образец народной мудрости, о том, что сберечь любовь дело весьма нелегкое, железное. Однако это выражение из присутствующих поняли только двое — он*сам и Кондрат.

Петушиные зори не погасли…

После ужина Кондрат с матерью ушел в свой флигелек, а Богдана осталась в усадьбе. Для нее, по распоряжению Натальи Александровны, выделили уютную комнату.

Прощаясь с женихом, невеста грустно вздохнула и посетовала, что им, видно, не суждено более встречаться, как раньше. И пояснила:

— Как тогда, на петушиных зорьках…

— А помнишь, как ты боялась, что увидят, осудят люди…

— Я все помню, — ответила она. — Все… И как сердце замирало, что соседи подсмотрят и сплетню пустят, и что батька увидит, прибьет.

Этот разговор как бы закрепил близость между Богданой и Кондратом. Теперь, когда они были уже помолвлены, их отношения по-прежнему оставались сердечными. Им все труднее было расставаться, а желание видеться каждый день стало для них потребностью… Особенно для Кондрата. Он с самого рассвета до поздней ночи помогал хозяину огромного имения. Вел отчетность материальных затрат, экономические расчеты, чертил эскизы новых ирригационных сооружений, сельскохозяйственных построек, налаживал и ремонтировал как механик инвентарь, руководил работами по лесонасаждению, земледелию. Словом, выполнял обязанности то механика, то агронома, то бухгалтера и являлся как бы правой рукой Скаржинского.

Времени для встреч с невестой почти не оставалось. Все же Кондрат умудрялся выкраивать часок-другой. Часто верхом на лошади мчался на свидание с невестой за десять, за пятнадцать верст. Лошадь у него рослая, выносливая — кобыла золотистой масти, из породы бельгийских битюгов-тяжеловозов. Ее подобрал ему, по его комплекции, Виктор Петрович, назвав кобылу в шутку за ее массивность именем коня древнегреческого царя Александра Македонского — Буцефалом. На этой кобыле Кондрат галопом влетал в ворота усадьбы и останавливал ее у самого входа в дом, выпрыгивал из седла, бежал к своему флигельку. Там его ожидала истомленная разлукой Богдана. Она встречала его объятиями, потного от бешеной скачки, покрытого дорожной пылью.

Если Кондрат появлялся в присутствии своей матери Елены, она деликатно выходила в другую комнату, чтобы влюбленные могли наедине поговорить друг с другом.

Впрочем, они почти никогда о делах и не разговаривали по той причине, что у них для этого просто не хватало времени. Они его тратили на поцелуи, объятия, ласки, а в перерыве между ними молча смотрели в глаза друг другу. Такими безмолвными беседами они могли заниматься бесконечно.

Поведение влюбленных стало тревожить Виктора Петровича. Кондрату скоро надо было ехать в Одессу, чтобы заканчивать там учебу в школе механиков. А перед началом занятий Скаржинский хотел свозить своего воспитанника в Петербург и заграницу ознакомить с новинками техники. Предстоящая разлука ужасала влюбленных, особенно невесту. Как только заходил разговор, что ей необходимо ненадолго расстаться с Кондратам, она начинала плакать и говорить, что не перенесет разлуки с ним. И первоначальное намерение Скаржинского взять в Одессу Богдану после серьезных раздумий было отвергнуто. Он понял, что Богдана, если отправится с Кондратом, будет не вдохновлять его в занятиях, требующих много внимания, прилежания и сил, а лишь мешать.

Решение

Придя к такому выводу, Виктор Петрович попытался уговорить влюбленных расстаться на время учебы Кондрата в Одессе. Но убедился, что они на это не согласны. Тогда он посоветовался со своей женой и с матерью Кондрата Еленой. Обе женщины пришли ему на помощь. Наталья Александровна, наблюдая, как томится Богдана, часами ожидая Кондрата, приохотила ее к чтению книг и изучению французского языка. Затем убедила ее, что если она хочет быть достойной женой Кондрата, человека воспитанного и образованного, то ей тоже необходимо кое-чему поучиться.

— Да, кое-чему, — повторила Наталья Александровна, и Богдана поняла всю значимость этого деликатного «кое-чему».

Поняла, что оно заключало не только умение «держаться» в сословии господ, не прощающих промахов в неписаных правилах поведения благовоспитанного общества, но и приобщение к настоящей культуре. Беседы с хозяйкой усадьбы, передовой женщиной того времени, пробудили в Богдане желание обратиться к книгам, которые подбирала для нее в своей обширной библиотеке ее наставница. И Богдана приобщилась к чтению. Она стала «поглощать» литературу с жадностью человека, который долго голодал и вдруг неожиданно получил возможность удовлетворить свой аппетит. А мать Кондрата, уроженка греческой провинции, где проживало много французских и итальянских семейств, с детства знавшая их языки, стала учить свою будущую невестку разговорной речи. Такие занятия сразу заполнили все свободное время Богданы. Если раньше она томилась часами, ожидая встречи с женихом, то теперь для нее и минутки не было свободной.

Приобщение к самообразованию сделало более уравновешенными взаимоотношения влюбленных. Не то чтобы они охладели, нет. Они по-прежнему встречались, заглядывали друг другу в глаза и не могли, казалось, насмотреться, но у невесты появилась потребность делиться с женихом своими знаниями, открытиями, всем тем, что она вычитывала в книгах, узнавала в беседах с Натальей Александровной или от Елены. Молодая женщина не могла удержаться, чтобы не рассказать Кондрату о том, какие она приобрела полезные сведения. Пусть они были самые общеизвестные, пустяковые. Например, желая продемонстрировать свои достижения во французском языке, она как-то встретила Кондрата фразой:

— Бонжур, месье.

Жених сначала удивленно поднял брови, но глаза Богданы излучали такую искреннюю радость, что он понял, в чем дело, и, рассмеявшись, поздравил ее с первым успехом в изучении французского языка.

Пробудившаяся в сельской женщине, окончившей до этого всего лишь два класса церковно-приходской школы, тяга к знаниям, к культуре была настолько сильной, что помогла ей одолеть то, чего она страшилась больше всего, — разлуки с женихом. Богдане захотелось продолжить восполнять пробелы в своем образовании.

Ей хотелось во всем стать похожей на уже немолодую хозяйку усадьбы. Она стала воплощением ее идеала: манеры и такт, с которыми Наталья Александровна держалась в обществе, ее вкус, изящество в одежде, ее благородство и доброта, ум, ощущаемые в словах и поступках, — стали примером для Богданы. Хоть в какой-то мере походить на нее мечтала девушка. Не даром Наталью Александровну так любит ее супруг Виктор Петрович. Если и она, Богдана, приблизится в своем облике к этой женщине, тогда можно быть уверенной, что Кондрат никогда не остынет в своих чувствах к ней.

Богдана задумалась. А сейчас? Ну что собой представляет она сейчас? Худенькая, большеглазая, «лупоглазая», как сердито говорила ее мачеха. Да, у нее большие голубые глаза и черные волосы. Наверное, на этом и кончаются все ее внешние достоинства. Нет у нее ни хороших манер, ни умения вести занимательные беседы, пересыпая их французскими фразами. И чует ее сердце, у Кондрата пройдет любовь. Она боялась, что он прозреет, и тогда случится самое ужасное, чего она боится больше всего: он глянет на нее скучными, потухшими глазами. В них уже не будет любви…

Этого нельзя допустить! У нее еще есть время. Есть, с кого взять пример. У нее всегда перед глазами Наталья Александровна. Прекрасная Натали, как называет свою жену Скаржинский, и Богдана должна использовать эту счастливую возможность — усвоить все, что может ей дать благодетельница. Прочитать все книги, что читала она, узнать все, что знает она. Нельзя терять время. Она будет упорно учиться!

Кондрат был очень удивлен, когда его невеста вдруг спокойно заявила:

— Поезжай-ка, милый мой, в Одессу и учись без меня. Ну зачем я тебе там? Только мешать буду! Мне у Натальи Александровны надобно поучиться кое-чему.

Для Кондрата это прозвучало полной неожиданностью. Неотразимый аргумент. Ведь и вправду его будущей жене требовалось многому поучиться. Он не раз замечал ее промахи и ошибки, которые она невольно делала в обществе обитателей усадьбы. И только боязнь обидеть любимую не позволяла ему сказать ей об этом. Конечно, Богдана тысячу раз права, собираясь восполнить пробелы в своем воспитании и образовании. Какая она все же умница, что сама догадалась!.. Разве он имеет право отговаривать ее от этого? Он не знал, что выражение «поучиться кое-чему» было позаимствовано Богданой у хозяйки усадьбы.

Его весьма удивило: еще вчера она плакала и говорила, что никогда не расстанется с ним! Такая резкая изменчивость в ее взглядах вызвала у него ревнивые чувства, он был не только озадачен, потому что знал, как тяжело ему придется переносить разлуку с любимой, но и обрадован тем, что теперь наверняка закончит училище. И вдруг осознал, что его Богдана совсем не такая, как ему представлялось. И какая-то смутная, неясная тревога за нее впервые уколола его сердце.

Виктора Петровича решение Богданы восхитило. Это снимало с него хлопоты об устройстве ее на совместное жительство с Кондратом, а главное — контроль за тем, чтобы она не мешала его воспитаннику учиться. Он не смог удержаться от восклицания:

— Какая благоразумная жена будет у вас, милейший!

Но особенно довольна решением своей воспитанницы была Наталья Александровна. Она посчитала, что желание Богданы остаться в усадьбе — результат ее благотворного влияния на эту милую простушку.

«Я научу его мечтать»

Виктор Петрович интересовался всем, что касалось его воспитанника, хотя тот даже не подозревал об этом.

Заметив его склонность к технике, к обработке металлов, механизмам, Скаржинский решил сделать из него механика, способного применять свои знания в сельском хозяйстве. И он занялся обучением юноши основам агрономии, техники, лесоводству, ирригации, зоотехнике, экономическим расчетам. Юноша оказался на диво способным учеником, умеющим на лету усваивать все, что преподавал ему его наставник. Хорошо занимался он и в Одессе в училище механических наук и ремесел. Казалось, у Кондрата все идет хорошо и у его наставника не может возникнуть никаких проблем. Но они неожиданно появились. И серьезные. Виновником их, как ни странно, оказался сам Виктор Петрович. Сложность заключалась в том, что Скаржинский хотел, чтобы его воспитанник стал не просто механиком, не просто хорошим специалистом, но и мечтателем, способным видеть новое и вводить его в практику земледелия. Короче, он хотел, чтобы Кондрат стал таким же, каким был он сам. В лице своего воспитанника готовил себе достойную смену.

Учеба у Кондрата шла не легко. Виктор Петрович помимо устных занятий еще снабжал своего ученика специальной литературой. Это были объемистые книги — сочинения иностранных ученых на немецком, английском. Скаржинский требовал от Кондрата их внимательно изучать, а словарей, к сожалению, не было. Это сильно огорчало Виктора Петровича.

Как-то он поделился своими мыслями с женой:

— Понимаешь, Натали, юноша этот далеко не тупица. Он даже по-своему талантлив. Помнишь, как я ночи напролет с увлечением постигал содержание книг по земледельческим наукам? Мне даже иностранные языки, на которых они были написаны, не стали преградой, а вот Кондрат…

— Ах, Виктор, Виктор! Неужели ты не видишь разницы между собой и Кондратом? Тебя с детства обучали латыни, иностранным языкам. Твой ум от рождения приучен к научному мышлению, а ты хочешь, чтобы такими же свойства обладал этот юноша?

— Он заканчивает весьма солидное училище. Ты, милая, просто недооцениваешь его образованность. Но главное, — я теперь вижу его способности.

— Не спорю. Пусть он даже талантлив, но… — сделала многозначительную паузу Наталья Александровна.

Вот в этом «но» и заключается его недостаток, — воспользовался паузой Скаржинский. — Он талантлив, но недостаточно пытлив и еще не умеет мечтать.

— Думаю, и тому и другому его все же можно научить.

— Даже мечтать? Ну, знаешь, это слишком. Научиться мечтать нельзя. Это — дар Божий.

Наталья Александровна иронически улыбнулась. Скаржинский рассмеялся:

— Не сердись, но воображение и мечты, согласись, самое прекрасное в человеке. И я хочу, чтобы наш Кондрат сформировался в человека не только практического склада, но и стал бы в какой-то степени мечтателем, чтобы мог заглянуть в будущее.

— А не кажется ли тебе, дорогой, что ты многого от этого юноши хочешь? У него даже не остается времени для свидания с невестой, ты все время ему тычешь книги, да еще на иностранных языках.

— Но я хочу его научить мечтать.

— Не спеши. Он и сам научится этому.

Впрочем, у меня есть уже идея, как научить его мечтать. Я думаю показать ему мир, как говорится, открыть ему глаза на него. Через несколько дней мы отправимся путешествовать. Поедем сначала в Питер, а потом в зарубежные страны. Туда, где уже работают машины — паровые, пилящие лес, движутся самокаты-локомотивы и прочие чудеса нашего девятнадцатого столетия. Когда Кондрат увидит все это — у него пробудится фантазия.

— Спору нет, идея замечательна, как и все твои выдумки. Только я боюсь за твое здоровье. Ты забываешь, что с той поры, когда ты воевал с Наполеоном, мчался верхом на коне по полям сражений и догонял вражеское войско в Европе, уже минуло добрых четыре десятка лет, и теперь подобное путешествие тебе не под силу.

— Мы отправимся в комфортабельной карете, запряженной шестеркой великолепных лошадей, со всеми удобствами.

— А твоя подагра?

— Чепуха! Самое лучшее лекарство для укрепления здоровья и долголетия — это длительные путешествия.

Наталья Александровна нахмурилась. Ее не в шутку обеспокоила затея мужа. Она заботилась о его здоровье. Ведь ему уже немало лет, и хотя он совершает объезды имения верхом и держится в седле по-гусарски, но…

Затем ее лицо вдруг прояснилось. Глаза сверкнули молодым блеском.

— Знаешь что, Виктор, ведь спорить с тобой бесполезно. Ты все равно сделаешь то, что задумал.

— Конечно, дорогая, — виновато ответил муж.

— А раз так, то езжай с Богом! Только возвращайся поскорее.

Через два дня большая дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей, выехала из ворот усадьбы Трикрат.

Дети

Основой характера Скаржинского была доброта, которую не могли заглушить ни военная служба во время Отечественной войны, ни административные обязанности хозяина огромных имений, где ему удалось завести такой же порядок, как на военной службе. В управлении имениями Виктору Петровичу неизменно сопутствовала удача. Счастлив он был и в семейной жизни. Преданно любил свою жену Наталью Александровну, и она как бы отблагодарила его, родив четверых красавцев сыновей: Константина, Григория, Виктора и Петра.

Так же деловито, по-хозяйски, как и во всем другом, распорядился Виктор Петрович и воспитанием своих детей. К каждому из них с раннего возраста были приставлены лучшие учителя и наставники. Все его четыре отпрыска получили отличное образование, которое открыло им широкую дорогу на избранном поприще.

Старший, Константин Викторович, пошел в чиновники и под конец жизни достиг звания камергера. Ему в наследство отец пожаловал богатое имение на Кавказе.

Григорий и Виктор служили в гражданских министерствах, а самый младший, родившийся в 1817 году, Пьер — так называли его в семье — избрал военную профессию. Несмотря на высокий пост и представительную фигуру, он имел хрупкое здоровье, часто болел простудами. Казалось бы военная профессия ему противопоказана, но тем не менее, увлеченный военной романтикой, он поступил в лейб-гвардейский гусарский полк его императорского величества.

Конечно, все сыновья были одинаково дороги и любимы родителями, но самый младший — Пьер-гусар, так уже получилось, стал объектом особой родительской заботы. Может быть, потому что он являлся самым младшим сыном, очень болезненным, а может, и оттого, что Пьер, несмотря на свой гусарский мундир, представительскую молодецкую фигуру и лихие манеры, являлся, что ни на есть, самым добрейшим, неприспособленным к житейским невзгодам человеком. Его удивительная деликатность, мягкость, какая-то внутренняя незащищенность делались заметными, достаточно было лишь заглянуть в его добрые большие голубые глаза.

Эту доброту и незащищенность младшего сына хорошо понимал его отец.

— Нужно, чтобы возле нашего Пьера всегда был преданный друг, умный, честный, знающий жизнь человек, вроде управляющего имением, но такой честный, чтобы он никогда не мог его подвести или предать. Настоящий благородный человек. Такой, например, каким был для нас покойный Кондрат Иванович Хурделица, — сказал как-то хозяин Трикрат своей жене.

Но где такого второго найти? Кондрат Большой неповторим ни своим благородством, ни другими свойствами. Это человек из легенды. Таких уже нет и больше не будет, — грустно склонила голову Наталья Александровна.

— Ан, есть. Есть, душа моя. Посмотри вокруг повнимательней.

Кого ты имеешь в виду? Кругом стяжатели. Хитрые плуты, которые прикидываются нашими доброжелателями, льстят, чтобы вольготнее устраивать свои мошеннические дела.

— Видишь, дорогая моя, в выборе людей я имею некоторое преимущество перед тобой… — Скаржинский усмехнулся. — Ну, скажем, как лесовод, — и, перехватив удивленный взгляд супруги, добавил: — Да, да, как лесовод!

— Я совершенно не понимаю тебя. При чем тут то, что ты лесовод? Ты просто шутишь?

— Виктор Петрович посмотрел на удивленное лицо Натальи Александровны и засмеялся:

— Видишь ли, как лесовод я знаю, что из саженцев березы вырастут березы, но никак не осины. Такому закону подвержен и род людской, а если быть чуточку суеверным, то можно вспомнить утверждение друидов — есть такой лесной народ. Они считают, что у каждого человека есть двойник в лесном царстве, в царстве деревьев. Есть деревья, душа которых похожа на человеческую.

— Ты намекаешь на Кондрата Малого, — догадалась Наталья Александровна, — но он мало чем напоминает своего деда, Кондрата Хурделицу. Кроме того, он еще слишком молод.

— Тут ты кое в чем права, но главное — он унаследовал от деда основное: он честен, как его дед, прямодушен и предан дружбе. Я слежу, как он подружился с кузнецом Варавием и никогда не продаст своего старшего друга. Кондрат Малый — умен. Вот подучу его маленько, подшлифую манеры, и он будет отличным управляющим у нашего Петра.

— Но пока они еще плохо знают друг друга.

— Это ничего. Перебесится наш Петр, надоест ему гусарское молодечество, расстанется он со своими собутыльниками, тогда и подружим нашего Пьера с Кондратом Малым и станет этот «малый» его верным другом, каким некогда был у меня его дед Кондрат-большой.

— Что ж, мне, Виктор, твоя затея нравится. Конечно, нашему гусару нужен преданый товарищ.

Ни Кондрат, ни Богданка не подозревали, что доброе отношение к ним хозяев Трикрат не только исходит из душевной доброты, но и подкрепляется определенными практическими расчетами. Так или иначе, душевная отзывчивость и доброта Скаржинских по отношению к ним являлись фактом. Виктор Петрович и Наталья Александровна всегда относилась к своим воспитанникам как к родным детям.

Большой, с величественными белыми колоннами дом усадьбы Скаржинских делился на две половины. В правом крыле здания находились апартаменты самих хозяев поместья. Их кабинеты, спальни, комнаты для гостей, две залы для приемов и библиотека. Левое крыло целиком занял сын Скаржинских — Петр, или Пьер, как его ласково называли родители и приятели. Там же размещались и его гости. Это были такие же, как и он, молодые офицеры гусарского лейб-гвардейского полка ее величества царствующей императрицы, где служил поручиком Пьер. Он любил свой полк, гордился им и, даже будучи в отпуске, дома, постоянно носил гусарский мундир, который очень шел к его не утратившей юношеской стройности фигуре: куртка из алого сукна, синий расшитый серебром ментик, плотно облегающие ноги белоснежные лосины.

Пьер походил на свою мать. В чертах его лица была девичья миловидность и мягкость, которой не могли придать мужества даже воинственно закрученные усики. А молодой гусарский гвардейский офицер так мечтал казаться грозным суровым воином! Но, увы! Природная миловидность входила в явное противоречие с его желаниями. Это обстоятельство порой огорчало Пьера. Он, преклонявшийся перед лихими гусарскими обычаями, стал искать утешения в бесшабашных кутежах, карточной игре, в беспрерывном волокитстве за красивыми женщинами. Ведь это приносило некоторую славу. И Пьер, как бы мстя природе за свою женственную внешность, стал вести жизнь беспутного гусара и очень быстро заработал такую, репутацию. Дело дошло до того, что командир полка, где служил Пьер, вынужден был прислать Виктору Петровичу письмо. Он просил его, как отца, воздействовать на беспутного сына, чтобы укротить его молодецкую прыть. Он также прислал офицера в отпуск «для его усмирения», как выразился командир полка, «под кровлей отчего дома».

Старшего Скаржинского не на шутку огорчило такое послание. Закрывшись в кабинете наедине с сыном, он провел с ним серьезную беседу. И оказалась, что внешность Пьера совершенно не соответствовала его внутренним качествам. Он был слабовольным, мягким и в общем-то неплохим молодым человеком.

Сын сердечно, со слезами на глазах покаялся перед отцом во всех своих прегрешениях. Они были не очень тяжкими: два крупных проигрыша в карты, несколько скандалов в ресторации, где Пьер побил посуду и лакея, да еще дуэль, закончившаяся без пролития крови: младший Скаржинский и его противник обменялись выстрелами, но промахнулись. После покаяния Пьер дал отцу честное слово исправиться, и Виктор Петрович поступил великодушно. Скрыл от всех содержание командирского письма, даже от матери Пьера — Натальи Александровны, чтобы не расстраивать ее и не позорить сына. Без всяких упреков оплатил его огромные карточные проигрыши, а командиру полка послал письмо, в котором объяснил поведение сына его молодостью, неопытностью, а также заверял, что тот решил исправиться и отныне будет в полку примерным офицером. Последнее он написал лишь после настойчивых просьб сына, который больше всего на свете боялся, что его могут уволить со службы.

Пьер и в самом деле как будто исправился. Но это было только уверткой. В душе сын остался тем же фанфароном, лихачом-гусаром, эгоистом… Чтобы сделать отцу приятное, он даже согласился объехать с ним поля. Но тут же заскучал, стал умолять отца вернуться обратно в усадьбу: «потому что у меня от серых пустых полей стало рябить в глазах». Виктор Петрович внял просьбе сына, вернул его в усадьбу, приказал кучеру распрячь лошадей, а сам сел на коня и отправился, как всегда, верхом объезжать свои владения. Старший Скаржинский уже давно пережил разочарование в сыне, когда убедился, что он совершенно равнодушен к делу, которому посвятил всю свою жизнь отец. Благородному делу — превращению выжженных солнцем засушливых степей Юга Украины в плодородные поля и сады. Так же болезненно пережил он нежелание или просто неспособность Пьера учиться. Несмотря на то, что с Пьером занимались опытные педагоги, он едва смог усвоить элементарные начальные знания по арифметике, географии, родному и французскому языкам. Пришлось сына определить на военную службу. Она-то и пришлась Пьеру по сердцу. Слово, данное отцу, вести себя смирно и честно, сын держал. Он жил в Трикратах по принципу: «тише воды, ниже травы». Занялся псарней, которую, как и псовую охоту, не очень-то жаловал Виктор Петрович.

Пьер завел новых гончих собак и частенько выезжал с ними травить зайцев, которых много развелось в полях. По вечерам Пьер приходил в покои матери и до полуночи раскладывал с ней пасьянсы. И, наверное, ничто больше не тревожило бы сердец старших Скаржинских, если бы к Пьеру не нагрянул из Петербурга его закадычный друг — однополчанин поручик Роман Сидорович Проханов.

Он прикатил в Трикраты на лихой тройке в обществе двух ярко разодетых актрис, которые на той же разудалой тройке после разговора с Виктором Петровичем покинули усадьбу, а Проханов остался на правах гостя и друга Пьера.

На половине дома, где обитал младший Скаржинский, сразу же стало шумно. Из ближайшего городка Вознесенска в усадьбу зачастили тройки: то с ящиками вина, то с офицерами местного гарнизона, то с веселыми девицами.

Начались карточные игры, разудалые кутежи. Пьер, соблюдая данное отцу слово, принимал в них пассивное участие, объяснял родителям, что участвует в этих кутежах, лишь выполняя долг хозяина перед гостями… И он не лгал. Всеми увеселениями руководил его неуемный приятель. На первый взгляд, Проханов казался Скаржинский вежливым, воспитанным офицером.

Но это была лишь личина, скрывавшая его грубую, распущенную натуру. При первой же возможности этот рослый чернокудрый офицер в расшитом серебром гусарском мундире сбросил с себя личину скромника, и тут открылось его истинное обличье — циничного распутника и пьяницы. В Трикратах ему было трудно устраивать кутежи и азартные игры. Тут невозможно было достать вина и не было партнеров-картежников. Проханов начал волокитничать. Он не оставил без назойливого внимания ни одной смазливой сельской девушки. Приставал к ним с объятиями и поцелуями. А если получал отпор, то не смущался и на нелестные выражения в свой адрес отвечал смехом. Девушки жаловались На- талье Александровне, и та, в свою очередь, деликатно просила сына:

— Пьер, поговори с Прохановым, чтобы он перестал обижать наших девушек своими бесцеремонными ухаживаниями.

Пьер, молча, соглашаясь с матерью, кивал головой. Он хотя и не одобрял в душе поведение приятеля, но в то же время считал его поступки проявлением своеобразной гусарской лихости. Поэтому Пьер даже боялся намекнуть тому, что не одобряет его поведения, ведь Проханов был чуть ли не его идеалом.

Виктор Петрович оценивал приятеля Пьера по-другому. Он сразу понял, что этот гусарский офицер дурно влияет на сына, и когда ему рассказали, как Кондрат дернул за ворот Проханова, когда тот вздумал поцеловать Богдану, стал на сторону своего воспитанника. «Молодец, что проучил обидчика», — подумал он и сделал вид, что ничего не знает о поступке Кондрата. Лишь, как бы невзначай, спросил сына:

— Когда Проханов покинет усадьбу?

Узнав, что у того через неделю кончается отпуск, Виктор Петрович решил не поднимать вопроса о выдворении из усадьбы неприятного гостя.

А Проханов, в свою очередь, спросил Пьера, когда его отец собирается уезжать с Кондратом в Питер. Узнав, что через два дня, обрадовался и произнес лишь одну фразу:

— Тогда успею.

Смысла этой фразы Пьер так и не уловил.

Коварный поручик

Чтобы понять сказанное Прохановым, Пьеру пришлось бы вспомнить недавний разговор с ним. Когда тот пришел к Пьеру в комнату в помятом мундире, воротник был почти вырван, болтался на ниточках на обнаженной красной шее чернокудрого поручика, он у него спросил:

— Что с тобой приключилось, дорогой мой Ромул? — Так по-приятельски называли офицеры Романа Проханова. — Какая красавица запустила в твою шейку коготки? — продолжал расспрашивать Пьер.

Проханов разразился такой соленой бранью, которой мог бы позавидовать самый виртуозный в сквернословии унтер. Он, сорвав с плеч мундир с порванным воротником, заклеил на шее царапину пластырем, переоделся, выпил стакан холодного вина. Тогда, наконец, успокоился и рассказал о стычке с Кондратом, когда тот оттащил его за воротник от девки:

— Этот мужлан чуть не задушил меня, — пожаловался он.

Пьер расхохотался. И с восхищением отметил, как мгновенно у Ромула припадок гнева сменился юмором. Только что отвратительно сквернословил, а через минуту уже говорил со смехом:

— Эта поселяночка — ну просто прелесть! Удивительно, что в вашей глуши может прорастать такой невинный розанчик. Естественно, я с самыми наилучшими намерениями захотел его сорвать. И в этот момент в мою шею вцепилась лапа юного Голиафа. Самого настоящего Голиафа. Удивительно! Где вы обрели такое совершенно дикое чудовище?! Говорят, твой папа ему покровительствует? Правда? Но у него руки сильнее, чем лапы орангутанга. Мой воротник придется снова пришивать. Хорошо, что я взял в дорогу еще один мундир… Черт побери! Но что мне теперь делать? Ведь оскорблена честь моего мундира?! — Выпалив все это, Проханов уставился в раздумье своими выпуклыми коричневатыми глазами на приятеля.

Пока Пьер соображал, какой дать совет, Ромул продолжал свой монолог:

— Не могу я, офицер лейб-гвардии, вызвать этого мужлана на дуэль? Ведь он, наверное, дворянского сословия?

— Видишь ли, по происхождению он казак. Его дед был гусарский офицер, но его разжаловали за буйство, и он служил в отряде моего отца унтером. Получил даже Георгия в Отечественной войне 1812 года. А сын его, Иван Хурделица, офицер греческой повстанческой армии, погиб в бою с османами в Элладе.

— Все это очень романтично и занятно. Но я не могу драться с юнцом, который к тому же не причислен официально к нашему сословию.

— Конечно, — согласился Пьер, — он — плебей, и поэтому твоя честь ничем не затронута. Ты не можешь, как простой мужик, драться с недворянином.

— Да, но я все же, увы, не отомщен. — Проханов дотронулся пальцем до пластыря на шее. — Понимаешь? Не отомщен. Вот если бы твой папа не был таким явным либералом и распорядился этого юнца хорошенько отодрать на конюшне за то, что он посмел поднять свою хамскую руку на благородного человека. Да так, чтобы он не мог сидеть на заднице месяц. Я бы не жаждал мести, и сей хам получил бы для себя весьма полезный урок… Пойми, Пьер, я человек не злой, даже, в сущности, добрый, можно сказать, гуманный.

— Сие невозможно, — сказал сочувственно Пьер. — Мой отец, как ты заметил, — либерал, и потом в нашей вотчине уже давно никого не секут, и что хуже всего, не только отец против сечения, но и моя маман. Она воспитана на идеях Жан-Жака Руссо. Кроме того, этот Кондрат не мужицкого сословия, а казачьего. Он вольный человек.

— Ну, у нас на Руси это ничего не значит. У нас секут и вольных. Секут даже дворян. Возьмут и высекут, а потом скажут: мы вас высекли по ошибке. Извинятся — и все. Жалуйся кому хочешь потом, а вернее — чеши поротый зад, никому уже до этого нет никакого дела.

— Нет! — грустно улыбнулся Пьер. — У нас такое в Трикратах не принято. Отец твердо соблюдает закон. Его не уломать. Он не согласится высечь Кондрата, кроме того, он ему покровительствует.

— Понимаю. А что если мы вдвоем возьмем на подмогу мужиков из вашей дворни… Выловим твоего молодца, скрутим и сами высечем. Хорошо? А потом извинимся и дадим ему синенькую[2], чтобы не очень горевал и обижался.

— Нет, благородный мой Ромул. И этот твой превосходный план неосуществим, — покачал головой приятель.

— Ну почему? Почему?

— Потому что тебе и мне придется иметь дело тогда с моими родителями. И затем не забудь, что мужлан, как ты называешь Кондрата, необыкновенно физически силен. Ты даже не представляешь, он весь в своего деда казака Кондрата Хурделицу. А тот, как говорят, запросто ломал подковы. Он просто скрутит нам шеи.

— Да, ты прав, черт возьми! Я хотел его для острастки, когда вырвался из его рук, полоснуть саблей, но потом подумал, что только ранить такого быка опасно. Слишком силен — надо убивать. А за убийство безоружного мне, гвардейскому офицеру, или каторга или надо уходить с позором из полка. Впрочем, погоди. Я ему могу сполна отомстить, правда, несколько необычно. Он, кажется, любит свою Дульцинею?..

— Ну конечно! Иначе бы он не отделал тебя так, — сказал Пьер.

— Вот я и возьму в отместку сию крепость штурмом, по всем правилам любовной науки.

— Но это тоже невозможно. Маман моя на страже и принимает участие в судьбе этой девицы.

— Ах, черт возьми! Не хватает еще этого. — Покраснел с досады Проханов. Он капризно закусил верхнюю губу, ощетинив тараканьи усы.

— Что ж, — сказал он мрачно после раздумья, — пустим в ход тогда золото, дадим сей девице сотенную, неужели она устоит?

— Устоит. Ей-богу, устоит! — ответил Пьер. — Ты забываешь, что она влюблена в своего казацкого Ромео.

— Проклятье!.. — поморщился Проханов. — Ну и влип же я в эту глупейшую историю в вашем забытом богом крае, но раз так, то я буду ждать, как мудрый стратег, своего часа. Буду ждать, — повторил он и заговорщицки подмигнул.

Пьер подумал, чего или кого решил ждать приятель. Вспоминая и другое — фразу «тогда успею». В чем он хочет «успеть»?..

Эти загадочные слова прояснились лишь после отъезда Виктора Петровича, когда Пьера ранним утром неожиданно разбудил Проханов. Позвякивая шпорами, он предстал перед ним в парадном мундире, наполнив спальню блеском позументного шитья, аксельбантов и запахом крепких духов. Черные кудри свои поручик смазал бриллиантином, пригладил, выложил тщательно волосок к волоску. Его смуглое, выбритое лицо было до белизны припудренным. Сонный Пьер окинул взглядом своего друга. Такого неотразимо-красивого блестящего офицера он давно не видел.

— Куда ты вырядился с самого утра? — спросил он с удивлением.

— Вставай, лежебока! Поскорее одевай мундир. И по всей форме… Живей! Понял?!

Пьер привык так во всем повиноваться приятелю, что мгновенно поднялся с постели и с помощью расторопного камердинера стал торопливо одеваться. Облачившись в мундир, он снова спросил Проханова.

— Скажи, ради бога, куда мы так рано попремся?

— Недалеко. В апартаменты твоей мамаши.

— Ты шутишь, Ромул? Зачем к моей маман?

— На утренний кофе.

— Ну что ты затеял? Скажи, если это не тайна?

— Милый, Пьер. У меня от тебя нет тайн.

Важно покрутил черный, блестящий от фиксатуара ус поручик. — Затея моя весьма проста. Настал час штурма крепости, час моей мести. Твоя маман, как я узнал, всегда пьет кофе со своей пассией — Богданой. Единственная возможность побывать в ее обществе — попить кофе у твоей маман.

— Далась тебе эта Богдана…

— Просто хочу произвести на нее хорошее впечатление, чтобы она не думала, что я плохо воспитан.

— А что значат твои слова о мести и о штурме, Ромул? Проханов рассмеялся.

— Это лишь шутка, Пьер. Просто шутка. Я давно забыл про глупый инцидент с женихом этой девицы.

— Смотри, Ромул, чтобы нам не впутаться в новую неприятность.

— Успокойся. И веди меня к твоей маман, а то мы, черт возьми, опоздаем на кофе.

— Хорошо, я верю тебе, Ромул. — Звякнул шпорами Пьер.

Утренний кофе

Ранним утром Наталья Александровна всегда пила кофе с лимоном. Это происходило в небольшом зале. Обычно она пила кофе вдвоем с мужем. А в его отсутствие с Еленой, матерью Кондрата. В последнее время с утра ее постоянной гостьей стала и Богдана. С ней хозяйка усадьбы вела долгие доверительные беседы.

Залец примыкал к спальне и будуару Натальи Александровны. Здесь не было громоздкой мебели, все было красиво и уютно: красивые картины, изображающие лесные пейзажи, белые, с бархатными сиденьями, удобные кресла, окружавшие в центре зала такой же белый изящный столик, на котором ставили кофейный сервиз.

Когда оба приятеля вошли в комнату, в фарфоровых чашечках уже дымился кофе. Наталья Александровна с Богданой сидели в белых утренних платьях. Для них визит офицеров явился полной неожиданностью. Богдана поднялась было с кресла и хотела юркнуть из комнаты. Но хозяйка взяла ее за руку, удержала и заставила снова сесть:

— Привыкай, милочка, к нежданным гостям, — спокойным голосом, с улыбкой сказала Наталья Александровна и, отвечая на приветствие вошедших, спросила: — Чем я обязана столь раннему визиту?

— Видите ли, маман, мой друг Роман Сидорович давно упрекал меня в недостаточном внимании к вам и советовал нанести визит вместе с ним, — смущенно промямлил Пьер.

— Что ж! Желание похвальное. Прошу садиться, раз уж пришли, и откушать с нами, — кивнула хозяйка гостям, приглашая их взглядом к столу.

— Маман, мы к вам запросто, по-домашнему, — продолжал смущенно лепетать Пьер.

К нему на помощь пришел Ромул.

— Я полон глубокого уважения к вам, Наталья Александровна, и должен подтвердить все, что говорит Пьер. Мне было крайне неловко, что мое пребывание в усадьбе, как мне кажется, причинило вам немало хлопот и, возможно, даже тревог. Но мне хочется заверить вас, что их более не будет. Я очень люблю вашего сына и такое же чувство испытываю ко всем и всему, что связано с ним и, конечно, с вами.

Во время этой трогательной тирады Проханов не сводил глаз с хозяйки дома и Богданы. Молодая женщина, когда он вошел, сразу оробела. Если бы не желание Натальи Александровны, чтобы она присутствовала здесь, Богдана давно бы уже убежала в свою комнату. Теперь она сидела взволнованная и смущенная, не смея взглянуть на визитеров.

А Проханов чутьем испытанного волокиты, знатока женской психологии успел верно оценить обстановку. По лицу Натальи Александровны он понял, что на нее его трогательные фразы не произвели ожидаемого впечатления, что эта умная женщина осталась равнодушной к его словам. Значит, нужно произвести впечатление на ту, ради которой затеян был этот визит. Но она-то по-прежнему сидела, не поднимая глаз, ни разу даже не взглянув на него. «Ничего, милая моя, — решил он, — я заставлю тебя посмотреть на меня, полюбоваться мной и даже поговорить». И он смело обратился к молодой женщине.

— Мне более всего пренеприятно, что я по досадному недоразумению чуть не обидел присутствующую здесь мадемуазель Богдану. Я полон, пусть запоздалого, но искреннего раскаяния, самого что ни на есть чистосердечного. Мадемуазель, прошу простить меня. Да, да! Поручик гусарского лейб-гвардейского полка ее императорского величества Роман Проханов нижайше просит у вас прощения!

Воскликнув это, он, словно сдутый могучим ветром, поднялся стремительно со своего кресла и бросился, звеня шпорами, на колени перед Богданой. Схватил ее руку, притянул к своим губам, а затем впился взором в ее голубые глаза. Он рассчитывал увидеть в них, если не восхищение, то какую-то долю симпатии. Но, увы! Взгляд Богданы выражал только испуг. В нем не было даже сочувствия преклонившему перед ней колена человеку. Богдана вырвала свою руку, к которой он еще раз пытался прикоснуться губами. Вырвала резко, словно испугалась, что он опять замарает ее своим поцелуем. Затем испуг в ее взгляде сменился не то раздражением, не то отвращением. Это прозвучало в ее гневном восклицании:

— Не надо!

Она с сердитым лицом выбежала из комнаты. Трогательная сцена явно не удалась. Ее главный исполнитель Проханов не мог скрыть досады, поднимаясь, он произнес вслед убежавшей:

— Вот какая…

Наталья Александровна, не без иронии, сказала:

— Что же вы замолчали, искренне раскаивающийся господин поручик? Не стесняйтесь, договаривайте, какая же она, эта Богдана?

Проханову, видимо, нелегко было сдержать свои чувства. Он не в силах был даже улыбнуться и сокрушенно вздохнул.

— Увы, увы! Ох, и неотесанная же она!

— Зато правдивая, — спокойно возразила Наталья Александровна и добавила: — А ведь вы только что просили у нее на коленях прощения за обиду, которую нанесли. Да еще какую! Ее жених должен был прийти на помощь, чтобы избавить свою невесту от ваших насильственных ласк. Богдана имела все основания не поверить в ваше раскаяние.

— Вы ошибаетесь, Наталья Александровна! Я искренне, — попытался оправдаться поручик.

Но в его голосе прозвучала прежняя самоуверенность, хотя в глубине души он уже чувствовал себя посрамленным. Однако желания отомстить виновнице своего поражения в нем не убавилось.

Упрямо, по-прежнему он уверял Наталью Александровну в своих честнейших и благороднейших намерениях. Словно полководец, потерпевший поражение, но не желающий его признавать, он ушел с Пьером на его половину.

— Понимаешь, — объяснял он Пьеру причину обструкции, которую он получил от Богданы. — Я даже представить не мог, что этот «розанчик» такая бесчувственная осина, понимаешь, не представлял. Скажи, дорогой, какая девица устояла бы, если перед ней такой, как я, гусар пал на колени? А эта… Черт знает, что!

— Я тебя предупреждал, что ее соблазнить невозможно, — осмелился напомнить о своих прогнозах Пьер.

Его напоминание оказалось маслом, пролитым в пламя. Оно лишь увеличило ярость Ромула.

— Чепуха! Говорю тебе, чепуха! Нет женщины, которую нельзя покорить. Просто я не знал, что у нее такая рыбья кровь. Что она такая тупица.

Проханов чувствовал себя глубоко обиженным. И Богдана, и ее жених сейчас казались ему людьми, грубо и глубоко оскорбившими его.

Перед отъездом из Трикрат он опять говорил Пьеру о своей обиде и без обиняков просил у друга помощи в этом щекотливом деле.

— Прошу тебя, если ты мне настоящий друг, то покарай за меня эту девку и ее кавалера, да так, чтобы им неповадно было.

Пьер пообещал.

«Нам гроши треба»

Хотя хозяйка Трикрат старалась свою новую горничную оградить от неприятностей, но все ж они прорывались сквозь все оборонительные заслоны Натальи Александровны. Уж слишком много зависти и недоброжелательства вызывала новая жизнь Богданы в усадьбе, которая остальным жителям поселка почему-то казалась очень легкой и сладкой.

Для многих жителей было совершенно непонятно, почему помещики Скаржинские оказывают такое покровительство Кондрату Малому, его матери-гречанке Елене, да еще и ее невестке. Чем объяснить такое благоволение знатных господ к беднякам простолюдинам? Многие поселяне за давностью лет позабыли ту фронтовую дружбу, которая существовала между барином Виктором Петровичем и дедом Кондрата Малого — Кондратом Большим. А многие, чья память была покрепче, — увы! — уже поумирали. Новое поколение даже стало сочинять всякие догадки на этот счет. Придумывали, что Кондрат Малый внебрачный сынок Виктора Петровича, а другие говорили, что он внучатый племянник… Объясняли, что, мол, только Наталья Александровна с ее ангельским характером может терпеть такое. Поселковые бабы искренне жалели ее: «И чего она, голубушка, не прогонит Еленку — носатую гречанку с ее сыном из поселка». Такие слухи доходили и до Натальи Александровны.

— Маман, — сказал Пьер. — Мы должны заботиться о доброй репутации нашего семейства. Мы не должны якшаться с простолюдинами.

— Ты, милый, совершенно неправ. Во-первых, это семейство не менее благородно, чем наше. Оно отмечено народным героизмом и, кроме всего прочего, вспомни-ка, твои предки такие же казаки-сечевики, — ответила Наталья Александровна.

Пьер вспыхнул. Хотел было возразить. Пристально, нелюбезно смерил взглядом маман, но одумался, и злая фраза замерла на его губах. Он давно уже не обращал внимания на мать, а Наталья Александровна сильно изменилась за последнее время. Седые волосы выглядывали из-под чепца. Возле по-прежнему молодых, блестящих глаз пролегли морщины. И Пьеру вдруг стало очень жалко маман. Он невольно пробормотал, целуя ей руки:

— Ты, как всегда, права. — И поспешил на свою половину.

Совсем по-другому реагировали на переселение Богданы в барскую усадьбу ее отец, мачеха и соседи. Батька Богданы считал себя просто ограбленным с уходом дочери из-под его власти. Правда, Виктор Петрович и Кондрат пообещали ему дать еще денег. И хотя он не сомневался в их обещании, но все же ему не терпелось получить добавку. А тут еще супруга его Марфа осатанела от жадности и нетерпеливо напоминала ему об обещанном:

— Обманут они тебя! Ей-богу, обманут. Надо тебе, старому дурню, послушать меня и немедленно отвезти твою Богдану в Балту и отдать ее этому старому козлу. Он бы дал денег, может, поболее за нее. Ей-богу, поболее.

— Не обманет барин, — успокаивал он супругу. Но у самого, как говорится, кошки скребли на душе. Мало ли что может случиться. Не ровен час, барин-то уже в годах и может помереть. А Кондратка Малый — голь перекатная, что с него возьмешь, тогда и пропадет «добавка». А эти добавочные гроши ой-ой как пригодились бы ему. В душе он понимал, что супруга права. Ему даже хотелось выманить дочку из усадьбы, связать и отвезти в Балту к трактирщику, но останавливал страх перед Скаржинским. Все же он барин, и власть у него огромная, и ежели ссориться с ним, то, пожалуй, надо бежать из его вотчины, спасаясь от барского гнева. Это и заставило отца Богданы смириться. Он изредка наведывался с супругой в усадьбу, объясняя свои визиты тоской по дочери. Богдана принимала отца более чем холодно. Даже не смотрела в его сторону, а с мачехой не здоровалась.

На просьбы отца дать деньги Богдана однажды дала ему рубль, а в другой раз вышла из комнаты. Отцовская жадность вызывала в ней отвращение.

После того как уехал Кондрат, сосед Яшка-кучер раскрылся сразу. Он ночью измазал ворота Богданиного дома дегтем. Это вызвало торжество у всех ее недоброжелателей. По поселку поползли слухи о Богданкином девичьем бесчестье, теперь ее батька с матерью получили хороший предлог употребить свою родительскую власть над беспутной дочерью. Они немедленно явились в усадьбу и потребовали, чтобы Богдана вернулась домой.

— Отдайте, отдайте паскудницу под власть родительскую! Она меня обесславила. Я же ее батько, я за нее в ответе, — сказал он Наталье Александровне.

Его поддержала жена.

— Отдайте ее, отдайте нам. Стыдно вам, барыня, такую возле себя держать. Мы ее быстро от паскудства отучим, — заголосила мачеха.

Наталья Александровна глянула в злые родительские глаза и поняла, что ожидает Богдану, если ее выдать свирепым родителям. Она была подготовлена к визиту. Еще до их прихода, ранним утром, к ней пришла взволнованная Елена и рассказала, что ворота дома Богданы измазали дегтем.

— Кому-то очень хочется обидеть и моего сына, и мою невестку.

Разлучить их, унизить. Не поддавайтесь на эту грязную клевету, Наталья Александровна! — просила Елена. — Богдану я в обиду не дам.’

Она распахнула короткий плащ-накидку, и Наталья Александровна увидела пистолет, засунутый за широкий пояс.

— И вы умеете им пользоваться? — удивилась Наталья Александровна.

— Когда-то била без промаха, — взялась за инкрустированную рукоятку пистолета гречанка.

— Не надо. Я думаю, что дело до стрельбы не дойдет, — усмехнулась Наталья Александровна. — Я сумею отстоять Богдану!

— Особенно надо уберечь ее от грубых родителей, они наверняка явятся сюда, чтобы показать свою родительскую власть, — сказала Елена.

Хозяйка Трикрат поняла, что она должна проявить решительность, и родители Богданы встретили такой отпор, которого не ожидали.

Они считали Наталью Александровну мягкой, отзывчивой женщиной. Ведь она безвозмездно оказывала окрестным крестьянам медицинскую помощь и другие виды благотворительности. Да и прозвище у нее было: «добрая барыня». Они считали, что им удастся осуществить свой план, и они тотчас отвезут Богдану в Балту к трактирщику. Тогда прощай, Кондраткина невеста!.. Но случилось неожиданное. Наталья Александровна вдруг предстала пред ними настоящей барыней, на которую их слова не произвели никакого впечатления. Два дюжих гайдука-лакея не пустили их дальше передней.

— Ты что, — сказала барыня отцу Богданы, — сюда нахальничать пришел? Смотри, не доводи до беды.

Спокойный голос хозяйки отрезвляюще подействовал на обоих визитеров. Они оробели, умолкли и попятились к дверям. Их безмолвное отступление смягчило Наталью Александровну.

— Вам, может, что-нибудь другое надобно? — спросила она. Ее вопрос вызвал мачеху на откровенность.

— Нам гроши треба за Богданку, — хрипло выпалила она. — Гроши дайте и делайте с ней, паскудой, что хочете.

— Так вот, значит, какова ваша любовь к дочери? — презрительно скривила губы Наталья Александровна. — Сколько же вы за Богдану хотите?

— Еще пятьдесят рублев. Так мне за нее обещал «додатку» Виктор Петрович. Я же ее годувал семнадцать рокив. Семнадцать рокив кормил, поил, одевал, — размахивал руками батька.

— Разве это много?.. — поддержала его слова мачеха.

— Успокойтесь, сейчас получите деньги. Только уговор: вы больше ни ногой сюда, и не смейте беспокоить никакими просьбами ни меня, ни Виктора Петровича, ни моего сына, ни Кондрата. Поняли? А Богдана навсегда останется тут. Согласны?

— Ну, если гроши дадите, то согласны, — мотнул головой батька Богданы.

— Тогда подождите.

Наталья Александровна вышла в контору и через минуту опять появилась. Она протянула пятидесятирублевую ассигнацию. Отец Богданы взял деньги, долго рассматривал их, а затем вернул обратно.

— Мне надо настоящие, — твердо заявил он. — Настоящие.

И как Наталья Александровна ни билась, объясняя, что такая ассигнация даже дороже, чем эта сумма серебром, он непоколебимо стоял на своем:

— Мне треба настоящие…

И пришлось Наталье Александровне снова пойти за деньгами, вынести увесистый ридикюль и отсчитать недоверчивому родителю «добавку» в серебряных рублях.

Довольные родители Богданы, звеня серебром, покинули усадьбу, а в ушах Натальи Александровны еще долго звучал их жадный, хриплый голос: «Нам гроши треба…»

Деготь

Однако не все в Трикратах осуждали Богдану. Нашлись у нее и защитники, осудившие тех, кто под покровом ночи измарал ворота ее дома. Кто это сделал, в поселке не было тайной. Тут все знали, что подобными ночными проделками занимался кучер Яшка, или Яков Яковлевич, как он сам себя величал.

Яшка был неплохой кучер. Лошади и экипажи у него находились в отличном состоянии. Он отличался аккуратностью и трудолюбием. За эти качества Виктор Петрович ценил своего кучера. Но, пользуясь доверием и расположением хозяина, Яшка скоро заважничал, в нем развилось тщеславие, как можно прочнее втереться в доверие добряка барина, он стал ему наушничать, порой не брезговал прямой клеветой на других работников усадьбы, стараясь опорочить их в господских глазах. Этими средствами кучер пользовался, преследуя одновременно две цели: устранить возможного конкурента, набить себе цену, как особе, преданной своим господам, возвысить себя среди остальных обитателей поселка. Яшка был тщеславен в своем холуйстве, поэтому он распространял о себе слухи, как об особе, пользующейся безграничным доверием Виктора Петровича, который якобы все делал по его совету. Яшка неоднократно пытался опорочить Хурделицыных в глазах хозяев, но его попытки ни к чему не приводили.

Виктор Петрович, слушая наговоры Яшки на них, лишь смеялся и напоминал кучеру хорошую русскую поговорку, что мол, доносчику полагается «первый кнут». Не получалось у Яшки ладно и с доносами на других. Уже несколько раз барин предупреждал его, что выгонит, если тот не перестанет наушничать. Старшие Скаржинские не терпели пронырливых холуев.

Не терпели Яшку и мастеровые. Они, как только он измазал дегтем ворота, сразу признали, что это дело его рук.

— И деготь-то тот самый, чем Яшка колеса экипажа смазывает. Ведь ему-то не жалко дегтя, ведь он не его — барский, — решили в кузне.

— Зря он невесту Кондрата опаскудил, — сказал молотобоец Семен.

— Надо его, гада, проучить.

— А как проучишь? За него сам барин…

— Ну, не очень. Виктор Петрович таких не жалует. А проучить просто — морду набить и все тут. Более он не захочет такими делами заниматься, — сказал Варавий.

— Ну как это побить? Он здоровый, смотри, какая ряшка, а я хворый, — ответил Семен.

— О тебе и речи нет. Я его сам накажу, — сказал Варавий, — по-нашему, по-кузнецки.

И, бросив работу, пошел к барской усадьбе. За ним, кашляя, поплелся и Семен.

— Я тоже помогу, — сказал он. Кузнец только хмыкнул.

— Да чем ты поможешь, я сам с ним справлюсь. У меня еще силенки на это хватит.

На хозяйском дворе, возле конюшни, они увидели кучера. Варавий направился прямо к нему.

— В чем дело? — важно спросил его Яшка.

— Мне бы деготьку.

— А во что налить? Посуда есть? — спросил кучер, но, спохватившись, добавил: — Без разрешения Виктора Петровича не можем.

— А ты покажь, где он у тебя стоит. Разрешение-то есть. Где деготь-то?

— Где всегда, — Яшка показал на бочку, стоящую возле каретника.

= Идем к бочке, — грозно блеснул выцветшими глазами, Варавий. — Идем!

— Только без разрешения не могу, — почувствовал что-то неладное кучер.

Но докончить эту фразу Варавий ему не дал. Словно железными клещами, он цепко схватил Яшку за ворот и потянул к бочке. Несколько сильных затрещин окончательно лишили кучера желания сопротивляться. Он пришел в себя, когда мощная длань кузнеца окунула его лицо в деготь. Задыхаясь, фыркая, он делал нечеловеческие усилия, пытался вырваться.

— Теперь вытирайся, гад! — он протянул поданную Семеном рогожу.

Яшка, судорожно сжав рогожку, грохнулся наземь.

— Ничего, отлежится, — сказал кузнец Семену. — А мы его неплохо помыли. Может, более не будет девчат паскудить.

Несколько недель в Трикратах, смеясь, передавали, как занятный анекдот, как купал кузнец Варавий в дегте Яшку-кучера. И странное дело, смеялись над этим даже те, кто был на стороне пострадавшего. Кучер топил баню, отмывался. А поселковые остряки еще долго шутили над Яшкой. Такой оборот событий должен бы, казалось, окончательно успокоить Богдану, но самые мучительные переживания у нее были еще впереди.

Богдана

Многое было непонятно Наталье Александровне в истории Богданы, в ее отношениях с Кондратом. И странным казалось ей то, что Виктор Петрович — человек щедрый, не мелочный — проявил скупость. Не дал денег — откупного ее отцу, чтобы избавить Богданку от назойливых притязаний ее жадного родителя. Неясно, почему отложили свадьбу Богданки. Ее беспокоила тревога, которую она улавливала в поведении своей горничной, а так же ее грустная задумчивость. Последнее можно было объяснить разлукой ее с женихом, которого она, несомненно, очень любила… Что ее может тревожить?

Наталья Александровна была наблюдательным, чутким человеком, поэтому убедилась, что Богдану мучают какие-то очень серьезные мысли. Хозяйке Трикрат было искренне жаль это юное создание. О том, что эти тревоги серьезные, она не сомневалась. Ежедневно общаясь с Богданкой, убедилась в ее живом уме, способности самостоятельно и трезво рассуждать. Именно это и заставило ее, когда они однажды остались наедине, спросить Богдану:

— Скажи, дорогая, что тебя тревожит? В чем причина твоей вечной озабоченности, будь откровенна со мной. Ведь ты убедилась, что я твой друг и все готова сделать, чтобы помочь тебе.

Выслушав свою благодетельницу, Богдана глубоко вздохнула, и Наталье Александровне показалось, что она сейчас поделится с ней всем, что ее мучает, но молодая девушка только глубже вздохнула, крепко сжала губы, лицо ее вдруг окаменело, а в темных глазах блеснули слезы. Она обняла Наталью Александровну, уткнулась лицом ей в грудь и зарыдала.

Хозяйка Трикрат растерялась. Она была растрогана таким проявлением чувств своей воспитанницы. Понимала, что та не хочет или не может с ней быть до конца откровенной. «Что ж — не буду более тревожить бедняжку. Ей, видно, и так нелегко», — решила хозяйка усадьбы. В глубине души она чувствовала, что Богдане хочется доверить свою тайну, но есть какие-то причины, мешающие сделать это.

Наталья Александровна не ошиблась в своей догадке. Она была первая и единственная женщина, которая вызвала у Богданы самое искреннее уважение и доверие. Свою матушку Богдана помнила очень смутно, потому что та умерла, когда ей было всего лишь три года, а мачеху она глубоко презирала.

Почему же тогда не могла распахнуть перед ней свою душу и поведать все без малейшей утайки?

Хотя поселок Трикрат заселен совсем недавно, жители придерживались старинных, добрых обычаев, где жених и невеста проходили предварительное сватовство, смотрины, помолвки-«заручення». Жених за то, что преступал дозволенное до свадьбы, терял всякое уважение в глазах крестьянской общины.

Первое время, еще до отъезда Кондрата в Петербург, Богдана не испытывала тревоги. Но потом она почувствовала тошноту, какое-то необычное физическое состояние, которое натолкнуло ее на мысли о беременности. Она ни с кем не могла поделиться своими предположениями. По ночам, лежа в постели, Богдана исследовала свое обнаженное тело. Ничего пока не было заметно. Но она ощущала, что там, где-то глубоко в ее чреве, зреет ее будущее дитя. Об этом свидетельствовали едва уловимые движения ребенка. А иногда ей казалось, что это лишь игра ее воображения. Чувствовала она себя хорошо, но хотелось ей лишь одного, чтобы скорее приехал Кондрат. Ведь он был единственным человеком, с кем она могла посоветоваться, рассказать ему о своих подозрениях, страхах. Написать Кондрату об этом она не решалась. А он не догадывался. На все ее просьбы немедленно возвратиться он отвечал одно и то же, что пока его задерживают неотложные дела.

Никому она не могла рассказать о своем положении: ни матери Кондрата, ни Наталье Александровне. Ведь этим не только себя опозорит, но и любимого. Вот почему, когда ее благодетельница призывала поведать ее тайну, Богдана задрожала. Как ей хотелось раскрыться перед этой доброй женщиной, облегчать свою душу, но тут она вспомнила о Кондрате и поняла, что своей откровенностью предаст родного человека. Слова признания, готовые сорваться, замерли на ее губах. Она чувствовала себя виноватой перед своей благодетельницей и заплакала от горя, что не может быть искренней с ней.

Она понимала всю безысходность своего положения. Что будет, если Кондрат не приедет к тому времени, когда уже нельзя будет скрывать беременность. Другое дело, если он вернется. Тогда они уедут в чужую сторонку, где она сможет родить ребенка. Она верила в своего жениха и знала, что Кондрат Малый ни за что не выдаст ее на посмешище недоброжелателям и завистникам. Эту уверенность не поколебали даже измазанные дегтем ворота ее дома. Никто никогда не видел ее слез, и она ни за что не выдаст ни своей тайны, ни тайны Кондрата.

Ну, а если ее возлюбленный почему-то задержится и приедет слишком поздно, то она найдет достойный выход и такой, что никто никогда не узнает об их общей тайне.

К удивлению Богданы, все, что она скрывала, сумела разгадать Наталья Александровна. Об этом она без обиняков сказала ей:

— Ты, моя милая, наверное, беременна и скрываешь это от меня потому, что не хочешь, чтобы пострадала репутация Кондрата. Не бойся, я никому даже не намекну об этом.

Наталья Александровна поцеловала смущенную и недоумевающую Богдану.

— Учти, я прожила долгую жизнь и многое повидала на своем веку. А ведь жизнь каждого человека — увы! — удручающе однообразна. Как и все наши стремления, как все наши мечты и желания, в том числе и любовь. Я подумала, что заставляет тебя скрывать от меня свои тайны? И догадалась, что это тайна не только твоя, но и человека, которого ты любишь. Кто может быть таким человеком? Конечно, твой жених. А какая такая тайна может быть между вами? Конечно тайна вашей близости.

— Ой, не говорите такое! — прервала ее Богдана. — Ради Бога… — Она закрыла руками пылающее от стыда лицо.

— И стыдиться тут нечего. Ваше будущее дитя — плод самой святой, самой чистой бескорыстной любви. Я помогу тебе скрыть твою тайну, чтобы ничто не огорчало тебя. Вызову самого лучшего врача из Петербурга, чтобы он наблюдал за нормальным ходом твоей беременности.

Эти слова привели в ужас Богдану.

— Не делайте этого, Наталья Александровна! — закричала она и бросилась перед ней на колени. — Не делайте этого, прошу, умоляю. Хозяйка Трикрат с удивлением посмотрела на нее.

— Понимаю, ты боишься огласки. Так мы вызовем из Петербурга Кондрата, и тут местный священник повенчает вас.

Но и это предложение было отвергнуто Богданой.

— Не надо! Прошу вас — не надо!.. — в истерике твердила она.

— Так что же ты хочешь, моя девочка? — спросила с недоумением хозяйка.

— Лишь одно, умоляю, никому нечего не говорите. Никому!

— Хорошо. Твоя тайна не выйдет из этой комнаты. Обещаю. Но пойми, милая, ее дальше будет трудно скрывать. Чем раньше она перестанет быть тайной, тем лучше. Ты понимаешь это?

— Конечно.

— Ну, раз так, что же делать?

— Надо ждать приезда Кондрата.

— Что ж… Хорошо. — ответила Наталья Александровна, побежденная упорством Богданы.

Чудо-самокат

Наталья Александровна и Богдана сетовали, что Виктор Петрович и Кондрат их редко балуют письмами и весьма неопределенно сообщают о сроках своего возвращения домой.

— Ну, что же ты хочешь, милая? — говорила Скаржинская Богдане. — Ведь они в Питере, где столичный блеск, развлечения, много друзей и знакомых. У нас на Миллионной большой дом, куда, наверное, узнав о приезде хозяина, нахлынули сразу гости. Замотают Виктора Петровича, а с ним и твоего Кондрата, и передохнуть не дадут своими визитами. А знаешь, какие там в Питере красавицы — любого с ума сведут, а твой жених молодой, красивый, видный.

Последнюю фразу Наталья Александровна сказала не без коварства. Она хотела немного поволновать ревностью молодую женщину. Но та даже бровью не повела и с улыбкой глянула на благодетельницу.

— Ну что вы говорите такое? — пожала плечами Богдана. — Разве Кондратка мой такой? Он ни на какую красавицу и не посмотрит.

— Смотри, какая у тебя уверенность!

Она и впрямь как в воду смотрела, потому что лишь только Кондрат приехал в Петербург, он буквально «заболел» огромным красивым городом. Юношу поразил Питер, как огромная мастерская, где буквально на каждом шагу он видел образцы замечательного труда.

Он мог, подобно гоголевскому кузнецу Вакуле, долго рассматривать выкованную решетку, окружающую огромный дворец, аккуратно отполированные ступени мраморной лестницы. Задрав голову, раздумывать о том, как удалось строителям приладить на головокружительной высоте золотой шпиль Петропавловской крепости. Город открылся перед ним набором чудес кузнечного, строительного, столярного ремесла. Его не отвлекала, как гоголевского героя, проблема достать черевички, и все его помыслы были сосредоточены на скорейшем выполнении замыслов своего хозяина Виктора Петровича. А это заключалось во встрече с чудом XIX века — самодвижущимся экипажем-самокатом. Еще по дороге в Питер Виктор Петрович подготовил Кондрата к встрече с паровой машиной. Он достал английский технический журнал, где была подробная статья об изобретении паровой машины с рисунками и чертежами ее устройства. Он уже знал, что к чему: все ее механизмы, устройство цилиндра, кривошипного механизма, движущихся колес, котла.

— У нас братья Ползуновы давно такую машину изобрели на Урале. Да только, — Виктор Петрович, лукаво улыбнулся и махнул рукой. — Не верят русские люди, что их соотечественник может что-либо толковое изобрести. Вот и забыли и Ползуновых, и их машину… Теперь перед англичанами да немцами на задних лапах ходим, просим их — научите!

…Три дня в роскошном доме Скаржинских мучительно тянулось время для Кондрата. А ему не терпелось дождаться того часа, когда освободится Виктор Петрович от визитов многочисленных гостей и привезет его на вокзал, откуда отходит самокат. Все это время он бродил по блестящим, как лед, палисандровым паркетам дома-дворца Скаржинских. Хозяин модно приодел своего воспитанника и преподал ему несколько уроков «хорошего тона», как вести себя в аристократическом обществе.

Сначала юному степному богатырю было нелегко в модном костюме: жал под мышками узкий сюртук, а ноги, схваченные жесткими ботинками, предательски скользили по вощеной поверхности пола. Но он вскоре привык и стал, как ему показалось, не хуже других лощеных посетителей. Затем, после ряда замечаний, хозяин ввел его в общество своих гостей. Правда, он был неразговорчивым в этом обществе, в которое, как выразился Скаржинский, тот его «окунул». Кондрат сделался угрюмым, замкнулся в себе и даже не потому, что новые люди, с которыми он встретился, были для него глубоко чужды и неинтересны. И не потому, что его собеседники и собеседницы пересыпали свою речь французскими словами, которых он не понимал. Главное заключалось в том, что они отвлекали мысли и интересы Кондрата от тех дел, ради которых он приехал сюда. А это дело был чудо-самокат, поезд, что силой пара бегал на колесах по чугунному пути из самого Питера в Царское Село.

Наконец, Виктор Петрович сказал, что они поедут смотреть поезд и вокзал. Только тут в полной мере юноше стало ясно, что его благодетель, такой простой и обыкновенный в степном крае, — весьма могущественный и влиятельный человек в столице. Его камергерская звезда на сюртуке вызывала почтительные поклоны у представителей железнодорожной администрации. Окрашенный в зеленую краску паровозик и прицепленные к нему кареты для пассажиров стояли на сверкающих металлом колесах, которые своими ободками казались приклеенными к двум уходившим вдаль железнодорожным рельсам.

Сам самокат дышал огнем и паром, мелко вздрагивал от огненной силы, которая, казалось, распирала его железное чрево-котел. Кондрат сел рядом с Виктором Петровичем в коляску-вагон. Им обоим казалось, что они вручают свою жизнь чему-то совершенно неведомому. Вот плечистый, седовласый, затянутый в синюю куртку, в шапочке жокея, машинист потянул проволоку, которая шла из его кабины к похожей на самовар трубе паровоза, и тут раздался резкий, хрипловато-страшный, похожий на крик неведомого чудовища, свист, и рычаги поршней и колеса ожили, потянули кривошипный механизм, и колеса вагона дрогнули, медленно завращались.

О железном самокате, что мчит быстрее, чем самые породистые лошади, Кондрат впервые услыхал несколько лет тому назад. Слух об этом диве-дивном распространился по всей земле, волновал воображение и старых и малых. Говорили, что такой самокат железный, извергая пламя и дым, брызжет стрелами-искрами, громыхает чугунными колесами, несется по такой же, как и он сам, металлической дороге. Некоторые люди шептали, крестясь, что, мол, сам нечистый, приняв образ машины-самоката, объявился в мире. И что, пока не поздно, надобно истребить дьявольскую машину.

Кондрат, слушая такие речи, ухмылялся. Его не пугала чертова машина, а лишь вызывала интерес. В нем росло огромное желание своими глазами увидеть огненный самокат, хотя бы дотронуться до него, а то, может быть, и поездить на нем по-казачьи, лихо верхом, как на норовистом коне.

Кондрату при этом вспоминались рассказы матери о том, что его дед и отец — черноморские казаки и никогда никого не страшились, ни перед кем и ни перед чем не отступали. Он сам уже чувствовал себя по-настоящему казаком. И ничего, что возмужалость только успела пробиться чуть заметной жесткой щетиной над его верхней губой. Примерно в это время он впервые понял, как самой дорогой ему в мире стала девушка-соседка. И все, что в жизни он будет преодолевать, чего добиваться, он знал, будет связано с ней, ради нее. И что его мечта сделать что-то мужественное, славное — связана с Богданой.

Сидя вместе с Виктором Петровичем в вагоне-коляске, волнуясь, вверив свою судьбу во власть огненной машины, он вспомнил Богданку, родную, далекую и единственную.

А машина стремительно катила его со скоростью, превышающей лошадиный бег, катила без устали, дыша огнем, все дальше и дальше по чахлой петербургской равнине. И двух часов не прошло, как ее колеса одолели без малого пятьдесят верст, перенесясь от столичного вокзала к Царскому Селу.

Виктор Петрович и Кондрат не могли прийти в себя от восхищения, когда закончилось путешествие. Обратную дорогу в Петербург они проделали на том же поезде, и она даже была интересней. Теперь пассажиры уже, как говорится, пришли в себя от первых восторженных впечатлений.

Кондрат, которого Виктор Петрович снабдил рисунками, чертежами деталей, с помощью объяснений понял устройство сего механизма. Особенно восхитили его некоторые детали.

— О, как просто и в то же время хитро, — сказал он Скаржинскому. Тот ласково положил свою руку на плечо юноши.

— Над этой простотой человечество ломало голову более трех тысяч лет. Есть сведения, что первую паровую машину изобрели и построили при Юлии Цезаре в Египте, а некоторые утверждают, что и раньше. А вот нам машина эта, паровоз — как ее уже называют, нужна очень. Более, чем англичанам, немцам, французам и другим европейцам.

— Почему же это более, чем другим? — не удержался от вопроса Кондрат.

Скаржинский глянул на юношу:

— А вот подумай, почему? — и объяснил: — Да ведь страна наша огромная. Расстояния между городами у нас такие, что по неделям надо скакать на конях. Сколько бедных лошадок ежегодно загоняем в мыло — тысячи, а чугунный конь неутомим. Он и придет на смену нашим лошадям.

Кондрат уловил мысль хозяина, и от этого у него радостно дрогнуло сердце.

Как бы подкрепляя эту мысль Скаржинского, на грунтовой дороге, что шла параллельно проложенным рельсам, показалась в облаке пыли группа всадников. Это были молодые офицеры. Увидев паровоз, они перевели лошадей на галоп, видимо, желая лихо обогнать самокат. Немец-механик, ухмыляясь, щелкнул рычагом, еще более открыл заслонку и подал большую порцию пара в цилиндры. Колеса завертелись быстрее, поезд увеличил ход и стал обгонять всадников, которые, как ни пришпоривали коней, как их ни подстегивали, не могли поспеть за пыхтевшим в клубах пара железным механическим чудищем.

Механик сдернул с лысой головы свою жокейскую шапочку и помахал ею далеко отставшим раздосадованным всадникам. Потом, усиливая эффект своей победы, дал длинный гудок.

Практикум

Усталые, проголодавшиеся, пассажиры вернулись в Петербург. Выйдя из вагона, Виктор Петрович вынул из жилетного кармана часы на золотой цепочке, взглянул на них, покачал головой.

— Все приличные люди давно уже отобедали, а мы путешествовали в Царское Село и обратно, потратили на это ни больше ни меньше семи с половиной часов, проехали в два конца, туда и обратно, сто верст.

Затем Виктор Петрович доверительно сказал Кондрату:

— Ты, братец, прости меня, но я еще помучаю тебя голодом. Придется нам пройти еще по одному делу, чтобы не опоздать.

Он пригласил Кондрата в экипаж, который поджидал их у ворот вокзала. Ехать было недалеко. На втором квартале они остановились у длинного, похожего на конюшню, строения. У него была одна примечательность — длинная из красного кирпича труба.

Виктор Петрович распахнул дверь и пригласил Кондрата. Они вошли в просторное помещение, где стояли рядом слесарные, токарные, строгальные и сверлильные станки, на которых трудились в замасленных серых и черных блузах работники. В синей дымке малиновым светом мерцал горн, возле которого на наковальне по раскаленной подковке били кувалдами, высекая искры, молотобойцы. В помещении было душно и дымно. Волнами шел звон, скрежет от ножовок и напильников, от вращающихся вручную шпинделей, планшайб и трансмиссий.

— Ба, да тут настоящая мастерская! — сказал Виктор Петрович. От гари, плавающей в душном воздухе, он чихнул, смешно наморщил нос, но подбодрился и быстрым шагом направился мимо станков к небольшой конторке, стоящей посреди помещения. За ним последовал и Кондрат.

«У нас, в Трикратах, в кузне и посветлее, и вольного воздуха поболее. А тут от дыма и гари не передохнуть», — подумал он и сочувственно посмотрел на бледные, изможденные лица рабочих.

В конторке, хотя она была отгорожена, как и везде в помещении, стояла полутьма, поэтому она освещалась плошкой, которая дымила на большом, сколоченном из тесаных досок, столе. За ним с важным видом в кресле сидел похожей на шар, лысый рыжеусый господин, а рядом с ним на краешке табуретки — тощий остроносый в железных очках чухонец. Шарообразный господин был затянут в новенький, обшитый желтыми галунами вицмундир. На его розовощеком лице застыло самодовольное выражение. Но при виде камергерской звезды на сюртуке Виктора Петровича он почтительно приподнялся со своего кресла и начальственное выражение лица сменил на любезное.

— Что вам угодно, милостивые государи? — сказал он, покосившись на Кондрата. — Я, милостивые государи, готов вам служить, — сказал он с глубоким поклоном.

Скаржинский представился и представил Кондрата.

— Я на предмет устройства у вас для прохождения краткого практикума по механике и постижения ремесел моего воспитанника — господина Хурделицу Кондратия Ивановича, офицерского сына, — сказал Виктор Петрович.

— Нам намедни его превосходительство изволили передать указание на счет принятия в ученики некоего юноши.

— Да вот он сам перед вами, — показал на Кондрата, усмехаясь, Скаржинский.

Шарообразный и чухонец с удивлением посмотрели на юного гиганта, который был на голову выше Скаржинского.

— Гм!.. — промычал начальник и после паузы спросил: — Позвольте узнать, а кто будет вознаграждать за труд сего ученика, прокармливать его и вообще содержать? У нас все штаты заполнены и денег нет-с.

— Да, денег у нас нет-с, — подтвердил слова начальника, впервые нарушив молчание, чухонец.

— Вознаграждение за труды ученика Кондратия Хурделицы я берусь оплачивать, как и за прочее содержание, — ответил Виктор Петрович. — Ну, а если вы в его обучении проявите заботу и нужное рвение, я вас тоже не забуду.

Последние слова Виктора Петровича, видимо, растопили ледок в сердцах и господина начальника, и его сподручного чухонца. Их лица явно просветлели.

— Что ж, пусть приходит ученик Хурделица завтра с утра на обучение, — изрек шарообразный. — И не извольте сумлеваться, ваше превосходительство, — добавил он, раздвинув в улыбке рыжие усы. — Не извольте сумлеваться, мы устроим ему хороший практикум.

Он и остроносый чухонец, оба, как по команде, низко поклонились.

…На следующий день Кондрат начал свою ученическую страду. Он понял, что главное лицо в мастерской не шарообразный господин в вицмундире начальника, а чухонец, который в действительности оказался по национальности немцем — Карлом Оттовичем Фоком, хорошим механиком, мастером, умеющим из любого работника мастерских выжать до последней капли пота все силы. У Карла Фока никто в мастерских, кроме его шарообразного начальника, не бездельничал. Через свои железные очки он подмечал проявления любой нерадивости среди работников и даже намеки на таковую. Не обошел он своим вниманием и нового ученика. Сначала он поставил Кондрата к слесарному станку, дал ему в руки старый драчевый напильник, поручив зачищать заусеницы на железных полосах. Увидев, что тот легко справляется с порученным делом, бесцеремонно пощупал его бицепсы на руках и, сказав «гут», повел к наковальне, где работали кузнецы. Фок взял у молотобойца двенадцатифунтовую кувалду, молча протянул ее новому ученику и велел ему бить по лежавшей на наковальне раскаленной поковке.

В сильных руках ученика тяжелая кувалда запорхала, как легкий молоточек. Кондрат нанес несколько хлестких мастерских ударов по поковке. Карл Фок остановил его. Ему было уже все ясно. Он увидел в этом юноше первоклассного молотобойца. Он был доволен. Расчетливый немец едва удержался от похвалы. Но все же удержался, чтобы ученик не зазнался. Надо сказать, что ремонтные и котельные работы считались самыми тяжелыми. Они проводились тогда исключительно вручную. При замене прогоревших топок стальные листы гнули, прилагая огромные физические усилия, при примитивном оборудовании, которым была оснащена мастерская. И поэтому в кузнечно-котельном ремесле физическая сила человека, умело работающего молотом, ценилась очень высоко. Новый здоровила-ученик оказался очень подходящим работником, и Фок стазу решил поговорить с Кондратом откровенно. Он отвел его в сторонку и спросил:

— Ну скажи, что тебе дает это ученичество? Что?.. А ведь я вижу, — тут у него на строгом остроносом лице появилось добродушное выражение, — ты создан для работы молотом. Понимаешь? Ты тут заработаешь по самому высокому тарифу, если я с сегодняшнего дня зачислю тебя молотобойцем. Целый рубль будешь получать в день… Пока… А потом, может, два рубля. Но работать надо на совесть.

В те времена два рубля в день платили за труд только самым высококвалифицированным промышленным рабочим на самых ответственных и тяжелых работах. Соблазняя Кондрата, Фок рассчитывал его сразу завербовать в число нужных работников мастерских. «Такой здоровый, сильный парень — за двоих потянет, а то и за троих», — думал он. Тем более что скоро на паровозах надо менять котлы, а его поднимать без мостового крана, ой, как трудно. А такой здоровила в мастерских нужен как воздух. Карл ожидал, что от его предложения ученик придет в восторг, но лицо Кондрата будто окаменело. Он смотрел на мастера и молчал. И даже не пожал его протянутую руку, в знак согласия. Фок решил, что он не понял выгоды сделанного ему предложения и повторил его. Но тот лишь отрицательно покачал головой.

— У меня договор с господином Скаржинским. Он за мою учебу к тому же деньги платит. Я должен у вас, как и условились, практикум пройти.

— Понимаю, — перебил его Фок. — Ну и что? Тебя принимают на более выгодную работу. Это тоже повышение. Это тоже практика. К тому же ты не крепостной господина Скаржинского, — не сдавался Фок. — Мы ему все объясним.

— Неловко это как-то, господин мастер.

— Он платит за твое жилье и содержание. Ну, жилье мы тебе найдем. А содержание — ведь пока рубль будем платить, а потом, может, и два.

— Но я механиком стать хочу, а не молотобойцем. Кроме того, уговор дороже денег, и, заметьте, господин Скаржинский камергер — с ним шутки плохи.

Упоминание о чине господина Скаржинского сразу как бы отрезвило Фока. «Он, видимо, еще и не глуп», — решил про себя мастер.

— Жаль, что тебе не подходит мое предложение, — сказал он Кондрату. — Что ж, иди к станку, зачищай заусеницы.

«Эдак он меня всю практику на зачистке заусенец продержит. А ведь не для этого меня сюда привели». И Кондрат решил сразу постоять за себя.

— Меня сюда, господин Фок, прислали, чтобы я с механизмами знакомился. Особливо с кривошипным, да и золотниками парораспределителя и цилиндрами, — сердито, словно он был не учеником, а мастером, сказал Кондрат. — Так мне повелел сам господин камергер.

Громкий голос Кондрата пробрал Фока. Никто уже много лет так непозволительно громко не говорил с ним. Лицо мастера стало пунцовым от гнева. Он был готов поддаться своему порыву и выгнать ученика из мастерской. Но потом подумал и взял себя в руки. Ведь за этим здоровилой-юнцом стоял его благодетель, сам камергер. Опрометчиво сориться с начальством такого ранга.

Карл Фок подавил свой гнев, поправил очки и сказал спокойно:

— Раз так, иди вон туда, где лежат цилиндры. Разбери их и помой детали в керосине.

Так началась учебная страда-практикум будущего механика в мастерских.

Обида

Трудовой день в мастерских начинался ровно в шесть часов и продолжался до самых сумерек с получасовым перерывом на обед. Многие рабочие, чтобы не опоздать и не быть за это оштрафованными Фоком, приходили на работу намного раньше. Сам Фок тщательно следил за тем, чтобы не было опозданий. Он установил самую строгую дисциплину. Не нарушал ее и Кондрат. Он втянулся в трудовой ритм мастерских. Даже не ходил похлебать щей — так увлекла его работа: сборка хитрой машины, тщательная подгонка заменяемых деталей. В его сознании все механизмы и их части превращались в единый гармоничный механизм, созданный мыслью его создателя. Ему казалось, что такую же машину он и сам мог бы придумать и построить.

В мастерской стояла такая чадная духота, что даже у него к концу бесконечно долгого рабочего дня начинала кружиться голова, но несмотря на усталость и духоту, он чувствовал удовлетворение. Ведь каждый день он узнавал что-то новое о механизмах-самокатах. Мастер Фок не очень-то был охоч рассказывать об их устройствах. А самый опытный слесарь-ремонтник Глеб Крылов, настоящий отличный мастеровой, был на редкость неразговорчив и к тому же совершенно неграмотен. Из него, как говорится, клещами каждое слово надо вытаскивать. Его удивительная сосредоточенность на порученном деле, прилежание и аккуратность, черты открытого лица, изуродованного оспой, чуть сутуловатая фигура понравились Кондрату. «Ну, прямо богатырь какой-то», — подумалось, и, когда встретились, заправляя инструмент у точила, Кондрат спросил Крылова:

— Откуда ты? Здешний?

Глеб как-то косо глянул на него, наклонил голову и молча отвернулся. «Важничает. Не хочет разговаривать с учеником. Считает себя великим мастером», — решил Кондрат.

Но когда часа через два они снова сошлись за тем же делом, Глеб вдруг по-доброму плеснул на него взглядом серых печальных глаз и басовито буркнул:

— Давеча ты спрашивал, откель я. Да из Новгорода. На верфи там слесарничал. Верфь возьми да закройся. Вот я и сюда, значит… — На этом разговор Глеба иссяк.

А когда Кондрат в свою очередь стал ему рассказывать о себе, он опять наклонил голову, отвернулся, и было непонятно — слушает он его или нет. Такая манера Крылова отбила у Кондрата желание вступать с ним в беседу. Но оказалось, что сам молчаливый богатырь, при всей своей необщительности, имел потребность изливать то, что накапливалось у него в душе. Кондрата удивляло, что работники мастерских иногда на час раньше положенного являлись на работу. Он объяснял это страхом перед мастером Фоком, который наказывал опоздавших штрафом.

— Неужели так боятся потерять пару копеек?.. — сказал он Глебу.

— Нет, Кондратий. Не штраф заставляет людей спозаранок прибегать сюда.

— А что?

— Вот ты знаешь, как живут наши работники? Был хоть раз у них? Кондрат покачал головой.

— Не знаешь… Так вот. В грязище они живут. Спят по двое на койке, а то на полу на соломе, где всю ночь их грызет вошь да клопы. Вот они и выбегают, едва отдохнув, из нор своих — жилищ, значит, на волю вольную. Да и тут… Вот и я думаю — бежать куда глаза глядят или удавиться. Разве это жизнь?..

Кондрат понял и сочувственно посмотрел на Крылова. Но поговорить с ним как следует на эту тему не успел, потому что раздался повелительный резкий голос Фока:

— Приступай к работе! Приступай!

Все в мастерской встали на свои рабочие места, а ученика-практиканта Кондрата все более и более стала интересовать жизнь и работа мастерских. И не потому, что он быстро приобщился к рабочему люду, и не потому, что его любознательная натура постигала каждый день новое в ремонтном ремесле. Кондрата всерьез стали интересовать люди. И особенно такие, как Глеб Крылов. После работы он пошел с ним одной дорогой, они оба, как теперь оказалось, жили в одной стороне. Брели медленно, оба были изнурены тяжелой работой. И откуда только появлялись силы для жаркой беседы.

Тут как бы прорвало молчуна Крылова. Шатаясь от усталости, он вдруг, положив руку на плечо Кондрата, спросил:

— Вот ты парень грамотный. В чертежах разбираешься. Книги читаешь, так вот, скажи мне, темному, а зачем-то жизнь такая, которой мы живем? Ну скажи, кому нужна она? Кому? Богу? Ну скажи, для чего ему всемогущему, — он тут снял с себя шапку и три раза перекрестился. — Да прости меня, Боже, за такие речи, ну, кому такая поганая наша жизнь нужна? Может, барам, начальству? Может, Фоку? Ведь не глупый же наш Фок и дело знает и любит, а он, как злая собака, лает и лает.

Кондрата это сравнение Фока со злой собакой рассмешило.

— Ну чего ты так развеселился? Тут смешного-то совсем нет.

— А меня твои слова о Фоке, что он, как собака, позабавили. Очень правильно. Только добавить надо — умная он собака. Понимаешь, на нас рабочих лает, а сам хуже нас на хозяйской цепи сидит.

— Ты думаешь, не замечает Фок свою цепь? Еще как замечает! Ты прав — он умный. Все понимает. Ему от своего лая и злости еще более тошно, чем нам. Мы хоть в Бога верим, а он в кого? В машину эту паровую? Она все силы из человека тянет, и верить-то в нее нельзя, и жить для нее нельзя. Надо в Бога верить. И в землицу родную. Ой, как хороша она, земля наша Новгородская, особливо весной.

— А у меня есть мать и невеста. Можно сказать, жена, родная по-настоящему, — ответил Кондрат. Тут он почувствовал свое преимущество перед Глебом.

— Понимаешь, жена у меня и родная очень, — он не мог точно выразить свои чувства, но Глеб его сразу понял.

— Неладно у меня приключилось от черной болезни, — сказал он со вздохом, — почти все село повымерло. И отец и мать, почитай, вся семья наша. Один я выжил, да лучше бы меня Бог прибрал, видишь, лицо у меня какое? Харя страшная, никакая девка за меня не пойдет…

Кондрату стало его жалко:

— Ничего, Глеб, красивый ты, и лицо твое, несмотря на оспу, мне очень нравится. А фигура какая ладная, прямо богатырская. Ты мне более всех в мастерской пригляделся, вот те крест…

— А не врешь?

— Я же забожился.

В серых глазах Глеба появилась радость.

— Мне этого еще никто не говорил, — сказал он глуховатым голосом.

«Хороший он человек, видно, душа у него, как у ребенка малого», — подумал Кондрат и невольно вспомнил, как на него, якобы за медлительность в работе, орал Фок, называя самыми обидными словами.

«Как можно обижать такого», — подумалось Кондрату. И чтобы переменить тему разговора, он сказал:

— Все же ты неправ, Фок злой, подлый пес, но мастер.

— Ты думаешь, я его обозвал собакой за обиду? Нет, я не от обиды. Это он от беды своей на меня сегодня орал. А беда его — горше моей. Вот он и злится, и орет. Страшная жизнь у него, страшная. Я гляжу на него, и мне порой даже жалко его.

Терпи, казак!

Кондрат не сомневался в искренности слов Глеба, но они были ему непонятны. Эта сторона натуры Фока не вызывала у него ни сочувствия, ни жалости. Однако этот злой человек был замечательным, знающим свое дело, мастером. Он хорошо руководил производством, и поэтому цепного пса Фока, как его тайком, за глаза, называли в мастерских, даже их начальник, затянутый в свой чиновничий вицмундир, все же уважали. В глазах Кондрата образ Карла Оттовича как бы двоился: с одной стороны, он казался умным, все понимающим, умеющим быстро принимать верные решения, налаживать работу, руководить, а с другой — грубым, жестоким. Так кто же он на самом деле, этот Карл Фок?

Он поделился с Виктором Петровичем своими мыслями и чувствами.

— Трудно мне в мастерских. Еле сдерживаюсь, чтобы этому Фоку шею не свернуть.

Скаржинский крепко сжал ему руку:

— Ты казак или не казак?

— Казак, — улыбнулся Кондрат.

— А знаешь поговорку: «Терпи казак — атаманом будешь».

— Да не надо мне никакого атаманства… Уж очень он обижает, этот Фок… Вот, например, Крылова-слесаря — отличного мастерового швайном, т. е. свиньей, называет.

— Ну а Крылов твой как?

— Стерпел.

— Почему стерпел? Побоялся?

— Есть малость. Струсил, может быть. Сами понимаете. Крылов по своему положению перед Фоком бесправный, беззащитный. А кроме того, Крылов — человек добрый. Он даже уважает этого Фока.

— Да за что же он его уважает?

— Да за то, верно, что Фок ремесло знает. Мастеровой и техник он, ничего не скажешь, замечательный. Всю мастерскую нашу с толком ведет.

Виктор Петрович задумался, а потом сказал:

— Такого, как он, уважать надо. Нужный, выходит, Фок человек.

— Ну и что ж, что нужный, ведь он груб…

— Ну и что! Ведь зато знающий дело, сам же ты сказал, и работников умеет в руках держать. А это еще по нынешним временам не всякий умеет.

— Как это держать! Ведь он людей доводит…

— А с вашим братом мастеровым иначе нельзя, — улыбнулся Скаржинский.

— Но, вы-то сами, Виктор Петрович, не такой. Вы добрый, совестливый. Вы всегда с людьми по-человечески.

— Видишь ли, во мне сидит поклонник энциклопедистов французских Жан-Жака Руссо, Дидро с прочими философами, да и наш Радищев к тому же. А тут другие времена настали, брат. Техника, паровые машины, капиталисты и работники — разные характеры. Тут нужны настоящие фельдфебели от техники. Сейчас царя еле уговорили железную дорогу построить, связывающую Питер с Москвой. Вот и начали ее строить. Тридцать пять тысяч мужиков согнали на эту тяжелейшую работу. Да, это мука каторжная. Под открытым небом спят, полуголодные, ни хлеба вдоволь, ни воды, ни баньки. Мрут на такой работе люди, что мухи. Бегут, как с каторги. Так чтобы не разбежались, их солдаты сторожат. Вот тут такие, как Фок, и нужны. Что ты на это скажешь?

— Что скажу? Несогласный я с вашими словами, — горячо выпалил Кондрат.

Виктор Петрович рассмеялся и по-дружески взъерошил жесткие волосы собеседника.

— Я тоже теперь «не согласный», как и ты, понял? Но что делать? А тебе надо учиться у Фока. Старайся у него и знания, и опыт перенять. Не перечь ему, а чтобы по шее дать — даже думать не смей. Чтобы без глупостей. Понял?

— Понял, — угрюмо пообещал Кондрат. Но у него с этой поры в какой-то степени поколебалось безграничное доверие к хозяину Трикрат. Врезались в память его слова: «с вашим братом мастеровым иначе нельзя…» «Все же барские у него повадки», — подумалось ему.

Но совет Виктора Петровича он соблюдал строго. Ни в чем не перечил мастеру. Зорко присматривался ко всему, что происходило на работе, и часто ловил на себе внимательный взгляд Фока. Тому нравилась исполнительность, аккуратность, трудолюбие практиканта. Но немца беспокоила его смышленость. «Все хочет знать и понять этот казак… вникает… Пожалуй, это уже чересчур», — размышлял Фок.

Он бы с удовольствием, под каким-нибудь предлогом, отделался от такого наблюдательного и смекалистого ученика, но для этого у него руки были коротки. В сущности, Кондрат был от него независим. Даже заставить его заняться тяжелой, черной работой мастер не мог. Ученик был чем-то вроде привилегированной персоны. А он, Фок, обязан был его добросовестно учить, чтобы получить обещанное вознаграждение. И хотя добросовестно учить этого здоровилу Карл Оттович и не собирался, но все же он должен был хотя бы делать вид, что выполняет это. Такая двоякость была очень тягостной для мастера. Он не был дипломатом, и, надо сказать, свое дело любил по-настоящему и часто, увлекаясь, рассказывал о машинах, о их конструкции, о парораспределении, о работе золотников, цилиндров и других деталей. А притеснять своего подопечного боялся. За спиной практиканта стояло начальство, да и сам он внушал Фоку страх — такая громадина… Черт знает, что он сделает, если применит свою физическую силу.

А практикант втянулся в тяжелый труд и, возвращаясь из мастерских поздно вечером в дом Скаржинского, где у него была отдельная комната, сбросив пропахшую дымом и потом одежду, рассказывал хозяину о прожитом трудовом дне. О том, как ремонтируют паровозы, вагоны и железнодорожный путь, который время от времени портится и требует ухода.

Но затем их беседа неожиданно переходила на темы о родном гнезде в далеких Трикратах. И тут у них зарождалось полное единодушие. Того и другого волновали мысли об этом скромном поселении, затерянном в засушливых степях украинского юга, о родных и близких…

Почта доставляла от них письма почти с полумесячным опозданием. Таков был срок самой спешной доставки ее от украинского села в столичный Петербург. Надо ли говорить, что каждая строка письма по нескольку раз прочитывалась и обсуждалась. Виктор Петрович был очень общительный человек, и ему надо было найти кого-то, с кем он мог бы поделиться самым что ни на есть сокровенным, чтобы, как говорится, выплеснуть все, что накопилось на душе.

Кондрат был терпеливым, внимательным слушателем. Ему можно было доверить все семейные секреты, и Скаржинский читал ему даже письма, написанные по-французски женой, переводя на русский язык некоторые строки. А Кондрат, в свою очередь, делился с Виктором Петровичем посланиями, написанными крупным, неровным почерком Богданы. В этих письмах постоянно звучала настойчивая просьба вернуться как можно скорее домой. Особенно настойчиво она звучала в письмах Богданы. В них Кондрат улавливал не только тоску его невесты по нему, но и более серьезную тревогу. И его охватывало желание бросить Питер с опостылевшей ему практикой в душной мастерской. Ему хотелось бежать к Богдане. Девушка стесняясь, не сообщила ему об измазанных дегтем воротах ее дома, но зато Наталья Александровна весьма подробно написала на французском языке об этом мужу.

Виктор Петрович был возмущен. «Вернусь в Трикраты, — говорил он, — выгоню мерзавца этого, кучера». И он перевел с французского это письмо своему воспитаннику. Лучше бы он этого не делал! Узнав, как мерзко обидели Богдану, Кондрат заметался по комнате. Его глаза пылали от гнева.

— Виктор Петрович, благодетель мой, отпустите меня в Трикраты, сейчас же. Я покажу этому Яшке, как издеваться и обижать людей!..

— Успокойся, милый, успокойся! Немезида над ним уже совершилась. Наш благородный, справедливый, как Дон Кихот, Варавий уже покарал его.

И он рассказал ему, как красочно описала Наталья Александровна процесс мытья в дегте, который совершил над Яшкой кузнец.

Такое сообщение несколько охладило пыл Хурделицы. Но только ненадолго и он, набравшись смелости, попросил хозяина закончить срок практики в мастерских.

— Мне уже досконально ведомо все, что касается паровых машин, их починки. Теперь я в мастерских время провожу без пользы. Ведь устройство механизмов я добре знаю, полное разумение на сей счет получил. Не извольте сомневаться. Сам смогу их работу наладить, так что отпустите меня немедля домой, — убеждал он Скаржинского.

Но тот его мольбы выслушал с неудовольствием. И не потому, что не верил или сомневался в том, что говорил Кондрат. Виктор Петрович считал, что Кондрат должен все же получить производственную практику. «Кашу маслом не испортишь, — думал хозяин. — Пусть пройдет, как надо, немецкую выучку». Да и у Виктора Петровича было еще немало дел в столице.

— Не торопись, братец! — похлопал он по плечу нетерпеливого Кондрата, — не торопись! К весне поедем домой. Терпи казак!

Тоска

В это время Богдана в далеких Трикратах, по-прежнему находилась в состоянии мучительного ожидания. Забота и внимание к ней хозяйки усадьбы не могли ее успокоить. Тревога усиливалась с каждым днем. Она по-прежнему не могла избавиться от мысли о том, что у нее в чреве растет дитя, что скоро этот плод тайного прегрешения станет явным и все в поселке узнают об этом, тогда не только ее, но и Кондрата ждет всеобщее осуждение, насмешки до конца их жизни.

А самое ужасное, что об этом позоре узнают и те люди, которых она любит и уважает, люди самые ей близкие и родные, что тень позора упадет и на ее благодетельницу — Наталью Александровну, которая заботится о ней, как о родной дочери. Узнают, конечно, и Виктор Петрович, и мать Кондрата, и справедливый кузнец Варавий, который так заступался за нее. А как будет торжествовать тогда Яшка! Такие мысли невыносимо терзали бедную Богданку, и по-прежнему ужасно было то, что она с этими мыслями была день и ночь наедине. Ей не с кем было ими поделиться. Лишь ночью, в сонном забытье, она стонала и плакала оттого, что не смела ни с кем поделиться. Ее настроение улавливала чуткая Наталья Александровна, и на другой день за утренним кофе она спрашивала ее о причинах ее поведения. Хозяйка участливо смотрела на нее. Богдана отводила в сторону взгляд, в ответ только просила:

— Ой, не надо, не надо спрашивать, Наталья Александровна! И, пожалуйста, извольте не беспокоиться. Я сама не знаю, почему стонала ночью. Может, сон какой-нибудь приснился.

— У тебя, милочка, шалят нервы. Не думай так много об этом. Все будет хорошо. Не забывай, Богдана, перед сном умываться холодной водой. Это успокаивает нервы. Человек должен нормально спать…

В ответ Богдана обещала исполнять советы хозяйки, а сама еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Наталья Александровна делала вид, что не замечает на глазах своей воспитанницы слезы.

— Ну, как хочешь, Богдана, а тебе надо лечиться. Я обязательно на днях вызову врача.

На другой день она послала в Вознесенск экипаж за доктором. И он приехал в усадьбу. Франц Павлович, лысый, седоватый, много лет пользовал семью Скаржинских. Наталья Александровна представила ему Богдану как свою воспитанницу.

— Она у нас невеста. Жених в Петербурге, и все заботы о мадемуазель я, естественно, взяла на себя. Я думаю, что у нее не в порядке нервная система. Тут, конечно, играет огромную роль и тоска по жениху, с которым она в разлуке.

Франц Павлович понимающе кивнул и внимательно долго выслушивал побледневшую от волнения Богдану. Он заглядывал ей в глаза, заставлял высовывать язык…

— Ничего опасного, мадам, — сказал он Наталье Александровне. — Ваша воспитанница вполне здорова. Недуг ее весьма распространен среди чувствительных девиц и, повторяю, совершенно неопасный. Самое лучшее от него лекарство — это скорейшее воссоединение ее с женихом, — улыбнулся врач, — но так как разлука их может быть продолжительной, то я дам мадемуазель симпатические успокоительные капли. Принимать их надо по 10 капель перед сном.

Но симпатические капли не успокоили Богдану. Когда она оставалась в комнате одна, то подолгу разглядывала свою ладную гибкую фигуру, тесемкой измеряла талию. Хотя пока никаких признаков ее утолщения не обнаружила, но молодая женщина не доверяла собственным глазам. Ей все казалось, что незаметные пока еще изменения все же появились.

Крупным и нервным почерком она каждый день писала в Петербург на Миллионную улицу в дом Скаржинского.

— «Кондратушка, мой дорогой и завсегда любезный мне. Приезжай сюда немедленно. Приезжай, не то я либо с ума сойду, не то, томясь по тебе, — помру. Ох, как все мне постыло без тебя, милый мой».

Такие послания Богдана ежедневно отправляла в Петербург. Они с очередной почтой доставлялись Виктору Петровичу. Он читал, но не отдавал их Кондрату. Не показывал никому, а когда их скапливалось много — сжигал в камине кабинета. Делал это Виктор Петрович, испытывая самые добрые чувства к Кондрату и Богдане. «Ну зачем расстраивать молодого казака? — Так про себя Скаржинский именовал Кондрата. — Пусть этот козаче в покое будет. Так его обучение лучше пойдет. А пройдет срок, повезу его к невесте и сыграем свадьбу». Решил про себя хозяин Трикрат, и посчитал он так не потому, что был глух и черств к мольбам, звучавшим в письмах влюбленной страдающей девушки. Они доходили до сердца Виктора Петровича. Он сочувствовал ей, но ему казалось, если он уступит ее просьбам и оторвет преждевременно Кондрата от практических учебных занятий, то это не пойдет на пользу ни ему, ни самой просительнице.

Поэтому Скаржинский и уничтожал письма Богданы, а о ней, тронутый до слез ее мольбами, писал в Трикраты супруге.

«Милая Натали, успокой крайне возбужденное воображение невесты нашего юного казака. Следи за ней. Держи ее в ласке и холе, чтобы она не тосковала так. Богдана крайне чувствительная особа».

Виктор Петрович думал, что поступает гуманно, и считал, что делает только добро в интересах обоих молодых людей.

Эпистолярные советы супруга усилили рвение Натальи Александровны. Она всю свою доброжелательность сосредоточила на подверженной тоске и меланхолии Богдане. Она читала ей самые нравоучительные места из известных сочинений как отечественных, так и иностранных авторов. Для Богданы приглашались в усадьбу музыканты, устраивались песнопения и танцы. Из всех книг, с которыми ее познакомила хозяйка, Богдане больше всего пришлась по сердцу повесть Николая Михайловича Карамзина «Бедная Лиза». Богдана с интересом прочла это сентиментальное повествование о соблазненной невинной девушке, с горя утопившейся в водах озера. Хотя соблазнитель ее, Эраст, совсем не был похож на ее возлюбленного, но история трагически закончившейся любви чем-то напоминала то, что у них произошло с Кондратом. Богдана несколько раз прочитала повесть. Наталья Александровна, убедившись, какое сильное впечатление произвела эта книга на ее воспитанницу, подарила ей книгу.

Теперь между двумя женщинами, такими разными по возрасту, социальному положению и образованию, возникла еще большая близость, превратившаяся в настоящую дружбу. Наталья Александровна на прогулки отправлялась в обществе Богданы.

— Ну как я, Богдана, буду жить без тебя, когда ты выйдешь замуж? Ведь я так привыкла и очень люблю тебя.

— Да я от вас никуда не уйду! Всегда буду рядом. Каждый день видеться будем! — вскрикнула весело Богдана. Но тут она вспомнила о своей тайне, и глаза ее печально потемнели. «Ведь я обманываю и себя и мою благодетельницу».

Внезапная перемена ее настроения не ускользнула от Скаржинской.

— Ну что ты вдруг запечалилась? Что с тобой? — обняла ее хозяйка.

— Да так… Не такая я уж важная, чтобы вы обо мне беспокоились.

— Я вижу, что ты меня любишь. Сознайся, тебе стало грустно при мысли, что нас может развести жизнь? — Не поняла причины ее истинной грусти хозяйка.

— Да, грустно, — согласилась Богдана и покраснела. «Какая же я все же нехорошая, что вру мой благодетельнице. Да простит меня Бог за кривду». И она, как только Наталья Александровна отвернулась, незаметно перекрестилась.

Бедная Лиза

Наталья Александровна не знала, как спасти от меланхолии свою воспитанницу. Да и сама Богдана не знала, как избавиться от тоски. На все письма ее Кондратка не отвечал. Она не ведала, что все ее послания из самых добрых побуждений задерживал хозяин. А время шло, и Богдана, очередной раз измеряя свою талию, вдруг обнаружила, что тесемка после измерения как будто стала длиннее. Талия пополнела. Да и платье стало теснее обтягивать ее стан.

Это открытие совпало с получением очередного письма от Виктора Петровича к жене. На последней странице его были приписаны рукой Кондрата строки, адресованные невесте. Кондрат просил ее не беспокоиться и обещал к весне обязательно вернуться из Петербурга. Эта сухая приписка из двух строк больно ранила Богдану. Ее гордость была уязвлена. Вот, наконец-то, на поток ее слезных писем он удосужился написать только две строки. Значит, Кондрат совершенно глух к ее просьбам. Значит, он равнодушен к ее беде и даже не спешит спасти ее от позора. Неужели он так очерствел? У нее зародилось сомнение: может быть, ее послания до него не дошли? Чтобы проверить это, Богданка тут же спросила Наталью Александровну, все ли ее письма получает ее супруг. И та ответила, что почта работает аккуратно и не было случая, чтобы затерялось хотя бы одно письмо.

Ответ хозяйки лишь усилил ее огорчения. Так, значит, Кондрату и впрямь глубоко безразличны ее тревоги и мучения. И, наверно, глубоко безразлична и она сама, и нависший над ней позор. И вправду говорят, что хлопцу все, как с гуся вода. Но как это непохоже на того человека, которого она полюбила. Которому она всегда и во всем верила. Нет, что-то все же здесь не так…

Сомнения, горькие как полынь, обожгли все ее существо. Что может быть горестнее, когда теряешь человека, которого любишь? Все же ей думалось, что Кондрат, прочитав ее письма, не мог не прийти ей на помощь. Ведь она хорошо его знает. Видимо, по какой-то причине ему все еще не ведомо, какая страшная беда грозит ей. Иначе бы он пешком добрался из Петербурга сюда и вызволил ее из беды. Надо, чтобы он непременно узнал теперь обо всем. И Богданка в тот же день решительно поговорила с Натальей Александровной. Куда девалась ее былая робость! В речах молодой женщины вдруг зазвучала почтительная, но волевая настойчивость.

— Я очень прошу вас, очень прошу, вложить в пакет вашего письма вот этот конвертик. И обязательно написать Виктору Петровичу, что бы он его, не вскрывая, без промедления передал Кондрату.

— Так ты, милая, уже не доверяешь нашей почте? — насмешливо прищурилась хозяйка.

На ее слова Богдана не реагировала. Она была слишком озабочена.

— Я верю только моему Кондрату. Только ему! — отрезала она.

Наталья Александровна почувствовала себя несколько шокированной таким ответом. Ей ничего не оставалось, как только придать дерзкой фразе шутливую окраску.

— Браво, браво! Ты, милая, делаешь успехи. Из робкой поселяночки становишься современной эмансипированной девицей.

— Да я просто не могу себе представить, чтобы Кондрат так равнодушно отнесся к моим просьбам поскорее вернуться сюда. Ведь я просила его приехать не позже чем до Рождества… А вот он пишет, что сможет вернуться не раньше, как к весне.

— Ты тут неправа, милочка. Нельзя требовать от мужчин того, чего они не могут… У твоего возлюбленного и моего Виктора Петровича — важнейшие дела в Питере. Они очень заняты. Например, моему мужу необходимо проконсультироваться в столице у известных врачей и так, чтобы поправить его расшатанное здоровье, а на такие процедуры уходит уйма времени. А твоему любезному жениху надо хорошо закончить практикум по механике в мастерской. Ты, надеюсь, понимаешь, что такое практикум?

Объяснения хозяйки для Богданы были мало убедительными. «Весной, когда вернется Кондрат, мне самая пора рожать», — сверлила ее одна и та же мысль.

Но теперь в ее положении после лаконичных строк Кондрата уже многое стало ясно. Она поняла, что должна надеяться лишь на одну себя. Что бы там ни было, а Кондрат просто не сумеет прийти ей на помощь. Она уже рассчитала, что даже если он узнает о ее положении, то не ранее как недели через три. Это при самых благоприятных обстоятельствах, если Наталья Александровна пришлет в своем почтовом пакете к мужу ее письмо. А тот не забудет тут же вручить его Кондрату. Из Питера сюда, в Трикраты, можно добраться месяца через два, и тогда будет уже поздно. К этому сроку ее тайну уже не скроешь. Надо ей уходить от этого срама, что, как черная туча, навис над ней и Кондратом. Ей придется самой незаметно покинуть эту гостеприимную усадьбу, ее добрую хозяйку, уйти от всех — всех, кто живет здесь в поселке. Она должна исчезнуть так, чтобы никто и следов ее не нашел.

Богдана взяла со стола подаренную ей Натальей Александровной повесть «Бедная Лиза». Эта тоненькая книжечка полюбилась ей больше всех иных толстых томов, что читала ей хозяйка. Полюбилась своей правдой и человечностью. Героиня этого сочинения — Лиза, соблазненная и опозоренная любимым, в отчаянии кончает жизнь самоубийством. Она, Богдана, поступит иначе. Ее никогда не найдут, как бедную Лизу. Никто не вытащит из воды ее тело. Она уйдет так, что ее тайна для всех останется неведомой. Отсюда недалеко море. Только огромное море, где так легко потеряться в волнах. Она уедет отсюда к нему. На его берег, в Одессу.

От принятого решения Богдане вдруг стало легко, будто что-то тяжелое, все время давившее ее, сразу было сброшено с плеч. Она нашла выход, теперь ей уже ничего не было страшно.

Теперь она может прямо смотреть в глаза всем. Никто не будет, если по справедливости судить, называть ее или Кондрата скверными словами. Никто и никогда. Она простилась с любимым в письме, вложенном в маленький конверт на его имя. В письме, которое просила хозяйку отослать в Питер.

Она помнит все строчки этого послания.

— «Кондратка, милый мой! С той поры, как ты уехал, я каждый день тебе писала, чтобы ты немедля вернулся, потому что так надобно было. Но письма мои до тебя не дошли. А теперь уже поздно… Когда ты вернешься в Трикраты, меня уже, наверное, там не будет. И меня не ищи, милый. Все равно ты меня не найдешь. Богдана».

В ее комнате на столе лежала книга Н. М. Карамзина «Бедная Лиза». Богдана с чувством какого-то благоговения еще раз перечитала ее старые пожелтевшие страницы.

Секрет Глеба

Однажды, в день получки, молчуна Глеба Крылова снова «прорвало». Как всегда, усталые, еле волоча ноги, брели они с работы домой. Вдруг Глеб бесцеремонно дернул Кондрата за рукав и потянул в сторону.

— Айда за мной!

— Куда ты меня тянешь? — спросил Кондрат.

— Сейчас увидишь. И не пожалеешь, — загадочно ухмыльнулся Крылов.

Они прошли несколько десятков шагов, свернули в узкую калитку и очутились в длинном дворике, как бы зажатом между двумя большими домами. В конце дворика находился флигелек, к которому Глеб подвел Кондрата. У дверей флигелька стояла будка, откуда выскочила, свирепо рявкнув, гремя цепью, лохматая черная собака, но, узнав Глеба, смолкла, завиляла хвостом.

Крылов несколько раз дернул проволоку звонка.

— Это я, Зинок, — откликнулся он.

Дверь тотчас открыла невысокая женщина и молча пропустила их в переднюю.

— Вытирай хорошенько ноги, — по-хозяйски сказал Глеб, пропуская Кондрата вперед.

Они вошли в освещенную лампой, уютную, скромно обставленную комнату. В лицо им ударила жара от двух огромных утюгов, которые раскаленно пламенели. На огромной гладильной доске лежало какое-то суконное изделие. Лицо невысокой женщины, которую Глеб назвал Зинок, тоже пылало, как раскаленный утюг.

В комнате стояло огромное, во всю стену трюмо, а вокруг на вешалках и деревянных манекенах висели женские пальто, шубки и другая верхняя одежда. Рядом, на столах, лежали куски раскроенного сукна. Две девицы мастерили что-то на манекенах. Они оторвались от своей работы, как по команде, выпрямились, сказали дружно «здравствуйте» и снова склонились над своей работой.

— Это моя благодетельница Зинаида Петровна.

С пылающими щеками женщина приветливо улыбнулась, подала горячую, сильную руку Кондрату и вывела гостей в смежную комнату. Здесь было не так жарко. Она усадила посетителей вокруг круглого стола на кресла в белых полотняных чехлах.

— Отдыхайте, а я сейчас, — сказала Зинок, но Глеб задержал ее.

— Постой! — Он полез в карман пальто, извлек три серебряных рубля, положил их на стол. — Это чтобы нам чего-нибудь для ужина. Бери на все…

— Хватит на всех, — улыбнулась Зинок и выскочила из комнаты.

— Я добавлю, верни ее, — сказал Кондрат и тоже полез в карман, но Глеб остановил. — Сегодня гуляю я. — На его лице появилась суровая важность.

— Ты что, такой богатый?

— Неужели я не могу раз в жизни гульнуть? За один вечер заработок трех дней потратить. Считай: каждый рубль — это моя работа от зари до зари.

— Правильно, Глеб, можешь… Но ты лучше скажи: кто эта Зинок?

— Зинаида Петровна — благодетельница моя. Можно сказать, заботу обо мне, как о родном, проявляет. Понял?

— Ничего не понял. Все же, кто она тебе? Жена, родственница или полюбовница?

— Цыц! Чур! Не смей про нее такое слово молвить! Не смей! — грозно насупился Глеб, а руки его угрожающе сложились в кулаки.

— Но все же, кто она?

— Она мне более чем жена и сестра и всякая там родня. И ты не смей более ее полюбовницей называть.

— Ну хватит тебе грозиться! — улыбнулся Кондрат. Его позабавил гнев Глеба. — Будет пугать-то! Не хочу более пытать тебя, кто она тебе. Коли самая хорошая, так хай так и будет. Давай лучше правду друг другу говорить и не таиться. А то ты все мне про свое одиночество толковал, а выходит, ты совсем не такой одинокий.

— Хорошо, не будем таиться… Ты мне уж прости. Видишь, никак нельзя мне сейчас иначе. А почему? Секрет это мой…

Но тут вошла Зинок с корзинкой, в которой были бутылки и пакеты со всякой снедью. Она накрыла стол белоснежной скатертью, расставила тарелки с принесенной закуской, открыла бутылки с вином.

— Ну, кончайте разговоры разговаривать — на голодное брюхо это не дело. Надо выпить и закусить, чем бог послал, — сказала хозяйка и стала разливать по чаркам вино.

…После ужина. Глеб пошел провожать Кондрата и рассказал ему суть своего секрета.

— Ты пойми меня, друг, я грамотный, а стараюсь представиться неграмотным. Я на пароходах механиком плавал, а здесь выдаю себя за слесаря. А почему? На заметке я у полиции… Спасибо, люди добрые выручили. Вот и у Фогеля работаю, дурачком прикидываюсь. А почему? Ведь у нас грамотному рабочему быть нельзя. Ох, грамотных у нас начальство не любит… Рабочему человеку и приходится дурачком прикидываться. Вот из Англии пироскаф[3] придет, меня на него обещали устроить… Трудно на английских судах служить. Я плавал, знаю. Платят они лучше, чем на наших. И харчи у них получше, но чуть в чем провинился — бьют… Боксом, как они говорят. И начальство у них дерется, и матросы, и механики между собой. Такой у них обычай. Но я у них этому подучился и сам могу, как его… боксом. Но зато, как я сказал, платят там побольше нашего, и я уже решил, как придет английский пироскаф, так я на него и уйду, пропади они пропадом, мастерские наши, с Фоком вместе. Там, за границей, дышать-то повольнее, чем в нашей Рассеюшке…

— Так ты из-за этого в плаванье уйти хочешь?

— И не только из-за этого. Тикать мне с родной земли надобно. Дело-то на меня в полиции заведено. Лучше уж отъеду из любезного отечества от греха подальше.

— Какое же это дело? — попытался разузнать Кондрат.

— Какое да какое, — с раздражением воскликнул Глеб. — А тебе-то не все ли равно? Сразу все допытаться хочешь. Это секрет мой, понял? Секрет. Тайна… И не тебе ее знать.

— Разве я тебя просил про твой секрет рассказывать? Я тебя за язык не тянул. Сам ты стал про свою тайну говорить. Начал — так заканчивай, а не хочешь — так и не надо, — оборвал его Кондрат.

Он круто повернулся и пошел домой. Но Глеб догнал его.

— Ты, казак, не обижайся. Пойми, трудно мне мою тайну в душе носить. Поговорить с человеком умным и честным позарез охота. Говорят, что я молчун, а знали бы, как трудно молчуном жить. Вот и сказал.

— Ну, коли начал, до конца говори.

— Ладно. — Глеб вдруг остановился в нерешительности… — Ладно. Придет время, все тебе выскажу, а сейчас мне, честно говоря, страшновато.

— Раз страшновато — то помалкивай.

— Придет время, все расскажу.

— Дело твое. А мне, честно скажу, и слушать тебя уже не в охотку. Они пожали друг другу руки. Глеб, по-пьяному, крепко обнял его, и Кондрату стало даже жалко парня. Он понял, что этот здоровый, крепкий человек истосковался по настоящей дружбе. Но через несколько дней Глеб, наконец, решился ему доверить свой секрет.

— В лондонском порту, когда мой пироскаф грузился, меня вызвал через вахтенного матроса человек, вроде ничем не примечательный, с саквояжем в руке. Я вышел к трапу, а этот незнакомец говорит мне: «Здравствуйте». Я ему в ответ: «Вы, мол, ошиблись, мистер». Тогда он обратился ко мне на чисто русском языке, да еще с нижегородским оканьем: «Как русский русского прошу и умоляю». Я сразу его обрезал: «Денег у меня, мистер хороший, нет и ни для русских, и ни для прочих». А он вдруг как расхохочется: «Я у вас не денег прошу, — а сам от смеха давится. — Я прощу кое-что поважнее». Я посмотрел на его лицо — доброе, вроде бы даже болезненное. И вижу, вроде он хороший парень. «Поважнее, — отвечаю, — значит, золото? А его-то у меня и нет». А он в ответ опять рассмеялся. Вот он своим смехом мне доверие к себе и открыл. Тут я ему и говорю, вроде как бы сердито, конечно, для вида:

— Что надо, не мямли, выкладывай. А то мне перед тем как на вахту встать, еще отдохнуть надо.

Тогда он оглянулся на дежурного матроса, что у трапа стоял. Я ему объяснил, что он может говорить при нем, что, мол, этот Джим все равно по-нашему ни бельмеса не понимает. Тогда он мне в руки немедленно свой саквояж сунул.

— В Петербург, как на пироскафе доберетесь, так к вам человек на сие судно зайдет. Назовется Иваном Ивановичем. Вы ему этот саквояж, пожалуйста, отдайте. Только и всех делов. Запомните только: человек назовется Иваном Ивановичем. Он вам за услугу эту еще и денег даст.

— А что в саквояже этом? Ворованное что или контрабанда какая? — спрашиваю.

— Да что вы? Я человек честный. Впрочем, сами можете открыть и посмотреть. В саквояже только книги да журналы. Это для чтения, и сами вы можете почитать, если грамотный и охоту к чтению имеете.

— Я грамотный, говорю. А на счет того, чтобы почитать? Почему не почитать? С удовольствием.

— Ну вот и на здоровье.

Он открывает саквояж и показывает книги, которые там лежали. Из них вынимает одну, небольшую, тоненькую, — журнал под названием «Колокол», с которым я тоже познакомился. Я пообещал отдать этот саквояж с книгами человеку, который за ним придет. Так и сделал…

С той поры, как наш пироскаф приходил в Лондон, ко мне стал наведываться с подобными просьбами этот хохотун. Я ему не отказывал, хорошего человека всегда приятно уважить, да и самому приятно было. Многие книги, которые возил в Петербург, я по дороге читаю. Запомнился «Колокол», где пишут, как надо народ вызволять из крепостного рабства. Но вот однажды в Питере, когда я из отлучки в город возвращался на свой пироскаф, меня в порту встретил старший механик и сказал:

— Не надо тебе, Глеб, идти на судно. Там тебя полиция дожидается, чтобы арестовать. Уже всю команду на счет тебя допросили. Все спрашивали, что ты возил из Англии. Давал ли ты запрещенные книги кому читать? А теперь, как ты придешь на судно, тебя арестуют и в тюрьму прямо отвезут, потому что уже тюремная карета для тебя возле трапа стоит. — Дал он мне тогда немного денег и пожал руку… Вот я с той поры уже два года слоняюсь. У вас в мастерской работаю. На конспирации нахожусь. Понял теперь что к чему? Вот тебе теперь первый раз свой секрет открыл. Смотри не продай.

— Ну, это ты напрасно, — обиделся Кондрат.

— А вот сейчас о деле. На днях опять мой пироскаф «Принцесса Элизабет» приходит, и мне пообещали взять снова на борт. Уже два года прошло, а приду в Лондон, на другой пироскаф поступлю, что в Египет и Турцию ходит. Подальше от ратей русской полиции. Тогда-то я и вздохну свободно.

Кондрат молча простился с Глебом и пожелал доброго пути.

Кобзарь

Рассказ Крылова, как бы подтолкнул Кондрата к размышлениям, которым он не хотел уделять внимания, хотя эти размышления настойчиво и упрямо возникали у него давно. Это были мысли о том, что у каждого человека есть свои тайны, и такие, о которых лучше всего даже и не намекать окружающим. Самое трудное в этом было то, что уж очень хотелось поделиться с людьми такой тайной, особенно с теми, кого любишь и уважаешь…

Наверное, у Богданы тоже было что-то сокровенное, о чем она немогла ни с кем поделиться. Даже с ним. Это сознавать было горько, но это была правда. Она ушла, так и не поделившись с ним. Ушла и все. А он поступил разве лучше? Разве он с ней, самой любимой, был до конца откровенен? Он и с матерью родной, и с кузнецом Варавием, и даже с самим Виктором Петровичем всегда был сдержан, корректен, но не доверял им своих тайн.

Неужели он, Кондрат, более скрытен, чем Крылов. Более, чем Глеб, подвержен этой самой, как он сказал, по-иноземному — конспирации. И отчего так люди боятся довериться друг другу? Даже самым близким. Недаром мать ему в детстве твердила постоянно: «Держи язык за зубами». Он не трус, но ему совсем не хочется угодить туда, «где Макар телят не пас», — в Сибирь.

Все говорят, что он здорово похож на своего деда — казака Кондрата Хурделицу. Нет, видимо, только внешне схож. Что касается характера — то не очень. Его дед отчаянным был человеком. Ничего не таил в душе, никого не боялся, говорил, что думал, высказывал в упор свое недовольство самому начальству, за что имел большие неприятности. И тюрьму, и побег из нее, чтобы не угодить на каторгу…

Даже скрываться деду пришлось и фамилию менять… Он, Кондрат младший, тоже не трус, но не такой откровенный и отчаянный. Вот, например, Глеб ему сейчас доверился, рассказал о своей тайне, а он ему своих секретов так и не рассказал, и даже не намекнул на них. А многое мог бы рассказать! Но удержался. Скрытный он поболее, чем Глеб со своей конспирацией. Может, потому, что видел на примере родителей, к чему приводит защита справедливости и разговоры о ней. Всю жизнь потом скрывался его дед от правительственных ищеек, лишенный за вольнодумие офицерского звания и доброго имени, да и отец скитался, сражаясь за правое дело на чужбине, в Греции… Спасибо доброму, душевному человеку Виктору Петровичу, давшему его матери и ему самому — сыну погибшего в боях его однополчанина — приют и кусок хлеба.

Да кто, даже из близких ему, поймет, какие бури и штормы с самого детства волнуют его душу. Когда он занимался в Одесском училище, постигая механику и ремесла, кто-то вложил ему в тетрадь маленькую книжечку, где на титульном листе читалось милое слово для каждого жителя Украины — «Кобзарь».

В книжечку была вложена записка: «Не давайте плохим людям сию книжку читать. Могут быть большие неприятности. И никакому начальству не давать!» Вложенная записка была написана бисерным почерком на русском языке. Почерк походил на руку учителя математики — Калистрата Калистратовича.

Любопытство Кондрата было возбуждено. Он начал читать книжечку в одиночестве, без свидетелей. Хотя Кондрат учился русской грамоте и знал греческую, а говорил по-русски и по-гречески, а «Кобзарь» был написан на украинском языке, для него все тут было предельно ясным и родным. Каждая строчка дышала правдой, говорила о самом заветном, знакомом ему с колыбели…

Все, о чем писал автор, Кондрат слышал в рассказах и песнях окружающих его людей, то, что было написано в поэмах «Иван Подкова», «Тарасова ночь», «Гайдамаки». Для него вырисовывались образы очень схожих между собой, бесстрашных героев, похожих друг на друга, словно родные братья, лыцари казачьей вольности запорожской. Они были очень схожи и обликом, и поступками, благородными порывами с его легендарным дедом Кондратом Хурделицей, что когда-то провел солдат и казаков-черноморцев к небольшой крепости Хаджибей. По легенде, Кондрат Хурделица лично взял в плен коменданта этого замка — пашу Ахмета, что и привело к капитуляции Хаджибея, на месте которого и был по проекту инженера-архитектора Франца де Волана построен порт и город Одесса.

До самого сердца пробрали Кондрата строки из поэмы «Иван Подкова»:

Було колись — в Україні

Ревіли гармати;

Було колись — запорожці

Вміли воювати.

Панували, добували

І славу, і волю;

Минулося — осталися

Могили на полі[4].

Он хорошо знал эти курганы степного юга и под Трикратами и под Одессой, ходил туда, словно на свидание со своим дедом, опоясанным саблей-Хурделицей. Но в стихах и поэмах Шевченко его не только привлекал героизм прошлого, но и волновала удивительная правда и человечность. Кондрат чувствовал, что когда Шевченко проклинает тех, кто приносит горе и страдания людям, клеймит злодеев и катов, он — выстрадал право на такое суровое осуждение.

Катерина стала одной из любимых его героинь. Когда Богдана сообщила в одном из писем, какое большое впечатление она получила от повести Карамзина «Бедная Лиза», он сурово упрекнул себя, что не познакомил раньше Богдану с поэмой Шевченко «Катерина». Тут припомнилась Кондрату его стычка с офицером, у которого он сгоряча чуть не оторвал воротник мундира только за то, что тот вздумал бесцеремонно поухаживать за Богданой. Не вдохновила ли его тогда на такой дерзкий поступок эта поэма? Он встал горой за честь девушки.

И он наизусть читал запавшие в память строки поэмы:

Отаке-то лихо, бачите, дівчата.

Жартуючи кинув Катрусю москаль.

Недоля не бачить, з ким їй жартувати,

А люди хоч бачать, та людям не жаль:

«Нехай, — кажуть, — гине ледача дитина,

Коли не зуміла себе шанувать».

Шануйтеся ж, любі. В недобру годину,

Щоб не довелося москаля шукать.[5]

Какое глубокое проникновение в девичью трагическую судьбу!

Именно с этой стороны Кондрату более всего и полюбился «Кобзарь».

И в минуты гнева, видя, как попирают и унижают человека власть имущие, ему на ум приходили строфы из великого «Заповіта»:

…вставайте.

Кайдани порвіте

І вражою злою кров’ю

Волю окропіте.

Маленькая, зачитанная книга стихов оказала на Кондрата огромное влияние. Он вскоре понял, что не сможет стать послушным слугой своего покровителя Виктора Петровича Скаржинского, которого он уважал и любил, как отца родного. Всего этого оказалось недостаточно для той роли, на которую он его готовил. Кондрат чувствовал, что приходит новое время, надвигаются какие-то новые, непонятные события, что былой тихой жизни в Трикратах, ее патриархальному строю приходит конец. Поговаривали, что скоро грянет большая война. Кондрат про себя твердо решил, что женится ли он на Богдане или нет, он все же пойдет, как казак, как его дед и отец, защищать родную землю.

Грянул гром

В Петербурге у Виктора Петровича, как и у его супруги, Натальи Александровны в Трикратах, в эту осень жизнь катилась по обычной колее. На огромном пространстве, от берегов Невы до Черного моря, хотя жители готовились к зимним холодам, стояла удивительно теплая, сухая осень. Бабье лето. Дождей не было. Хлеборобы проклинали осеннюю засуху — зачерствелый грунт полей, никак нельзя было посеять озимь. Воздух затянуло дымными белыми туманами. И хотя самая пора выпасть первым снегам и открыть санный путь, но даже по ночам не было заморозков.

Неужели зима будет слякотной и возвращаться домой в Украину придется в распутицу. Впрочем, Скаржинский уже принял решение возвращаться домой весной, когда апрельское солнышко подсушит дороги. Его уже в Петербурге мало стали занимать сельские дела, зато городские — складывалась удачно. Из Швеции пришли все механизмы и запчасти для маслозаводов. Консилиум самых опытных врачей решил, что опухоль внизу живота не представляет никакой опасности для его жизни. Кондрат несколько раз настойчиво просился домой в Трикраты, но потом утихомирился. Скаржинскому удалось его уговорить продлить практикум в мастерских. «Он внял моему голосу. Сейчас казак стал разумным, как его дед, и, видимо, будет хорошим механиком. Мне не жалко потраченных на его образование денег» — писал Виктор Петрович своей жене.

Ответное послание от Натальи Александровны содержало в большом пакете не только несколько писем от соседей помещиков с обычными просьбами приобрести для них некоторые предметы, но и маленький конверт на имя Кондрата. Жена просила без промедления вручить его воспитаннику этот конверт. Виктор Петрович нахмурился, но так как привык выполнять все просьбы супруги, то в тот же вечер вручил его вернувшемуся из мастерских Кондрату. И тут неожиданно грянул гром! Гром прозвучал в голосе Кондрата. Виктор Петрович никогда еще не видел его таким. Смуглое лицо воспитанника стало бледным, в его огромных глазах вспыхнул огонь.

— Где письма Богданы?! Зачем вы их прятали от меня?! — закричал юноша, и в его голосе послышался глухой рокот разъяренного морского прибоя.

Виктор Петрович сбивчиво признался, что он, щадя его спокойствие, чтобы он мог без волнений отдать всего себя практике, задерживал письма Богданы.

— Где же письма? — не унимался Кондрат. Скаржинскому пришлось сказать, что, так как Богдана звала Кондрата домой, он из самых добрых и благородных побуждений уничтожил эти письма.

— Уничтожили? Но зачем? — еще громче закричал Кондрат, зарыдал и вдруг грохнулся на пол.

Был ли это нервный припадок, или обморок, трудно было понять. Падая, Кондрат вдребезги разбил стоящий рядом золоченый изящный столик. Перепуганный Виктор Петрович и подоспевшие лакеи не могли удержать его. Скаржинский послал лакея за доктором. Кондрат уже поднялся и молча сидел в кресле, обхватив голову своими огромными руками в кровоточащих ссадинах. Скаржинскому показалось, что его казак стыдится своего припадка.

Когда врач, оказав ему медицинскую помощь, ушел и Скаржинский остался со своим воспитанником наедине, юноша молча вынул из кармана письмо от Богданы.

— Она пишет, что ежели я теперь вернусь, то уже не застану ее в Трикратах. Я знаю хорошо Богданку. Она никогда ничего напрасно не скажет, потому я сейчас направлюсь к ней, чтобы ее застать, вернее, может быть, еще застать. Вот читайте. — Он подал письмо Скаржинскому. Тот надел очки и внимательно его прочел.

— Выходит, дело принимает серьезный оборот, — бледное лицо Виктора Петровича порозовело. — Извините, что я так поступил, но, честное слово, мне хотелось, чтобы было как лучше. Поверьте, Кондрат…

— Бог вас простит. И меня вы простите. Я не хотел, чтобы так случилось со мной. Ей-богу, не хотел, — сказал Кондрат. Он показал на разбитый столик. — Извините меня. А я поеду, — он поднялся с кресла.

— Куда ты поедешь?

— Куда? Домой. Прямо в Трикраты.

— Ты что, и вправду с ума сошел?! Сейчас уже ночь, а до Трикрат наших полторы тысячи верст.

Виктор Петрович заступил ему дорогу, стал в дверях.

— Не пущу никуда тебя, дурака эдакого. Надо же, на ночь глядя. Такое придумать, а?..

— Но я как-то доберусь, — упрямо мотнул головой Кондрат.

— Доберешься… Потому что в деда ты удался. Мы с дедом твоим не такое делали. Самого Наполеона под Березиной лупили и чуть было не поймали. Еле он от нас ноги унес. Люблю я таких, как ты, дурней упрямых, — вдруг рассмеялся Скаржинский и обнял Кондрата. — А пока иди-ка ты спать. А утром завтра запряжем тройку и помчимся в Трикраты. И я тоже с тобой помчусь, казак лихой…

— Спасибо, барин… Успеть бы… — пробасил Кондрат. Голос его дрожал от радости.

Быстрая езда

На всех трех этажах в доме Скаржинского на другой день начались сборы в дорогу. Начались они еще в рассветной мгле, при свечах. Собирались быстро под руководством Виктора Петровича, который в таких делах имел хороший опыт и выучку, приобретенные еще в молодости, во время военных походов. Единственно, что он изменил в своем обещании, — это вместо тройки лошадей он приказал запрячь цугом шестерку здоровенных рысаков в просторную карету на окованных железом колесах.

— Так понадежнее в дороге будет, а потому и поскорее, — сказал хозяин, по-свойски подмигнув Кондрату.

Хотя тот хорошо знал, что у Виктора Петровича никогда слова не расходятся с делом, но не мог не подивиться такому быстрому исполнению своего обещания. Он невольно проникся еще большим уважением к Скаржинскому.

На облучок кареты Виктор Петрович распорядился посадить нового ездового, только что нанятого прибалтийца Литвина Анелюса.

— Я его на место Яшки-кучера привезу в Трикраты, — шепнул доверительно Кондрату хозяин.

— А Яшку куда?

— Выгоню мерзавца. Не хочу больше, чтобы в нашем поселке такая мразь жила.

Кондрат понял, что он принял решение, от которого не отступит. Ему показалось, что хозяин чувствует себя виноватым перед ним и старается изо всех сил как бы загладить свою вину. Ему вспомнилось, как мать передавала ему не то слова отца, не то деда, что Скаржинский очень упертый человек, может быть даже суровым, но в то же время справедливый и совестливый. Взглянув на бледное лицо хозяина, отливающее желтизной от бессонницы, он понял, что внезапное возвращение домой и другие связанные с этим решения, в корне изменившие его прежние планы, достались Виктору Петровичу ценой очень нелегких ночных раздумий. И ему стало жалко этого хорошего, старого человека, старающегося всегда быть справедливым и честным.

Не было и восьми часов утра, когда они уже миновали заставу и помчались на юг по широкому тракту. Рысаки несли вперед их гремящую окованными массивными колесами колымагу. Но Кондрату почему-то казалось, что новый дюжий ездовой Анелюс едет недостаточно быстро.

— Наш новый ездовой недостаточно хорошо знает лошадей. А главное, не охоч он до быстрой езды.

— Я, прежде чем нанять Анелюса, познакомился с его рекомендацией. Он один из самых лучших кучеров столицы. Три года служил князю Щербатову. Этот князь дал о нем хороший отзыв. И не выдумывай, — возразил Виктор Петрович.

— Совсем не выдумываю. Лучшие в мире лошадники, Виктор Петрович, это татары, чеченцы да мы — казаки. У нас знание лошади, их понимание — природное, как говорится, — в крови. Вот он гонит лошадей кнутом, а они у него бегут неохотно. А лошади охотно, быстро пойдут, если почувствуют, что им дали волю. Если они знают, что их не загонят.

— Ну а как же кучеру поступать?

— Если лошади дать волю, то она и без кучера сама знает, как бежать. Если устанет, то пойдет потише. Разрешите мне взять вожжи у вашего Анелюса, я ему покажу сейчас, как лихо и быстро ездить. И не бойтесь — не загоню коней.

— Не загонишь? — недоверчиво усмехнулся в усы Скаржинский.

— Честное слово казака, могу перекреститься.

— Не надо креститься. Возьми вожжи и попробуй.

Кондрат сел на облучок. Анелюс показался совсем не таким дюжим рядом с молодым богатырем. А тот, взяв вожжи, молча отобрал у него и кнут, спрятав под сиденье. Он крепко натянул, а потом ослабил вожжи. Так Кондрат проделал несколько раз, как бы давая понять лошадям, что разрешает им по своей воле двигаться. А затем зычно, но в то же время ласково крикнул:

— И! И, милые, милые вы мои!

И странное дело, рысаки как бы почувствовали руку настоящего конюха. Они вдруг пошли намного резвее, как говорится, «понесли».

Виктор Петрович и Анелюс даже испугалась, но Кондрат повернулся к ним и рассмеялся.

— Не бойтесь! Они так от радости скачут, что им, наконец, волю дали. С версту так повеселятся, а потом приустанут и опять пойдут ровно.

Рысаки скоро опять перешли на ровный быстрый бег.

Кондрат передал вожжи Анелюсу и сказал:

— Только ты кнутом не размахивай. Не порть рысаков. Цены им нет. Так-то без кнута мы быстрее доскачем…

Он оказался прав. Лошади удивительно резво тянули громадную карету-колымагу.

Мчались в Трикраты они самым наикратчайшим путем, чтобы не делать лишних объездов и не задерживаться, проносились мимо больших городов и все больше напрямик — проселочными дорогами. Скаржинский когда-то воевал в этих краях и отлично помнил местность: каждую деревню, местечко, речки, переправы, мосты и броды.

Они быстро пересекли Петроградскую губернию, унылую Белую Русь, истоки Днепра на Смоленщине. Ночевали чаще по небольшим селениям. А вокруг стояла теплая осень, поэтому иногда ночевали, если не было дождя, в карете, где было просторно, как в хате, и было вволю всего, что надо людям: простая, но сытная пища, а лошадям — мешки с овсом.

Кондрат, хотя они мчались и быстро, старался не показывать вида, что нервничает. Это все же заметил наблюдательный Скаржинский: и как у его воспитанника сдвигались над переносицей брови, как он закусывал нижнюю губу, видимо, подсчитывал преодоленные рысаками версты…

Наконец, они оказались в Украине. И сразу как-то повеселело на душе. Может быть, потому, что небо здесь голубее, не так беспросветно обложено серыми дождливыми тучами. Восходы и закаты тут радовали палево-алыми или ярко-пунцовыми, как вишневый сок, красками. В просветах разорванных облаков ночью пригоршнями сыпались с высоты звезды, а днем прозрачными лоскутами трепетала небесная синь. Деревни, селения, городки — стали чаще попадаться на дорогах. Белоснежные хаты-мазанки весело выглядывали из оранжевой осенней листвы садов. Из пышного ее убранства показывались не только домики, но как бы выбиралась наружу и строгая тишина украинской природы, уже приготовившейся встретить суровую зиму. И дождевые прозрачные капли на багряной листве казались порой слезами, которые пролило отцветшее лето.

С каждой новой верстой, которая приближала их к родным местам, езда для Кондрата начинала казаться невыносимо медленной. Он чаще стал садиться на облучок рядом с Анелюсом. Тот как бы признавал его безоговорочное первенство в управлении рысаками и охотно передавал ему вожжи. А лошади, почувствовав Кондратову руку, сразу переходили на рысь.

Наконец, пошли милые сердцу Скаржинского и Кондрата степные, покрытые желтой травой, опаленной немилосердным солнцем, солончаковые земли Юга Украины.

— Смотри, Кондрат, тут, где на конях скакали запорожцы и ордынцы, скоро лягут чугунные рельсы, по ним покатятся на колесах поезда. И неровен час, может быть, один из паровозов ты поведешь, — шутил Скаржинский.

Но Кондрат рассеянно внимал пророческим вещаниям Виктора Петровича. Он мысленно был уже с Богданой. О, скорее, скорее бы увидеть ее, обнять, успокоиться самому и ее успокоить. И убедиться, что ничего не стряслось с его любимой. Что она жива и здорова… Что он все же успеет к ней вовремя.

…Вечером в субботу они, наконец, на взмыленных рысаках лихо примчались к усадьбе Трикрат. Остановились разгоряченные кони, били копытами землю возле белокаменного барского дома, у самой ступенчатой веранды. Ее массивная, застекленная дверь дрогнула и рассыпала радужные кусочки зайчиков, отразила разноцветные лучи закатного неба.

На крыльцо выбежали почти все обитатели усадьбы: ее хозяйка, кутаясь в пуховый платок, и Микки, и все приживалки-старухи, лакеи, горничные.

Кондрат, вылезая из кареты вслед за Виктором Петровичем, обвел глазами стоящих на веранде, но Богданы в этой толпе не было. И он почувствовал, что его всего охватило какое-то бессилие.

Странным, как будто не своим голосом, ставшим вдруг как-то по-стариковски слабым, он вместо приветствия воскликнул:

— А где?! Где она?! Где Богданка!

По тому, как все, кто находился на веранде, посмотрели на него, Кондрат понял, что с Богданой приключилось какое-то несчастье. Его мгновенное предположение как бы подтвердило и опечаленно-тревожное лицо Натальи Александровны, поспешившей не к мужу своему, а к нему. Значит, и впрямь стряслась беда. Ему показалось, что кто-то невидимый положил ему лед на грудь, так стало холодно у сердца. Он заметался и, наверное, упал бы, не поддержи его Виктор Петрович.

— Где она? Что с ней? — хотел закричать он, но сил у него для этого не хватило, только хриплый шепот сорвался со сведенных судорогой губ. Горло совершенно пересохло от волнения.

— Успокойтесь, успокойтесь, ради бога. Успокойтесь. Мы ищем Богдану. Не знаем, где она. В сущности, ничего ужасного нет. Мы ее только ищем, — пролепетала испуганно Наталья Александровна.

— Когда? Когда она исчезла?

— Третьи сутки…

— Третьи сутки? — воскликнул Кондрат. И ярость охватила его.

Он разомкнул было губы, чтобы произнести самые горькие, самые обидные слова, но встретился с заплаканными страдальческими глазами Скаржинской, и гнев его, мгновенно вспыхнувший, так же молниеносно угас. Он почувствовал себя вдруг жалким, беспомощным перед свалившимся на него несчастьем. Опустился на каменную ступень веранды, наклонил голову, как клещами сжал ее ладонями. Ему хотелось по-нечеловечески, как волку, попавшему в капкан, завыть.

Обступившие его обитатели поселка с любопытством посматривали на него. Но ему сейчас все это было глубоко безразлично. Он не замечал своих односельчан, не отвечал на их вопросы. К нему подошли Скаржинские и стали приглашать в усадьбу, но на все их уговоры он только молча покачивал головой.

Потом к нему подошла его мать. Погладила его жесткие волосы, поцеловала, взяла за руку, и он, ведомый матерью, направился с ней домой покорно, как малый ребенок. Так закончилась многодневная быстрая езда из Петербурга в родные Трикраты.

Слово кузнеца

Материнская ласка подействовала как волшебное лекарство на сердечную боль Кондрата. До сих пор между ними не было особенно нежных отношений. Елена прошла в жизни слишком трудный путь, сделавший ее не только суровой, но и, казалось бы, черствой. Она когда-то умела командовать, даже водить в бой греческих партизан-клефтов. Смотрела на все, уже в мирной обстановке, через призму войны в Греции, в которой участвовала. Она всегда была готова к лишениям, непредвиденным неожиданностям и старалась с самого детства воспитать в сыне умение стойко переносить невзгоды. Поэтому никогда не баловала его лаской. Теперь, проявленная ею душевная отзывчивость к его беде, тронула его и произвела поистине исцеляющее действие.

Он почувствовал, что не одинок в своем горе, и это вселило в него какую-то надежду на более счастливые времена. С этим чувством он проснулся, и на другой день, открыв глаза, встретился с добрым внимательным и тревожным взглядом матери. Она сидела у его изголовья. Кондрату подумалось, неужто она вот так целую ночь находилась возле него, охраняя его сон.

Елена опять, как вчера, ласково провела ладонью по его косматым волосам.

— Будь настоящим мужчиной, сынок. В жизни бывает и не такое. Только голову не вешай, не клонись перед бедой… Ведь Богдана-то любит тебя.

— Любит, мама. На это и надеюсь.

— знаю, сынок, что она любит тебя. Значит, не все потеряно. Найдешь ты свою Богдану. Ищи — и непременно найдешь.

— Так я, мама, должен искать ее?

— А как ты думал!? — Голос и глаза матери стали строгими. — Раз, сынок, ты смог ее потерять, то теперь сумей и найти.

Кондрат, словно подброшенный какой-то невидимой пружиной, соскочил с кровати и стал торопливо одеваться.

— Куда ты так заспешил? — спросила мать.

— Мне надо торопиться, мама!

Елена хорошо знала характер сына. Знала, что, если он сказал, значит, сын крепко-накрепко решил и не отступится от этого решения.

— Что ж, спеши! Удачи тебе, Кондрат!..

Сын оделся в самое лучшее свое платье — просторный кафтан из добротного сукна, отутюженные штаны с напуском, надел шевровые сапоги. Нахлобучил на голову смушковую шапку. Мать даже перекрестить его не успела, лишь спросила:

— Ты далеко собрался, сынок?

— Да в кузню. Варавия проведать. Может, он, что о Богданке знает.

— Знал бы — сам бы к тебе прибежал рассказать.

— Он о моем приезде не прознал еще.

— Отчего, коли в кузню идешь, нарядился так во все новое.

— Мне от Варавия еще в усадьбу зайти, поговорить с хозяевами надо.

— Значит, ты надолго, сынок?

— Я, мама, скоро вернусь!.. — ответил торопливо Кондрат и как бы провалился в темном проеме распахнутой двери.

…Ой, как сильно ошибся он, думая тогда, что скоро вернется домой к матери. Теперь только во сне будет видеть Елена своего бедового сына. Через много лет сын снова переступит порог ее дома. Переступит, когда уже матери не будет в живых. И в слезах, полный сыновнего раскаяния и сожаления, пойдет он на поселковое кладбище разыскивать ее могилу.

А теперь Кондрат двинулся прямо мимо садов и огородов в степь по тропке, ведущей к кузне. Подойдя близко к ней, он услышал слабый звон железа. «Мелкой работой занят Варавий», — определил он и не ошибся. Переступив порог кузни, он увидел, что молотобойца Семена не было и Варавий один ударами молотка формировал на наковальне раскаленную поковку. Увидя гостя, кузнец отбросил молоток, отошел от наковальни.

— Вот, покеда ты странствуешь, мы, видишь, чем промышляем. Все мелочью. А что поделаешь? Мой Семен совсем занедужил, — сказал Варавий с каким-то упреком, словно это зависело от Кондрата.

— Благодарствую, Варавий Тимофеевич, что за Богданку мою заступился. — Снял смушковою шапку и поклонился в пояс кузнецу Кондрат.

Варавий молодо блеснул черными глазами, а потом смущенно приосанился.

— Да будет тебе меня благодарствовать. Будет, Кондратко… А этому кучеру Яшке я давно рожу его дегтем хотел помыть. Ну, чтобы не озоровал он… Вот я, значит, его и помыл маленько дегтем-то. А с Богданкой у тебя, я слышал, парень, неладно?..

— Да, совсем плохо. Сбегла она. А куда — не знаю… Вот, буду искать.

— А с чего бы? — Почесал затылок кузнец. — Может, разлюбила она тебя?

— Любит. И даже, очень, — посмотрел ему прямо в глаза Кондрат.

— Так в чем же дело? Отпугнул ее или чем обидел? — допытывался Варавий.

— Не обижал я ее, Варавий…

— Так кто виноват?

— Я во всем виноват.

— Как же так? Не обижал, а виноват? Такого не бывает. Не то говоришь, парень, — развел жилистыми руками кузнец.

— Расскажу. Только вы первый человек, которому я доверяю.

— Да говори, не сумлевайся. Потому что я, не зная, что и как у тебя, и помочь не буду в силах.

Кондрат говорил правду. Кузнец Варавий был для него единственным человеком, кому он доверял. В умении хранить тайну он верил ему больше, чем кому-либо, потому без колебания рассказал, о своем чувстве к Богдане, и о необыкновенной душевной стыдливости ее, и причину, которая, видимо, побудила ее бежать, чтобы скрыть их общее невольное прегрешение, и как он, не получая ее тревожных писем, опоздал помочь любимой.

— Виноват я перед нею и боюсь, чтобы она руки на себя не наложила, — поделился он с кузнецом.

Варавий не сделал попытки его успокоить. Признание Кондрата его тоже встревожило.

— Так вот, слушай, парень. Медлить тебе нельзя ни одной минуты. Потому что я видел твою Богдану три дня тому назад. И знаешь где? В самом Вознесенске, когда ездил на базар железо для кузни покупать. Вот там-то я и увидел ее. Она на возок, что в Одессу шел, садилась с узелком махоньким в руках. Увидала она меня, но отвернулась, а ведь ранее она приветлива была и как где заметит — первая здравствуется. Мне это удивительным показалось. Я подошел к возку, на котором она примостилась, и говорю: «Будь здорова, Богдана. Это ты куда?» А она молчит. Потом в лице изменилась и говорит со слезами в голосе: «Варавий Трохимович, умоляю вас просьбой великой, никогда и никому не говорите, что видели меня. Никогда и никому».

— И Кондрату?

У нее слезы на глазах.

— Не скоро он из своего Петербурга вернется, — говорит. Возок тронулся.

А Кондрату? — я ее опять спрашиваю. Так она на этот вопрос и не ответила. Только сказала:

— Прощавайте.

— Эх, Варавий Трофимович, да что ж вы Богданку тогда с возка не сдернули? И зачем позволили ей уехать! Эх, Варавий Трофимович, какого вы маху дали! — исступленно воскликнул Кондрат.

Варавий с удивлением посмотрел на него. Потом со всей силой своей тряхнул его за плечи.

— Ну чего шумишь?.. Успокойся! Кабы я ведал про беду твою, а то ведь не знал. Но теперь, после драки, поздно кулаками махать. Вот что, друже, теперь без промедления скачи. В Одессу! Понял — в Одессу!

— А коли она не там? Ведь это четыре, почитай, дня, как она в Одессу уехала. Может быть, она не там?

— Только там. Непременно там. Где же ей еще быть? Там и ищи. И скачи туда на самом быстром коне. А такой конь — кабардинский иноходец — у Виктора Петровича имеется, по кличке Ворон. Я его недавно подковывал.

— Но Виктор Петрович просто может мне его не дать.

— Да не сможет он тебе отказать. Раз такое дело — не сможет. Не такой он человек. Понял, друже? Ты что, разве не знаешь его?! — грозно нахмурился Варавий.

В словах Варавия, как и во всем его облике, была уже хорошо знакомая Кондрату убедительность. Она затеплила в нем огонек надежды.

Кузнец взял его за плечи и бесцеремонно толкнул к дверям.

— Быстрей, в усадьбу!

Путь к морю

Задыхаясь от бега, Кондрат появился в усадьбе. Пронесся, как вихрь, мимо удивленных ее обитателей, без стука и спроса ворвался в кабинет хозяина. Он не мог сразу вымолвить ни слова. Только отдышавшись, поздоровался со Скаржинским. Тот, глядя на его возбужденное лицо, обрадовался. Виктору Петровичу показалось, что он нашел Богдану, и даже спросил об этом воспитанника.

— Нет, нет, Виктор Петрович! Ее видел кузнец Варавий в Вознесенске, когда она отъезжала в Одессу. Надо туда немедленно мне скакать за ней. Дайте мне Ворона. Дайте, умоляю! — просил Кондрат.

Скаржинский заглянул в его безумные глаза.

— Да ты же загонишь мне иноходца. Ворон арабских кровей, на предках этого коня сам Мухаммед ездил.

— Да что вы, я за такого коня — в огонь и воду… Уберегу!

В это время в кабинете, за спиной Кондрата, раздался голос Натальи Александровны. Это она, увидев Кондрата, вбежавшего в усадьбу, последовала за ним к мужу и услышала его просьбу.

— Виктор, жизнь человека превыше всего и, конечно, любой, самой бесценной, лошади, — сказала она по-французски.

— Мне не коня этого жалко, Натали. Я думаю, что, может быть, ему лучше будет скакать в Одессу на другой, более пригодной для такого путешествия, лошади. Более выносливой и даже быстрой на плохой дороге, — ответил он также по-французски супруге. А Кондрату сказал:

— Я знаю, тебе любую лошадь доверить можно, и Ворона, конечно. Но меня другое, друг мой, заботит. Тебе лошадь потребна для быстрой, но долгой езды. А Ворон, которого ты просишь, он скорее для манежа, для быстрой скачки, но не длительной. А для долгой езды в Одессу надо брать лошадь выносливую, чтобы все двести верст, без передышки и отдыха, могла выдержать. Тут тебе другого коня надо — походного. Такой породы, на которой еще сам Суворов меж черноморскими городами и селениями верхом проносился. А знаешь, на каком коне он быстрее ветра мчался? На казачьем — золотистой масти Донце. У меня есть такой породы конь — Буран. Вот я его тебе и советую, — Скаржинский вопросительно поглядел на Кондрата.

— Что ж, — ответил тот, — я согласен.

Все трое пошли в конюшни, где в стойле находилось более десятка лошадей самых разных пород. И чистокровных английских, длинноспинных серебристой масти, и арабских скакунов, и кавказских, и широкогрудые, покрытые нежной рыжеватой шерстью, с породистой гривой и холкой, донцы. Среди них и Буран. У него были сильные стройные ноги, широкие крепкие копыта, а на лбу — красивая белая полоса.

— Могучая лошадка, доставит тебя быстро в Одессу! — сказал, поглаживая ее холку рукой, затянутой в перчатку, Виктор Петрович.

А Буран, словно поняв, что речь идет о нем, повел тонкими остроконечными ушами, поднял морду и взглянул крупным лиловым оком в сторону Кондрата.

Тот сразу был восхищен достоинствами Бурана.

— Ба, Виктор Петрович, — воскликнул он, — да этот конь не только преотличный. Он все понимает, как человек. Я, с вашего позволения, его и оседлаю.

— Что ж. Седлай. Только учти, он ходит лишь под казачьим седлом, — ответил хозяин.

Кондрат бросился в камору, где при конюшне хранилась конская сбруя.

— Да вы хоть передохните, — остановила его Наталья Александровна.

— Никак не могу. Ей-богу, не могу! Извиняйте, — заторопился Кондрат.

— Постой, да у тебя деньги-то есть? — спросил его Скаржинский. — В Одессе без денег и документов никак нельзя.

— Ничего мне этого не надобно, — ответил Кондрат.

— Не говори чепухи! — усмехнулся Скаржинский. — Без документов посадят тебя в кутузку и будешь сидеть в каталажке этой до второго пришествия. Седлай Бурана, а я сейчас тебе то и другое принесу, — Скаржинский вышел с женой из конюшни.

— Бедный малый, он совсем обезумел от любви к Богдане, — по-французски обратилась к мужу Наталья Александровна и иронически улыбнулась, — ты забыл, мой милый Виктор, что такое любовь, а?

С помощью подошедшего конюха Кондрат оседлал Бурана и вывел лошадь на широкий усадебный двор. Тут подоспел и Скаржинский. Опытным глазом бывалого кавалериста-командира он сразу заметил некоторую неряшливость в подготовке коня к далекому переходу. Собственноручно кое-где поправил сбрую, седло, отпустил на палец подпругу. Положил во внутренний карман кафтана Кондрата пачку ассигнаций и паспорт.

— Это береги пуще глаз. И еще запомни: если Богданку найти сразу в Одессе не сможешь, то тебе придется обратиться к властям. Понял? — напутствовал Скаржинский.

— Как это к властям?

— Ну, в полицию.

— Да полицаи со мной и говорить не захотят. Прогонят в три шеи.

— Не прогонят, — загадочно усмехнулся Виктор Петрович. — Слушай, как надо с полицейскими себя вести. Придешь в Одессе в Александровскую часть, что недалече от «Привоза» и кладбища. Запомни — в Александровскую часть, и спросишь капитана-исправника господина Мартынюка. А когда тебе зададут вопрос, то ты скажешь, что посланный от его превосходительства камергера его императорского величества господина Скаржинского. И скажешь далее, что надо помочь тебе обнаружить и доставить девицу Трепанную Богдану, жительницу Трикрат имения господина камергера.

— Понял, — сказал угрюмо Кондрат. А потом спросил: — Значит, мою Богдану, как крепачку, как беглую…

— Только так. Другого выхода нет. Пойми.

— Хорошо, понял.

— А коли так, повтори фамилию капитана-исправника.

— Да Мартынюк, капитан-исправник.

— Вот и хорошо. И знай, он в 1812 году со мной в моем отряде воевал. Наполеона с твоим дедом ловил. Он для меня и для тебя все сделает.

Кондрат торопился и только смог пробормотать несколько слов благодарности. Он крайне не любил полицию, к которой, наверное, придется обращаться за помощью. Затем хозяин Трикрат протянул ему в коричневой обложке небольшую книжечку.

— Спрячь в переметную суму. Это — свидетельство твое, что ты механик, диплом твой. Понимаешь, диплом, — сказал Виктор Петрович.

Он думал, что этим сообщением обрадует своего воспитанника, но его реакция была неожиданная.

— Не надо мне этот диплом! — вдруг произнес Кондрат. В его голосе звучала сдержанная ярость. — Ежели бы не ваш диплом, мы бы сейчас с Богданой счастливо жили. Прощайте!..

Кондрат отстранил коричневую книжку, которую ему протянул Скаржинский, вскочил в седло, пришпорил Бурана и выехал за ворота усадьбы.

Холодный степной ветер ударил в лицо, но не охладил горячую голову. Кондрат гнал своего Бурана по степной дороге к далекому морю, а губы его шептали: «Богдана, любовь моя. Я должен тебя отыскать…» Он знал, что только с ней мог найти свое счастье.

Часть вторая. СЫН КАЗАКА

Слезы моря

Дорога в Одессу выдалась Кондрату тяжелая из-за недавних осенних ливней. Степь до самого горизонта забило мутной холодной водой. Она, казалось, переливалась за края низких берегов бесчисленных речушек и лиманов. По такому разливному морю опасно было ехать напрямик. Не хотел он рисковать конем. Ведь, неровен час, попадет конская нога в колдобину, скрытую под слоем грязной воды, и хрустнет лошадиная кость.

Поэтому Кондрат, хоть и спешил, брал в объезд и только на вторые сутки, едва живой от бессонницы, выехал на размокшие куяльницкие рыжие холмы. Тут, в нескольких местах, лиман соединялся узким проливом с морем. Преодолев эту преграду, по брюхо искупав коня, он выбрался на пустынную песчаную одесскую Пересыпь. В предместье, у придорожной корчмы, он вымыл от грязи коня, покормил его овсом и после короткого отдыха снова вскочил в седло и медленно направил Бурана вдоль берега. Дорога пошла мимо прибрежных дощатых пристаней и причалов. За ними угрюмо и упрямо накатывались не берег сивогривые волны.

Порывы ветра время от времени окатывали его лицо солоноватыми брызгами, сорванными с пенистых гребней. Громадные ревущие пласты воды внушали человеку мысли о том, как он слаб и беспомощен перед стихией, и Кондрату показалось, что сейчас штормовое море громко хохочет, насмехается над ним.

«Знать, не даром, моя Богдана, чтобы пропасть, чтобы затеряться, выбрала такую сторонку», — подумал он. И все же нашел в себе силы приподняться на стременах, взглянул вдаль, осматривая море и плоский неуютный берег.

Глаза его опять наполнились соленой влагой. Она струилась по его лицу, и ему было не понять: эти брызги — слезы самого моря или его собственные?.. Неужели он, казак, отступился, потеряв мужество, так размяк, что уже глотает свои собственные горькие слезы? Ох, Богданка, Богданка, родная ты моя, где ты? Где тебя искать?

Он, как никогда, остро почувствовал свое одиночество. Удрученый, он незаметно подъехал к тому месту, где уже начинались жилые кварталы, ему навстречу стали попадаться неряшливо и бедно одетые люди. У них были одинаково озабоченные лица. Все они, и стар, и мал, куда-то очень торопились. Кондрат останавливал встречных, загораживал им дорогу конем. Расспрашивал, задавал всем один и тот же вопрос:

— А не встречали ли тут молодой жинки? Богданой зовут…

На этот простой и наивный вопрос люди большей частью испуганно отвечали «нет», видимо, принимая всадника то ли за полицейского, то ли за злоумышленника. Старались как можно быстрее миновать странного всадника. А немногие принимали его вопрос за шутку и, лукаво улыбаясь, отвечали:

— Нашел же, где бабу сыскивать. Скачи, казаче, лучше прямо в город, да прямо на базар. Их там — пропасть.

От таких шутников Кондрат, с досады пришпорив коня, отскакивал, а те вслед ему осудительно качали головами:

— Малахольный. Еще молоденький парень, а уже, смотри, гуляка блудливый, не иначе…

Наконец, проскакав вдоль побережья с версту, он добрался до большого сарая, стоящего у пристани. Наверное, это было заведение, где обрабатывались шкуры, а может быть, шерстомойка. Ветер далеко от этого строения разносил вонь от гнилой сыромятины. Кондрат направил коня прямо к сараю, а потом, осторожно сдерживая его, по дощатому мокрому настилу причала добрался до самого края. Тут стояла будка, а в ней сидел, кутаясь в овчину, седоусый сторож с огромной старинной фузеей[6] в руках.

— Здравствуй, старче, ты что, море сторожишь, чтобы не уворовали? — обратился он к сторожу.

— Здравствуй, добр человек. Откель ты? По надобности сюда, или как? — ответил вопросом на вопрос страж, щелкнув для порядка курком фузеи’.

— Издалека я, — ответил Кондрат и спросил: — А не видел ли ты жинки молодой тут?

Глаза старика блеснули.

— Утопленницу? Как не видать. Видел. Она три дня как с этого места в море сиганула, — старик показал рукой на край причала.

Кондрат бросился к старику:

— Говори, говори скорее, где она? Говори — денег дам…

Фузея выпала из слабых рук стража, шлепнулась на пол и выстрелила. Будка наполнилась дымом. Старик испугался:

— Да отпусти меня, Христа ради, отпусти, не то задавишь. Вот и выстрел произошел, теперь охрана всполошится, что в баню помыться пошла, не иначе как по тревоге прибежит. Нешто можливо так? Отпусти ты меня, я и без денег тебе все расскажу.

Кондрат отпустил старика.

— Выкладывай, дед… Не тяни душу.

— Да и рассказывать-то неча. Значит, жинка эта сиганула в море вот отсюдова. А море тогда смирное было, не то что ныне. Тихое и с туманом. Тут грузчики и матросы рядом шкуры с баркаса сгружали и увидели, что христианская душа погибает… Баграми, значит, и подцепили, ну, вытянули… В полицейскую часть хотели донести, но тут на экипаже барыни какие-то подъехали. Осмотрели утопленницу, говорят: «Жива, а нам такие надобны». Взяли и увезли… Вот и весь сказ.

— Куда же они, старик, увезли ее? Говори.

— Ишь ты, какой горячий! Да откуда я знаю, куда? Им, барыням-то, известно — куда.

— Ну, а она-то, утопленница, жива еще была… Живая?!

— Ну, живая, сказал же я. Квелая она. Понимаешь? Квелая. И глаз не открывала…

— Но куда же эти барыни ее повезли? — Стал опять трясти старика Кондрат. — Говори, кто они?

— Да разве мне это ведомо? Вижу барыни, а кто, разве я могу знать? Сам посуди. Да не тряси ты меня, ради бога! Не тряси! А то всю душу вытрясешь, — взмолился старик. — Смотри, какой бугай, разве можно так со старым человеком.

Кондрат отпустил сторожа. И лишь спросил напоследок:

— Так ты, значит, и впрямь не знаешь, куда ее увезли? Кондрат на миг окаменел, только слезы потекли по щекам.

— Ну, будя слезу пущать… Ведь не девка ты — парень, гляди, какой вымахал. Не пристали тебе слезы… Ох, не любил этого Александр Васильевич, и я не люблю. Накось, утрись, — сторож протянул свою рукавицу, — утрись, говорю, ведь казак ты — не девка какая.

Кондрат взял его рукавицу, приложил к глазам.

— Это от ветра у меня, дед. А может быть, брызги с моря.

— Знаю, — усмехнулся старик. — Но солдату не положено и от ветра иль с моря слезу иметь.

— Да я не солдат. Я казак. Понял дед — казак?

— Все одно, что солдат, что казак. Не любил слезу Александр Васильевич. Позором он ее считал.

— Да кто же, дед, этот Александр Васильевич?

— Кто да кто? — рассердился сторож. — Один он у нас. Один был и есть на всю Россию и Украину один… Известно, кто — сам Суворов. Он самолично это место для города определил вместе с Деволаном… Слыхивал о таком инженере, а? Так Суворов затем письмо государыне послал, дай Бог вспомнить… Ага… «Здесь быть городу купно с гаванью…» Запомни, казак, эти слова…

Суета

Кондрат понял, что от старика больше толку не добьешься. У него теперь не было сомнения, что женщина, пытавшаяся утопиться, — Богдана. Теперь он должен узнать, кто эти барыни, что увезли ее, и куда?

Через час Кондрат остановил лошадь на городском кладбище возле церкви. Из опросов служителей божьих он узнал, что никакой утонувшей женщины в эти дни не отпевали и не предавали земле.

Ему посоветовали навести справки в двух городских лекарнях, так тогда называли больницы. Кондрат побывал в обеих. И на Успенской улице, возле Французского бульвара. И на Херсонской, но нигде никаких следов Богданы не обнаружил. Подавленный неудачными результатами своих поисков, он решил последовать совету Скаржинского — обратиться в полицию.

Как ему не хотелось этого делать! Ведь он унаследовал от деда и отца, как родственную фамильную черту, не только недоверие, но и нелюбовь к властям, поддерживающим «порядок». Но приходилось обращаться теперь к ним: у него другого выхода не было…

Уже смеркалось, когда, проскакав на измученном коне весь город, он, наконец-то, добрался до противоположной его окраины. Тут кончались две магистрали: Александровский проспект и Ришельевская улица. Обе они выходили здесь на грязный пустырь, где стояли, сбившись в кучу, многочисленные возы с сеном, мешками овса, соломой и пшеницей. Этим добром тут бойко торговали. В начале такого огромного пустыря возвышалось угрюмого вида обветшалое здание, где размещался полицейский участок.

Вынув из кармана запечатанное в конверт письмо к капитану-исправнику Мартынюку, Кондрат толкнул тяжелую обшарпанную дверь полицейского участка и сразу очутился в обширной пустой комнате. Прямо перед ним, за решетчатой перегородкой, сидел смуглолицый, похожий на цыгана, молодой полицейский чин — дежурный. Его черные плутоватые глаза блестели, как и надраенные металлические пуговицы на синем вицмундире, в который он был облачен. Дежурный оценивающим взглядом скользнул по вошедшему юному гиганту, остановил его на забрызганной дорожной грязью одежде и понял, что приезжий. Сразу заметил конверт, который тот держал, и вмиг нагловато-повелительно приказал Кондрату:

— А ну, давай его, давай! — И нетерпеливо потянулся желтоватой рукой к письму.

В голосе полицейского чина Кондрат уловил не только наглость, но и жадность. «Видать, думает, что в конверте я ему деньги принес, — вот и тянется к нему, — смекнул Кондрат, — но черта лысого ты получишь», — и быстро спрятал письмо в нагрудный карман кафтана.

— Мне камергер его величества императора приказали отдать сие послание в собственные руки капитана-исправника, — пробасил он, нахмурив брови.

Блеск в глазах дежурного погас. Смуглое лицо мгновенно окаменело.

— Капитан-исправник отсутствует, — уже другим тоном сказал дежурный. Голос его звучал скучно и вежливо. — А письмецо можете оставить мне. Я обязательно передам-с.

— Но мне приказано только в собственные руки капитана-исправника, — пробасил Кондрат. — А когда будет капитан-исправник?

— А вот этого я не знаю-с, — с явным ехидством в голосе промолвил дежурный и, как бы наслаждаясь своим торжеством, добавил: — Скорее всего, они прибудут завтра-с.

Это «завтра» Кондрата совсем добило. Ему не обходимо найти Богдану сейчас! Ему казалось, что она где-то здесь, рядом, в этом городе, похожем на огромный заколдованный лес. Может быть она нуждается в его помощи.

Пребывание в Петербурге оказалось хорошей жизненной школой для Кондрата. Он насмотрелся там на нравы чиновников-взяточников всех рангов и научился, как обращаться с ними. Может быть, этот капитан-исправник посодействует найти ее. Куда запропастился он, этот Василий Макарович Мартынюк?..

— Неужели вы не ведаете, где господни исправник? — спросил Кондрат. Он уже с надеждой глянул на дежурного. Тот, уловив, в каком душевном отчаянии находится посетитель, лишь коварно улыбнулся.

— Мне не положено знать сие. А если бы я и знал, то мне сие не положено говорить.

Кондрат с ненавистью глянул на него, а дежурный, видимо решил, что можно все же у этого недогадливого увальня добиться чего-то существенного, и ответил:

— До завтра недолго-то ждать. Тут недалече двор постоялый с трактиром. Можно и переночевать, а завтра, часам к десяти утра господин исправник непременно будет… А конь-то у тебя добрый? — почему-то спросил дежурный.

— Очень добрый.

— Ну что ж… Хозяйка трактира, ее Аннушкой зовут, а по простому «щукой». Так вот она, хозяйка постоялого, добрая как ваш конь, — пошутил полицейский. — Только скажете ей, что от меня — Аркадия Михайловича, она и Вас и коня сразу устроит.

В этот миг чуткий слух Кондрата уловил тревожное ржание его Бурана, которого он оставил у коновязи участка. Это взволновало его. Не отвечая дежурному, не поблагодарив, выбежал из участка, где увидел каких-то молодцов, уже отвязавших его коня. Заметив своего хозяина, умная лошадь сразу встала на дыбы, разметав обступивших ее парней. Молодцы испуганно разбежались. Кондрат понял, что это жулье или босота, которой, как ему говорили, полным-полно в Одессе. Вот они и пытались похитить его Бурана. Но ему сейчас уже было не до них. Все его внимание сосредоточилось на коне, измученном, голодном. Он обнял за шею Бурана как старого товарища и повел его к зданию постоялого двора, которое, как и сказал дежурный, находилось рядом с полицейской частью.

У входа в постоялку, как называли это здание, уже стояли Аркадий Михайлович с рослой, необъятной толщины женщиной, одетой по-цыгански пестро — в широкую цветастую юбку, кофту из красного сукна, с толстой шеи свешивалась монисто из массивных желтых бусин. На грубом лице этой красавицы темнели огромные, как два черных таракана, глаза из-под насупленных бровей. Кондрат не успел подойти к входу, как эта яркая толстуха с необычайным проворством для ее массивной фигуры сбежала со ступенек крыльца.

— Какая славная лошадка! — воскликнула вместо приветствия она и похлопала рукой по холке коня. Буран, почувствовав незнакомую тяжелую руку, тревожно заржал.

— Осторожно, он и укусить может, — сказал Кондрат.

Он понял, что это и есть хозяйка постоя Анна-Щука, но ни она, ни ее фальшиво-медовый голос почему-то не понравились ему.

Хозяйка постоя

Несмотря на яркую, необычную внешность, хозяйка постоялого двора, которую считали красавицей, произвела отталкивающее впечатление на Кондрата. Порой по самому мимолетному впечатлению человек способен дать правильную оценку той или иной личности. И хотя сам Кондрат находился на грани отчаяния от неудачных поисков своей возлюбленной и все нервы его были напряжены до предела, но его мозг не только не утратил способности ясно мыслить и анализировать, но как бы усилил эти способности.

Он сразу уловил притворство и лицемерие полицейского чина, как и фальшь в поведении хозяйки постоялого двора. Ни ее яркая пышная внешность, ни ее грубоватый голос не ввели его в заблуждение. Он мгновенно сообразил, что имеет дело с хищниками, людьми бессовестными, которые пытаются нагло обмануть его, обобрать, похитить у него коня. Ведь этот полицейский чиновник — главарь всей окружающей его шайки. Он вспомнил рассказы своих земляков-поселян, порядком пострадавших от этой грабительской братии во время своих редких приездов в Одессу. Его земляки тогда утверждали, что тут и жулье, и полиция находятся в дружбе и согласии, поддерживают друг друга в грабеже и делятся добычей. Поэтому его не обманула притворная ласковость хозяйки, с которой она отнеслась к нему и его коню.

— А лошадка-то очень славная, — повторила красавица, проворно отдернув руку от оскаленных зубов Бурана. — И хотя-то славная, но, видно, норовистая, под стать тебе, хозяин? — повернулась она к Кондрату, внимательно посмотрев на него. — Как звать-то тебя, казаче?

«Ишь, как ласково стелет, — недоверчиво подумал парень. — И недаром тебя щукой-то зовут. Недаром конь мой на тебя так ощерился».

Ему вспомнились люди, которые только что пытались похитить его коня. Он взглянул в их сторону. Эта босота еще не разошлась. Их группа стояла и наблюдала за ним и хозяйкой.

— Ты, хлопец, их не пугайся, — сказала хозяйка, перехватив его взгляд. — Они наша, своя братва. Вон среди них и наилучший конюх мой — Ягоша. Я ему и поручу твоего коня присмотреть. — И она зычно позвала:

— Ягошка, идь сюда!

Приземистый парень в мятом картузе, долгополом сером кафтане отделился от группы босяков и подошел к крыльцу.

— Чего, хозяюшка?

— Вот ихнего коня доглядишь.

— Чего не доглядеть? Это можна… А сколь, барин, дашь? — Оскалил длинные зубы Ягошка. В слове «барин» явно звучала насмешка. Ее почувствовал Кондрат, и она его задела.

— Ничего тебе не дам! — обрубил он. И сам не знал, отчего вдруг налился гневом и на фальшиво приветливую хозяйку постоя, и на ее конюха, а с ними и на всю эту компанию, окружившую крыльцо.

Он было уже хотел вскочить на коня, пришпорить его, чтобы ускакать скорее с глаз долой, но хозяйка, видно, разгадала его намерение и цепко схватила его за руку.

— Не торопись, казаче… Ночь впереди длинная, а ты чего-то спешишь… Да неужто ты такой скупой? Неужто тебе двугривенный жалко дать Ягоше?

— Не жаль мне, — перебил ее Кондрат, — только вот в морду дать ему хочется и всей этой сволоте заодно.

— Ну, всем нашим-то не дашь. Не сможешь. Силенок не хватит, — зло сверкнула глазами хозяйка, словно сбросив на миг маску.

Кондрат резко освободил руку, которую она держала. Он еле сдерживался, чтобы не разогнать нагайкой всю эту обступавшую его свору вместе с полицейским чином и самой хозяйкой. Пусть узнали бы его запорожскую силу…

Но хозяйка вдруг поймала его руку, крепко повисла на ней и звонко засмеялась, припала к нему, придвинув вплотную лицо, умоляюще жалобно заглянула ему в глаза.

— Не уезжай! Неужели тебе жалко Ягоше двугривенный? Ну, так дай Ягоше пятиалтынный, с него и этого хватит. Ну как, Ягоша, хватит? — обратилась она к конюху.

— Хватит, — хмуро согласился тот с хозяйкой.

— Ну, вот видишь, он согласен, — обратилась она к Кондрату. — Не скупись, казаче, а?

И странное дело, но от болтовни Анны его гнев прошел. «Ну чего я так разозлился на них? — подумалось ему. — Ведь мне надо найти Богданку, порасспрашиваю их по-доброму, они, может быть, и помогут. Да и куда я сейчас, на ночь глядя, поеду? Надо отдохнуть и коню и мне». Он порылся в кармане, вынул несколько монет и сунул их в протянутую руку Ягоши.

— Вот так-то лучше. Ты, оказывается, не скуп. Поди более полтины Ягоше отвалил. Он тебе, значит, коня добре досмотрит. Отдай ему поводья и пойдем со мной. Я тебя сейчас и вином теплым напою, и накормлю досыта, и спать уложу в перину пуховую. — Она опять незаметно подмигнула Ягошке и властно потянула за собой Кондрата. Но он не двинулся с места.

— Веди меня с конем в конюшню. Пока я сам коня в стойло не устрою, никуда не пойду. Поняла?

— Это и Ягоша может сделать.

— Никакому я Ягоше своего коня не доверю.

— Ну и черт с тобой! Айда в конюшню, — и Анка-Щука, не отпуская его руку, потянула его к сараю, загороженному со всех сторон возами. Потянула напрямик, марая свои желтые красивые сапожки в грязных лужах, что окружали сарай.

— Открой-ка конюшню, — скомандовала подбежавшему Ягоше хозяйка.

— Какая это конюшня? — спросил Кондрат. — Это же сарай!

— Настоящая конюшня, — упрямо ответила Щука. — Тут все есть. И стойло… Да открывай же скорее двери, медуза несчастная, — вдруг набросилась она на завозившегося Ягошку.

Тот, наконец, сумел справиться со щеколдой и услужливо распахнул дверь сарая. Кондрат, не без труда ввел в затхлое темное помещение коня.

— Ставь лошадь вот сюда, — показала Щука в угол сарая, где была навалена солома. — Нехай конь ест сено.

— Да это же не сено, а солома, — возразил Кондрат, — а моему коню потребен овес.

— Смотри, какой он у тебя балованый. Нехай поест соломы.

— Ну нет! Давай овес. Не то я сейчас уеду.

— Хай буде по-твоему, — засмеялась Щука. Видно, ей очень не хотелось отпускать владельца такого доброго коня, и она строго приказала Ягоше немедля принести овес. Кондрат отпустил подпругу Бурана, снял с него седло и сбрую. Только напоив коня и привязав к его морде мешок с кормом, он с тяжелым сердцем покинул своего четвероногого друга, плотно закрыв на щеколду дверь сарая. Нетерпеливо ожидавшая хозяйка потащила его в харчевню.

Они вошли в большой, плохо освещенный керосиновыми лампами, зал под низким, почерневшим от табачного дыма потолком. За столами, покрытыми грязными, скользкими холстинами-скатертями, сидели неряшливо одетые разного возраста подвыпившие люди. На столах перед ними стояли тарелки с едой, миски с борщом, кашей, вареной рыбой, сычугом. А пили в основном кружками красное дешевое вино, так называемое «зайбер». Хозяйка посадила Кондрата за отдельный стол, поставила перед ним большую кружку вина.

— Пей! — сказала она, подсела рядом на скамью.

— Я не пью вина, — ответил Кондрат и отодвинул кружку, расплескав ее содержимое.

— Понимаю, казаче. Тебе, видно, треба водки, — сказала Щука.

Он не успел и оглянуться, как перед ним выросла здоровенная склянка сивухи.

— И водку я тоже не употребляю.

— Какой же ты казак, когда ни вина ни водки не пьешь?! Может, ты и в бога не веришь? — всплеснула толстыми руками Щука. Ее приторно-ласковый, медовый тон сразу сменила грубая хрипота. — Пей, малахольный, и не ломайся.

Но тут до слуха Кондрата сквозь шум и гам харчевни пробилось явно тревожное ржание Бурана.

Вне себя, опрокинув скамью, на которой сидел, Кондрат вскочил, и, сбивая всех, кто был на его пути, бросился вон из харчевни. Выбежав на крыльцо, он увидел, что дверь в конюшню распахнута, из нее уже неслось ржание. Он влетел в сарай и в темноте разглядел несколько человек, которые пытались укротить ставшего на дыбы коня. Умное животное не позволяло чужакам не только взнуздать себя, но даже вывести из конюшни.

Появление Кондрата перепугало грабителей, они бросились кто куда, кроме Ягоши, которого легко было узнать в темноте по серому кафтану. Тот замахнулся на Кондрата поленом, но, опережая его, вбежавший ударом кулака сбил его с ног. Не теряя ни секунды, Кондрат стал седлать Бурана, уже приладил всю сбрую, седло, стал выводить коня из сарая, как тяжелый удар сзади по голове чуть не повалил его на пол. Хорошо, что на миг, он все же успех ухватиться за шею Бурана и удержался на ногах. Сделав усилие, уклонился от второго удара, который пришелся по плечу.

А били чем-то тяжелым. Если бы второй удар попал ему по голове, он бы не выдержал. Но, изловчившись, он схватил рукой предмет, которым бил его противник. Это оказалось то самое полено, которым его пытался «угостить» Ягоша. Кондрат вырвал полено из рук противника. Чтобы охладить воинственный пыл нападающего, Кондрат ткнул концом полена ему в лицо. И послышался сразу истошный женский визг и отборный мат.

Кондрат понял, что он задел хозяйку постоя. Это она, Анка-Щука, так неистово старалась отправить его на тот свет, по-мужски, по-бандитски выбить, как говорится, душу!.. Он никогда не дрался с женщинами и считал для мужчины позором поднимать на них руку, но… Но сейчас он не почувствовал никакого раскаяния. В душе она была безжалостнее любого, самого грубого, мужика. И надо отдать должное ее упорству. Несмотря на боль от удара, она не отказалась от дальнейшей борьбы. Ей уж очень хотелось захватить породистого коня, и Щука тут пошла напролом, а еще ее вдохновлял полицейский чин, который прибежал к ней на подмогу. Обоими овладела жадность. Ведь Буран стоил целого состояния, и они не хотели упускать такую добычу. Кондрат не успел переступить порог сарая, как его тяжелая дверь вдруг с треском захлопнулась и заперлась на тяжелую щеколду.

— Попался, голубок. Теперь подохнешь у меня со своим конем, только мертвым выпущу! — донесся до него крик Щуки.

— Открой по добру, а не то я сейчас спалю весь твой сарай. — Он попытался выломать дверь, но не тут-то было! Она не поддавалась. Все же его угроза спалить сарай произвела впечатление. Щука на мгновение замолкла.

Кондрат стал приводить в порядок себя и лошадь. Он укрепил седло и сбрую на Буране и неожиданно обнаружил, что в сарае еще кто-то находится. Это существо подало голос, и Кондрат разглядел, что в углу в соломе находится Ягоша, который только сейчас пришел в себя. Он был настолько потрясен, что, зарывшись в солому, не хотел снова искушать судьбу, понимая, что единоборствовать с таким верзилой, как Кондрат, ему не под силу, поэтому решил, что лучше будет не попадаться под его тяжелую руку. Но когда Кондрат пообещал Щуке спалить сарай, Ягошку охватил ужас. Ему совсем не хотелось сгореть заживо. В темноте ему трудно было разглядеть, что делал Кондрат. Ему показалось, что тот готовит поджог…

Капитан-исправник

— Слухай, казак, не надо! — умоляюще сказал Ягоша. — Подожди, не поджигай!

— А чего ждать? Я хочу весь этот сарай вместе с ведьмой, твоей хозяйкой, в дым пустить.

— Да подожди ты, Христом-богом прошу, подожди! — взмолился Ягоша.

— Ну чего ты заскулил?

— Да одумается хозяйка, ей-богу, одумается, особливо если я сам ее попрошу.

— Ты думаешь, что Щука послушает тебя?

— Непременно. Коль я ей одно словечко лишь скажу.

— Не верю.

— Да подожди, послухай меня. Хозяйка моя, Щука, жадная и недаром так прозывается. Ведь сарай-то этот ее, думаешь, ей его не жалко? Чтобы сарай ты этот не спалил выпустит она тебя.

— Так-то она тебя и послушает.

— Не меня, а жадность свою. Жадная она, понял?

— Понял, но вот одно понять мне трудно, чего ты такой шкуре служишь?

— А куда мне деваться? Я из босоты. Она ж меня пригрела, вот и служу. Дай мне сказать ей слово, подпусти к двери, дай поговорить с ней.

— Ну, пес с тобой, иди говори с ней. Только смотри, чтобы все было как надо, а то всех вас спалю.

Кондрат подпустил Ягошку к двери. Но поговорить ему со своей хозяйкой так и не удалось. Запертая снаружи дверь неожиданно распахнулась, и яркий свет от двух ручных фонарей ослепил узников. Они на мгновение даже зажмурились, а Буран так испуганно шарахнулся в сторону, что чуть не вырвал поводья из рук хозяина. Кондрат увидел перед собой высокого плотного седоусого человека в зеленом офицерском мундире. Рядом с ним стояли с обнаженными шашками и фонарями дородные молодцеватые стражники. Лицо седоусого офицера, особенно его черные на выкате глаза, выражали крайнее раздражение.

— Что ты, разбойник, тут творишь? Говори, кто ты такой? — закричал трубным голосом офицер, грозно топорща седую щетину усов.

— Он истинный разбойник, ваше превосходительство, разбойник, — вдруг вынырнул из-за широкой спины седоусого полицейский чин — Аркадий Михайлович. У него в руках была веревка. — Я его, разбойника, сейчас скручу.

Но он так и не договорил, потому что Кондрат в этот миг взмахнул рукой и опустил свою широкую ладонь ему на грудь. Исправник повалился к ногам седоусого. Все это произошло так быстро, что полицейские с обнаженными саблями не успели и шелохнуться, лишь седоусый отскочил на шаг и, выхватив из кобуры пистолет, щелкнул курком. А Кондрат, скрестив руки на груди, в знак своих мирных намерений, сверкнув глазами, промолвил:

— Я вас-то и ищу капитан-исправник. Ищу, чтобы поклон передать от господина камергера и кавалера Виктора Петровича Скаржинского и письмо его вручить вам.

В басовитом голосе звучала такая радость, что ее не мог не заметить седоусый, державший наготове пистолет. Он недоверчиво спросил Кондрата:

— А письмо господина камергера при тебе? — гнев в его словах сменило любопытство.

— А как же! Вот здесь, — хлопнул себя по груди Кондрат и стел расстегивать пуговицы кафтана, чтобы достать письмо.

— Постой! Постой! — остановил его исправник. — Опусти руки по швам! Я сам достану письмо у тебя.

— Да зачем вам беспокоиться?

— Знаю, зачем. А ежели у тебя за пазухой не письмо, а заряженный пистоль? Да и руки у тебя того… Тяжелы больно. Эка ты, братец, исправника оглушил.

— Да я отмахнуться хотел, а он со жгутом ко мне полез, так что это я по праву, — пытался оправдаться Кондрат.

— Ну, ладно, ладно… — усмехнулся исправник. — По праву, говоришь… Давай письмо, если за пазухой оно у тебя, а не пистоль.

— Есть и пистоль, — сказал Кондрат, вытащив конверт и протянув его исправнику. — Ну а зачем мне пистоль? Коли на то пошло, я и без него справлюсь, если надобно.

— Неужто справишься? — спросил исправник, беря у него письмо. — Кто же ты таков? — Его усы опять грозно ощетинились. Он несколько подался назад, оглядывая юного великана.

— Да я Кондратия Ивановича Хурделицы внук.

— Хурделицы?! — воскликнул исправник.

— Ну да! Дед он родной мне…

— Ты смотри! Каков… — Мартынюк изумленно впился глазами в Кондрата. — Да ты и на лицо, и на стать, и на голос, да и ухватка — весь вылитый Кондратий Иванович. Ну, дюже схож. Гей, хлопцы! — вдруг властно скомандовал он полицейским: — Все отставить! Сабли в ножны, а его, — он показал на Аркадия Михайловича, — его благородию помочь до части добраться, чтобы вид он надлежащий имел. Ясно? — он строго глянул на Кондрата. — А с тобой у меня разговор особый, пойдем сначала в харчевню вечерять.

— Это никак мне не можно, — ответил Кондрат и пояснил: — Я ведь с конем.

— Коня сдашь им, — он показал на полицейских, — сберегут, пока повечеряем.

— Не можно. Этот конь не мой, а господина камергера. Я никому его доверить не могу.

— Не можешь? — вдруг захохотал исправник. — Даже полиции не доверяешь?!

— А полиции особо.

— Узнал, значит, хорошо нашу одесскую полицию.

— Куда уж лучше…

— Тогда ко мне домой вечерять поедем. Это понадежнее будет. Согласен?

— С вами согласный.

— Привести моего коня, — приказал он полицейским. — А ты, хлопец, выводи свою лошадь и садись.

Кондрат оседлал Бурана, а полицейские привели серую в яблоках кобылу. В ее мягкое седло грузный Мартынюк уселся легко, со сноровкой опытного кавалериста, и оба всадника поскакали на Манежную улицу, где в небольшом домике жил капитан-исправник.

Теплая вода

Такими одноэтажными, как бы собранными из прямоугольных брусков ракушечника, домиками тогда были застроены городские окраины. Из такого же материала сооружались и дворцы, и большие здания центральной части черноморской столицы. Василий Макарович Мартынюк свое жилище построил, как и другие одесситы, — удивительно быстро и добротно как только вернулся в родные края после окончания Отечественной войны 1812 года. Этой быстроте и добротности постройки способствовали два обстоятельства: первое заключалось в том, что Мартынюк за время походов и сражений против наполеоновской армии очень истосковался по «домашнему гнезду», — как он говорил.

Воюя за границей, он наблюдал не без зависти, как благоустроенно живут зарубежные поселяне. Их дома во всех отношениях были намного лучше и привлекательней, чем у него на родине. Кроме того, когда кончилась война, его эскадрон конных ополченцев был расформирован, и он тоже был освобожден от военной службы, его командир Виктор Петрович Скаржинский за свой счет позаботился о своих соратниках-однополчанах.

Тогда все нижние чины, к которым относился и он, эскадронный унтер, получили денежные пособия от щедрот Виктора Петровича. И не только деньгами его ссудили, но командир оказал заботу в устройстве на службу. По рекомендациям того же Скаржинского он тогда и поступил в полицию. Таким образом, у молодого унтера в отставке появились средства, осуществить свои желания — основать свое собственное жилище. Построил он его очень быстро и расчетливо, экономя каждую копейку на материалах, на их доставке. Тем более, что строительные материалы искать долго не приходилось. Они были буквально тут же, под ногами. Замечательный камень — ракушечник, словно облитый солнечным светом, выручал поселян. Его можно было без труда достать из-под земли, обработать топором, обтесать. Из него он и сложил свой домик, а для обработки камня приспособил трофейный массивный австрийский палаш.

Работа спорилась, как говорится, шла в охотку, не минуло и полгода, как Мартынюк переселился из чужого угла, который он снимал по-дешевке, в аккуратный собственный дом. К тому времени он стал уже своим человеком в полиции. Он усердно осваивал новую профессию. Карьеру начал с рядового, а начальство, видя его усердие и расторопность, вскоре доверило ему исполнение обязанностей квартального по надзору.

А надзирать было над чем. Одесса, с самого своего возникновения, кишела бродягами и мошенниками всех мастей. Тут появились гнезда контрабандистов, спекулянтов, особенно после провозглашения статуса «порто-франко», так называемого вольного города. Вот тут-то и пригодилась воинская смекалка и выучка, приобретенные в сражениях и походах бывшим унтером. В схватках с бандитами Василий Макарович дважды был ранен, но богатырское здоровье не подвело. Без всякой медицинской помощи (лекарства в те времена отсутствовали, если не считать примочек из морской воды да фляги сивухи, настоянной на придорожной траве) он выдюжил — раны зарубцевались, а слава о нем, как о смелом бойце, способствовала его дальнейшему продвижению по полицейской службе. Через тридцать лет, уже раздобревший и поседевший, Мартынюк стал начальствовать над полицейским участком и выслужил чин капитана-исправника. От молодости лихого кавалерийского унтера он сохранил на этом поприще солдатскую честность и отвагу.

Эти качества выгодно отличали Василия Макаровича от других полицейских. В нем еще сохранилась любовь к славному командиру своего эскадрона — Виктору Петровичу Скаржинскому. С ним он почти ежегодно встречался в дни осенних ярмарок, когда тот приезжал из Трикрат в Одессу.

Таков был хозяин маленького домика на Манежной, под кровлю которого судьба привела Кондрата. К его удивлению, в этом маленьком домике обитала огромная семья. Лишь только он переступил его порог, как сразу оказался в горенке, освещенной красным язычком лампадки, висящей в углу у иконостаса. Тусклый красноватый свет падал на детские кроватки, заполнившие небольшое помещение. На кроватках праведным сном спали девочки и мальчики. Полная, высокая женщина, лицо которой Кондрату трудно было разглядеть в полутьме, пришла на помощь Кондрату, бесцеремонно взяв его за руки и шепнув по-украински:

— Будьте ласкавы, обережно, диты сплять, — провела его меж рядов кроваток в другую, уже освещенную яркой лампой, комнату.

Тут за столом уже сидел без мундира, в белой рубахе сам исправник. Хозяйка усадила его рядом, но гость посмотрел на свои грязные руки и хозяйка поняла:

— Тебе помыться треба, — сказала она и повела его за собой. Он вышел в крытый дворик, где возле колодца стояла бадья с чистой, холодной водой, а рядом на самодельном казанке — жбан с горячей.

— У нас и горячая вода есть, — сказала не без гордости хозяйка и, смешав в кружке холодную воду с кипятком, полила эту теплую смесь на руки гостя.

Вода была отличная, мягкая, хорошо смывавшая грязь с рук. Видимо, его похвала порадовала Полину Ермолаевну, ее полное круглое лицо даже слегка порозовело. А ее добрые голубые глаза заискрились.

— Меня этому сами Василий Макарович научили, — похвасталась она.

Кондрат понял, что хозяйке хочется поговорить о муже.

— Он у меня строгий, но справедливый, — замялась Полина Ермолаевна. — Как только мы поженились, «Слей мне воды», — говорит. Ну я ему из ведра холодной воды и плеснула на руки. Нахмурился он, помылся, а потом, и слова не промолвив, обиделся, видать. Молчит, ни слова. На другой день опять попросил на руки слить. Я ему снова колодезной холодной полила. Он, вижу, опять недоволен. А потом догадалась — ведь я холодную воду ему лью, за это он так серчает. На другой день, поутру, я мигом развела огонь, налила жбан воды в казанок и нагрела. Пришел Василий Макарович со службы и попросил руки помыть. Ну, я ему, значит, на этот раз слила тепленькой. Лью, а сама думаю, вдруг я и на этот раз ему не угодила, опять обидела. Вытерся рушником и говорит: «Молодец, наконец-то догадалась». Вот какой он у меня! Строгий, ужас, но зато справедливый. А ежели угодить ему, то и добрый становится. И для детей он такой же. Никогда не кричит на них, но в строгости держит.

Кондрат осушил кружку вина, предложенную хозяином, чтобы скорее покончить с едой. Быстро захмелел и даже не заметил, как очутился в каком-то маленьком чуланчике, расположенном рядом с комнатой, где ужинал. Его, усталого, положили на набитый соломой матрас, и он быстро уснул.

Начальство не любит правды

Кондрат проснулся довольно поздно. Солнечные лучи проникали сквозь стенку тонкой перегородки чуланчика, где он спал. Но разбудили его не они, а довольно громкий разговор. Он был предельно откровенный, какой бывает между своими. Кондрат сразу узнал густые, низкие интонации исправника, который задавал вопросы, а его собеседники давали пояснения.

— Они девок возьмут, как только шхуну погрузят. Сразу возьмут живой товар и прямо с ним в Турцию.

— Это точно. Рисковать зря они не будут. Шхуна недаром все время вертится напротив Среднего Фонтана. Как возьмут груз, сразу ночью девок и погрузят и на полных парусах в Стамбул. Правда, могут еще попутного ветра дожидаться, но…

— Постой, постой, — тут перебил своих собеседников исправник, — что же вы, дурьи головы, об этом раньше молчали? Выходит, живому товару надо быть поблизости Среднего Фонтана? Там они держат, наверное, девок? Что же ты, Шонь[7], промашку даешь?!

— Да я… — начал было тот, кого исправник назвал Шонем.

— Что? Да я… — передразнил исправник, — думать надо, а не топтаться на одном месте, и впрямь ты настоящий разиня. Может, ты, Шмонь[8], что пояснее скажешь?

— Ждать надобно. Ждать, господин исправник, — тоненьким взволнованным голосом пропищал тот, кого исправник назвал Шмонем.

Кондрат глянул в щель и увидел не только заспанное лицо исправника, сидящего в кресле в шелковом халате, видно, он только что поднялся с постели, но и двоих его собеседников — неряшливо одетых людей. Оба «халамидника», как назвал их мысленно Кондрат, показались ему знакомыми. Он их видел в шайке босоты, которая вчера чуть было не похитила его Бурана. «И чего Василий Макарович с такими дружбу завел?» — подумалось ему, но следующие слова исправника рассеяли его недоумение.

— Ленитесь вы, братцы мои. А в нашем сыскном деле лениться нельзя. И мозгами соображать надобно. Ежели ждать, как ты, Шмонь, советуешь, — тут он обратился к щуплому бородатому человечку. Остроносое лицо его казалось землистым от грязи и пыли. Такого же цвета была и его одежда, — то мы наверняка прозеваем всю шайку. Они успеют нагрузить свое суденышко и убраться. Тогда лови ветра в море…

— Правильно, господин исправник, вы кажете. Правильно, — подобострастно вмешался в речь начальника второй бродяга — краснолицый, толсторожий, одетый поаккуратнее своего коллеги.

— Ну, что ты закудахтал свое «правильно, правильно», — вдруг рассердился Василий Макарович. — Ты лучше ответь, если меня понял, где ныне искать всю шайку? Ну говори, где искать?

Оба сыщика смущенно молчали.

— Не знаете? Так вот, как у вас голова варит!.. А ведь тут любому ясно, что их искать надо в той части берега, куда скорее всего пристанет шхуна. Ведь вы же сами сказывали, что вертится она возле Среднего Фонтана. Вот там и ищите. Ясно?

— Там берег ночной пуст, окромя нескольких куреней и дач, ничего нет, — робко возразил Шмонь.

— Вот в такой дачке или курене они, наверняка, и укрывают невольниц.

— Там же еще выход из катакомбы есть, в том самом месте.

— И выход из катакомб тоже надо проверить. Этот выход, как и все дачки и курени, немедля отыскать. Там, наверняка, невольниц ховают, — волнуясь, мешая русские слова с украинскими, сказал исправник и грозно нахмурился. — Как найдете, так мне в часть и сообщите. Ну, а я уж ребят подготовлю и с ними нагряну на мазуриков, а вы сейчас — марш!..

Кондрата этот приказ исправника обрадовал. «Если я им помогу, тогда и они мне помогут найти Богдану», — подумал он и выскочил из своей каморки.

— Разрешите и мне, господин исправник, подсоблять им. Разрешите!

Неожиданное появление Кондрата и его просьба озадачили всех. Исправник удивился, а оба сыщика, которые собрались было уходить, остановились в дверях. Предложение Кондрата не столько удивило, сколько скорее позабавило Василия Макаровича.

— Ну, куда ты, хлопче, просишься? Ты же нашего дела сыскного и не ведаешь. К тому же уж больно ты приметный. Агромадный для сыскного дела. Сам глянь на себя, уж больно ты дюж, — сказал он, оглядев исполинскую фигуру своего постояльца, и добавил: — А вот чтоб имать супостатов, на это ты годишься. По этой части я тебя и возьму… когда время подойдет. А вы идите, — он обратился к застывшим у двери Шоню и Шмоню, — и скорей, чтобы как на крыльях, бегом! На Средний Фонтан! А как заприметите, где они живой товар прячут, прямо в часть. Слышите? Я уж всех вас там ждать буду. Ясно?

Лишь только за ними захлопнулась дверь, исправник приказал жене:

— Давай завтрак, и побыстрей! — Он заметил нахмуренное лицо постояльца. — Ну чего тебе?

— Не поняли вы меня, я ведь не зря волнуюсь. Может, невеста моя там, среди тех, кого бандюги заневолили.

— Ясно! Вот пойдем ноне имать всю шайку, я и возьму тебя. Будем отбивать женщин от неволи, может быть, и твою освободим. А на сыск ты и не просись. Это дело тонкое. Тут Шонь и Шмонь лучше тебя справятся.

— А ведь вы меня еще не знаете, — с обидой возразил Кондрат.

— Может, и не знаю, — загадочно усмехнулся исправник. — Но, только повторю: для сыскного дела приметен ты уж здорово. А вот для стражника — подойдешь. А Шонь и Шмонь в сыске молодцы.

— Сами вы их только что ругали, а теперь хвалите. Не такие уж они молодцы, да и рожи у них мошенников, и что за фамилии у них странноватые.

Его слова развеселили Мартынюка.

— Вот я и говорю, по характеру ты, как и по внешности, вылитый дед. Он тоже всегда говорил наперекор. Шонь и Шмонь вовсе не фамилии этих сыскных. Это их клички, а лица — ты верно подметил, мошеннические, да и сами они порой бывают не очень того… чисты на руку. Но ведь дело у них такое. С ворьем и босотой дружбу водят, им иначе нельзя. Они же мои глаза и уши, все мне доносят. Ну, вот к примеру: я от них вчера и узнал, что тебя Анька-Щука да ее холуй Ягошка помыть[9] хотели. Тут им, значит, и Аркадий Михайлович способствовал.

— Так вот значит как? — удивился Кондрат.

— А ты что думал? Давай быстро поедим да и в часть поскорее..

В этот же день Кондрат помог полицейским изловить шайку контрабандистов-работорговцев, переправляющих свой «товар» — восемь невольниц на продажу в Турцию… Эта шайка и их шхуна, готовая к отправке контрабанды и живого товара, были захвачены почти одновременно. Хозяин шхуны и два его компаньона пытались оказать сопротивление. Даже несколько раз выстрелили из пистолетов, но пули пролетели мимо. Остальные, увидев направленные на них ружья, сдались и побросали сабли. На даче, окруженные полицейскими, бандиты даже не думали о сопротивлении, а лишь о бегстве.

Кондрату удалось поймать убегавшего молодого бандита. Догнав беглеца, он оглушил его ударом кулака, и этого оказалось достаточно, чтобы привести его в полную покорность. Полицейскими были изловлены и другие члены шайки. Некоторые из них оказались изрядно пьяными. Отбитые пленницы — все молодые жительницы одесских окраин и ближайших сел — не были жертвами похищения.

Все оказалось проще — женщины пытались избавиться от тяжелого, мучительного существования и гнета, который им был уготован на родине. Их «освобождение» совсем не обрадовало. Кондрат был занят поисками невесты. Лишь только он убедился, что среди пленниц нет его Богданки, он как бы утратил всякий интерес к этому «освобождению». В самом мрачном настроении он вернулся в дом исправника. Гостеприимные хозяева старались развеять мрачное настроение молодого человека. Но Кондрат не мог скрыть своей печали. Он с раздражением слушал речи полицейских, которые хвастались, как они ловко и умело выследили и разгромили бандитов. Не мог он и возразить исправнику, когда тот даже похвалил его за то, что он, мол, тоже молодец, не струсил и здорово помог в разгроме банды.

— Да какой я молодец! Они ведь полупьяные бродяжки. Когда мы их окружили, они от страха зубами ляскали, и справиться с ними нетрудно было. Они и ружья-то сразу побросали…

Его слова обидели исправника, не лишенного тщеславия.

— Ты напрасно скромничаешь, — запальчиво упрекнул его Мартынюк. — Мы это дело провели отменно. И, конечно, достойны награды.

— Ну какой там награды?!. Скрутили пьяных мошенников.

— А наводчики-то мои. Мои глаза и уши, — исправник показал на сидящих Шмоня и Шоня. — Ведь они ребята не промах.

В ответ на эти слова Кондрат рассмеялся, чем окончательно разгневал исправника.

— Ну, если ты стал поперек… Хулишь меня и моих людей, не будет тебе за это никакой награды. — Он показал на большую чарку водки, которую было поставил перед гостем.

Он ожидал, что Кондрат попросит прощения, но тот лишь молча встал и махнул рукой. Исправник вскоре пожалел, что сурово обошелся со своим гостем, не дал ему чарки. А тот, как никак, рисковал ведь своей шкурой.

Исправник несколько раз звал Кондрата к столу, но тот так и не вышел из своего чуланчика. А подлинная причина обиды Кондрата была в том, что ни исправник, ни его полицейские не думали прийти ему на помощь и разыскать Богданку. «Сколько времени я потратил зря, надеясь на их помощь, — подумал он с обидой, и в нем заговорила гордость: — Да пошли они к черту, эти полицейские», — мысленно он даже выругал Василия Макаровича и решил, что обойдется без них. «Каждую улицу, каждый дом этого города я обойду. И ежели Богданка в Одессе — найду». Он тихонько вышел из чуланчика, пошел в сарай к своему коню и стал собираться на поиск невесты.

Пушки, врытые в землю

Продолжить на другой день поиски Богданки Кондрат не смог. Словно снег на голову, ночью, перед самым рассветом, появился Виктор Петрович. Он приехал в той же громадной карете, в которой они добирались домой из Петербурга. На тех же гривастых битюгах, запряженных цугом, с тем же возницей Анлюсом.

Кондрат первым услышал шум подъезжающей кареты. Он уже проснулся, готовился к подъему, чтобы оседлать Бурана, и вдруг услышал такой знакомый стук окованных железом колес. Стук, который никак не мог перепутать ни с каким другим. «Неужели Виктор Петрович пожаловал? — подумал он. — Или мне со сна померещилось?» Но стук колес по булыжнику явственно повторился.

Кондрат бросился отворять ворота. Не успел он их открыть, как попал в объятия вышедшего из кареты Скаржинского. Тот крепко обнял его и по-отцовски поцеловал.

— Ах ты мой дружочек!.. — Первый раз он его так назвал, словно сына родного. Кондрат почувствовал прилив от этого радости.

И не успели войти в дом исправника, как Скаржинский сразу в упор поведал.

— Понял я, Кондратушка, что трудненько тебе будет тут, в Одессе…

— Знаю, Виктор Петрович, — ответил Кондрат, вздыхая.

— Значит, и Богдану не сыскал?

— Не сыскал…

— Неужели и следов нет?

— Насчет следов, так они есть.

И он поведал о своей встрече со сторожем на причале.

— Ну а он-то помог тебе? — спросил Скаржинский и увидел не пришедшего в себя ото сна Василия Макаровича. — Говори честно, помогал или нет? — повторил он свой вопрос.

Исправник хотел было подать руку Виктору Петровичу, чтобы поздороваться, но хозяин Трикрат отстранился.

— У меня с тебя спрос особый, Макарыч, — искоса посмотрел он на исправника, словно опять он, Скаржинский, был его эскадронным командиром.

— Слушаю, ваше благородие, — вытянулся тот по стойке смирно.

— Отставить, Макарыч, — слегка улыбнулся Виктор Петрович, — вызови немедленно своих гайдуков-ярыжек[10] и поедем искать Богдану. Лучше в моей карете, и не откладывая. Понял?

— Понял, ваше благородие. Только отдохнуть бы вам с дороги. Отдыхать после смерти будем, Макарыч. Тогда всласть наотдыхаемся. Это вы завсегда такое еще на войне говорили, — ухмыльнулся исправник. — Но позавтракать можно?

— Только быстро, и без водки.

И началась бешеная гонка. Лошади три дня мчали громыхающую карету по всем улицам, площадям, переулкам, проспектам Одессы. Карета иногда останавливалась. Из нее выскакивали переодетые в цивильные платья полицейские, заходили в каждый дом, спрашивали жильцов: нет ли у них молодой женщины по имени Богдана. Но все поиски были тщетны. Богдану нигде не удалось найти. Осматривали тщательно и лекарни, и тюрьму, и церкви, и рынки, и почтовые станции, гостиницы, трактиры, места призрения, задержанных в полицейских участках, но не находили ее следов. Осматривали и вынюхивали ищейки Шмонь и Шонь.

Поиски продолжались с раннего утра и до сумерек, возвращались они усталые, измазанные подвальной и чердачной пылью, всегда очень удрученные и не только Кондрат и Виктор Петрович, но и исправник и даже его подручные полицейские. Их всех угнетала безрезультатность поисков. Виктор Петрович и исправник повидали сторожа на причале и подвергли старика строгому допросу, но ничего от него добиться так и не смогли. Сторож лишь повторил то, что они уже знали из прежних рассказов Кондрата: ее увезли две барыни… А что это за барыни, сторож толком припомнить не мог: «А бис его знает, какие… Сам уже точно не припомню, барыни как барыни», — испуганно шамкал старик.

Кондрат, хотя все его внимание было сосредоточено на поисках Богданы, не мог однако не подивиться своеобразию южного города, особенно там, где его широкие, уже частично замощенные площади и улицы выходили к морю. Они въехали на Приморский бульвар, откуда открывалась красивая панорама на гавань.

— Строился-то город по чертежам необыкновенным: самого архитектора талантливого инженера генерального чина Франца Павловича де Волана, — пояснял ему Виктор Петрович.

— Вы знали сего Франца Павлович? — спросил Кондрат.

— Де Волана? — Скаржинский рассмеялся. — Мы его с твоим дедом хорошо знавали и звали, знаешь как? Деволантом — так для нашего уха привычнее. Понимаешь, Франц Павлович великого ума человек, и душевный, и доступный был, как Суворов.

— Де-во-лан, — произнес по слогам иностранную фамилию Кондрат и спросил: — Он француз?

— Франц Павлович не француз, а голландец, обнищавший дворянин из города Брабанта. Но в отличие от всяких других чужеземцев, стал для нашей страны родным. Он принял наше подданство, служил не за страх, а за совесть и с самим Суворовым, и так преотлично Одессу распланировал…

— С Суворовым?

— С ним. Я сам этот план видел, он ими подписан 22 июня 1793 года. А главное, что на плане сем изобразили они город наш так, как потом в натуре построили. Все в точности. И вот эту Карантинную гавань, где сейчас стоят корабли, прибывающие из разных стран, и вот эту, что носит название Практической, потому что в ней корабли подходят к причалам, выгружают из своих трюмов привезенные товары, а также наполняют свои трюмы нашим добром. А вот видишь гряду каменную, где волны морские, набегая, разбиваются в брызги? Это военный мол.

— Как здорово тут придумано! Камни охраняют корабли от бури. В мелкую пыль дробят волны, а в гавани тихо, — восхитился Кондрат.

Понравилась Кондрату и колоннада Хлебной биржи, Бульварная лестница, с несчетным количеством ступеней, а также здание самой биржи.

— Красиво как… Это тоже Деволан мастерил?

— Нет, это уже построено по проекту других архитекторов.

Долго осматривал молодой казак бронзовую статую у Потемкинской лестницы, огромного, величественной осанки, дородного мужа в венке, установленного картинно на постаменте. Он несколько раз обошел бронзового истукана.

— Это статуя герцога Армана дю Плесси Ришелье, по прозвищу Дюк, — пояснил Виктор Петрович.

— Дюк?

— Дюк — это титул. Будет выше графского, но вроде ниже владетельного князя. А сработана статуя добрым скульптором Иваном Петровичем Маркосом, которого называют представителем русского классицизма. Сей мастер изображает персон в древнегреческих или римских одеждах, подражая античным художникам. Вот так он изобразил и Минина с Пожарским в Москве, что установлены на Красной площади, и статую Александра Васильевича Суворова у моста в Питере, где наш полководец одет в боевые доспехи римского легата.

— Видел я памятник Суворову с голыми коленками.

— Да, с голыми коленками. И ничего не поделаешь, такова была боевая форма одежды римских полководцев, — улыбнулся Виктор Петрович… — Зато античные одежды придают величие наряженным в них героям. Вот посмотри, как плавно и величественно ниспадают складки туники на статуе Дюка.

Они сошли по Бульварной лестнице, ведущей к гавани. Тут толкалось много пестро одетого люду. По одежде можно было определить людей разных национальностей и разного сословного звания: офицеров, в расшитых золотом и серебром мундирах, в эполетах и аксельбантах, торговцев в сермяжных кафтанах, портовиков-матросов в рабочих куртках. Все это было непривычно для Кондрата. Все куда-то спешили, толкались. Их овевал легкий ветер, пахнущий смолой и соленой свежестью моря.

Зимний день выдался погожим. Из разверстых облаков выглянула солнечная синь и на толпу падали с высоты ее бледно-желтые лучи.

Хорошей погодой воспользовались торговцы, которые тут же, в приморской толпе, предлагали свой товар, всякую всячину. Бабы, смуглые, с обожженными солнцем лицами, торговали пирожками с изюмом, чесноком, яблоками. Греки в фесках — сладким кунжутом и губками, матросы с иностранных судов — ярко-зелеными и розовыми попугаями, обезьянками. Тут же обосновались, разложившиеся на табуретках под зонтиками, уличные банкиры — менялы. У них в ящичках звенели монеты всех стран света: английские шиллинги и пенсы, французские франки, итальянские лиры, голландские гульдены, австрийские дукаты, турецкие серебряные пиастры. Тут же шел обмен русских денег на иностранные. Менялы долго обследовали каждою монету, данною им для обмена, опасаясь фальшивых, пробовали их достоинство зубами. Тут же мальчишки продавали газеты не только местные — одесские, но и иностранные, доставленные кораблями зарубежных столичных и портовых городов.

Скаржинский купил несколько английских, французских и итальянских газет. Надев очки, он тут же на ходу стал рассматривать газетные страницы. Его взгляд остановился на сообщении английской газеты о том, что 5 февраля 1853 года британский кабинет отозвал из Константинополя посла полковника Роза и назначил послом лорда Стрэтфорда-Редклифа, личного врага русского царя, который его когда-то оскорбил, запретив ему даже приехать в Петербург, когда английское правительство назначило его послом в Россию.

Теперь это назначение лорда — заклятого врага России — послом в Турцию говорило о многом. Такой шаг был не только недружественным со стороны английского правительства лорда Пальмерстона, но и свидетельствовал о том, что Англия сбросила маску и отныне будет решительно противостоять нашему государству на Ближнем Востоке. Недаром английские и французские эскадры в боевой готовности стоят на якорях в Дарданеллах. Об этом Виктор Петрович сказал Кондрату.

— Это пахнет войной на Черном море, которое еще в стародавние времена называли Русским морем.

— Что ж, защитим родную землю, коли надобно, — ответил Кондрат.

— Значит, тебе не страшна война?

— Мой дед и отец за родную землю тоже воевали.

— Не только за родную землю. Твой отец греков от неволи спасал. За их свободу жизнь отдал.

— Знаю, — сказал хмуро Кондрат.

Они подошли к самому морю, где в мокрый грунт были врыты крупные, массивные металлические причальные тумбы. Виктор Петрович, утомленный ходьбой, присел на одну из них, но тотчас вскочил с нее. Его лицо покраснело. Он гневно, грубо выругался. Кондрат никогда еще не слышал от него такого грубого ругательства. Он даже не подозревал, что всегда сдержанный Виктор Петрович может так выражаться…

— Сволочи, какие сволочи!

— В чем причина вашего гнева? — спросил Кондрат, когда у того несколько иссяк поток ругательств.

— Ну разве ты не видишь? Ты посмотри хорошенько, что в землю врыто, посмотри! — Виктор Петрович хлестко ударил ладонью по тумбе. — Ведь это врыта в землю пушка, настоящая, 68-го фунтового калибра. Ей бы на лафете стоять в боевой готовности. Одессу от вражьего вторжения с моря защищать, а они ее в землю врыли и кричат, что Одессу нечем защищать. А пушки-то зарыли в землю, сволочи. А англо-французская армада вот-вот двинется к нашим берегам.

Кондрату стал понятен гнев Виктора Петровича. Забегая вперед, скажем, что через год, когда к Одессе подойдет вражеский флот, защитники города выроют эти орудия, очистят их от грязи, поставят на лафеты и меткой пальбой отобьют вторжение вражеских кораблей.

Откровение

Неудачи в поисках Богданы привели Кондрата в отчаяние. Ему казалось, что она погибла и поиски ее безнадежны.

— Ну, коли в Одессе нет, значат, ее у нас в Трикратах искать надо, — отвечал Скаржинский.

— Ох, ошибаетесь вы! В Трикратах ее искать нечего. Она в Трикраты никогда не вернется. Не для этого она уехала, чтобы возвращаться. Она гордая…

— Если ты не хочешь ехать домой, остаешься здесь, в Одессе, то возьми, пожалуйста, Бурана, конь тебе для поисков пригодится. И возвращайся в имение.

— В Трикраты я без нее не приеду.

— Скажи, пожалуйста, что же мы тебе плохого сделали? Тебе и твоей Богдане. По-моему, Наталья Александровна и я относились к ней, как к родной, — обиделся Виктор Петрович.

— Спасибо вам за это, хозяин. Тут я виноват. Я один.

— Ты? Да в чем же?.. Объясни мне, Кондрат…

— Грех мой большой. Вот она его, этот грех, и скрыть хотела. Она тоже не виновата.

— Об этом мне жена пыталась растолковать… Но все как-то туманно. А теперь от кого Богдана пытается скрыться? Я этого не понимаю.

— От всех, кроме меня одного. От всех, кто ее знает. И от вас, и от Натальи Александровны, и даже от матери моей, и от всех односельчан своих…

— Ну, спасибо. Кое-что я понял. Хотя все же до конца в толк не могу взять: чего твоя Богдана от меня и земляков своих, да и от моей Натали, скрыть хочет. Что она от тебя дитя понесла? Эдакая важность! Ведь все знают, что она тебе не чужая. Вы обручены, можно сказать, ты ей муж!

— Но ведь не обвенчаны мы! Не обвенчаны! Поймите это, Виктор Петрович.

— Эка важность! У нас в Украине, да и во всем мире, не обвенчанных пруд пруди, а живут-то не обвенчанные порой гораздо лучше. Все сословия грешны в этом. И дворяне, и даже высоко титулованные персоны и простолюдины. Ну чего твоя Богдана застеснялась? Свою репутацию оберегает?

— Ох, не знаете вы ее! Не о своей репутации она печется!

— Так о чьей же? О твоей, что ли? — засмеялся Виктор Петрович.

— Вот представьте себе, что о моей! — сказал Кондрат. — Вот она какая! Кстати, Виктор Петрович, я вам об этом уже намекал. А вы, видать, забыли.

— Может, забыл, так ты уж досказывай до конца.

— Хорошо, доскажу. Только вы не обижайтесь.

— Говори, обиды не будет.

— Казачьей вы породы, Виктор Петрович, это я точно знаю. Батька ваш из украинской старшины. В атаманах ходил, а потом в генералы выбился, а старинные украинские обычаи позабыли, видать…

— Так в чем же? Говори далее, — удивленно посмотрел на него хозяин Трикрат.

— Ежели хлопец до венчания с дивчиной, как муж, поступил, так на него позор ложится более даже, чем на саму дивчину. Не самостоятельный он, значит, парубок. Вот так повелось в роду нашем спокон века. Потому обо мне она и беспокоилась.

— Не ведал я, ей-богу, не ведал, что вы так уважаете старинные обычаи. И откуда она такая? Откуда у нее такая удивительная щепетильность? Ведь отец ее эдаких свойств совершенно лишен. Он продать ее хотел за сто сребреников.

— Кто его знает, Виктор Петрович. Может, в мать покойную удалась. Вот такая она у меня, и единственная на свете, — голос его задрожал.

— Успокойся, найдем мы твою Богдану, найдем.

— Ой, не верится мне. Всю Одессу, поди, обшарили. Видать, погибла она.

— Одесса-то велика. Я еще поговорю с Василием Макаровичем. Пусть ищет.

— Что ж, поговорите, — понурил голову Кондрат.

— Я с ним еще как надо, серьезный разговор поведу, а мы, давай, поедем домой.

— Нет. В Трикраты без Богданки никогда не вернусь. Уж простите меня, Василий Петрович.

— Как никогда? У тебя еще там мать, дом, работы непочатый край. Ведь ты на механика обучен. Ведь у тебя диплом…

— Виктор Петрович, без Богданки не нужно мне ничего этого. Ничто не мило на белом свете.

— Не дури, ведь у тебя мать там. Она дожидается.

— Ох, не ведаете вы всей моей любви к Богданке, не понимаете вы, что такое любовь.

— Ну это ты брось! Я ведь тоже по любви женился на Натали. Не одному тебе это чувство ведомо.

— А раз так, что у меня на душе, вам должно быть хорошо понятно. Пойду я. Прощайте. — Он круто повернулся.

— А ну, стой! — властно приказал Скаржинский. — Я хочу, чтобы ты поприсутствовал при разговоре с Василием Макаровичем, он и тебя будет касаться. Садись! — Скаржинский показал на стул.

Странную власть обрел над ним этот пожилой человек. Кондрат был вольнолюбивым, непокорным юношей, но Виктора Петровича слушался. Кондрат не имел сил отказать ему в повиновении. А может быть, он не только уважал его, но и любил как сын отца… Он покорно опустился на стул.

Но в это утро поговорить с исправником им так и не удалось. Его вызвали в канцелярию губернатора, а потом он срочно выехал в порт на расследование убийства матроса с иностранного корабля. Виктору Петровичу надоело ожидать исправника, и в полдень он предложил Кондрату прогуляться верхом на лошадях по городу. Тот согласился.

Как солдат солдату

Скаржинский не ошибся. Он перед этим говорил Кондрату, что исправника ожидает неприятность — так экстренно в канцелярию градоначальника не вызывают без какой-то неувязки по работе. Насупленные рыжие брови на лице Василия Макаровича убедили, что дело обстояло именно так. Ему, видно, попало от начальства.

Собственно, ни губернатор, ни полицмейстер, ни чиновники губернаторской канцелярии его ни в чем не упрекнули, не сделали ему никаких замечаний. Начальство просто изволило не заметить его усердия ни одним словом, ни одним намеком. Его никто не похвалил за ликвидацию шайки контрабандистов, торговцев живым товаром, но упрекнули, что он напрасно жестоко обошелся с хозяйкой постоялого двора Анькой-Щукой. Затем ему сказали, что не след покровительствовать человеку, прискакавшему неизвестно откуда на коне в Одессу. Этого было достаточно, чтобы исправник почувствовал, что им недовольно начальство.

Василий Макарович хорошо знал, с какой стороны подул на него этот прохладный ветер. Он ведал, что Анька-Щука и его заместитель Аркадий Михайлович нашли тропку к местному начальству. Что начальство от них постоянно получает солидный «хабар». Так как ликвидация шайки никакой материальной выгоды на принесла, денег у Василия Макаровича для «хабара» или «барашка», как называли деньги, вложенные в конверт, не было.

Поэтому исправник должен был лишь оправдываться, что он и сделал, заметив секретарю полицмейстера, что человек на коне есть не кто иной, как посланец от самого господина камергера Виктора Петровича Скаржинского. Эта фамилия мгновенно заставила полицейское начальство переменить тон по той причине, что никому не хотелось связываться с господином камергером — богатейшим помещиком Украины. Однако начальство изволило по-прежнему хранить молчание и как бы не заметило подвига Василия Макаровича, ликвидировавшего шайку контрабандистов. Такое отношение могло обернуться и бедой, грозило потерей должности, а этой должностью исправник дорожил, как собственной жизнью. Поэтому он вернулся домой полный самых мрачных мыслей.

Виктор Петрович, убедившись в правильности своего предположения о том, что визит исправника к начальству был не очень удачным, тем не менее не отказался от беседы с Василием Макаровичем. Скаржинский считал, что плохое настроение исправника является самым подходящим для того, чтобы вызвать его на откровенный разговор и выведать то, что можно было бы узнать о положении дел в городе.

И это был вовсе не праздный интерес Скаржинского. Ему, как самому крупному помещику на Юге Украины, было необходимо знать, что делается в Одессе, которая являлась не только основным рынком, где он сбывал выращенную на полях своего имения пшеницу, но и главным базаром и магазином, где закупали все необходимое жители Трикрат. Здесь находилось и губернское военное начальство. От его злой или доброй воли зависело в той или иной степени существование всех жителей черноморского края. Всех, в том числе даже привилегированного сословия, к которому принадлежал Виктор Петрович. Затем ему хотелось, чтобы о делах в городе узнал и его воспитанник, которому такая информация могла бы в дальнейшем быть полезной. Скаржинский смотрел в будущее и не оставлял надежды со временем сделать из Кондрата дельного помощника Пьеру. Он и на этот раз усадил воспитанника рядом с собой, чтобы тот присутствовал при беседе, к которой сразу приступил как только исправник пообедал.

— А скажи-ка, любезный Василий Макарович, как ты до такого попустительства к беспорядкам докатился в вверенном тебе городе?

Василий Макарович ожидал от своего бывшего командира этого неприятного вопроса. Но тот его пока не задавал, и Василий Макарович даже думал: слава Богу, пронесло. Своего бывшего эскадронного он не только уважал, но и боялся. Даже более, чем самих градоначальника или полицмейстера. Боялся потому, что именно по воле этого бывшего эскадронного он и занял в свое время должность исправника, и ему было понятно, что Виктор Петрович мог не только его «поставить» на такое место, но и убрать.

Исправнику были памятны слова, сказанные тогда эскадронным о том, чтобы он исправлял свою должность честно. Чтобы порядок был такой, как когда-то в эскадроне, и он твердо обещал исполнить все это. А теперь унтер чувствовал перед своим бывшим эскадронным большую вину, потому что, если градоначальник и полицмейстер на него иногда нагоняли только страх, то перед бывшим командиром он испытывал и какое-то угрызение совести… Начальство Василий Макарович еще мог и обмануть, в крайнем случае, «умаслить» очередным «хабаром», а вот с Виктором Петровичем дело обстояло сложнее. И он чувствовал перед ним какую-то вину. Что это такое? Что? Василий Макарович точно и сам не знал. Может быть, заговорила солдатская совесть. Она пробуждалась в бывшем унтере при встрече со своим бывшем командиром.

Вот и сейчас, когда Скаржинский попросил его, чтобы он рассказал обо всем без утайки, Василий Макарович не смог слукавить и, как провинившийся школьник перед учителем, только растерянно и смущенно хмурил жесткие, клочковатые брови.

— Да ты говори спокойно, Василий Макарович, но только правду, — сочувственно сказал Скаржинский.

— Ведь я не за весь город в ответе, он, город-то, агромадный, а я только за свой участок в ответе. За два базара, за торговый Александровский ряд, за Практическую гавань, будь она неладна, — выдавил из себя Василий Макарович. — Только за часть города, а не за всю Одессу.

— Ладно, хотя бы и за часть, но ведь в твоей части города тоже разбой. Вон у Кондрата чуть моего Бурана не свели, а это у самой гостиницы, у самой твоей части. А второй раз на постоялом дворе чуть не убили человека. Да что же это такое?!

— Виноват, ваше благородие, — поднялся со стула исправник и вытянулся по стойке «смирно».

— Что виноват, я понимаю. Но почему, почему такое творится? Ранее вроде такого разбоя не было.

— Да и ранее было, еще при их превосходительстве дюке Ришелье…

— Постой, братец, на Дюка, конечно, теперь легко валить. Он ведь бронзовый, все вытерпит.

— Ей-богу, не соврал, еще при Дюке это повелось, но тогда так в глаза не бросалось.

— Постой, братец, не завирайся. Когда Дюк в Одессе появился? В 1803 году? Разве тогда у него порядка не было?

— Ох, ваше благородие, и тогда не особенно спокойно было, но и народу в Одессе не так много проживало. Погодите, я вам сейчас прочитаю. — Исправник подошел к полке и взял в руки небольшую засаленную книжечку. — Вот тут все есть. Тогда в Одессе находилось: три фабрики, тринадцать заводов, 23 мельницы, 171 лавка, а всего в городе — 192 дома. Все это я тогда и записал, когда в должность вступил.

— Молодец, Василий, но я спрашиваю о порядке.

— С той поры, ваше благородие, порядок у нас в городе на убыль пошел.

— Как на убыль? Объясни.

— Извольте-с. Я тогда в городе жил и, какой был порядок, хорошо знаю. С Турцией тогда война была, Дюк беспошлинный транзит установил через Одессу для крымских купцов. Ох, сколько тогда сразу открылось магазинов иностранных товаров, меняльных контор, коммерческих домов-банков, и созданы были магазины, где продавались беспошлинно все привезенные заморские товары. Да еще Ришелье добился разрешения после русско-турецкой войны 1806–1812 года прихода турецких судов в Одессу и введения торговли с нашими бывшими противниками. С той-то поры и завелась в Одессе бешеная спекуляция хлебом, пошло кругом крупное и мелкое воровство. Все мировое ворье, все спекулянты и мошенники хлынули к нам на поживу.

— Да ты, Василий Макарович, как летописец какой… Откуда ты сие все постиг?

— А я, ваше благородие, хочу знать, откуда пакость эта завелось, что мне теперь поручено выводить. Вот у меня тут и записано кое-что, я сейчас и прочту.

— Эй, Палашка, — крикнул он жене, — вынь из комода мою другую тетрадь и подай.

Полина Ермолаевна тотчас принесла тетрадку в сером переплете. Исправник надел очки и стал запинаясь читать: «Тогда из-за войны Турция не могла переправлять товары, и она их стала возить через Австрию во Францию. Ришелье выхлопотал для этой страны дорогу через Одессу Европу[11]. Одного только хлопка и тканей отправлено было 33131 кипа на сумму 11 миллионов рублей. Из Германии, Австрии и Франции товары в Турцию тоже шли через Одессу.

— Выходит, мы дрались с турками, а купцы усиливали нашего противника. На крови казаков и солдат прибыли наживали, — сказал с сарказмом Скаржинский.

— Все верно. На крови солдатской купечество отлично нажилось. Свыше двух миллионов рубликов пошло в ихние карманы. Недаром один литератор писал, что наша Одесса напоминает, скорее, какую-нибудь пиратскую контору, нежели благоустроенный порт. А другой историк города нашего отмечал, что общественное управление находилось в руках шайки мародеров, смотревших на общественное достояние как на источник наживы[12]. Вот так-то вернее и богатели некоторые в нашем городе. Цены на хлеб поднимали, а простой люд мер с голоду, затем тут и появилась черная болезнь — чума.

— Ну, это мы с тобой, Василий, знаем. То был 1812 год, война с Наполеоном. Мы тогда в боевых седлах сидели, под вражеские пули и картечь на лошадях с обнаженными саблями мчались.

— Точно, ваше благородие. Рубили врагов, живота не жалея.

— Ладно, Макарыч. Ты мне лучше скажи, что теперь у тебя творится. Хватит о прошлом, — прервал его Виктор Петрович. — Историки разберутся. Думал ли бессмертный Суворов, когда 10 июня 1793 г. приказал возвести при Хаджибее крепость, что она не уединенно будет стоять… Что она сделается важной частицей города — его Карантином, — пояснил Скаржинский и добавил: — В бытность свою на этой земле он вместе с Деволаном определил: «Здесь быть городу купно с гаванью…» И написал об этом в Петербург… Почему-то некоторые историки об этом замалчивают. Но народ будет помнить…

Исповедь

— У нас теперь совсем плохо, — понизил голос исправник. Он опустил седую голову. — Истинную правду говорю. Очень худо.

— Но ведь край-то наш процветает, а Одессу пшеничным городом зовут. Нам, помещикам, одно удовольствие приезжать сюда и сбывать зерно, шерсть и другие продукты. Торговля здесь расцветает. Мое имение называют фабрикой зерна и шерсти. Крепостной труд нам, помещикам, невыгоден, и богатство помещика ныне определяется не количеством крепостных душ, а количеством десятин земли. У меня все вольные землепашцы. Ни к чему мне раб и рабский труд. Мы, землевладельцы, даже учредили ныне общество сельского хозяйства во главе с военным губернатором, самим сиятельным князем Михаилом Семеновичем Воронцовым. Я тоже вошел в это общество. Мы даже недавно машину испытали господина инженера Глюка для снятия хлеба…

— Вот и кличут наш город пшеничным, да еще дешевым, — вдруг прервал своего воспитателя Кондрат. — А голодных, что лишены куска хлеба, да что куска, даже корки не имеют, видели?

Реплика Кондрата была неожиданной. Он до этого сидел молча, внимательно слушал собеседников.

— Интересно вы говорите, да только кое-чего не знаете или позабыли, а вот я добавлю… Когда я сюда скакал, то видел, что идут в Одессу люди искать работу. Идут голодные, разутые. По дороге падают, так и не дойдя до вашего пшеничного города… А когда я искал полицейский участок, то на «Привозе» видел у возов много спящих на мокрой земле людей, нищие они.

— Да, босоты в нашем городе много. Многие с голоду воруют, даже на смертоубийство готовы, — мрачно подтвердил исправник.

— А в городе и порту украинцы и русские занимаются самым тяжелым, непосильным трудом. Иноземцы среди них в хороших костюмах, с карандашиком или пером — делают в книжечках записи. Следят, как наши надрываются, перекатывая огромные бочки с вином или маслом. Как тюки да мешки таскают. Жуть! Больно мне было смотреть, как в порту, на вольном море поработили людей. При мне грузчик один под кипой хлопка на причале упал со своей кладью, придавленный. Сняли с него товарищи тяжелый груз, а он уже не дышит.

— Хватит, Кондрат, не знал я всего этого, — сказал, вздохнув, Скаржинский. — А ты сердобольный, Кондрат.

— В деда он. Тот тоже был справедливый, — буркнул исправник. А Кондрат продолжал:

— Вот вы говорите, что рабский труд вам не нужен, а тут, в Одессе, труд похуже рабского. За копейки, на которые пропитание купить нельзя, люди от зари до зари работают… Вот вам и веселая пшеничная Одесса… Когда у меня босяки хотели коня украсть, я их побил, а потом мне их жалко стало. Уж очень они квелые, голодные люди. Почто только в них душа держится?

Тяжесть появилась на душе каждого собеседника. Даже прибавилось морщин на озабоченном лице исправника. А Виктор Петрович продолжил допрос своего бывшего унтера.

— Скажи-ка, Василий Макарович, а криводушничать тебе не приходится?

— Нельзя мне на моей работе, на моей службе без кривды, — нахмурился исправник. — Никак нельзя-с.

— Да как это никак нельзя-с?! А ты возьми и поставь на своем. Понимаешь, на своем, по правде.

— Эх, Виктор Петрович, Виктор Петрович! — Покачал седой головой исправник. — В эмпиреях вы изволите пребывать.

— Ну что ты такое городишь?! Помнишь, как бывало? Вот в двенадцатом году Ришелье вычеркнул всех казаков и крепаков из списка моего эскадрона. А я опять всех записал. Вопреки его воле, раздал оружие и скомандовал: «По коням, марш!» И двинулись воевать.

— Теперь не то время. Поприжали нас они, вельможные. Послушайте меня, старика. Мой подручный, некий Аркадий Михайлович, намедни решил «помыть» Кондрата. Уж очень ему этот добрый конь понравился. Не вышло, так он послал тогда Кондрата к Анке-Щуке на постой. Надо сказать, она шинкарка и воровка опытная — не промах. Тоже не вышло. Тут я подоспел и освободил Кондрата из сарая, куда его заперли с лошадью. Казалось бы, доброе дело сделал. Но на меня донос. Мой подопечный Аркадий Михайлович давно тропку проложил вместе в Анкой-Щукой к самому полицмейстеру. Он через секретаря ему ежемесячно хабар доставляет. Вот и сказал мне полицмейстер, что я им доход на пару тысяч сорвал, потому что, ежели бы коня удалось похитить, его бы продали и за него барыш большой был, и от него доля самому полицмейстеру досталась бы. Вот они ныне меня за это и грызут. Жалуются, что обидел, мол, я их всех. Ну, а успех по ликвидации шайки контрабандистов их тоже не радует, потому что никакого навара из этого не получили. Ну что, говорят, ты шайку эту ликвидировал? Женщин освободил, а деньги где? Никакой нам от тебя пользы, — говорят мне.

— Ну, а теперь скажи, Макарыч, как на духу, о главном. Ты хабар тоже берешь и начальству тоже даешь?

— Грешен. Коль бы не брал и не давал, то давно бы меня выгнали. Все берут. И дележ по кругу. Не любят у нас в полиции без хабара. Поэтому любой мошенник у нас вольготно живет и ничего не боится, а в Одессе ему есть с чего поживиться. Говорят, намериваются железнодорожную ветку строить. По проекту генерал-губернатора нашего Воронцова. Хотели соединить Одессу конно-железной дорогой с центром России, да ничего не вышло. А почему? Все потому же, что начальству выгоды никакой от этого не будет. — Исправник снова заглянул в записи, сделанные в тетрадке: " Ежедневно в Одессу прибывает от 500 до 3000 подвод, груженных хлебом. Это чумацкие валки, которые тащат круторогие волы. Их называют верблюдами украинских степей. Ежегодно число таких подвод, прибывающих в наш город, доходит до двухсот тысяч. А в 1830-м, 1836-м, 1839-м и в 1847 году этих возов доходило до 220 тысяч. И рост числа жителей в Одессе! Даже массовая смертность от чумы, когда в 1812 году умерло 3 тысячи человек, его не остановила. Уже через год в Одессе было 25 тысяч жителей. И росло число купцов, негоциантов. В 1827 году их было уже 5676 человек. А количество лавок, магазинов (без хлебных магазинов, кафе и погребов) тоже увеличилось. Полицейских не хватало, чтобы их охранять. Только 42 лавки открыли возле городского театра. Они составляют так называемый гостиный двор, который в подражание парижскому называется Пале-Рояль.

— Далее читать или?.. — спросил исправник.

— Читай, Макарыч, это нам интересно, — ответил Скаржинский. — Молодец, что в тетрадку все записывал…

«Торговцы богатели тут невероятно, что не мешало иногда простому люду помирать от голода. Денежный оборот ввоза и вывоза товаров в Одессе рос, как на дрожжах. Например, в 1827 году — 8190 миллионов рублей, а ныне, в 1852 году, — аж 26438 миллионов рублей! В порту денно и нощно трюмы кораблей буквально набивают зерном пшеницы, ржи, кукурузы. Грузят шерсть, кожу, солод, свечи, воск, латунь, железо, бочки с икрой, кипы рухляди, ящики с церковной утварью. Порто-франко сильно затормозило развитие местных торговых предприятий. Их количество в Одессе росло крайне медленно. В 1838 году их было всего лишь 37, а затем около полсотни. Количество жителей росло, но город был в запустении. Ветер летом поднимает на незамещенных улицах такую пыль, что можно задохнуться. А осенью на незамощенных улицах и площадях в Одессе такая грязь, что по ним можно ехать только верхом на лошадях…»

— Чего уж не понять, — невесело усмехнулся исправник. Какой же тут порядок наведешь? — Василий Макарович положил свои записи на стол. — А простой люд, безлошадный, прямо утопает в грязи посреди улицы. Сколько я говорил об этом бедствии чиновникам, сколько строчил докладных, но никакого толку. На благоустройство города никто из начальства внимания не обращает. Строят только себе дачи за городом, и на этом все кончается, — беспомощно развел руками Василий Макарович.

— Ну, хватит тебе, полицейский чин, бунтарство разводить, — рассмеялся Скаржинский. — Преступников тут у вас развелось многовато, да и за взятки вашего брата надо судить и наказывать. Понятно?

— начинайте с самого нашего главного — полицмейстера, а потом уж и за меня…

— А ты не горячись. Хочешь, я тебя с собой в мое имение увезу со всей семьей. Будешь у меня порядок в Трикратах наводить. Хочешь?

Василий Макарович почесал затылок.

— Неожиданное для меня такое предложение, ваше благородие.

— Не хочешь? Когда тебя отсюда погонят — приезжай ко мне.

— Да меня никогда отсюда никто не погонит. Я крепко врос тут. А вот коль тошно станет — сам уйду. Тогда и приеду. И то ненадолго.

— Почему же ненадолго?

— Полюбил я этот город. Еще думаю, что война у нас с Турцией будет. Хоть не великая это сила — османы, да на нас из-за них полезут и Англия, и Франция, да и Австрия к ним присоседится. Большая беда грянет, Виктор Петрович. Начеку надобно быть.

— Да ты, Василий Макарович, не прост — дипломат настоящий. И откуда ты столь осведомлен? Из газет, наверное.

— Что вы, Виктор Петрович, помилуйте, как можно из газет. Я ж не дурень последний. Разве я не знаю, что газеты иногда врут. Будь то наш «Одесский листок» или даже там английский «Таймс». Я их-то и в руки никогда не беру.

— Почему же ты так думаешь? И откуда ты взял, что англичане и французы на нас вместе с турками войной хотят идти?

— У меня на сей счет известия самые наивернейшие. Они от людей умнейших, которые по миру ездят, многое знают. Слухом земля полнится, поверьте. Время-то тревожное…

Неожиданно — Рылеев

— Что же это за умнейшие у тебя люди? Разрешите поинтересоваться? — насмешливо покосился на исправника Скаржинский.

— Извольте-с, — Василий Макарович погладил вислые усы, приложил к ним раструбом свою медвежью ладонь и сказал: — Капитаны-с. Настоящие, из иностранцев… Я с ними некоторыми уже много лет дружбу вожу. У меня по полицейской части — надзор за портом. Вся Практическая гавань. По моей службе без этого никак нельзя-с. Я к ним на корабли в каюты по должности захожу. С ними пью-с. Если они английские, то джин-с, а ежели греческие или итальянские, или французские — то вина разные. А иногда они ко-мне, значит, сюда на квартиру заходят, тогда, конечно, мы водку нашу употребляем. Капитанам тоже по морям таскаться несладко. Им тоже душу отвести с кем-нибудь в разговорах потребность имеется, так вот, они мне кое-что и рассказывают. Недавно мне один с английского фрегата «Антилопа» Смит после четвертой стопки посмотрел на меня жалостливо и сказал: «Плохие у вас дела Билл, очень паршивые». Он мое имя Василий на английский манер завсегда на Билла переиначивает. Ну, я его и спрашиваю: «А почему у нас, Смит, такие дела паршивые?»

— Потому что в Дарданеллах, у самого входа в Черное море, большой великобританский флот прячется. А командует им наш главный адмирал Дондас. Флот состоит из громадных пароходов и вооружен пушками дальнобойными, бомбическими[13]. Плохо от них будет всем вашим городам черноморским: и Одессе, и Севастополю.

— А не ошибается ли твой Смит? Может, ему с пьяных глаз померещилось.

— Я тоже сначала не поверил, хотя Смит мне никогда ранее не врал. Я потом спросил и капитана с французского парохода. Тот тоже сие подтвердил. Он сказал, что французских кораблей, что стоят на якорях у входа в Черное море, поболее английских. И еще, что появление их очень благоприятно отразилось на понижении цен на продажу рабов и рабынь в Константинополе. Мол, до прихода иностранных военных кораблей черкесские рабы, и особенно черкешенки, рабыни с Кавказа, предназначенные для гаремов и публичных домов Турции, очень было вздорожали. Потому что русские военные корабли перехватывали на море турецкие и греческие суда, которые везли с Кавказа на продажу живой товар. Но с момента появления на Черном море английских и французских кораблей русским судам уже стало не до ловли работорговцев, которые теперь без всякой помехи стали провозить в достаточном количестве людей. И цена на рабынь и рабов в турецких городах сразу снизилась[14].

— Что ж, это похоже на правду, — сказал Скаржинский. — Я в иностранных газетах на сей предмет тоже читал такие статьи. Выходит, мы снова воевать будем. А чем? Мы ведь совсем не готовы к большой войне. Отстали в вооружении от иностранных держав. Мало пароходов. А людей, что паровыми машинами управлять умеют, и того меньше. А главное — ружей у солдат нарезных нет. Есть старые гладкоствольные, годные только для парадов. Пушек большого калибра тоже нет. А те, кои имеются, как у вас в Одессе, вместо причальных тумб в землю врыты. Батарейные команды существуют только на бумаге, в отчетах. Солдаты и матросы распущены по домам. Голодают, босые, без обмундирования, потому что их провиант и обмундирование разворовало начальство.

— Значит, и вы, Виктор Петрович, об этом воровстве все знаете.

— Как не знать? Ведь это не секрет. Вся наша Российская империя разворовывается. Только вот наш государь Николай Павлович изволил до сей поры этого не замечать.

— Неужели государь император об этом не ведает? — воскликнул Кондрат.

— Уже, как говорят, проснулся. Тридцать лет без малого за время своего царствования спал и не замечал, а разбудили его недавно два скандала. В 1852 году государь император обнаружил, что его самый разлюбезный министр, граф Петр Андреевич Клейнмихель, присвоил огромную сумму денег, ассигнованных на приобретение мебели для большого Зимнего дворца… Это был как бы первый сигнал царю о том, что самое ближайшее его окружение не что иное, как свора оголтелых воров и взяточников. А вторая — своеобразная побудка царского сознания — произошла совсем недавно. Открылось, что директор канцелярии инвалидного фонда господин Полинтковский украл из казны около миллиона двухсот тысяч рублей серебром. Царь был потрясен не столь огромной суммой кражи, а тем, что она совершилась на глазах всего сановного Петербурга. В кутежах Полинтковского участвовали все аристократы, вельможи, лично доверенные императору генерал-адъютанты, шефы жандармов. Под суд угодили самые преданные царю, те, кому он доверял, как самому себе. Например, главный тюремщик империй, комендант Петропавловской крепости барон Мондерштерн. Тут государь император схватился за голову и неожиданно произнес фразу, которая ошеломила всех его придворных:

— Конечно, Рылеев и его сообщники со мной не сделали бы этого[15]. Ты, Василий Макарович, знаешь, кто Кондратий Федорович Рылеев?

Исправник смущенно потупил глаза.

— Откуда мне знать? Помилуйте. Мне ведомо только, кого по приказу начальства надо хватать и сажать. А все другое не моего ума дело.

— Ладно оправдываться, — махнул рукой Скаржинский. — А знать это надобно каждому. Подпоручик в отставке Кондрат Рылеев был главою и руководителем тайного общества декабристов, которое хотело освободить крестьян от крепостной неволи, свергнуть царя, дать всем свободу и установить в России республиканское правление. Наш государь император подавил их восстание 25 декабря 1825 г. Огромное количество офицеров и солдат сослал в Сибирь на каторгу, а пятерых главных руководителей восстания, в том числе и Рылеева, повесил. Чтобы забыли казненных, приказал их тела тайно зарыть на пустынном острове, в яме с гашеной известью, и так завалить и заровнять яму, чтобы от их могилы и следа не осталось. Имя Рылеева и имена его других товарищей до сих пор под запретом. Только одно упоминание о нем наш государь считал преступлением.

— Коли такие строгости, значит, боялся, — сказал исправник.

— Совершенно верно, боялся государь император.

— Как не бояться: за волю крепостной живота своего не пожалеет. Я-то сам из крестьян, хорошо это понимаю. А в России крестьян огромная сила. Ты только расшевели наших крестьян, — задумчиво произнес Василий Макарович.

— То-то и оно. Пугачевщина начнется… Поэтому государь император ни разу о Рылееве, как повесил его 26 июля 1826 года, так и не вспоминал. А тут на него как бы просветление нашло. Понял, что самых лучших, самых честных людей он погубил, а себя окружил казнокрадами и холуями. Не на кого в трудный момент опереться. А война-то на носу. Ни Суворова, ни Кутузова уже в живых нет, как нет и способных генералов. Кругом одни бездарные карьеристы, ничтожества…

— Вот видите, ваше благородие, а вы на меня напали-с. Что я, дескать, такой да сякой. Не могу с нашим одесским вертепом управиться. Даже царь у нас ничего не в силах сделать с этой наглой сволотой.

— Все же ты — исправник, старайся порядок наладить.

— Это я, конечно, буду стараться. Но вот трудная у нас война будет, Виктор Петрович.

— Да, наверное, не миновать нам войны. А вдруг поражение потерпим…

— Ну, нет. Тут вы не то говорите, ваше благородие.

— Почему же, Макарыч, не то?

— Уж больно солдат наш упертый. Не даст он себя победить, и Россия-то уж очень велика. Подавятся ею супостаты. И есть у нас еще из начальства люди суворовской выучки.

— Может быть, ты и прав? А на какое же ты начальство намекаешь?

— Морское у нас начальство справное имеется.

— Думаешь, князь Меньшиков, командующий флотом?

— Не тот, но есть.

— Ох и хитер ты, исправник. И совсем не прост. Однако согласен. Ежели война начнется, то будет трудная.

— До чрезвычайности. Как в двенадцатом году, но ежели все навалимся на противников, то выдюжим.

— А я, Виктор Петрович, пойду механиком на пароход, раз такое дело, обязательно пойду, — решительно промолвил Кондрат.

— Вот тебе и раз, а Богдану кто будет разыскивать?

— Как найду ее — так и пойду. Ведь я паровую машину добре знаю.

— Ну, конечно, знаешь, — нехотя согласился Скаржинский. —

— Но ведь я тебя учил механиком по другому делу, а ты вдруг — «пойду на пароход».

— А воевать надо кому-то?

— Конечно, но сначала Богдану отыскать.

— Непременно.

— Сначала поедем со мной в Трикраты. Там же у тебя дом родной. Матушка осталась, тебя ожидает. Кроме того, пароходов у нас маловато, и трудно будет тебе найти место.

Кондрат выжидающе посмотрел на исправника и спросил:

— Сколько пароходов у нас, Макарыч?

— Ну, думаешь, я все знаю? — усмехнулся исправник. — Кроме того, сие есть государственная тайна, за разглашение коей — каторга… Но так как ее знает в Одессе каждый бродяга на «Привозе», я, так и быть, тебе скажу по секрету — 12 штук у нас этих пароходов — фрегатов или, как их называют, самоваров[16].

— Помогите мне устроиться на пароход, — вдруг попросил Кондрат.

Василий Макарович вопрошающе глянул на Скаржинского. Тот отрицательно качнул головой.

— Сие для меня трудновато, ибо большая часть пароходов прописку имеет в Николаеве, там ими управляет особое начальство. А вам бы, Кондратий Иванович, и в самом деле надо было бы поиск Богданы продолжить в Трикратах.

— Не может она в Трикратах находиться, да и я не поеду туда. Она где-то в Одессе, ежели не увезли куда-нибудь. Мне в этом деле господин исправник и поможет, ведь он должен ведать, где эти лекарки жилье имеют.

— Это не просто сделать. Одесса ныне раздалась до предела. Сколько сюда народу наехало — просто гибель. И военного, и штатского. Оказывается, что и бабы есть военного звания — сестры сострадательные, наехали за солдатами ранеными ухаживать. Да и простых девиц тоже много. И все, оказывается, на войну. Расселились по новым госпиталям в разных местах и в черте нашего города, и за ее пределами. И в Бендерах, и в Симферополе, и в Феодосии, и в Алешках, и в Измаиле, и в Тирасполе. Попробуй найди! А все эти госпиталя, их лекаря, фельдшера да сестры милосердия, как они себя величают, — едут через Одессу.

— А зачем в Крым? — недоуменно поднял брови Кондрат.

— Да потому что нынешняя война так распространяется. С дунайских берегов аж до самого Кавказа. Я тоже сначала не верил, да вот моряки знакомые с парохода «Бессарабия» рассказывали подробно, что турки в больших силах ночью подло напали на пост Святого Николая. Вырезали его весь гарнизон, а заодно и жителей, ну а сам пост сожгли. Поэтому везде война на Черноморье начинается.

— Так, значит, мне по всему побережью морскому поиск вести?

— А ты думал как? — выцветшие глаза Василия Макаровича насмешливо блеснули, но, увидев горькую складку у губ своего молодого собеседника, пожалел его.

— Ты не очень убивайся. Все же сторож правду тебе сказал. Богдану твою из моря живую вытащили и увезли лекарки. Значит, жива она, а это главное. Никуда она не денется — найдется, — успокаивал его Скаржинский.

— Так что же вы мне ранее не сказали? Сейчас помчусь искать этих лекарок, — вскочил Кондрат.

— Стоп, хлопче, сначала надо знать точно, чтобы не мыкаться зря. Я по этому следу Шоня и Шмоня направил. Они все узнают, разнюхают. Понял?

— Точно направили? — недоверчиво спросил Кондрат.

— Ты уже мне не веришь? Разве я тебе, братец, ворог какой!

— Не то, что не верю. Тут дело серьезное. Ведь о жизни жены моей речь идет.

Поиск

В тот же вечер Скаржинский получил весть из дома о том, что внезапно заболела жена. Здоровьем Натальи Александровны, ее благополучием он дорожил более собственной жизни. Теперь, когда им обоим было уже за семьдесят, ему казалось, что он любит ее и ценит гораздо сильнее, чем в молодости. Боязнь за самого дорогого в жизни человека всерьез растревожила его. Виктор Петрович приказал конюху оседлать Бурана и хотел немедленно верхом скакать на коне в Трикраты. Но окружающие отговорили его от этого.

— Помилуйте-с, что вы делаете, Виктор Петрович? Разве можно зимой без малого двести верст скакать по степи? Да вы не только себя, но и коня загоните. Нет, это вам никак невозможно-с. А ведь вам Наталью Александровну надо из болезни вызволять. Вам надобно из Одессы доброго лекаря привезти и со всеми лекарствами, какие будут ей пользительны. Как же вы явитесь к больной супруге без врача и без лекарств? — удерживал его исправник.

Последний довод, что он должен вернуться с врачом и лекарствами, оказался убедительным и решающим. Скаржинский приказал заложить свою вместительную утепленную карету для такого путешествия домой с врачом. За обещанный гонорар Скаржинскому удалось уговорить одного из лучших врачей города — доктора Зака и провизора Вербицкого отправиться с ним в Трикраты.

Торопливый отъезд не помешал Виктору Петровичу позаботиться о своем питомце. Он уговорил его оставить при себе Бурана.

— Конь тебе просто необходим, особенно для передвижения по незамощенным улицам города и выезда за его пределы. Без коня тут не обойдешься. Не спорь и оставь Бурана у себя. А если он тебе обузой станет, то сдашь Василию Макаровичу, он мне его в имение сумеет пригнать. — Он молча сунул Кондрату в нагрудный карман конверт с деньгами. Тот пробовал отказаться от денег, но Виктор Петрович покраснел от ярости.

— Не тебе даю гроши, а Богдане. На поиски ее пригодятся. Понял? — Он пригрозил воспитаннику кулаком, затянутым в лайковую перчатку. А потом, не давая опомниться Кондрату, поцеловал его и юркнул в карету.

Возница Анелюс крикнул на шестерку лошадей, они сразу дружно потянули карету, которая, глубоко прорезая колесами мокрую черную землю, покатилась по улице.

Кондрат, растревоженный, сняв шапку с головы, долго смотрел вслед карете… Исправник, нахлобучив ему на голову шапку, повел его в горницу, где их уже поджидали Шонь и Шмонь.

Они добросовестно выполнили поручение начальства. Узнали, что Богдану доставили в госпиталь для призрения болящих две благородные дамы — сестры милосердия из тех, что вольноопределяющимися прибыли из Москвы для дальнейшего следования в действующую армию, которая находилась где-то не то в Молдавии, не то в Валахии. Но так как больная нуждалась в восстановлении здоровья, лекарки взяли ее на свое попечение, и она уехала с ними в сторону Тирасполя, куда направлялся их госпиталь. Одну из лекарок, что увезла Богданку, Шоню или Шмоню удалось опознать. Они показали грязный обрывок бумаги, где было выведено крупным почерком: госпожа Хитрово.

Кондрат не скрывал своей радости.

— Госпожа Хитрово! — Он всю жизнь будет благодарить эту женщину за то, что она вернула к жизни его Богдану!

Однако, что за странная фамилия у этой госпожи — Хитрово? Очевидно, что эта фамилия в какой-то степени отражает суть этой женщины. Но как понять, из каких краев она: то ли из Польши, то ли с Украины или из России. Он не выдержал и спросил Шмоня:

— А какая она из себя?

— Видно, не слишком стара, но и не молода, — сказал Шмонь.

— Говорят, что степенная дамочка, — добавил Шонь. — А зовут Катериной, по отечеству Александровной.

Это было все, что они о ней узнали.

— Премного благодарен, — вырвалось у Кондрата. — Спасибо! Он даже хотел обнять их, забрызганных грязью, но столь пылкое выражение его чувств пресек исправник. Он даже поднялся со своего стула и встал между Кондратом и своими сыщиками.

— Ну, что вы зарядили: «спасибо, да спасибо». От этого сыт не будешь! Лучше бы дали им целковый на водку. Они его заслужили за свое усердие. Этого будет для них предостаточно.

Этот практический совет охладил Кондрата. Он молча положил в руку Шоня вместо одного два целковых и побежал в конюшню седлать застоявшегося там коня.

Через несколько минут, миновав Манежную улицу, непролазно-грязную от оттепели, он выехал на обкатанную многочисленными обозами Тираспольскую дорогу. Перед ним пологими волнами невысоких сероватых холмов открылась степь. На ней, среди пепельно-желтоватой травы, виднелись пятна зелени. В лицо дул сыроватый ветерок. Степь была уже не то Молдавская, не то Буджакская, но ему, казаку, она казалась родной, украинской, такой же, как на Запорожье, на Винничине. И там по этой земле протекали родные с незапамятных седых славянских времен реки — Славутичи: великий Днипро-Славутич и младший брат его Днестр-Славутич, и извилистый Прут. В эти края жизнь еще никогда не заносила Кондрата, но ему здесь все казалось знакомым и родным: и редкие, тонущие в туманной лиловатой дымке, хутора, и даже чумацкие обозы, которые он обгонял. Кондрат спешил, поэтому не отвечал ни на приветствия, ни на оклики чумаков.

Вскоре он миновал Кучурганскую возвышенность, и количество обозов, пешего и конного воинства увеличилось. Но, странное дело, он сразу обратил на это внимание: многие обозы и воинские части шли почему-то в обратную сторону. Затем ему встретились целые батальоны, казачьи сотни и даже полки, артиллерийские дивизионы, которые опять двигались с запада на восток…

При въезде в Тирасполь он спросил у одного служивого из стрелковой роты, сделавшей привал возле слободы:

— Чего это вы вертаетесь?

Служивый окинул взглядом конного, его богатырскую фигуру и могучего коня.

— Конь-то у тебя не простой, офицерский или господский, а ты барин али нет? — в свою очередь спросил солдатик, как бы вызывая его на откровенную беседу.

— Конь-то у меня и впрямь господский, — ответил Кондрат, — а все же, чего вы вертаетесь?

— С чего да с чего? Начальство знает, с чего. Не будем мы за Валахию и Молдавию более биться. Войны за эти страны более у нас ни с турками, ни с французами, ни с англичанами не будет. А прем мы на Крым. Понял? Наши офицеры об этом говорили.

Кондрат не стал более расспрашивать служивого и поспешил в Тирасполь.

В этом городе он сразу нашел госпиталь, расположенный в низеньких хатенках-мазанках под соломенными крышами. Возле лежавших на соломенных матрасах больных хлопотали в черных одеждах озабоченные, с красноватыми от бессонницы глазами женщины. Не отвечая на вопросы, они выгоняли его из комнат.

— Уходите немедленно! Уходите, тут заразиться можно, тут лежат тифозные и чумные. Уходите скорее!

Поверженных такой хворобой было множество, а вот Богданы, хоть он заглянул в каждую такую хатенку, нигде не было. Лишь в одной, на самой окраине улицы, на него обратила внимание пожилая женщина, когда он назвал фамилию Хитрово.

— Екатерину Александровну ищете? Да они вчера со своими медиками уехали. Да, уехала со всеми, а о Богдане — вы спрашиваете, — я не знаю. Вы говорите, что она молоденькая, чернобровая. Вокруг Екатерины Александровны всегда много таких. Но они с нею все вместе уехали, по-моему в Овидиополь или Белград-Днестровский, а потом по побережью в самый Крым или в Таврию, не знаю точно.

От этих слов Кондрат окаменел. Он даже не поблагодарил сердобольную женщину и как в каком-то сне опять прыгнул в седло и помчался по Кочурганскому трансу, который был забит воинскими частями. Он окончательно пришел в себя, когда хотел миновать Карантинную заставу. Тут его задержали драгуны и проконвоировали к прапорщику, сидящему в седле на неказистой лошаденке. Кондрат протянул свой паспорт. Драгунский офицер бегло просмотрел его и тотчас вернул.

— Вам придется четыре недели пробыть здесь в карантине. После чего сможете опять продолжать свое путешествие. — Он остановил взгляд на Буране.

— Какой преотличный конь… Преотличный! — Он ласково погладил Бурана по его золотистой холке. — Чистокровная порода!

Вдруг лицо офицера стало строгим.

— А вам, господин, э-э… извините, не запомнил вашу фамилию, придется сейчас сдать коня и отправиться в карантинный барак. Вот туда, — он показал нагайкой на стоящий невдалеке сарай, — вас туда отведут.

Кондрат взглянул в черные глаза молоденького прапорщика и уловил в них насмешливые, лукавые искорки.

Это определило его решение. Нельзя было ни секунды медлить. Он жестко сдавил шпорами ребра коня, направив его на лошадку поручика. Буран могучей грудью смял ее и отбросил в сторону, а Кондрат, в кулаке которого был еще зажат паспорт, приник всем корпусом к гриве Бурана и пустил его в галоп. Раздалось несколько выстрелов. Над головой всадника просвистели пули, но они не остановили Кондрата. Конвойные драгуны было пустились за ним в погоню, но она продолжалась недолго, так как на их лошадях невозможно было угнаться за быстроногим Бураном.

Кондрат свернул с дороги в степь и все дальше и дальше уходил в ее просторы. Погоня закончилась. Он перевел лошадь на походный рысистый бег, взяв направление на Одессу. В голове уже намечался дальнейший план. Он вернется в Одессу, сдаст Бурана исправнику, морем доберется до Крыма и там разыщет Богдану.

Новая сестра

Несколько дней Богдана находилась в полной прострации. Из темноты тягостных снов ее выводили только приступы острой боли во всем теле. Две женщины в коричневых платьях дежурили возле нее, сменяя одна другую. Затем, она стала поправляться. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит в очень удобной, уютной постели, совсем незнакомой ей спальни.

— Скажите пожалуйста, где я нахожусь. Ради бога, скажите, что со мной, — обратилась она еле слышным голосом к сидящей у изголовья женщине.

Произнести эти слова Богдане удалось с большим трудом. Она опять впала в тягостное, сонливое состояние. Однако вскоре сознание вернулось к ней. Она попыталась задать тот же вопрос, но встретилась взглядом со склонившейся над ней женщиной. Она ее разглядела теперь лучше. Женщина была немолодая, в коричневом платье, в белом переднике и белом чепчике. Она поднесла палец к губам и сказала:

— Вам еще нельзя разговаривать. Вы больны и не волнуйтесь. Вы у друзей. Но, ради Бога, молчите. Постарайтесь заснуть.

Голос женщины звучал так ласково, что ему нельзя было не подчиниться, а в больших ее глазах Богдана уловила столько душевного тепла, что сразу успокоилась. С нее как бы сошло то нервное напряжение, в котором она находилась долгие месяцы, еще с той поры, как Кондрат уехал в Питер.

У Богданы все еще не проходила слабость, тело болело при малейшем движении. Но вдруг пришла легкость, словно какая-то тяжесть, давившая ее долгое время, исчезла. Она вздохнула облегченно, и тут же в комнатку, где она находилась, вошла женщина помоложе, одетая в такое же коричневое платье, белый передник и белый чепец. На груди у нее блеснул золотом большой крест.

«Наверное, служанки-горничные. Но почему у них золотые кресты?» — с недоумением подумала больная. И еще ее удивило, что горничные говорили по-французски. Она прикрыла глаза и стала прислушиваться к их тихому разговору. Наталья Александровна научила ее немного этому языку, и она явственно разобрала несколько слов. Но женщины изъяснялись быстро, свободно, перебивая французскую речь русскими словами.

«Что это за такие ученые горничные?» — подумала Богдана. Но скоро ее недоумение рассеялось, потому что пришли настоящие горничные, и тогда она поняла, что все одетые в одинаковые коричневые платья женщины — лекарки.

Когда она поправилась, старшая лекарка, с крестом, рассказала ей подробности ее болезни.

— Вы упали в море и сильно разбились, простудились и у вас произошли преждевременные роды. Ваше преждевременно родившееся дитя было мертвым и нам пришлось, чтобы спасти вашу жизнь, его удалить. Вас хотели поместить в общественную богадельню сердобольных сестер, но я взяла вас к себе на излечение, так как вам надо было сделать сложную операцию. Ее сделал знаменитый хирург Николай Иванович Пирогов. Он, по счастью, приехал из Петербурга в Одессу. Теперь вам после операции, видимо, нельзя будет иметь детей. Это опасно для здоровья. А теперь, скажите мне, пожалуйста, почему вы, такая молодая и красивая, бросились в море? Что заставило вас сделать такой ужасный шаг? Вы не пожалели ни себя, ни будущего ребенка.

— Так сложились обстоятельства, — потупилась Богдана и, вдруг вырвались рыдания из ее груди.

— О, простите, простите меня, Христа ради. Простите, что я вас так расстроила, — стала успокаивать Богдану женщина с золотым крестом.

И странное дело, Богдана этой малознакомой женщине поведала все, что она тщательно скрывала долгое время и от своей благодетельницы Натальи Александровны, и даже от матери Кондрата…

Даже объяснила ей причину, почему она не может по выздоровлении вернуться к своему мужу в Трикраты.

— Вы же любите его? — спросила ее собеседница.

— Вот потому, что я его люблю, и не могу. Ну зачем я такая теперь ему? Он молодой, красивый. Он мечтал иметь ребенка. Ну, а что я ему могу дать вот такая… Нет, я не могу вернуться в родное село. А если я детей иметь не буду?

Екатерина Александровна Хитрово поняла, что такой вопрос для этой женщины самый трудный. Ей захотелось как-то утешить больную.

— Думаю, что со временем вы поправитесь и тогда сможете быть снова матерью. Ну, через года два-три…

— Но я не могу, не могу такой сейчас вернуться. Я не хочу, чтобы мой позор пал и на моего Кондрата, — запричитала Богдана.

— Ну что же вы будете делать, если не вернетесь в родное село? Не будете же вы снова бросаться в море? Вы верите в Бога?

— Верю, но я не боюсь смерти. Я готова, как бедная Лиза, из сочинений господина Карамзина… — , пролепетала Богдана.

— Бедное дитя! О, сколько жалостливый сей пример вызвал подражания у женщин, — перекрестилась настоятельница. На ее глазах заблестели слезы. — Я никуда не отпущу вас в таком состоянии. Я не дам вам стать еще одной такой жертвой, дорогое дитя. — Она обняла Богдану и за тем, после некоторого раздумья, спросила: — А ты разумеешь грамоту?

— Я умею читать и писать.

— И твердо решила не возвращаться домой?

— Ни за что! Может быть, в монастырь пойду, если только меня примут такую.

— Так вот что, послушай меня, милая. Не лучше ли тебе тогда посвятить себя доброму делу. Сейчас много женщин посвятили себя делу милосердия — уходу и призрению за болящими, за увечными, за ранеными воинами. Война за освобождение славянских народов от ига поработителей только начинается. Много будет горя и жертв. Надо будет ухаживать за пострадавшими. Вот в Петербурге жена брата императора, княгиня Елена Павловна, учредила Крестовоздвиженскую общину сердобольных сестер, которая взяла на себя попечение о раненых и больных. Руководство этой общиной поручила лучшему нашему профессору Николаю Ивановичу Пирогову. Он прислал мне письмо, зная что я уже два года в Одессе работаю в общине сердобольных сестер, попросил стать наставницей в его больнице и поехать с ним на поля сражений вместе с учиненным им госпиталем. Я согласилась. Если хочешь, то зачислю тебя в нашу общину.

— Я согласна. Я буду делать все, что вы прикажете.

— Так я внесу тебя в списки нашей общины. Поправляйся и готовься к добрым делам.

Богдане, как и Екатерине Александровне, было немыслимо находиться без дела. Уже на другой день больная поднялась с постели, хотя Екатерина Александровна говорила, что не плохо бы ей еще полежать. Она поднялась и пошла в палату, где лежали раненые. Она бросилась помогать одному из раненых, которому делали ампутацию ноги. Малоопытный хирург, видимо по ошибке, дал ему малую дозу хлороформа, и раненый пришел в сознание на операционном столе. Он метался от боли, вырывался из рук державших его санитаров, кричал. Богдана взяла его за голову, стала гладить его волосы, успокаивать.

— Ты же мужчина, потерпи, дорогой, скоро будет лучше, скоро все заживет.

И странное дело, ее слова успокоили раненого. Он перестал рваться из рук санитаров, замолк. И только слезы, которые ручьями текли из его глаз, свидетельствовали о той боли, которую мужественно переносил этот человек.

После операции в помещении появился пожилой мужчина: крутолобый, с колючим взглядом. На нем был белый халат в крапинках крови. Оказывается, он тоже оперировал раненого в соседней комнате.

Внимательно оглядев всех, кто был в операционной, он подошел к Богдане.

— А, новенькая сестрица. Поздравляю вас, сударыня, с боевым крещением. Вы не испугались крови человеческой? Да, сударыня, поздравляю, вы молодец! — Он взял руку Богданы, галантно поцеловал и стремительно вышел из комнаты.

Богдану обступили несколько женщин в коричневых платьях, и вовремя, потому что от запаха хлороформа, вида крови, а главное от страшной картины человеческого страдания, у нее закружилась голова.

Екатерина Александровна вывела ее из операционной.

— Кто это меня поздравил? — спросила, выйдя во двор, Богдана.

— Да вам же чрезвычайно повезло, теперь вы всю жизнь можете гордиться. Даже если внуки у вас будут, то и им можете рассказать, что вас поздравил с дебютом на поприще медицины сам великий Пирогов. Он никогда в оценке людей не ошибается и лишнего зря никогда не говорит. — А теперь идемте со мной. Я вас сейчас в нашу сестринскую одежду экипирую, а то не подобает вам, Богдана Ивановна, теперь в гражданском одеянии щеголять.

В тот же день в список общины была занесена новенькая сердобольная сестра Богдана. Ее коричневое форменное платье заботливо помогла надеть сама наставница Екатерина Александровна.

Бессонница

Новая сердобольная сестра с первых же дней стала старательно выполнять все возложенные на нее обязанности. Она добровольно бралась за самые тяжелые работы по уходу за ранеными и больными. Еще не окрепшая после перенесенного недуга, шатаясь от слабости, носила тяжелые набитые соломой матрацы, мыла залитые кровью в операционной полы, таскала в ведрах воду, ночами дежурила у тяжело больных. У Богданы такая деловитость проявилась в прямой связи с ее душевным настроем. Перенесенные ею страдания, длительное нервное напряжение теперь нашли выход в самоотверженной работе. Убедительным для нее примером являлась деятельность ее спасительницы Екатерины Александровны и ее подруги — миниатюрной блондинки Елизаветы Лоде. Богдана не могла также сразу не заметить в окружающих ее женщинах, одевших коричневые, похожие на монашеские рясы, платья, поразившую ее черту — все они как бы победили свой страх перед военной опасностью. Они не только не боялись того, что пугало даже мужчин: вида крови, искалеченного человеческого тела, ужасных ран, раздробленных костей. Сестры милосердия появились на полях сражений, чтобы быть в первых рядах сражающихся солдат и офицеров, чтобы под грохот рвущихся бомб, ядер, свист пуль оказывать медицинскую помощь раненым. Правда, сестры милосердия уже в те ранние времена появились в Англии и во Франции, но они действовали только в лазаретах и больницах, а не в бою, в непосредственной близости от опасности. Благодаря инициативе Николая Ивановича Пирогова, русские женщины, впервые в мире, пошли оказывать помощь раненым на театре боевых действий[17]. Об этом Богданка узнала подробно из разговоров сестер и врачей госпиталя, из бесед, которые они вели между собой, из своеобразных женских диалогов, которыми обменивались великосветские дамы, сменившие наряды на простые грубые платья. Они делали все, чтобы доказать, что по-настоящему посвятили себя добру и милосердию.

— Если бы Николай Иванович не возглавил нашу медицинскую семью, мы бы не приехали сюда, — откровенно призналась высокая, гибкая шатенка Мария Городинская. — Посмотрите, во что превратились мои руки от черной работы, — она показала свои холеные руки, которые теперь утратили былую изнеженность.

Мария Городинская была дочерью важного сановника и постоянно носила черные четки, которые, как она говорила, заменяли ей дорогие золотые браслеты.

— Вы здесь лишь частично правы. Сам-то Пирогов вряд ли получил от государя императора назначение, если бы не настойчивое ходатайство великой княгини Елены Павловны. Великая княгиня благоволила присутствовать на сложной операции раненого, которую делал Пирогов, и она пришла в восхищение, как уверенно тот справился с этой нелегкой задачей. После того как операция была закончена, она вышла из комнаты, где ее делали, и, не выдержав, упала в обморок… Пирогов стал пользоваться ее беспредельным доверием. Она называла его великим врачом, чем на первых порах вызвала переполох среди сановников, окружавших государя. Именно тех, которые злословили на Пирогова за то, что он нарушал основное благоприличие, одевался не по форме, ходил в не застегнутом на все пуговицы мундире. Сам государь в ответ на все наскоки в адрес профессора однажды, поморщась, сказал ей сквозь зубы:

— А знаете ли вы, что сей Пирогов, говорят, красный.

— Не верьте, государь, завистникам. Пирогов любит Отечество. Он нашу науку достойно защищал и представлял заграницей, когда был профессором Дерптского университета. Он верно служил Родине.

Она так насела на государя, что тот предложил ей основать общину сестер милосердия. На ее просьбу доверить Пирогову эту общину — он согласился.

Такие беседы не могли поколебать общего патриотического настроения сердобольных сестер. Разные по своему социальному происхождение, среди них были и представительницы дворянских придворных кругов, а также купечества и так называемого разночинного сословия, но их всех побудило вступить в общину глубоко осознанное чувство преданности родной земле, которой сейчас угрожало чужеземное вторжение. От дедов и отцов, многие из которых были участниками Отечественной войны, они слышали воспоминания, связанные с героической борьбой против агрессоров.

И напрасно упражнялись некоторые острословы якобы над тщеславными побуждениями этих женщин, впервые вставших на путь милосердия. Напрасно укоряли их якобы только в честолюбивых намерениях. Что, мол, их прельщает широкая известность, что их имена публикуются в столичных газетах и журналах, что их грудь украшают на голубых лентах красивые, овальной формы, золотые кресты, что их братство получило уж чересчур громкое имя — Крестовоздвиженских, и даже в том, что известные поэты того времени стали о них слагать стихи.

Все это Богдана узнала впоследствии, когда она проявила себя как ревностная, полноправная участница общины. Источником деловитости и самоотверженности надо считать тот заряд, который она приобрела за свою жизнь в Трикратах. И тут невольно напрашивается вопрос: от кого она могла унаследовать их в этом поселке, затерянном в засушливой степи юга? Отец ее отличался среди селян поселка удивительной жадностью, которая заслоняла в нем все человеческие чувства. Он страстно стремился продать даже родную дочь… Свою мать Богданка почти не помнила. Грамоте Богдана научилась у священника и у Натальи Александровны. Украдкой, за что нередко получала от отца и мачехи побои, она читала книги, которые ей давала хозяйка имения. Эти книги и стали ее настоящими друзьями, воспитателями. Да еще знакомство с соседским мальчишкой Кондраткой.

Наверное, у Богданы от природы имелись способности и страстное влечение к знаниям, к добрым делам. Она страстно желала добиться признания своей полезности среди женщин, из которых состояла община. Тут не произносились красивые слова о святом долге, а если произносились, то только сановниками и то, когда провожали сестер и врачей на войну. Сама обстановка с первых же дней работы общины не располагала к красивым фразам, нужно было действовать.

Тяжелая работа в операционной с первого дня появления ее в госпитале продолжалась до самого отъезда из Одессы на фронт. Ехали в очень тяжелых условиях: на телегах, которые тащили лошади, а в малопроходимых местах впрягали волов. Но степной воздух, в котором чувствовалась соль недалекого моря и лиманов, укрепил здоровье Богданы. На бледных лицах женщин появился черноморский загар.

Узнав от окружающих о том, что три державы собираются высадить огромное скопище войска на родные черноморские берега, Богдана впервые почувствовала тревогу. Испугалась она не за себя, подумала о Кондрате. Вряд ли он сейчас усидит дома: «Обязательно мой Кондратка попадет в сражения, в самое что ни на есть пекло. И никто не удержит его. Ни Виктор Петрович, ни даже я, если бы была при нем…» Эти мысли не давали ей теперь покоя. С этих пор Богданка стала страдать бессонницей.

Неожиданное

Всю ночь Кондрат мчался по Буджакской степи. Тут безводные, опаленные солнцем пустоши чередовались с солончаковыми заболоченными зарослями, высокой осокой и камышами. Укатанная дорога петляла среди редких невысоких холмов, сливаясь с чуть заметными тропинками. Порой он засыпал в седле. В таких случаях конь, как добрый товарищ, сам усталый, измученный, замедлял бег и тревожным ржанием будил всадника. Только под утро Кондрату удалось добраться до Матросской слободы — предместья Измаила, где он остановился в придорожном трактире.

Молодцеватый хозяин, разбуженный его появлением, услужливо помог ему расседлать коня и накормить добротным овсом. А своего постояльца отвел отдыхать на чистую, просторную постель.

Утром Кондрат позавтракал в обществе таких же, как и сам, путешественников, затем пошел седлать Бурана. На конюшие увидел в темноте сутуловатого, высокого старика, который пытался разглядеть подковы на копытах Бурана. К удивлению Кондрата, его конь, всегда очень строптивый, не проявлял нетерпимости к чужаку. Кондрат с досады даже слегка шлепнул любопытного старика по спине.

Старик от неожиданности выпрямился во весь свой высокий рост и оказался под стать самому Кондрату.

— Варавий!.. Чур, да не снится мне сие! Откуда вы взялись здесь?! — воскликнул Кондрат, почтительно пожимая жилистую руку кузнеца. — Каким ветром вас сюда занесло?

— А тебя? — задал вопрос в свою очередь кузнец.

— Ищу Богданку.

— А жива она?

— Слава богу, жива, — и Кондрат рассказал Варавию все, что только узнал о Богдане.

— Она теперь с сердобольными сестрами ездит, с лекарями. Раненым воинам милосердие оказывает, исцеляет… Может быть, в Измаиле она, хотя и отъехать могла туда, где ноне битвы будут.

— Дала ли она о себе весть тебе? Письмецо какое или на словах, может быть, Скаржинским написала, али матери твоей, или кому из знакомых в поселке? — Кузнец вопрошающе рассматривал лицо Кондрата.

— Никому и ничего. Ни слова о себе…

— Видимо, она знает, что ты ищешь, тревогу о ней маешь — и ничего.

— Конечно, дед, знает.

Кузнец Варавий от последних слов Кондрата сразу помрачнел.

— Плохо!.. Плохо твое дело, хлопец, но еще хуже твоя Богданка поступает.

— Это почему?

— Как ты не понимаешь. Почему да почему?.. Ведь она знает, что ты по ней боль в сердце носишь. Как же ей тебя не жаль. А ты сюда ее искать в Измаил прискакал.

— Может быть, она еще здесь… Надежду имею…

— А ежели ее нет?

— Коли нет, поеду искать…

— Слушай мой совет: не ищи сию девку безжалостную. Видать, в батьку своего бессердечного она удалась, — зло говорил Варавий.

— Чего вы такое, дед, говорите. Вы же знаете, что я Богдану люблю. Может быть, я ее сейчас в Измаиле найду.

— А ты казак или не казак?

— Казак.

— А коли казак, то вырви!..

— Как это — вырви?..

— Из сердца вырви любовь свою.

— Странные слова вы мне говорите. Странный совет.

— А ты думаешь, как?!.. Баба тебя топчет, а ты одно и то же заладил: люблю, люблю.

— Я же перед ней виноват.

— Ты свою вину искупил. Да и в чем твоя вина? Обычное мужское дело. Коли мы, все мужики, перед бабами так виноваты не были, то и род человеческий пресекся бы. Так что перестань ты, дурень, одно и то же твердить: «Я виноват перед нею…» Ничего ты не виноват. А вот она, она-то виновата перед тобой. Почему весточки не шлет, а?

Кондрат уважал Варавия, почитал как мудрого, справедливого человека, который всегда по-доброму относился и к нему, и к Богдане. Всегда вставал в защиту. И вдруг сказать о ней такое.

Он чувствовал себя совершенно растерянным:

— А вы, дед, по какому делу в Измаил пожаловали? — спросил старика Кондрат, чтоб перевести разговор на другую тему.

— Ну по какому делу кузнец мог сюда, на Дунайский берег, приехать? Известно, по какому — по железному. Виктор Петрович заводишко ставить задумал. Машины прибыли. Собирать их надобно, а железной сбруи к ним шведы маловато прислали. Сбрую эту — болты, гайки, скобы — ковать некому. Все равно мне придется, а железа для этого у нас кот наплакал. Вот я и рыщу на телеге за подходящим железом по всему краю. Тут, в Измаиле, из Германии доброе железо австрияки да мадьяры в Турцию транзитом везут. Вот я у них кое-что и добыл.

— Доброе дело, дед.

— Ясно, доброе… Только без тебя, как мне ковать? Ты, Кондратка, молотобоец дюже способный, а мой Семен, сам знаешь, и хворый, и слабосильный. Без твоей подмоги дело у нас не очень пойдет. Вот я об этом и Виктору Петровичу говорил. Мол, не будет без Кондратки толка.

— А я, дед, без Богданы все равно в наши Трикраты не вернусь.

— Тьфу!.. — выругался от души непотребными словами Варавий. — Далась же она тебе… А мать свою, что тебя родила, ты позабыл. Кто за ней присмотрит? Кто за твоей матерью доглядывать будет? Я уже одной ногой в могиле… Виктор Петрович и Наталья Александровна — им тоже за семьдесят. Или она по дворам с сумой ходить будет?..

— Ну, не могу я без Богданы в Трикраты возвращаться. Не могу, Варавий. Пойми

— Бог тебя простит!.. Так иди же скорей свою Богдану искать. Найдешь и возвращайся. Вместе домой поедем. Я тут еще денек побуду. Пока купленое железо с обозом не отправлю домой.

…Кондрат бросился на новые розыски Богданы. Но, увы, его надежды опять не оправдались. Вскоре он узнал, что девушка, вместе со своим обществом сердобольных сестер, на парусной барке отплыла в Николаев. Поиски ее привели Кондрата в порт. Тут он несколько раз прошелся, ведя под уздцы Бурана, по опустевшей пристани, подумать только, с которой, может быть, недавно отправилась в путешествие его любимая. И тут он впервые под влиянием жестоких слов в ее адрес кузнеца Варавия мысленно упрекнул Богдану. «Неужели она и двух слов мне написать не удосужилась о себе?»

За его спиной раздался знакомый вкрадчивый голос. Он повернулся и увидел Глеба Крылова. Но в каком виде! В морской шапочке-зюйдвестке, машинным маслом пропитанной куртке из синего сукна. Из расстегнутого воротника выглядывала с синими полосками голландка, как ее тогда называли. На нем были огромные, на толстой подошве ботинки.

— Я тебя сразу узнал по твоей громадной фигуре. Ты привлек внимание команды нашего пироскафа, когда несколько раз прошелся со своим конем по пристани. Наш боцман сказал про тебя: «Бездельник! И чего он только тут бьет баклуши». А наш капитан возразил боцману:

— Этот здоровяк ходит со своей лошадью не зря. Он, наверное, хочет продать своего породистого коня.

— Тогда я сказал капитану: я знаю этого человека, сэр. Его зовут Кондрат. Он не бездельник. Он механик. С вашего позволения, я пойду и узнаю о его намерениях.

Все это веселой скороговоркой Глеб Крылов поведал Кондрату.

— Ты мне скажи, дружище, что с тобой? Почему я застаю тебя в расстройстве?.. В чем дело?

— Понимаешь, Глеб, у меня горе. Я скакал сюда, чтобы застать Богдану — свою невесту, но опоздал. Она недавно уехала с этой пристани в Николаев. Ну что делать? Скакать за ней вдоль Дуная и моря?..

— Зачем же скакать на лошади, когда перед тобой стоит наш пироскаф «Матильда», а рядом пароход пришвартован ко второй пристани. На нем я старший механик и, кроме того, имею пай на это судно, как настоящий судовладелец. Это значит, владею одной третью всего судна… Я имею право взять тебя, конечно за умеренную плату, как пассажира, даже с лошадью. Мы идем прямехонько в Николаев. Я доставлю туда тебя через сутки. Олл райт!

— Насколько я понимаю, Глеб, это судно английское?

— Между нами, да. Но мы сейчас плаваем под австрийским флагом, приписаны к порту Триест. Дело в том, что правительство ея величества королевы Великобритании Виктории в плохих отношениях с нашим русским императорским величеством.

— Англия уже воюет с нами?

— Пока что нет. Но вот-вот будет воевать. Английский флот уже вошел в Босфор.

— А твое судно английское?

— Отнюдь, я же сказал тебе, мы ходим под австро-венгерским флагом. Австро-венгерская империя — нейтральное государство. Вот мы пока мирно торгуем со всеми: и с Россией, и с Турцией.

— А ты кто же теперь, Глеб? Не понимаю…

— Я уже более года, как подданный Великобритании. Но вообще-то, какое тебе дело до всего этого? Ты хочешь ехать срочно в Николаев? На вторые сутки будешь там.

— Но я должен сдать эту лошадь. Видишь ли, она не моя.

— А лошадь-то очень породистая и, видно, дорогая. Мы бы дали хорошие деньги.

— Она стоит целое состояние, Глеб. Ну, ты знаешь, я человек честный и поэтому должен возвратить лошадь ее владельцу.

— Это хорошо… Англичане любят честных людей. Сколько тебе времени надо, чтобы сдать этого коня?

— Не более часа.

— Сдавай и приходи. Потому что на рассвете мы пойдем в Николаев. Мы бы ушли сегодня ночью. Но Дунай — еще дикая река. Фарватер ее не отмечен на картах. Ночью легко сесть на мель, поэтому уйдем на рассвете, но ты поскорее старайся прийти на борт моего пироскафа. Спросишь у дежурного матроса старшего механика мистера Тома Глоба, такие ныне у меня имя и фамилия…

Измаил

Кондрат прискакал в слободу, отыскал на постоялом дворе Варавия и сказал ему, что Богдана как будто бы уехала в Николаев. И тут же поведал ему о своем намерении: немедленно ехать туда на пароходе. Он попросил деда доставить коня в Трикраты Виктору Петровичу.

— Теперь конь для меня помеха. Я, может быть, на пароходе механиком пойду. А затем и воевать придется.

Варавий его просьбу о коне встретил отповедью.

— Конь настоящему казаку никогда не помеха. Ты природный казак и про это забывать не должен. Я, конечно, коня твоего уведу. Доставлю Бурана в Трикраты, сдам Виктору Петровичу в целости… Но то что ты за бабой готов на край света бежать — ганьба[18]! Но тут я тебе не судья. А то, что родную землю оборонять от супостатов решил — молодец, одобряю. Казак за родную землю всегда воевать должен…

— А вот следа моей Богданы здесь не нашел. Хоть Измаил повидал.

— Ты этот город славный только со стороны оглядывал? А то, что Измаил ратным нашим подвигом на веки вечные прославлен, ты совсем позабыл. Да ведь в битве за него твой дед кровь свою пролил. Он при взятии Кана[19], что недалеко от Хатинских ворот стоял, ранен был. Едва водой его от смерти отлили. А ты не только к Хатинским воротам не подошел, даже в самой Измаильской крепости не побывал… Так-то?

— Так, дед. Времени для этого не хватило.

— И в Дунай-реке не окунался?

— Не окунался.

— И не стыдно! Разве можно побывать на Дунае и его водицы не испробовать. Ведь Дунай-то нашенская река, как и Днипро. По Дунаю край земли нашей проходит. Ну, давай, садись на Бурана и поедем да Дунай-реку. И крепость Измаильскую смотреть будем.

— Что вы! Времени-то у меня нет на это. Мне на пироскаф скорее надобно.

— Не уйдет твой пироскаф иноземный без тебя. Не уйдет!

— Это почему?

— Никуда он до утра не тронется. По Дунайскому гирлу иноземцы плыть не рискнут ночью. Будь спокоен. Только наши запорожцы да греки по Дунаю по ночам плыть могут. Понял? Садись на Бурана и поехали.

Варавий молча вывел из стойла неказистую кобылу, оседлал ее и очутился в седле.

— Ну, за мной! — резко скомандовал Кондрату кузнец.

И тому ничего не оставалось, как последовать его примеру. Кондрат знал упрямство Бавария — если тот что-либо задумал, то отговорить его невозможно.

Измаильская крепость вскоре предстала перед двумя всадниками во всей своей ужасающей запущенности. За шестьдесят лет некогда высокие земляные валы сильно размыли дожди, они осели, а каменная кладка бастионов местами обрушилась, глубокие рвы обмелели.

— А славная была крепость! И на вид грозная — не подступись, — сказал Варавий. — И ворот уже Хатинских нет. Возле коих дед твой Хурделица с эскадроном опрокинул ордынскую конницу. А потом и ворвался в Измаил… И следов Кана нет, который он штурмовал и где ранен был. И даже колодца, где твоего деда водой отливали, тоже нет… Вот здесь он лежал… — Варавий показал плетью на желтый глиняный пустырь. — Во что превратилась грозная крепостная стена! А ведь немного лет прошлого той поры, а уж не узнать местность. Я ведь тогда пятнадцатилетним хлопчиком на дубке, где кормчим Чухрай был, а канониром Яков Рудой, из пушечки палил…

Они объехали крепостные стены, спустились по обрывистой тропинке к берегу. В мутных волнах Дуная купалось вечернее усталое солнце, отчего вода в реке казалась оранжевой.

Подъехав к самой воде, кузнец с удивительной ловкостью соскочил с лошади, стал торопливо с себя стягивать архалук, а потом и все исподнее.

— Раздевайся! — скомандовал он Кондрату.

— Да ведь вода-то в реке холодная, дед.

— Ой, какой же ты казак?! — рассмеялся старик. Он нагнулся, зачерпнул ладонью речной воды и плеснул в лицо Кондрату.

— Что ты, дед! — закричал тот, отскочив в сторону. Но вторая пригоршня воды хлестнула его прямо в лицо.

— Раздевайся живо! — закричал в ответ Варавий.

Рыжая от как бы растворенных в ней лучей солнца, дунайская вода была нестерпимо студеной. Но когда оба всадника вошли в нее, а потом вышли на берег, то почувствовали необычайную свежесть во всем теле. Надели на мокрое тело рубахи.

— Спасибо, что вы искупали меня, а то бы я, может, и не решился окунуться.

— А ты меня почаще, старого дурака, слушай. Я иногда и дело говорю, понял? Ты и на своем австрийском пироскафе не выделяйся.

— Да этот пироскаф не совсем австрийский. Он только флаг этой страны держит, а судно-то английское. Я на нем лишь до Николаева, а там на наше перейду.

— Ну, смотри. Смотри, казак, востро. Чтобы с верного пути твой друг, как его, — Глеб, тебя не свернул.

— Глебом звали его раньше, а теперь его мистером Томом Глобом кличут.

— Так вот, значит, чтобы этот Глоб тебя с верной дорожки не сбил.

— Да не собьет. Я тоже не лыком шит.

— Вот я про это и говорю. Доложи про него нашему военному начальству.

— У нас в роду доносительства никогда не было.

— Тут, братец, дело большой важности. Все же надобно военному начальству сказать. Не столько о тебе дело идет, как о родной земле нашей.

— Насмотрелся я за это время на всякое начальство. Вор на воре и вором погоняет. Дерьмовое, дед, начальство у нас. И цивильное, и военное продажное. Не лучше самого этого Глоба, к тому же этот Глоб обещал мне, что на нашей стороне драться будет.

— Обещал, — хмуро скривился Варавий. — А ты таким обещаниям не очень верь. Делам верь. Ведь привел он сей английский пироскаф свой под австрийским флагом сюда не зря, а чтоб разведать, вот как я думаю.

— Запомню твои слова, Варавий, — улыбнулся Кондрат.

— На всю жизнь запомни, как я запомнил, когда хлопчиком несмышленым вестовым отроком атаману служил, самому Сидору Игнатьевичу Билому. Тому, что в лимане на челнах казаков повел на турецкие корабли. Казалось, весь лиман они наш расплещут, когда в него вторглись с моря. Корабли эти англичанами да французами построены были. Громадными пушками они ощетинились, под командой английских начальников. Их и облепили наши казачьи лодки, как оводы быков, и ну жалить! Наш атаман сам полез с обнаженной саблей на борт главного корабля, а за ним и все казачество. Абордаж! Добрая была битва. Все их корабли со всеми пушками захватили. Кого спалили, кого в полон взяли. Тогда смертельную рану наш атаман Сидор Билый получил. На палубе взятого им вражьего корабля лег умирать. Тогда-то Александр Васильевич Суворов к нему приехал. Обнял его, поцеловал.

— Вы мне про это уже рассказывали, Варавий.

— Об этом всегда надо рассказывать. Забывать не можно. …Кузнец проводил его до самой пристани, где дымил своимидвумя трубами пироскаф «Матильда».

Кондрат спрыгнул с коня, отстегнул переметные сумы и, прощаясь с Бураном, обнял гривастую голову своего верного друга. Умный конь словно понял, что расстается с хозяином. Когда Варавий приторочил его к своей лошаденке, Буран было рванулся вслед за хозяином к трапу «Матильды». Только крепкая рука Варавия удержала его на месте.

— Бери своего коня на корабль, тут место для него найдется, — сказал ему, встретивши его на палубе, Глеб. — Гляди, как конь твой за тобой рвется.

Буран вырывался из рук кузнеца.

На глаза Кондрата навернулись слезы и он, не стыдясь свидетелей, утер их рукавом. Ведь казаку совсем не стыдно в разлуке с верным другом и слезу пролить. Что может быть казаку дороже его лошади?

Он последний раз посмотрел на пристань. Варавий уже справился с норовистым конем, подчинил его своей воле, и тот покорно понес его в степь.

Короткий рейс

На рассвете пироскаф «Матильда» отошел от пристани и резво пошел по течению Дуная мимо низких топких берегов.

После езды на царскосельском паровозе Кондрат уже не испытывал того ощущения чуда, которое охватило его тогда, когда он в первый раз сел на машину. Теперь все казалось обычным. Чвакающие по воде чугунные плицы быстро вращающихся колес с двух сторон корабля, хотя и были закрыты железными кожухами, но через щели гнали, от ударов лопастей по воде, белую пену. От них летели мелкие капли воды, сверкая на солнце, оседая искусственным дождем на заднюю палубу парохода, даже залетая порой на капитанский мостик.

— Чоп! Чоп! Чоп! — однообразно щелкали по воде гребные колеса. Кондрат сбросил с себя кафтан, засучив рукава белой рубашки, спустился в машинное отделение. За работой цилиндров и поршней, обдававших струями пара (он пробивался из плохо пригнанных трубопроводов), следил сам Глеб, ныне старший механик мистер Том Глоб, который держал в руках объемистую, с длинным металлическим клювов масленку. Он из нее поливал на шатуны и ползуны масло, которое быстро испарялось на раскаленных механизмах.

В машинном отделении стояла жара, в которую иногда врывался холодный ветер. До одурения пахло горелым металлом и маслом.

— Ты помогай кочегару Джиму, — приказал ему Том. Джимом оказался долговязым, худым подростком с выпирающими из-под замасленной куртки лопатками. Он сутулился, нервно ворочал похожей на гигантскую железною ложку лопатой, загребая ею уголь, подбрасывал его в круглую огненную пасть топки. Уголь блестел в отсветах топки, словно полированными гранями черных алмазов.

— Уголь этот самый лучший — антрацит. Он поистине драгоценный камень из английской шахты, — сказал мистер Глоб.

— Чертовски дорогой, а Джим, как на грех, кочегар слабый, расточительный, бросает уголь в топку, не жалея хозяйских денег. Силенок у него нет, чтобы как следует работать и внимательно смотреть, куда лучше забросить топливо. Нам бы вот такого парня, как ты. Здорового, сильного кочегара. Мы бы и пару империалов даже не пожалели за хороший труд толковому кочегару.

Кондрат так выразительно посмотрел на мистера Глоба, что тот невольно подумал: «А ведь он сочувствует Джиму», — и пожалел, что произнес свой высокопарный монолог. Кондрат сказал ему без всяких обиняков:

— Я ведь на механика учился. На механика, а не на кочегара.

— Что ж, ты мог бы приобрести практику кочегара, а потом стать у нас и механиком.

— Но ведь я договорился у вас работать только до прихода в Николаев.

— Ладно, — поморщился Глеб — уговор есть уговор. Помоги хотя бы Джиму.

Весь день помогал Кондрат Джиму, пока не добрались до лимана и взяли курс на Николаев. За это время белая рубашка на Кондрате стала черной и мокрой, а сам Кондрат, когда вылез из люка машины на палубу, то от усталости едва передвигал ноги. «Нет, я на этих оборотней англичан более работать не буду», — твердо решил он.

— Напрасно. Совсем напрасно ты не хочешь служить на нашем судне. Ну и что ж, что оно английское? Во-первых, оно плавает под австрийским флагом. А во-вторых, оно не военное, а коммерческое.

— Но ведь «Матильда» работает на Англию, которая воюет с Россией.

— Англия еще не воюет с Россией. Нам объявила войну пока что Турция.

— Но ты сам говоришь «еще» да «пока».

— А что такое война? Война войной, а торговля торговлей. Одно другому не мешает. Во всяком случае так думают в Европе, — усмехнулся Глеб.

— Ну, я думаю иначе, чем твои европейцы.

— Не горячись и не будь дурнем. Я из чувства дружбы желаю тебе добра и потому считаю своим долгом тебя предупредить. Если ты покинешь наше судно и сядешь на русское, то сделаешь непоправимую ошибку.

— Это почему?

— Дело в том, что попадешь в ловушку, из которой нет выхода. Ты сам понимаешь, что большинство кораблей Черноморского флота безнадежно устарели. Наша страна в этом отношении отстала от Франции, и особенно от Англии. Иностранные пароходы, фрегаты имеют колоссальное преимущество над парусными судами. Если бы мы были на парусном корабле, то добирались бы до Николаева несколько дней, а на «Матильде» мы пройдем это расстояние за один день. И это только колесный пироскаф, а если бы был английский винтовой, обладающий большей скоростью, то мы бы пришли в Николаев за несколько часов. Разобьют нас иностранцы на море в пух и прах. Так что подумай об этом хорошенько, потому что или погибнешь, или в плен попадешь. А плен хуже смерти. Англичане и французы народ жестокий. Попади им в лапы — живым не оставят. Я-то их хорошо знаю, поскитался по заграницам…

— Так вот и знай: я свою шкуру спасать так, как ты, не хочу. Ежели война с англичанами начнется, я до смерти с ними драться буду на плохих наших кораблях. Понял?

— Ну, как знаешь… Я тебя предупредил. Моя совесть перед тобой чиста. Чудак ты, — пожал недоуменно плечами старший механик.

Как только «Матильда» пришвартовалась к николаевской пристани, Кондрат, сухо попрощавшись с Глебом, взял свои немудреные пожитки и сошел с пироскафа на берег.

Он снова отправился на поиски Богданы.

Выход из тупика

Улицы в Николаеве были широкими, и это понравилось Кондрату. Словно степной простор ворвался в этот город и раздвинул их.

Об этом он и сказал в трактире сидящему напротив пожилому моряку. Хотелось с кем-то поговорить. Он соскучился от одиночества. В городе у него не было ни одной знакомой души. В трактир он забежал, чтобы пообедать. Уж очень проголодался за время мотания по госпиталям и больницам, разбросанным по пригородным слободам. Нигде и следа Богданы он не нашел, а устал очень.

Пожилой моряк ничуть не удивился сказанным не к месту словам. Что-то вроде улыбки появилось на его широком, выдубленном морскими ветрами лице. Он степенно погладил коричневой от корабельной смолы ладонью седые волосы. Потрогал позеленевшую серебряную серьгу в ухе и обнажил большие крепкие зубы.

— Это его превосходительство, покойный адмирал Федор Федорович Ушаков, памяти его блаженной, повелел, чтобы ширина уличная тут была длиной в две грот-мачты и ни на фут меньше. Понял? А другие говорят, что повелел, мол, не Ушаков, а сам светлейший князь Потемкин. Но ты этому не верь. Врут! А вот батюшка адмирал Ушаков был моряк настоящий.

Закончив свою речь, моряк так энергично тряхнул своей седой гривой, что серьга в его ухе сверкнула зеленовато-серебряным блеском.

Кондрат понял, что этот седой человек солидный и бывалый. Ему захотелось его угостить. Он подозвал полового, чтобы заказать пару кружек красного вина, но тот остановил его, пребольно сдавив своей мозолистой пятерней Кондратов локоть.

— Не треба, хлопец. Не треба! Не пью я ничего, акромя водицы.

— А как же на корабле без чарки?

Моряк еще шире растянул в улыбке свой зубастый рот.

— То, хлопец, на корабле. — Он многозначительно прищелкнул языком. — То на корабле, — опять произнес он, мечтательно закатив глаза. — А ныне я на пенсионе. Понимаешь, на пенсионе.

Старик ткнул заскорузлым пальцем себя в грудь, и только тут Кондрат заметил у него на засаленном, выцветшем лацкане куртки приколотую медаль.

— За Наварин! Знаешь такой город в Греции? Вот в его гавани наши черноморцы тогда весь басурманский флот сожгли и потопили. Знатное сражение было. Я тогда на «Азове» — трехдечном корабле канониром из пушки палил. Ядром каленым в крюйт-камеру ихнего флагманского корабля угодил, он взорвался. На «Азове» я тогда с адмиралом Павлом Степановичем Нахимовым и Владимиром Алексеевичем Корниловым плавал. Нахимов чин лейтенанта имел, а Корнилов — мичмана. Вот он мне пенсион и выхлопотал. Душевные они адмиралы. Справедливость имеют к нашему брату матросу.

Пока Кондрат разглядывал медаль, старый моряк, словно ясновидящий, прочитал его мысли:

— А ты, я вижу, на море хочешь?.. — И не дождавшись ответа, продолжил: — Что ж, это правильно. Коль молодой — на море надоть. Все, которые получше, — в море норовят, — сказал, опять хитро прищурившись, собеседник.

Кондрат понял, что моряк или разыгрывает его нарочно, или он такой на самом деле, что его ничем не переубедить. Моряк неожиданно шлепнул Кондрата по плечу.

— Здоровый ты, парубок. И грех тебе на суше мыкаться. В море иди матросом, чтоб сила зря не пропала.

— Я тоже такую думку маю. Надобно мне…

— А с чего бы так? Иль провинился что против закону? Ну, зашиб кого или украл что-либо? Говори правду — я не выдам.

— Да я ничего супротив закона не сделал. Дивчина, которую люблю, пропала. И свет мне без нее не мил.

Старый моряк призадумался, потом сказал:

— Трудное твое дело, хлопец. А путь у тебя все равно один — в матросы. Море, глядишь, залечит твою хворь. А в матросы я тебя определю враз.

Слова моряка пришлись по душе Кондрату. Однако он замялся.

— Ну что ты молчишь? Испугалси? Здоровый ты, а боягуз. А море таких не любит.

Он сплюнул и собрался было уходить, но молодой казак задержал его, силой усадив на табурет.

— Что ты? Сбожеволил, хлопец? — спросил его моряк и, взглянув на покрасневшее лицо Кондрата, испуганно промолвил: — Сбесился, что ли?

— Да я за такие слова, будь ты помоложе, — Кондрат поднес к его лицу кулак. — Кого ты боягузом кличешь?

— А что? Неправда? Испугался ты моря. Это и понятно. Ноне война уже с турком пошла. Да не в турках дело. Английцы с французами против нас встревают. Вот кое-кто из флота и подался.

— Ты куда, дед, гнешь? — загудел басом Кондрат. — Казак я, и никакой войны не страшусь. И нигде: ни в степи, ни на море, но матросом не хочу.

— Кем же ты хочешь, коль не матросом? Может, в капитаны первого ранга или в адмиралы? — улыбнулся старик.

— Не в адмиралы, — сказал уже спокойно, нахмурившись Кондрат. — В механики хочу, потому что этому делу обучен. На пароход.

— На самоваришко? Париться в машине? Да знаешь ли ты, что там с тебя сто потов сойдет?

— Знаю, уже пробовал.

— Ну и ну… — удивленно протянул моряк. Он был явно разочарован решением Кондрата. — А я-то думал, устрою хлопца на постоянную работу. Ведь нет милей паруса, который на мачтовую верхотуру ставишь. Тут как на крыльях по морю летишь. А ты в самовар влезть хочешь. Ладно. Устрою тебя и на самовар. И ходить совсем недалече. В порту у причальной стенки один такой самовар стоит. Пароход-фрегат «Владимир», только что из рейса пришел. На нем капитан-лейтенант Григорий Иванович Букатов. Меня он очень привечает. А корабль сей в Англии строился…

Вскоре они направились к трапу колесного парохода-фрегата, на котором матросы маскировали две его трубы парусами-лиселями[20].

— В разведку, значит, судно готовят, — определил старик, которого, как потом выяснил Кондрат, в порту почтительно величали моряки Никанором Мокеевичем.

— Почему вы так решили?

— Видишь, они трубы не зря в лиселях прячут, чтобы фрегат издали противник принял за обычное торговое парусное судно.

— Значит, в разведку пойдет сей пароход?

— Обязательно. В морскую разведку с боем, — поправил Никанор Мокеевич.

Капитан Бутаков отдыхал в каюте, но когда ему дневальный доложил о приходе старого моряка, немедленно принял Никанора Мокеевича. Тот вошел в капитанскую каюту вместе с Кондратом и, щелкнув каблуками, по-молодецки вытянулся и доложил сидящему рядом с капитаном чернявому стройному вице-адмиралу:

— Ваше превосходительство вице-адмирал, дозвольте обратиться к господину капитан-лейтенанту?

Адмирал бросил на Никанора Мокеевича оценивающий взгляд строгих стального цвета глаз.

— А ты — как юнга, Мокеевич. Где твои шестьдесят?.. Говори, что надобно?

— Вит он, — старый моряк ткнул пальцем в Кондрата, — казак он, вольный, честный и на море, значит, охоту имеет.

— Что ж. Парень дюж! В матросах всегда не комплект. Возьмем на «Три святителя».

— Ваше превосходительство, он на самовар, то есть на пароход, в механики хочет.

— Почему в механики? — удивился Корнилов.

— Он этому делу обучен, говорит.

— Закончил школу механических ремесел в Одессе и имею об этом диплом, — дополнил басом Кондрат.

— А практикум имеешь?

— Меня готовили в механики для завода господина камергера Скаржинского. Практикум проходил в Петербургских паровозных мастерских.

— А плавали на пароходах?

— Очень мало.

— На каком пароходе, позвольте узнать?

— Пришел из Измаила на пароходе под австрийским флагом «Матильда».

— Подозрительный это пароход, — нахмурился Корнилов.

— Совершенно верно, — неожиданно подтвердил его слова Кондрат. — Пароход английский, а флаг австрийский.

— Узнаю почерк дельцов туманного Альбиона. Вечные их коварные хитрости. Ну, ничего не поделаешь. Мы не имеем права этот пароход задержать. Пока мы не находимся с Англией в состоянии войны. А «Матильда» — явный пароход-разведчик. Вот ведь каковы англичане, опередили нас в этом деле. Хитрецы, приперлись сюда под австрийским флагом. Ну что же делать нам с этим механиком? — обратился Корнилов к Бутакову.

— У меня на «Владимире» на механика пока свободных вакансий нет, — сказал Бутаков.

— Надо бы взять, — робко попросил Никанор Мокеевич.

— Разве что кочегаром, а?

— Я готов, — ответил Кондрат.

— Предупреждаю — работа адская.

— Справлюсь…

— Коли так, иди к старшему механику и скажи, что ты принят кочегаром, — чеканно выговаривая каждое слово, произнес капитан-лейтенант.

Не помня себя от радости, Кондрат очутился на палубе. Он загрохотал сапожищами по железной лестнице, ведущей в машинное отделение парохода-фрегата, и даже от волнения позабыл поблагодарить старого моряка.

Какой-то непонятный порыв увлек его в новое опасное путешествие. То ли безрезультатные поиски, унижающие его достоинство, то ли молчание Богданы толкнули его на новый путь. Он решил выбраться из того душевного тупика, в котором оказался.

Теперь ему казалось, что он нашел выход.

Штормовой поход

Турция вела активные боевые действия против России на Кавказе, в придунайских княжествах, на Черном море. Правительства Англии и Франции взяли под так называемую защиту интересы Османской империи. Английский адмирал официально передал главнокомандующему сухопутными и морскими силами в Крыму князю Александру Сергеевичу Меньшикову, что английский флот будет введен в Черное море. Таким образом, столкновение с Англией, Францией и Турцией становилось уже неизбежным. Военные моряки Черноморского флота были хорошо подготовлены, чтобы защищать морские рубежи России. Ими тогда руководили замечательные командиры, передовые люди своего времени: начальник штаба вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов, командир дивизии[21] контрадмирал Федор Михайлович Новосильский и вице-адмирал Павел Степанович Нахимов, который был любимцем матросов и офицеров.

Так как командующий князь Меньшиков был царедворцем, мало сведущим стратегом и тактиком и совершенным профаном в морском деле, то руководство военными действиями на море с первых же дней войны взяли в свои руки вышеупомянутые три адмирала. Они сразу столкнулись с чрезвычайно сложным положением, виновником которого был сам император и его ограниченные, консервативные министры, в частности тот же князь Меньшиков, который почти четверть века руководил военным ведомством. Это из-за их консерватизма большинство боевых кораблей Черноморского флота устарели, особенно отстал русский флот от Англии и Франции в строительстве паровых судов, которые имели большое преимущество перед парусными кораблями.

Понимая, что противник имеет преимущество в парофрегатах перед нашими парусными кораблями, руководители Черноморского флота надеялись на мореходную выучку воспитанных ими офицеров и матросов, на их отличную боевую подготовку, самоотверженность и патриотизм. Адмиралы-черноморцы были людьми передовых взглядов, ярыми противниками палочной дисциплины, насаждаемой царскими чиновниками. Своей человечностью все три адмирала заслужили любовь и уважение подчиненных и, конечно, запретили подвергать нижние чины телесным наказаниям. Например, Нахимов считал, что надо в рядовых моряках воспитывать чувство человеческого достоинства, что только так можно добиться высокой боеспособности личного состава. Павел Степанович Нахимов писал: «Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют… Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, ежели мы не себялюбцы, а действительные слуги Отечества».

Об этом же говорили Корнилов и Новосильский. Они верили в храбрость, непоколебимую преданность черноморцев, надеясь на их отвагу.

Такова сложилась военная обстановка, когда начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Корнилов повел вместе с контрадмиралом Новосильским корабли в море. Цель похода он объявил в приказе, где выразил не только уверенность в победе, но… и желание «увеличить наш флот новыми кораблями». Смысл этих слов был понятен каждому матросу. Адмирал считал необходимым принудить неприятеля сдаться.

Боевые суда пошли в открытое море двумя колоннами. В эскадре, которую вел Корнилов, были четыре стодвадцатипушечных линейных корабля: «Великий князь Константин», «Три святителя», «Двенадцать апостолов», «Париж». Свой флаг вице-адмирал Корнилов поднял на линейном корабле «Великий князь Константин». Это были не только самые большие боевые трехпалубные или трехдечные[22] суда, но и самые боеспособные, вооруженные дальнобойными большими орудиями. За ними шли два восьмидесятипушечных двухпалубных или двухдечных[23] — «Святослав» и «Ростислав».

А впереди этой армады, как и предсказал Никанор Мокеевич, мчался разведчик пароход-фрегат «Владимир».

Едва эскадра вышла в открытое море, как ее немедленно накрыл необычайной силы ноябрьский шторм. Кораблям пришлось преодолевать встречные шквальные волны, свирепо их захлестывающие до самых верхних рей. А когда наступил вечер, грянула гроза с проливным дождем. Громоздкие, старые, тяжелые корабли скрипели, подбрасываемые на водяных разбушевавшихся холмах. Скрипели всеми своими шпангоутами, и, казалось, что вот-вот они развалятся на части. Но разбушевавшийся шторм не смог нарушить боевой порядок идущих в кильватерных колоннах судов.

Корнилов каждые полчаса приказал пускать ракеты. В ответ на такие сигналы корабли отвечали огнями фальшфейеров[24].

Сквозь рвущуюся стихию шторма Черноморский флот, сверкая огнями сигналов и вспышками белого пламени фальшфейеров, пробивался к серому рассвету, когда, наконец, буря несколько утихла. На мглистом горизонте вице-адмирал разглядел в подзорную трубу знакомые очертания ведомых им кораблей.

Он приказал сигналить: «Все ли благополучно?» И облегченно вздохнул, когда получил ответ, что никаких повреждений ни одно судно не имеет. Ни одно, кроме разведчика парохода-фрегата «Владимир». Он просто пропал в обозреваемом пространстве.

Морская разведка

А пароход-фрегат «Владимир» не погиб и не затерялся в штормовом Черном море. Он просто ушел на добрую сотню миль дальше эскадры, потому что скорость его была намного больше, чему парусных громоздких кораблей. Ушел вперед, как и полагается разведчику.

Командир парохода-фрегата, капитан лейтенант Григорий Иванович Бутаков, убрав все паруса, прочно закрепил их на реях и доверил судьбу своего корабля паровой машине. И она не подвела. Все ее 420 лошадиных сил безотказно вращали на самой большой скорости гребные колеса. Она методично, не зная устали, шлепала своими чугунными плицами ревущие шквальные морские волны. Казалось, могучие ладони беспрерывно бьют по шелковисто-черной взбаламученной воде, укрощают ее металлическими пощечинами, выбивают из нее белоснежную шипящую пену. Они стремительно гнали без остановки стальной корпус корабля вперед. Даже когда гигантские волны приподнимали борта, так что некоторое время то одно, то другое гребное колесо вращались в воздухе, машина продолжала нормально работать и энергично вела пароход по проложенному на штурманской карте курсу.

Капитан-лейтенант Бутаков, много лет водивший по морям и океанам военные парусники, теперь мог хорошо оценить преимущество парохода перед парусным судном.

Он уже около суток стоял в рулевой рубке, борясь со штормовым морем и собственной усталостью. Его румяное круглое лицо за время этой штормовой вахты побледнело, осунулось от усталости, но выражало удовлетворенность, которая появляется у человека, если он чувствует, что порученное ему сложное дело удается. Григорий Иванович знал, что все моряки, идущие сзади его эскадры, выбиваются из последних сил, чтобы одолеть этот страшный бесконечный осенний шторм. Он знал, какая опасная и поистине каторжная работа выполняется матросами, а на его пароходе все это делает неутомимая паровая машина. Она просто настоящее чудо! Она навсегда освободила от каторжного труда всю так называемую верхнею команду судна. Конечно, кроме нижней машинной команды, состоящей из нескольких человек, представителей новой профессии так называемых кочегаров, которые топят, или, как говорят, шуруют котлы. Вот этим кочегарам сейчас «влетает» за всех. У них самый напряженный труд. Они должны лопатами ритмично бросать уголь в раскаленные топки. Это поистине адский труд, но они отлично его выполняют. И хорошо, что эту кочегарскую вахту он сейчас усилил, приняв на работу нового молодого здорового парня.

Капитан-лейтенант с удовлетворением глянул на две трубы парохода-фрегата, из которых вываливались клубы бурого дыма, пронзенные, как огненными стрелами, очередными выбросами искр. Да, неплохо шуруют кочегары. А на парусных судах сейчас матросы ставят или убирают снасти, ползают по скользким мачтам, по обледенелым снастям, стоя на огромной высоте на тросовых подвесках под реями. Тут каждое неверное движение, каждый опрометчивый шаг грозят гибелью, каждый миг рискуешь сорваться в бушующую бездну моря. Чтобы выполнять такую работу, а ее надо выполнять быстро, четко и лихо, матрос должен обладать удивительной сноровкой, мужеством и обязательно недюжинной физической силой, выносливостью, ловкостью, такими богатырскими качествами, которые имеются только у тренированных гимнастов-циркачей.

А вот паровая машина навсегда освободила от опасного труда матросов, всю верхнюю команду судна.

Хотя на вверенном ему пароходе-фрегате сейчас все идет хорошо, но все же от шторма пострадал немного рангоут, оборваны некоторые части бегущего такелажа[25], а также все лисели — паруса, которыми маскировали трубы. Но все это пустяки! Пароход пострадал гораздо меньше, чем другие парусные суда эскадры.

В рубку вошел главный механик, «дух», как называли его в кают-компании офицеры, молчаливый человек с озабоченным пожилым лицом, Ларычев. Он редко поднимался на верхнюю палубу из своего машинного отделения.

Капитан-лейтенант с тревогой спросил «духа»:

— Какие новости, Евграфий Ефремович?

— По вашему приказанию, Григорий Иванович, мы идем самым полным ходом и уже более двадцати часов, не жалея, расходуем уголь. Когда мы можем рассчитывать на новое пополнение топлива? — спросил он Бутакова.

— Нам приказано пройти мыс Калиакр, осмотреть Бальчик, Варну, Бургас и Сизополь.

— Но в этом случае надо убавить ход или идти на парусах.

— Пока это исключено, — сухо ответил капитан-лейтенант.

— Но может не хватить угля. Да и машина от такой нагрузки испортится, — пригрозил «дух».

— А что с машиной? — встревожился Григорий Иванович.

— Пока работает отменно. У топок кочегары, что надо. Особенно новенький. Здоровый, словно двужильный.

— Так в чем же дело?

— А в том, что есть предел и для машины, и для людей, поэтому, Григорий Иванович, надо переходить на нормальный ход, потому что в самый важный момент может произойти непредвиденное.

— Понимаю, но сейчас сбавить ход мы не можем. Надо под прикрытием непогоды узнать, куда направились главные силы английского и французского флота.

— Совершенно верно. Это необходимо и очень важно, — сказал вошедший в рубку стройный, красивый лейтенант Железнов. — Необходимо произвести разведку во всех гаванях болгарского берега.

— Железнов был адъютантом самого вице-адмирала, который прислал его на пароход в подмогу Бутакову.

В моросящем сером тумане стал вырисовываться гористый берег, нависшая над морем скалистая глыба — мыс Калиакр, за которым открылся Бальчик, а за ним — Варна. Миновав пустынную бухту Бальчика, легли на курс к Варне, возле которой их обстреляли турецкие крепостные пушки. Тем не менее Бутаков не изменил курса, только дал команду личному составу парохода-фрегата изготовиться к бою.

К Кондрату в кочегарку донеслась барабанная дробь. Он, бросив несколько лопат угля, быстро поднялся из машинного отделения по лесенке и выскочил из люка. Ему в лицо ударил влажный холодный ветер, в котором поблескивали капли дождя и брызги, сорванные с косматых гребней волн. Судно в этот момент резко ворвалось на внешний рейд Варны. Команда с горящими факелами застыла у всех десяти расчехленных орудий, но боя так и не получилось. Неприятельская крепость, сделав несколько выстрелов, вдруг неожиданно прекратила огонь. Не обнаружив неприятельских судов, команда, развернув судно, покинула акваторию порта. Железнов остался доволен результатом разведки. На полном ходу «Владимир» пошел навстречу подоспевшей эскадре, ее линейным кораблям. Услышав пушечную стрельбу, адмирал Корнилов тоже приказал выбросить сигнал боевой тревоги, и все сто двадцать орудий с каждого корабля нацелили свои ядра в сторону неприятельской крепости. — г

Корнилов показал рукой на скалистый мыс Калиакр.

— Вот оно, место славы русского Черноморского флота. Здесь 31 июля 1791 года великий адмирал Федор Федорович Ушаков, разгромил и обратил в бегство две сильные эскадры оттоманского флота, — сказал Корнилов взволновано Бутакову.

Иван Григорьевич невольно потянул руку к рычагу свистка. И протяжный вопль сирены пронесся салютом над просторами моря.

Сражение пароходов

Лейтенант Железнов доложил вице-адмиралу Корнилову, что в портах побережья Болгарии нет неприятельских кораблей. Только линейный корабль, на котором Корнилов держал свой флаг, обнаружил купеческую шхуну, которая шла из самого Босфора в Варну. Допросив ее команду, выяснили, что турецкий флот стоит в Босфоре, а с ним семь английских и восемь французских военных кораблей, среди которых имеются паровые суда.

От опрошенных с других кораблей стало известно, что турецкие военные суда крейсируют недалеко от пролива, а флот союзных держав находится в полной боевой готовности.

Корнилов понял, что, хотя время решительных действий еще не настало, надо препятствовать неприятелю занять выгодные позиции для нападения на наши берега. Он передал сигналами эскадре: «Неприятельский флот в Константинополе, якорного дела не предстоит. Канаты можно убрать»[26].

Угля у «Владимира» осталось совсем немного. Нужно было отправляться за ним в Севастополь, чтобы пополнить запасы топлива. Но Корнилов, сдав командование эскадрой опытному флотоводцу вице-адмиралу Павлу Степановичу Нахимову, сам решил на пароходе отправиться в Севастополь. Там его как начальника штаба Черноморского флота ждали самые неотложные дела. Надо сказать, что Корнилов очень любил пароход-фрегат «Владимир». Ведь он в свое время в Лондоне наблюдал за постройкой этого судна и воплотил в его проект свой идеи. Этот корабль был его любимым детищем. Поэтому вместе со своим адъютантом Железновым поменял стопушечный линейный корабль на быстроходный паровой фрегат. Однако, вместо того, чтобы прямо взять курс на Севастополь, он не мог отказаться от попытки еще раз попытать счастья встретиться на море с неприятелем. Он приказал Железнову точно определить запасы топлива на пароходе, и, когда тот сделал замеры и расчет, доложив, что угля еще хватит на целые сутки хорошего хода, Корнилов приказал Бутакову вести пароход на Амастро.

— А как же Севастополь? — спросил капитан-лейтенант Бутаков.

— После Амастро. Надо для очистки совести обследовать район этого порта. Хотя он находится для нас в запретных водах, но кто знает, а вдруг там неприятель сосредотачивает свои силы. Мы ведь не чиновники министерства иностранных дел. Мы люди военные. Для нас важнее всего безопасность Отечества…

Бутаков и Железнов при этих словах вице-адмирала невольно переглянулись. Они знали отвагу своего командира, который всегда был за самые решительные действия. И капитан-лейтенант повел смело пароход-фрегат по курсу западнее Амастро, на запретный порт Пендерекли, где вероятность встречи с противником была гораздо больше. Опять плицы гребных колес «Владимира» бурно зашлепали по волнам, а из его труб повалили густые клубы бурого, пронизанного огненными искрами, дыма.

Кондрат уже втянулся в свою кочегарскую работу, его железная лопата яростно, со звоном загребала куски блестящего антрацита и метко бросала в топку.

— Поддавай жару, хлопец, — говорил ему старший механик. — Адмирал говорит нам, что надо лететь быстрее ветра, — понял?

Но Кондрату не надо было это говорить. Он и без слов Ларычева понимал, что надо во что бы то ни стало подойти к логову врага — Босфору, откуда испокон веков грозили нашему Черноморью супостаты. Испокон веков враги именно отсюда наносили свои удары по нашему краю.

Всю ночь, шлепая чугунными плицами, «Владимир» несся по тревожному морю, приближаясь к неприятельским берегам, к тем местам, где затаились силы противника. Тревожно спали сменившиеся с вахт люди — от рядового матроса до капитана. Ворочался на узкой пароходной койке и Корнилов, полный раздумий. Он предвидел, что корабли противника сейчас вряд ли стоят на якорях в гавани Босфора. Он был уверен, что они передвигаются на самые удобные позиции, с которых можно было наносить удары по нашим городам и кораблям. Чутье и опыт подсказывали Корнилову, что противники не дремлют. Он был уверен, что утром он обнаружит неприятельский флот. Впрочем, он был уверен и в том, кому передал командование, кто с честью выполнит возложенное на него поручение. Это был его друг Павел Степанович Нахимов. Корнилов много раз лично убедился в твердости и непоколебимой преданности морскому делу этого удивительного человека. Он вспомнил свою молодость, когда вместе с Нахимовым участвовал в знаменитом Наваринском сражении. Тогда все было объято пламенем. Горел их корабль и корабли противника. Летели обломки мачт, рей, корпусной обшивки. Среди этого ада Нахимов был удивительно спокоен, уверенным голосом отдавал команды. Нет, Нахимов не подведет. Эскадра находится в надежных руках. Все же Корнилов решил, если утром будут обнаружены боевые суда противника, он присоединится к эскадре Нахимова и возглавит операцию.

Волновался ночью и Кондрат. Ему снилось, что их пароход-фрегат встретился с кораблями врага. По рассказам моряков, он знал, что бывают такие встречи. В море сходятся борт о борт корабли и начинается абордаж. Вот он, Кондрат, с саблей в руке прыгает на палубу вражеского судна. Рубит противника, врывается в каюту, а в ней связанная пленница — Богдана. Он освобождает ее, разрезая саблей веревку, которой связаны ее руки… но тут его растормошил напарник, кочегар Лука.

— Вставай, пора.

Кондрат вышел из душного кубрика на зимний, пробирающий до костей северный ветер, затем нырнул в люк машинного отделения, где от пышущих жаром котлов стояла непробиваемая жара. Сразу взял в руки лопату и начал забрасывать уголь в раскаленную пасть топки.

…На рассвете Корнилов вышел на капитанский мостик, где уже обшаривали подзорными трубами мглистый горизонт Бутаков и Железнов. Они обнаружили верхушки корабельных мачт, которые маячат на северо-востоке.

— Не корабль ли это эскадры Нахимова? — спросил Корнилов.

— Шесть вымпелов, — подсчитал адъютант Железнов, — а среди них и дымок парохода.

— Пароход этот может быть «Бессарабия», ведь он находится в составе эскадры Нахимова, — опять высказал предположение Корнилов.

— Нет, ваше превосходительство, это не «Бессарабия», — решительно возразил Бутаков. — Я хорошо знаю контур сего парохода.

— В таком случае нам надо настичь его и узнать, что это за корабль, — сказал Корнилов и скомандовал: — Полный вперед!

Услышав крики моряков, Кондрат поднялся из кочегарки на палубу. У него не было под рукой никакого оружия, кроме увесистого ломика, которым он выбивал на колосниках образовавшийся шлак. Вооруженный этим ломиком, обнаженный по пояс, юный гигант появился среди моряков, готовившихся к вторжению на вражеский корабль.

Оба парохода, шлепая лопастями по воде, бурно вздымая волны в фонтаны белой пены, сближались бортами. Во главе штурмующего строя русских моряков встал сам вице-адмирал Корнилов с пистолетом в руке, а Железнов с саблей. На палубе турецкого парохода выстроился со своим отрядом его капитан, размахивая ятаганом[27] и призывая на бой свой экипаж. Тут неожиданно снова заговорила артиллерия обоих судов. Пушки стали осыпать в упор команды картечью. Развязка наступила неожиданно, когда вдруг на Корнилова повалился с пробитой головой его адъютант Железнов, а на турецком судне упал, сраженный насмерть, его капитан. Наступила пауза, и нервы турецкой команды не выдержали. Турки выбросили белый флаг и побросали оружие.

— Прекратить огонь! Бей отбой! Пощаду пленным! — скомандовал Корнилов.

Пушки «Владимира» мгновенно замолкли. Матрос-барабанщик радостно отбил короткую дробь, возвестившую о конце боя. Эта победная дробь эхом далеко разнеслась над морскими просторами.

Так, пленением турецкого корабля, закончилось первое сражение на Черном море пароходов, которое произошло 5 ноября (или по новому стилю 17) 1853 года. Это сражение также возвестило миру о том, что кончилась эпоха парусного флота.

Вместе

Победа на море была первая и полная в этой войне, несмотря на то, что в ней участвовало всего два корабля. Турецкий пароход «Перваз-Бахри» не только сдался в плен со всем уцелевшим экипажем, но и получил в этом сражении столько пробоин, в том числе и подводных, что, казалось, он вот-вот пойдет на дно. Корнилов хорошо знал цену парового судна и, узнав, что его машина находится в исправном состоянии, решил во что бы то ни стало спасти плененный корабль.

— У нас пароходов совсем мало, а этот — наш первый боевой приз. Если его починить, он может еще хорошую службу сослужить, — сказал вице-адмирал и приказал отремонтировать «Перваз-Бахри».

Нижняя команда, как называли механиков и кочегаров, среди них и Кондрат, приступила к ремонту. Это была сложная и трудная работа. Сквозь пробоины в корпусе турецкого парохода хлестала вода. Надо было срочно заделать пробоины пластырями, чтобы прекратить доступ воды в трюмы.

Вот тут-то и пригодилась недюжинная физическая сила Кондрата, его выносливость, выучка и смекалка. По пояс в воде, с пластырем, сделанным из просмоленного брезента, он смело и ловко накрывал пробоины, из которых били, сбивая с ног дюжих матросов, струи ледяной морской воды, и накрепко прижимал пластырь к корпусу. Плотникам только оставалось закрепить подпорками такой щит-пластырь.

— Экий ты слон! — восхищался его работой «дух», главный механик Ларычев. — Тут и пятеро не справились бы, как ты.

— Не перехвалите, — угрюмо отвечал Кондрат.

Ему и впрямь было невмоготу. От ледяной воды костенело все тело, спирало дыхание. Он выбивался из последних сил. Пробоин в корпусе было несчетное количество. Казалось, русские канониры с удивительной кучностью всадили все пушечные ядра в корпус неприятельского корабля.

Посмотреть на ладную работу Кондрата не погнушался сам вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов. Он спустился в темный трюм турецкого парохода, заполненного водой.

Когда Кондрат заделал последнюю пробоину, и трудная работа была закончена, он оглянулся и увидел рядом, перед собой стройного, поджарого человека в адмиральских эполетах. Золото эполет отливало оранжевым светом в пламени факела, который отражался в темной, еще не выкачанной, воде трюма.

— Молодец, по-черноморски действовал, — сказал человек в эполетах, и Кондрат узнал в нем вице-адмирала Корнилова. — Поди, устал, богатырь? Боцман, чарку ему! Скорее, боцман, чарку и двойную, а то совсем, поди, захолодел. Держись, братец!

Кондрат застеснялся, что привлек внимание такого высокого начальника.

— Скорей чарку! — повторил Корнилов. Он не ушел, пока при нем боцман не принес склянку водки. — Пей, герой, а то не приведи бог простудишься, занедужишь, а такие как ты, Отечеству нужны, понял? — Он сам налил и поднес чарку Кондрату. — И накормить как надо, — приказал вице-адмирал боцману.

…К вечеру, часа за два до сумерек, пленный неприятельский пароход не только мог держаться без риска на осенних волнах, но даже двигаться своим ходом. В это время марсовые[28] увидели две эскадры, идущие параллельными курсами в кильватерных колоннах. Одну из эскадр приняли за неприятельскую, и Корнилов решил подойти к ней как можно ближе, чтобы завязать бой и вызвать неприятеля на преследование и подвести его под огонь нашей второй эскадры. «Владимир» на полном ходу стал сближаться с одной из эскадр. Когда они подошли ближе, Корнилов увидел, что эскадра, которую он принял за неприятельскую, — наша. Он уже ясно мог различить в подзорную трубу стодвадцатипушечные корабли «Великий князь Константин», «Три святителя», «Двенадцать апостолов», входящие в дивизию[29] испытанного опытного флотоводца, контрадмирала Федора Михайловича Новосильского.

«Владимир», взяв на буксир свой боевой приз, подошел к эскадре. Появление корабля с пленным пароходом моряки эскадры встретили криками «ура». Вице-адмирал приказал обойти все линейные корабли, чтобы каждый моряк мог рассмотреть первый трофей, добытый черноморцами в трудном, но победоносном единоборстве с сильным врагом.

Теперь вице-адмирал убедился, что, несмотря на штормовую погоду, боевое ядро Черноморского флота не даст неприятелю прорваться к нашим берегам. Он был уверен, что такие талантливые командиры, как Нахимов, Новосильский, уже знают, где находятся основные силы неприятеля и примут самые решительные меры, чтобы уничтожить вражеский флот.

К «Владимиру» присоединился еще один пароход — «Одесса», переделанный из пакетбота[30] в военное судно. Его машина была вдвое слабее, чем на «Владимире», а сам он намного тихоходнее его и хуже вооружен — имел всего лишь шесть пушек. Но так как на пленном неприятельском судне оказались большие запасы угля, наши пароходы смогли, не жалея топлива, на самой большой скорости добраться до Севастополя.

Несмотря на тревожный, насыщенный опасностями день, Владимиру Алексеевичу Корнилову не хотелось отдыхать. Его сон прогоняли прочь взвинченные до предела нервы. Он время от времени выходил на мостик, прохаживался по юту. Тут он заметил на шканцах высокую массивную фигуру человека, который, вцепившись руками в поручни, словно в каком-то оцепенении, глядел на темное ночное море. Сначала вице-адмирал подумал, что это офицер, несущий вахту на шканцах, но затем вспомнил, что на пароходах такие вахты отменены. Да и своей громадной фигурой стоящий не был похож ни на одного из офицеров «Владимира». Вглядевшись попристальнее в стоящего, Корнилов опознал богатыря-кочегара.

— Иди-ка сюда, молодец! — подозвал он молодого полуночника. Кондрат быстро поднялся на мостик.

— Ваше превосходительство, кочегар Хурделица слушает вас, — поднес он руку к бескозырке.

— Отставить, Хурделица! — улыбаясь, остановил его Корнилов. — Ты лучше скажи, почему не спишь?

— Не спится…

— А ночь для чего нам дана?

— Чтобы врагов бить, ваше превосходительство.

— А день зачем?

— Днем и ночью их бить надо. Думаю, что ночью их бить сподручнее.

— Верно, Хурделица. Молодец. Правильно думаешь. В разведчики тебя бы, а ты кочегаром.

— Я механик, ваше превосходительство. А кочегаром меня взяли потому, что вакансий на механика пока нет.

— А из какого ты сословия, шустрый такой? Попович?

— Я из казаков. Природный. Дед — запорожец.

— Разведчиком тебе быть, а не механиком.

— Да я диплом даже имею.

— Ладно с твоим дипломом. Я видел, как ты пробоины затыкал, когда ледяная вода хлестала. Тут, брат, отвага нужна, а не дипломы. А отвага не всякому дана. Хочешь, я тебя к себе в вестовые[31] возьму?

— Не надо, ваше превосходительство. Ради бога, не надо, — взмолился Кондрат.

— Вот каков ты! — воскликнул Корнилов. — Правильно! Другие в вестовые рвутся, а ты не хочешь. Да ладно!.. Лакея из тебя никогда не выйдет, а в разведку я тебя, хочешь ты или не хочешь, возьму. Вместе воевать будем. Сила на нас идет огромная. Главные державы Европы — Англия и Франция. С нашего родного Черного моря вытеснить хотят. Но не выйдет у них.

Приказ светлейшего

Когда пароходы через сутки пришли в Севастополь, то выяснилось, что победитель «Владимир», а также побежденный «Перваз-Бахри» получили такие серьезные повреждения, что нуждаются в ремонте. Конечно, повреждений у неприятельского парохода было больше, но и нашему пароходу тоже пришлось встать в док.

Кондрат думал, что его, как и всех членов машинной команды, пошлют ремонтировать «Владимир». Это давало ему возможность в свободное от работы время походить по городу и поискать Богдану, но вопреки его желанию и даже воли главного механика Ларычева, который считал, что он как умелый мастеровой принесет пользу на ремонте, его неожиданно перевели на пароход-фрегат «Одесса». И перевели вместе с капитан-лейтенантом Григорием Ивановичем Бутаковым.

— В море пойдем на днях вместе с вице-адмиралом. «Владимир» долго будет ремонтироваться. Остались теперь пароходы-тихоходы, а из них лучший «Одесса». Вице-адмирал теперь на «Одессе» решил плавать. Вот он нас с тобой и берет, знать, нам доверяет. Меня капитаном, а вас, поздравляю с повышением, не кочегаром, а механиком-мичманом, — улыбнулся Григорий Иванович. — Думаю, что тут не обошлось без ходатайства перед самим командующим светлейшим князем Александром Сергеевичем Меньшиковым. Светлейший все может. Он любимец самого императора. Слово его — закон. Вот он вас после доклада вице-адмирала и произвел.

— Как же это так? — недоуменно спросил Кондрат. Он был удивлен, что Бутаков, вместо обычного — «ты», теперь стал говорить ему вежливо — «вы».

— А вот так. Новую должность изволили учинить — мичман-механик. Оценил вас вице-адмирал. Золотое у него сердце. Ну теперь вы, надеюсь, поняли? — прищурился в улыбке Бутаков.

— Так точно, капитан-лейтенант! — поднял дрогнувшую от радости руку к бескозырке Кондрат. — Разрешите идти?

Он рванулся в кубрик за вещами.

— Постойте! — крикнул Бутаков. — Не торопитесь. Ваши вещи в каюту доставит матрос, а пока пойдите на берет в цейхгауз. Вице-адмирал распорядился на счет вашей новой экипировки. Там зайдете во флотскую швальню к портным.

В этот же день в офицерском обмундировании, пригнанном по фигуре, отглаженном, сверкая белоснежным воротничком, новоиспеченный мичман-механик вступил на палубу парохода-фрегата. Новенький мундир плотно стягивал его мускулистое тело. Кондрат чувствовал себя в нем неловко. Особую скованность он испытывал при посещении кают-компании, в офицерской среде, но тут его выручал природный такт, наблюдательность. Он избегал вступать в разговоры с окружающими. Наблюдал и перенимал все, что считал для себя нужным и полезным. Впитывал, как сухая губка влагу, хорошие манеры, умение просто и непринужденно держаться, лаконично и точно выражать свои мысли. В этом отношении перед его глазами всегда был как бы эталоном идеально-воспитанного, мужественного, благородного человека — сам вице-адмирал.

К сожалению, он сейчас отсутствовал. Вернувшись из морской разведки с призом в Севастополь, Корнилов должен был направиться по делам службы в Николаев, где находилось управление Черноморским флотом, штаб которого он возглавлял. Только 15 ноября он смог снова вернуться в Севастополь, где его ожидал долгий тяжелый диалог с командующим, рослым, статным и высокомерным стариком, — светлейшим князем Меньшиковым. Он был правнуком знаменитого приближенного Петра Великого. От своего знаменитого прадеда Александр Сергеевич унаследовал его талант остроумного, веселого царедворца, умеющего развлекать императора и его окружение каламбурами, анекдотами и втереться в доверие его величества. Здесь у Меньшикова не было равных, Он был достаточно образованным, властолюбивым, но не особо знающим военное морское дело, хотя и занимал в этих областях руководящие должности.

Командуя морскими силами, он затормозил развитие Черноморского флота, преследовал офицеров, пытавшихся внедрить передовые мысли на флоте. По этой причине он не терпел и вице-адмирала Павла Степановича Нахимова. Сейчас Меньшикова выводила из себя только одна мысль, что Корнилов поручил разгромить неприятельскую эскадру Нахимову. Эскадру, которая, по данным разведки, выйдя из Босфора, сосредотачивалась где-то в гаванях Пендерекли или Синопа.

Шагая по своему кабинету, светлейший недовольно посматривал на Корнилова.

— Я, Владимир Алексеевич, знаю, что адмирал Нахимов умеет хорошо бить противника. Может статься, даже он его разгромит. Но ведь неприятельские корабли будут сопротивляться, прикрываясь батареями, которые расположены в гавани Синопа. Зная Нахимова, хочу сказать, что он обязательно пойдет напролом, введет свою эскадру в гавань, обстреляет вражеские корабли, а вместе с ними пострадает и город. Этот самый Синоп, черт его побери. Но стрелять по нему нам запретил император. Потому что разгром турецкого города будет предлогом для Англии и Франции объявить нам войну.

— Но, ваша светлость, османский флот надо уничтожить, ибо он опустошит города нашего Причерноморья. У нас есть печальный пример: турки без объявления войны вероломно уничтожили пост Святого Николая и вырезали там поголовно всех жителей. А ведь Синоп почти рядом с берегами нашей Родины. Положение угрожающее.

— Понимаю всю опасность этого положения и тоже считаю, что османский флот надо уничтожить.

— Но как тогда это сделать?

— Вы меня спрашиваете, как? Вы — лучший наш адмирал. Разумеется, выманить вражеский флот в открытое море и уничтожить.

— Легко сказать — выманить, турецким флотом командует не ребенок, а старый, опытный адмирал Осман-паша, настоящий моряк, храбрый как лев, и хитрый как лиса. Его флот не выманишь из-под прикрытых батарей. На это смешно даже рассчитывать.

— Конечно, смешно Нахимову, а не вам, Корнилову, — скаламбурил, хитро улыбнувшись в седые усы, Меньшиков.

— Но я ведь не бог, помилуйте, Александр Сергеевич, — поклонился Корнилов, давая понять, что разговор закончен.

— Подождите, — остановил его командующий. — Я не сказал вам еще самого главного. Я просто не хочу, чтобы вашему Нахимову принадлежала честь такой победы.

— Но почему же, ваше сиятельство?

— Могу сказать вам. Только вам, по строжайшему секрету. Впрочем, я убежден, что вы со мной согласитесь… Уж очень этот Павел Степанович, ну, как вам сказать, либеральничает, вернее, панибратствует с этим хамьем — матросней. Прямо какой-то матросский адмирал… А ведь мужичью нужна розга, или как у вас там на кораблях, — линек. Да, да, линек! Этих матросов надо почаще пороть этими линьками…

— Но Павел Степанович христианин. Он милосерден, — пробовал возразить Корнилов.

— Одно другому не мешает. Можно быть хорошим христианином и пороть. Ведь в Евангелии сказано: «Не убий!» А пороть мужичье надо для порядка. Мне один эскулап говорил, что порка освежает мужика и даже полезна, — светлейший захихикал. — Но лично считаю, что мой эскулап, конечно, преувеличил.

— Эскулап этот точно преувеличил. Потому что, если бы его отстегали линьками наши матросы, то вряд ли бы он это говорил, ваша светлость.

Корнилов поклонился, желая удалиться, но командующий опять его задержал.

— Владимир Алексеевич, я вам забыл сказать о самом главном.

— Что вы имеете в виду, ваша светлость?

— Я хочу, чтобы вы командовали сражением, а не Нахимов.

— Но это будет совершенно несправедливо. Ведь Нахимов старше и опытнее меня.

— Сие не имеет никакого значения, — скривил в иронической улыбке тонкие губы Меньшиков. — Повторяю — никакого значения. Вы такой же вице-адмирал, да еще плюс генерал-адъютант, а Нахимов ведь еще не генерал-адъютант?

— Но ведь дело идет не о командовании сухопутными силами. Нахимов уже привел эскадру к месту сражения, разработал диспозицию сражения. Как же я могу перед боем отнять у него командование? Это будет просто несправедливо.

— Это все, Владимир Алексеевич, сантименты. Оставьте их! Я вам сейчас дам предписание. Жесткий приказ — и вы его предъявите Нахимову. Отстраните его от командования флотом, возьмете на себя эту миссию — и лавры будущей победы будут всецело принадлежать вам, а не Нахимову. Подумайте хорошенько, какая блестящая карьера ожидает вас

Меньшиков подошел к письменному столу, сел за него, вооружился лорнетом и гусиным пером. Стал писать приказ, о том, что отстраняет от командования Нахимова и передает все полномочия по руководству флотом Корнилову. Он протянул свеженаписанную грамоту.

— Возьмите и возвращайтесь победителем. Я знаю, что его величеству будет приятно дать самую высокую награду за такую победу вам, мой адмирал. Пусть вас не мучают никакие сомнения.

Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Синоп

Ночью в темном море неожиданно соединились эскадра Нахимова с четвертой дивизией Новосильского. Обе эскадры двигались навстречу друг другу, сверкая всеми огнями, в боевом порядке, готовые каждую секунду дать залпы из сотен орудий. Но корабли в темноте различили опознавательные сигналы и произошла радостная встреча моряков двух подразделений. Тут контрадмирал Новосильский передал Нахимову известие от Корнилова, что турецкий флот скоро войдет в гавань Синопа. Это сообщение вселило в Нахимова надежду встретиться с флотом противника и одним ударом покончить с ним.

Но неожиданный жестокий шторм чуть не перепутал все планы флотоводца. Большинство кораблей получили повреждения. На многих судах были потеряны грот-марсели, поломаны реи, сорван такелаж. Только три линейных корабля вышли из шторма без повреждений: «Императрица Мария», на котором держал флаг сам вице-адмирал Нахимов, «Чесма» и «Ростислав». С этими тремя кораблями, конечно, при всей отваге Нахимова, нельзя было атаковать огромный неприятельский флот, которым командовал такой опытный адмирал, как Осман-паша. На этих трех кораблях Нахимова было всего двести пятьдесят пушек против четырехсот шестидесяти вражеских орудий. Силы были слишком неравны! В бледно-голубых глазах Павла Степановича сверкала досада. Но тут вдруг закричали марсовые матросы, что приближается грозная эскадра. В снежной метели, что гуляла в это время по морю, было трудно различить, чьи это суда. Мокрый снег залепливал глаза наблюдателей, но тут неожиданно, как и все было в этот день, метель прекратилась, теперь можно было ясно просмотреть морской простор и определить типы кораблей. Вице-адмирал увидел идущий полным ходом знакомый, под контр-адмиральским флагом, стодвадцатипушечный «Париж». Следом за ним, соблюдая дистанцию, шли «Великий князь Михаил», «Три святителя» и фрегат «Кагул». Все четыре корабля в полной исправности. Правда, их паруса были покрыты, словно белой ватой, хлопьями снега… Теперь можно было атаковать весь вражеский флот, что укрылся в гавани Синопа, и Нахимов не смог удержать порыва. Он, как и все моряки его линейного корабля, по-мальчишески захлопал в ладоши и закричал «ура». Он тотчас застыдился этого порыва, смущенно смолк, снял свою фуражку, чтобы остудить пылавшую голову. К нему пришло спокойствие. Пусть турецкий адмирал Осман-паша и все его английские и французские советники считают, что они в безопасности, под охраной мощных береговых батарей. Пусть считают так, но они не знают русских моряков. Теперь они в западне, ни один их корабль не спасется.

…Павел Степанович вспомнил свою далекую лейтенантскую молодость, когда он, теперешний вице-адмирал, а тогда лейтенант, и нынешний командир «Парижа» контрадмирал Новосильский, а тогда гардемарин, участвовали в знаменитом Наваринском сражении. Тогда адмирал Лазарев также запер в Наваринской гавани весь флот противника. Запер и уничтожил. Ныне он, Нахимов, попытается проделать то же с турецким флотом, только в гавани Синопа. Он повторит опыт своего учителя, замечательного адмирала Лазарева. Жаль, что только старый адмирал Лазарев уже никогда не узнает об этой победе. Лазарев уже четыре года, как покоится в могиле. Нет, адмирал Лазарев не покраснел бы за своего ученика. И Нахимов тут же, как всегда, не мешкая, написал приказ-диспозицию, представляющую программу будущего боя. В ней до мелочей предусматривалась роль в сражении каждого корабля. Писалась она сразу, но это был плод многих раздумий адмирала, предусматривающих, чтобы ни одно вражеское судно не спаслось от гибели, не смогло прорваться и убежать. Каждый наш корабль в определенном месте Синопской бухты вставал на якорь для более точной прицельной стрельбы, при этом уладив шпринги[32], став бортом к неприятельскому судну, чтобы обрушить на него сокрушительный, беспощадный огонь.

Свой приказ Нахимов закончил знаменательными словами: «Россия ожидает славных подвигов от Черноморского флота. От нас зависит оправдать эти ожидания».

Создавая свой приказ-диспозицию, он словно выплеснул его из своей души и так же молниеносно решил его выполнить.

В дождливое утро 18 ноября 1853 года (по новому стилю 30), не обращая внимания на плачущее дождем небо, плохую видимость и шквальный ветер, флот вошел двумя кильватерными колоннамив Синопскую бухту. В 8 часов утра корабли отдали якоря, согласно боевой диспозиции, на рейде. Во главе правой колонны Нахимов держал флаг на корабле «Императрица Мария», а на левой Новосильский — на «Париже». Ему Нахимов великодушно, как старшему, дал в колонну два самых сильных стопушечных корабля.

Хотя турецкие корабли находились в более выгодной позиции, чем русские, они вели не такую меткую стрельбу. Нахимов хорошо помнил Наварин, знал тактику врага, знал, что противник будет стрелять вверх по парусам, которые представляли хорошую цель, поэтому наш адмирал заблаговременно приказал взять их на гитовы[33], чем уменьшил площадь парусов. Тут в дело на русских кораблях вступили бомбические шестидесятивосьми фунтовые орудия, которые стреляли с нижних палуб линейных кораблей. Их огненные бомбы, казалось, сыпались из самых глубин моря. От их метких попаданий вышел из строя флагманский корабль, где держал свой флаг адмирал Осман-паша. Потом, словно факел, запылало другое неприятельское судно — «Фазали-Аллах». Затем взорвался корвет «Гюли Сефид». В его крюйт-камеру попала бомба. Не долго сопротивлялись два шестидесятипушечных фрегата «Низаме» и " Диомид». У них были перебиты все мачты. За первые сорок минут боя половина неприятельских судов была истреблена.

Павел Степанович Нахимов, казалось, мог быть довольным отличной выучкой своих моряков. Однако он был печален. «Боже мой! Сколько уже погибло людей…» Он снял фуражку и перекрестился. Флаг-офицер поспешил его успокоить:

— Ваше превосходительство, наши потери минимальны.

— Точнее!

— Убитых пока не более сорока человек.

— А у противника?

— Турки потеряли более полторы тысячи. При взрывах их кораблей погибли целые команды.

— Господи, укрепи меня. Дай мне силы вынести этот ужас! — прошептали запекшиеся губы адмирала. Он снова перекрестился и надел фуражку.

— Я верующий. Христианин, — сказал он смущенно, как бы оправдываясь, адъютанту, невольному свидетелю этой сцены.

Но бой еще не кончился. Требовалось разгромить остальные боевые корабли неприятеля и подавить шесть береговых батарей. Корабль Нахимова находился в центре сражения. Он сам стоял на юте с подзорной трубой. Его осыпали разбитые в мелкие щепки реи, разорванные в клочья паруса, сокрушенные ванты. На его плечо упала разбитая ядром стеньга[34]. Ее обломок больно ударил Нахимова в плечо, но и этот болезненный ушиб не смог заставить адмирала уйти с боевого поста.

Начавшиеся пожары на остальных турецких судах предрешили их неминуемую гибель. Огонь медленно, но верно добирался до их пороховых складов — крюйт-камер, и взрывы стали засыпать горящими обломками кораблей турецкую часть города. Синоп охватили пожары. Экипажи кораблей, спасаясь, поджигали свои суда и вплавь добирались до берега. Из всей турецкой эскадры уцелело лишь одно судно — черный пароход-фрегат «Таиф». На нем держал флаг адмирал Муштавер-паша, англичанин по национальности, по фамилии След. Он в самом начале сражения понял, что оно окончится катастрофой для турецкого флота, и решил бежать, пользуясь хорошей скоростью своего парохода и его отличной маневренностью. Муштавер-паша ушел от преследовавших его русских фрегатов, вырвался из гавани и тут наткнулся на спешащих к месту боя в Синоп три русских парохода. Если бы пароход Следа «Таиф» не был таким быстроходным судном и так хорошо вооруженным, ему бы не сдобровать. Но все три русских парохода — «Одесса», «Крым» и «Херсонес» — были старой конструкции, отличались не только медлительностью, но и плохим вооружением. Они имели всего лишь восемнадцать пушек против двадцати двух на «Таифе», у которого еще в придачу имелось два бомбических десятидюймового калибра орудия нового образца. Однако адмирал Корнилов, придерживаясь суворовского правила: «Воюют не числом, а умением», смело повел свою «Одессу» в атаку на турецкий пароход. Произошла перестрелка. Ядро «Таифа» перебило железную шлюпбалку, пробило корпус шлюпки, разнесло стойку штурвала и ранило ее осколком, стоящего рядом с адмиралом Корниловым, мичмана Хурделицу.

— Поздравляю, мичман, с боевым крещением, надеюсь, не сильно вас задело? — спросил адмирал.

— Пустяки, — попытался улыбнуться раненый. Из его руки закапала на пол мостика кровь.

— Надо наложить жгут.

Осколок впился в мякоть предплечья и, очевидно, задел вену. Тут же к Кондрату подошел старый матрос, умело вынул осколок, перевязал рану чистым платком.

— До свадьбы заживет, мичман, — улыбнулся Корнилов. Кондрат нахмурился, закусил губу. Он с тоской вспомнил про Богдану. В последнее время он старался не думать, не вспоминать о ней. Суровые слова кузнеца Варавия, осудившие ее отношение к нему, крепко застряли в его памяти. И вот сейчас они припомнились.

— Больно, мичман? — спросил адмирал. — Пойдите в каюту, полежите.

— Спасибо, ваше превосходительство, — ответил Кондрат и добавил: — Плохой я казак, коли из-за такого пустяка из строя выходить буду…

А турецкий пароход уже ушел за пределы досягаемости пушечных выстрелов.

— Взял курс на Стамбул, где разнесет по всему миру о поражении… — сказал Бутаков.

Однако пушечный гром и взрывы со стороны Синопа стали доноситься сюда, в открытое море.

— Пойдем к месту сражения, к Павлу Степановичу. Может, ему наша помощь нужна, — сказал Корнилов. — Хотя он свое дело хорошо знает и без нас отлично управится.

Корнилов приказал повернуть «Одессу» к Синопу и дать сигнал пароходам «Крым» и «Херсонес» следовать за ними.

Дружба двух адмиралов

Когда пароход «Одесса» вошел в бухту Синопа, Корнилов увидел уже следы отгремевшего грандиозного морского сражения. Вся акватория гавани была затянута темно-бурым дымом, который плыл над ее взбаламученными волнами, где плавали обломки потопленных неприятельских кораблей. Все они, кроме вышеупомянутого парохода «Таиф», были здесь уничтожены. Некоторые из них, подожженные бомбами, чтобы не утонуть, выбросились на берег и теперь догорали. Их чадящее пламя сливалось с огненными языками огромного пожара, охватившего прибрежную часть города. Русские военные корабли, хоть отчасти и пострадали в бою, но непоколебимо стояли под боевыми флагами на якорях на своих позициях, готовые хоть сейчас начать новое сражение.

У Корнилова от радостного волнения перехватило дух.

— Молодец, Нахимов, ай-да Павел Степанович! Какой молодец! — Только это он успел крикнуть Бутакову и подполковнику Сколкову, адъютанту Меньшикова, который его подсунул как наблюдателя и в то же время курьера светлейшего.

В это время пароход «Одесса» стал проходить совсем рядом с поврежденными кораблями. Когда же поравнялся с ними, экипаж «Одессы» не выдержал — закричал дружно: «Ура!» — в честь победителей, так что слова адмирала как бы слились с матросскими приветствиями.

— Вот видите, ваше превосходительство, восхищение которое вы выразили вице-адмиралу Павлу Степановичу Нахимову, слилось с голосами солдат. Однако в этом сражении, как видно по поврежденному рангоуту, более всех пострадал линейный корабль «Императрица Мария», на котором Павел Степанович держал флаг, — сказал Сколков.

— Вы абсолютно правы, именно на этом корабле он держит флаг — это любимый корабль Нахимова. И, конечно, он, как всегда, находился на самом опасном участке. Отсюда и самые большие повреждения у этого корабля. Боюсь, как бы не случилась беда с самим Павлом Степановичем. — И он приказал Бутакову немедленно подойти к «Марии». К радостным чувствам Владимира Алексеевича Корнилова присоединилась острая тревога за судьбу творца этой замечательной победы. Эта тревога прошла у него только тогда, когда «Одесса» подошла вплотную к высокому борту «Императрицы Марии» и он увидел на юте статную, в обгоревшей шинели, со сбитым на бок эполетом, знакомую фигуру флотоводца. У него сразу стало спокойнее на душе.

— Слава Богу, жив! Жив наш победитель! — воскликнул Корнилов. По веревочной лестнице с юношеским проворством он поднялся с палубы парохода на высокий борт линейного корабля, а затем вбежал на ют, где еще не убрали щепки разбитых турецкими ядрами мачт и рей, обрывков парусов и такелажа. Здесь вице-адмирал Корнилов обнял и поздравил с победой вице-адмирала Нахимова. Павел Степанович смущенно воспринял поздравление, как и радостное возбуждение Корнилова.

— Я тут ничего особенно не совершил, это все матросы, солдаты да казаки верные… Это команды кораблей наших

— Все время под огнем, на самом опасном месте командовали. Это по вашему распоряжению корабли на самые боевые позиции для поражения неприятеля вышли, а вы все под огнем, в самом, можно сказать, аду и не дрогнули. Смотрите, как эполет ваш помят.

— Все это ерунда. Конечно, жаркое дело было, а обязаны все мы ему, адмиралу Михаилу Петровичу Лазареву, это он матросов выучил. Да, все это он. А я что?

Нахимов невозмутимо как бы заглянул в душу Корнилова, как бы давая понять, что разговор на эту тему он считает оконченным.

Едва уловимая улыбка промелькнула на лице Корнилова. «Павел Степанович такой же, как в молодости. Время не властно над ним. Он по-прежнему лишен всякого тщеславия, лишен карьеризма, скромен и лишен всякой зависти. До фанатизма смел и честен. Он как бы не признает, что совершил подвиг, выиграв величайшую морскую битву. Он по-прежнему, как в молодости, любит море, знает его, знает и любит наш Черноморский флот. Он из-за любви своей к морю и флоту жизнью своей пожертвовал. Ни женщине, ни семье, всего себя до конца отдал морю и флоту».

Но Корнилов перевел разговор с Нахимовым на флотские дела. А их после нахимовской победы было невпроворот! В этом ожесточенном сражении пострадали почти все русские корабли. Больше всех, конечно, корабль, которым командовал сам Нахимов. Очень сильные повреждения получили и другие суда — «Три святителя», где были сбиты все мачты и насчитывалось около пятидесяти пробоин. На «Великом князе Константине» не уцелела ни одна мачта и было тридцать пробоин. Лишь линейный корабль «Париж» вышел из сражения без больших повреждений. На нем уцелели все мачты и было всего лишь шестнадцать пробоин.

На всех кораблях служили панихиды по убитым в сражении морякам. Больше всего их было на «Ростиславе». Там взорвался вовремя боя парусиновый мешок, в котором подавали заряды из артиллерийского склада к пушкам, так называемый кокор, полный пороха. Вообще во всей эскадре в Синопской битве погибло тридцать семь человек и двадцать девять выбыло из строя по ранению. Но эти потери русских моряков были намного меньше, чем на турецком флоте. Здесь из 4500 моряков две трети погибло в бою. Около 200 человек было взято в плен вместе с командующим флотом адмиралом Осман-пашой.

Если в русской эскадре ни один корабль не погиб в Синопском сражении, то все корабли турецкого флота (их было шестнадцать), кроме парохода-фрегата «Таифа», бежавшего в самом начале боя, были уничтожены в этом четырехчасовом сражении. Хотя турецкий флот уже перестал существовать, Нахимова очень беспокоила сложившаяся обстановка на Черном море после этой победы. Об этом он сказал Корнилову:

— Я опасаюсь, Владимир Алексеевич, что правители Англии и Франции теперь имеют повод начать против нас войну. Большую войну. Даже без объявления, как это сделали турки, когда они просто напали на нас врасплох, захватили пост Святого Николая, сожгли его и перерезали всех мирных жителей. Чем английские и французские правители отличаются от них? Особенно по части вероломства они ничуть не лучше османов. Они тоже могут, не объявляя войны, ввести свой флот в Черное море и, пользуясь тем, что наши корабли получили повреждения, напасть на нас. Очень даже могут. Поэтому мы должны как можно быстрее починить корабли, привести их в боевую готовность, как можно скорее сняться с якорей и увести флот в Севастополь.

— Я с вами согласен, Павел Степанович! — сказал Корнилов.

И сразу начались большие работы по ремонту пострадавших в бою кораблей. Работали не покладая рук дружно все члены экипажей и парусных кораблей и пароходов-фрегатов. Вскоре после одержанной победы корабли были отремонтированы, и утром 20 ноября эскадра покинула опаленную пожарами Синопскую гавань. За кормой остались еще дымящиеся кварталы города, обугленные, как ребра исполинских китов, шпангоуты выбросившихся на берег турецких кораблей.

Сначала наиболее пострадавшие в бою суда, такие как «Мария», «Три святителя», «Константин» и «Ростислав», вели на буксире пароходы, но когда вышли в открытое море, снова начался шторм. Пришлось отдать буксиры, и все суда пошли своим ходом. 22 ноября корабли-победители благополучно вернулись в Севастополь.

Весть о Синопской победе, последнем большом сражении парусных судов, где использовались впервые уже так называемые бомбические орудия, стала известна во всем мире. Она заставила радостно вздрогнуть сердце каждого патриота. Имя адмирала Нахимова стало с любовью и гордостью произноситься повсюду в Российской империи.

Корнилов, встречаясь с Нахимовым, никогда не показывал ему подлый, интриганский приказ главнокомандующего светлейшего князя Меньшикова. Приказ, в котором накануне знаменитой битвы, Нахимов устранялся от командования флотом и все лавры будущей победы отдавались Корнилову.

Два адмирала по-настоящему любили и уважали друг друга и как справедливо замечает незаслуженно забытый писатель, автор замечательного романа «Севастопольская страда» Сергей Ценский, эти «два вице-адмирала, столпы Черноморского флота — Корнилов и Нахимов, влюбленные в одно и то же искусство, не были соперниками».

Корнилов никогда не показывал и никогда никому не говорил об этом приказе, который хранил у себя. В том числе и Нахимову, потому что оберегал Павла Степановича. Он не хотел ранить его сердце.

Не надо награды!

Историки утверждают, что возвращение нахимовской эскадры в Севастополь было подвигом, подобным тому, что они совершили в Синопском бою.

Во время перехода Нахимов не покидал командного мостика. Он потом признался, что в этом рейсе за судьбу каждого корабля тревожился не меньше, чем когда эскадра находилась в сражении, под огнем неприятельских пушек. Грозно бились штормовые волны в наскоро залатанные пробоины корабельных корпусов. Боевые суда-ветераны, зарываясь по самую палубу в волны, переваливались на них, скрипя своими изношенными шпангоутами, с трудом шли по курсу, набирая в трюмы ледяную воду. Как в сражении, черноморцы делали все возможное, чтобы в эти беззвездные, бурные ночи удерживать на плаву корабли. И, конечно, кто-кто, а Нахимов, хорошо понимал, что совершается в этом переходе второе чудо. Если поврежденные в бою суда выйдут невредимыми из этого штормового ада, то значит он в самом деле, как говорят, родился в рубашке.

И это второе чудо произошло! Когда, наконец, миновала вторая бурная ночь перехода и неожиданно стих свирепый северный ветер, он облегченно вздохнул. Все корабли просигнализировали, что потерь нет. Вице-адмирал, шатаясь от усталости, добрался до каюты и ненадолго прилег. Затем он снова вышел на командный мостик. Увидев знакомую ломаную линию гористого крымского берега, он перекрестился.

…А в полдень вырисовался на горизонте пароход «Одесса». На нем, обогнав эскадру, успел уже побывать в Севастополе Корнилов. Он возвращался к эскадре, чтобы оказать помощь пострадавшим в бою кораблям. Его, как и Нахимова, несказанно обрадовало то, что линейные корабли, которым наиболее досталось в сражении, «Три святителя», «Императрица Мария» — идут своим ходом, словно в родной дом, в Севастопольскую бухту.

— Теперь, можно сказать, победа свершилась. А то, что это за победа, если бы по дороге домой мы какое-нибудь судно потеряли? — сказал Павел Степанович, как бы подводя итог трудному штормовому плаванию.

Приход эскадры на севастопольский рейд, вид кораблей со следами недавнего сражения взбудоражил всех жителей города. Тут уже хорошо знали о победе, одержанной в Синопской бухте. Жители пересчитывали знакомые боевые корабли, которые одержали победу и над неприятелем, и над бурным морем и невредимыми вернулись домой! Собравшиеся толпы на набережной приветствовали победителей.

От Графской пристани отошел, разбивая волны веслами, белоснежный катер с главнокомандующим, с сиятельным князем Меньшиковым. Катер прямехонько направился к линейному кораблю «Великий князь Константин», где на шканцах стоял Нахимов, окруженный офицерами, а на палубе длинными шеренгами выстролись матросы. Гребцы катера по команде светлейшего высоко подняли весла, салютуя адмиралу-победителю.

Казалось, сам главнокомандующий, светлейший князь Меньшиков, и впрямь готов отдать дань уважения Нахимову, который, борясь с осенними штормами в открытом море, все же сумел уничтожить неприятельский флот в самых трудных условиях. Но предсказать коварство светлейшего было невозможно. Он все хорошо продумал. У него в груди кипело с трудом сдерживаемое бешенство против победившего адмирала. Изобразив на своем лице недовольную гримасу, он в полной парадной форме, украшенной орденами, быстро поднялся на палубу линейного корабля. Всем казалось, сейчас он будет от души всех приветствовать. Но… Прежде чем подойти к Нахимову, князь неожиданно приказал поднять черный карантинный флаг. Зачем этот флаг? К чему?.. Но светлейший все продумал — ведь на корабле есть пленные турки. Тут находится пленный турецкий адмирал Осман-паша и его два офицера. Ведь у них могла быть, как потом объяснял светлейший, какая-нибудь азиатская болезнь, ну, например холера или чума…

И вот светлейший с самой любезной улыбкой направился к Нахимову, выслушал его рапорт и поздравил с победой. Затем поздравил также офицеров и матросов корабля. Заученным, театральным жестом подал руку Нахимову, постоял несколько мгновений и вдруг, резко повернувшись, пошел на свой катер.

— Ваше сиятельство! — обратился дрогнувшим голосом к нему Нахимов. — Этот флаг, что вы подняли, означает, что мы все же в карантине.

— Конечно, вы все вернулись из азиатской страны, где разные там эпидемии. И, разумеется, никто из вас не может сейчас сойти на берег, в том числе и вы, — усмехнулся в седые усы князь.

— И долго нам быть в карантине?

— Гм… Когда он кончится, я непременно извещу вас, — надменно посмотрел на него главнокомандующий. Он тут же распорядился на всех боевых судах эскадры-победительницы поднять черные, словно траурные, карантинные флаги.

…А на берегу росли и росли толпы желающих встретиться с возвратившимися победителями. Снаряжены были лодки, шлюпки, где сидели с букетами и гирляндами цветов женщины и дети. Встреча обещала быть радостной, торжественной. На набережных экипажи судов приветствовали криками «ура», махали флагами, букетами цветов, фуражками, платками. Но праздник был омрачен черными флагами карантина.

И напрасно сановного самодура пытался переубедить Корнилов. Возвратясь на «Одессе» в Севастополь, он подробно доложил ему о подвиге, который совершили черноморцы под командой Нахимова, разгромив турецкий флот.

— Эта победа гораздо значительней и грандиозней тех, которые одерживал российский флот когда-либо, — пытался он втолковать главнокомандующему. — Это вершина флотоводческого искусства и героизма!..

— Но ведь пострадал сам Синоп!

— Да, пострадал. Но Павел Степанович сделал все от него зависящее, чтобы в этом городе не было пожаров.

— Но тем не менее он сгорел, черт его побери!

— Да, к сожалению, почти наполовину. Но это произошло потому, что ветер дул с моря и нес на город горящие обломки пылающих турецких кораблей. Сами турки виноваты в пожаре. Они слишком близко подвели свои боевые суда к набережным и кварталам.

— Согласен… Но англичан и французов это совсем не будет интересовать. Им нужен лишь предлог, чтобы объявить нам войну. Пожар Синопа — для них отличный предлог. И для лорда Пальмерстона[35], и для Луи Наполеона[36]. Они не преминут таким предлогом воспользоваться. Послушайте, какие воинственные вопли против нас подняла их лживая пресса. Вот, почитайтека, как они натравливают против нас народы. — Князь подошел к столику, где лежала толстая подборка иностранных газет. Он протянул ее Корнилову. — Вот, возьмите-ка и прочитайте.

— Позволю заметить, ваша светлость, что еще до Синопского сражения и вы, и я не сомневались в том, что англичане и французы привели в Босфор свои военные армады совсем не для прогулки, а для того, чтобы воевать. И воевать с нами. И если бы не было этой битвы, они все равно не отказались бы от своих намерений. И еще хочу заметить, что если бы Нахимов не уничтожил турецкий флот, нам пришлось бы воевать с ними намного труднее. А теперь нам будет легче с ними справиться…

Корнилов нанес своими словами светлейшему удар, как говорится, не в лоб, а в глаз. Ведь это он, князь, по поручению самого царя, вел переговоры с правительствами Турции, Франции и Англии, но, как и другие дипломаты русского царя, их бездарно провалил. Он был виновен в конфликте с этими державами. Но князь Меньшиков никак не ожидал такой смелости от своего подчиненного, он даже покраснел от неожиданности. Однако возразить светлейшему Корнилову, по существу, было нечего. Он раздраженно лишь подернул плечом и, чтобы выйти как-то из неловкого положения, в которое попал, счел за самое подходящее упрекнуть Корнилова:

— Но почему вы, Владимир Алексеевич, все же дозволили Нахимову командовать сражением? Вы нарушили мое распоряжение! Ведь эту миссию я поручил вам?! Вы, по-моему, даже не изволили известить Нахимова об этом…

— Я прибыл в Синоп, когда битва уже началась.

— Все равно, надо было взять командование в свои руки. Честь победы тогда принадлежала бы вам, — сказал князь и упрямо нахмурил брови.

— Но это же было бы несправедливо, ваша светлость!

— Несправедливо? Но тогда бы вы прославились, а не Павел Степанович. Вы бы прославились! — повторил жестким голосом Меньшиков.

Корнилов понял, как он сильно ненавидит Нахимова. И понял, почему он теперь загнал всех победителей, всю эскадру, в карантин, под черные флаги. Понял, почему он устроил Нахимову и всей эскадре такую встречу. И, конечно, правы моряки-черноморцы, которые именно так и восприняли этот коварный поступок светлейшего. Ведь в экипажах судов медики не нашли ни одного больного. Не было также ни одного больного среди пленных турок.

…После вечерней зари, когда матросы, согласно дисциплинарному распорядку, должны были спать, а офицеры еще бодрствовали, на корабль к Нахимову приехал Корнилов. Оба адмирала вышли на шканцы. Осеннее море поблескивало, как металлическая чешуя. От бледной луны, на темную морскую воду потянулась до самых первых звезд светлая дорожка.

— Теперь ждите, Павел Степанович, высочайшей награды. В Петербург к императору с донесением о вашей победе направился подполковник Сколков. Ваша фамилия станет известной во всех уголках мира, она и в летописях будет в списке самых блистательных отечественных героев, таких как Суворов, Кутузов, Румянцев. Взяв под руку Корнилова, Нахимов сказал:

— И до этого ли славословия нам, Владимир Алексеевич. Флот наш сейчас требует после битвы большого ремонта… И ремонта самого срочного. А князь наш светлейший даже не позаботился, чтобы нас лесом для починки судов снабдить. А вдруг неприятельский флот подойдет сюда — к Севастополю? Что прикажете тогда предпринимать? Мы же в таком состоянии, что его встретить не сможем.

— Да, Павел Степанович, положение у нас самое серьезное. Но все же вы молодцы. Уничтожили весь турецкий флот. И англичане, и французы, я думаю, тоже напуганы и до конца зимних штормов не рискнут к нам через море пожаловать. До самой весны нам дадут передышку, ну, а к этому времени успеем корабли починить, — успокоил его Корнилов.

— До весны — конечно, — обрадовался Нахимов.

— А вы свое дело сделали. Я имею в виду вашу победу. Недаром правительства Англии и Франции, да и самого султана, так неистовствуют. Ведь, знаете, в историческом аспекте для османов наш 1853 год — юбилейный. Для османов восточный кисмет — судьба, на весы которой положено их военное искусство осман, дрогнули в нашу пользу. Ведь ровно четыреста лет назад турецкий флот блокировал Босфор и разгромил Византию. При его помощи турки овладели Константинополем, а потом завоевали и все берега Черного моря. А в этот юбилейный для них год уничтожили флот захватчиков. Понимаете, какой это страшный удар для завоевателей. Даже ваши недоброжелатели вынуждены просить у его императорского величества награду вам и послать царю вот такое донесение. Я вам его сейчас процитирую по памяти: «Повеление вашего императорского величества исполнено Черноморским флотом самым блистательным образом. Первая турецкая эскадра 18 ноября истреблена вице-адмиралом Нахимовым».

— Постойте, постойте, Владимир Алексеевич, я ловлю вас на слове. Значит, командующий, светлейший князь Александр Сергеевич Меньшиков, меня не любит.

— Ах, добрейший Павел Степанович, простите меня старого краснобая. Проговорился я, — рассмеялся Корнилов. — Но успокойтесь пожалуйста. Светлейший никого, кроме себя, не любит. И меня, и вас, и даже флот наш. Поймите это и не огорчайтесь.

— Так вот за что он в карантин нашу эскадру упек… Из-за меня?

— Все возможно, — засмеялся Корнилов.

— Как же все-таки так, Владимир Алексеевич? Как же так? Ведь у нас на кораблях есть раненые. Им в госпиталь давно надобно, чтобы подлечиться, а он всех в карантине держит. Что же это такое? Не нужно мне никакой награды. Вот пойду я к нему, сорву свои вице-адмиральские эполеты, брошу ему и уеду в деревню…

— И не пытайтесь это сделать. Не пытайтесь, дорогой Павел Степанович. Христом богом прошу. Не пытайтесь! — Корнилов в волнении взял Нахимова за руку. — Ну, обещайте мне это, Павел Степанович. И успокойтесь. Вы нужны отечеству нашему. Ведь большая война только еще начинается.

Нахимов несколько мгновений молчал, потом пожал руку Корнилову.

— Хорошо. Убедили вы меня, Владимир Алексеевич. Спасибо! Обещаю-с. Но, скажите все же, когда светлейший карантин снимет?

— Думаю, что на днях кончится его каприз. И к тому же скоро императорские награды вам привезут. То ли Сколков, то ли фельдъегерь какой из Петербурга. И светлейший тогда сразу отменит карантин. Ведь неудобно ему будет награжденного самим его императорским величеством в карантине держать, — улыбнулся Корнилов. Но его улыбка и упоминание о наградах не привели в хорошее настроение Нахимова.

— Ни к чему мне эта награда! Вот я все думаю об этом, мучаюсь, ночи не сплю. Все хвалят меня, мол целый флот противника уничтожили. Басурманов более двух с половиной тысяч погубил. А сколько ведь людей погибло! Говорят, мол, нехристи, мусульмане. А ведь мусульмане такие же люди, как я и вы, как все остальные. И у них тоже и родители есть, и братья, и сестры. Может быть, их дети и внуки ждут. О, теперь грех какой на душе моей! Я думаю все время, как же я такой великий грех замолю. И по ночам спать не могу. Кошмары меня мучают…

— Успокойтесь, Павел Степанович. Ведь вы знаете, какие зверства совершили захватчики при взятии крепости Святого Николая?

Они распяли таможенного чиновника, а затем стреляли в него. Священнику отпилили голову, лекаря запытали. Перерезали всех женщин и детей. Вы спасли нашу землю от нашествия насильников и убийц. Ну зачем они в наше море лезут? Зачем они нашу землю кровью заливают? Зачем мирных людей режут? Вы спаситель и никакой не убийца. Нет греха на вас, успокойтесь.

— Вашими устами, Владимир Алексеевич, мед пить. Спасибо, что успокаиваете. Но мне от этого не легче. Как подумаю: две тысячи с половиной на мне человеческих жизней. Тошно жить становится. Ох, трудно мне. И никакой мне награды не нужно!..

После Синопа

Незначительная с виду ранка на предплечье Кондрата оказалась очень болючей. От нее опухла и покраснела рука до самого локтевого сустава.

— Как бы антонова огня не приключилось у вас, — сказал перевязывавший его матрос.

— Видно, братец, надо мне к лекарю судовому обратиться.

— Ни в коем разе, ваше благородие. Испортит он, ученый немец, вам руку. Он много нашего брата матроса попортил. Упаси вас бог от него!..

Слова старого матроса звучали так искренне, что в них нельзя было не поверить. В те времена медицинское обслуживание находилось на таком низком уровне, что лекаря и впрямь отпугивали от себя людей.

— Ну что же мне делать? Рука-то у меня все же болит. Ее вылечить надо.

— Тогда я крикну боцмана Кирилловича. Он, как лекарь, превзошел меня. Всю эскадру пользует. К нему его превосходительство сам контрадмирал обращается. У него и снадобья лекарственные, и травы разные имеются. Он-то враз вас исцелит.

Матрос ушел, а затем появился с боцманом Кирилловичем, совсем не дюжей «боцманской» комплекции, невысоким щуплым моряком с темными печальными глазами. Кириллович внимательно осмотрел опухшую руку Кондрата, покачал головой и с укоризной глянул на матроса.

— Разве я так тебя учил, Степаныч, перевязку делать. Тут чистота нужна, и ранку промыть. Да лучше водицей морской, а ты?..

Он снял повязку, потом вынул из-за пазухи острый, как бритва, нож, а из кармана склянку какой-то белой жидкости. Откупорил склянку, отчего воздух в каюте сразу приобрел едкий запах. Плеснул жидкостью на рану Кондрата и, прежде чем мичман успел сообразить, для чего это делает боцман, он надрезал острием ножа опухоль. Кондрат и вскрикнуть не успел, как из надреза вместе с кровью полился желтоватый гной. А Кириллович, цепко ухватив больную руку, выдавил из ранки все, что только можно было выдавить — все остатки гноя, пока не пошла чистая кровь. Он опять плеснул из склянки едкую жидкость и присыпал порошком. Потом забинтовал порез чистой тряпицей.

— А теперича, ваше благородие, давайте спать. Можете для сна принять чарочку. А повязку не снимать дня три, как бы ни болела рана, как бы ни чесалась.

Больше не промолвив ни слова, боцман поднес руку к бескозырке и ушел, уведя с собой матроса. А Кондрат, ошеломленный такой молниеносной операцией, повалился на койку. Боль в руке сразу стала успокаиваться и он, не приняв рекомендованной чарки, заснул.

На другой день Кондрат чувствовал себя уже лучше. Не снимая повязки, он пошел в машинное отделение на вахту.

Когда пароход пришел в Севастополь, к нему зашел в каюту Кириллович, снял повязку, осмотрел раненую руку. На месте пореза, словно розовая тесемка, появился рубчик.

— Кириллович, а вы того… колдун, — сказал Кондрат боцману и протянул ему серебряный рубль.

Кириллович в довольную улыбку растянул свои смоляные усы и крепко зажал в цепких пальцах серебряную монету.

— Премного благодарен, ваше благородие, — произнес он хриплым от волнения голосом.

Как ни странно, этот незначительный эпизод с лечением сблизил Кондрата с командой парохода. Он сразу стал «своим». И не только в среде матросов, но и в офицерской кают-компании.

Защитники Севастополя под пулями и бомбами как бы сроднились друг с другом и сплотились в какой-то единый организм, который мог выдержать длительную героическую эпопею, удивившую весь мир.

Но это сплоченное братство военных людей разного социального положения, возраста, чинов и рангов как бы разделялось на своих и чужаков. Чужаками оказались трусы, карьеристы, выжиги. Их терпели, выносили, но их не уважали и не любили. И как бы они не лезли из кожи, пытаясь стать своими, они не могли добиться уважения. И ни у рядовых матросов и солдат, ни у офицеров, ни у генералов или адмиралов. Это скоро понял Кондрат, как только получил признание среди моряков и стал своим. Так, например, не стал своим главнокомандующий всеми сухопутными силами в Крыму. Адмирал по чину, генерал-адъютант его величества, самый старший по должности светлейший князь Меньшиков. К нему ни у кого из защитников Севастополя не было уважения. А его подчиненные вице-адмиралы Корнилов и Нахимов сразу были признаны «своими» матросами всех кораблей, солдатами всех полков.

И чего только ни делал Меньшиков, чтобы сблизиться с черноморцами всех рангов — устраивал обеды с выпивкой, приглашал на них заведомых любителей пображничать, но таки не мог заставить признать его своим. Его за глаза называли «чертом», высказывали презрение тем, кого он из флотских брал к себе в адъютанты и ординарцы. Тут, как говорится, в полной мере оправдывала себя пословица: «Насильно мил не будешь». И конечно, торжествовала народная мудрость и чуткость, умеющая безошибочно определять плохих людей и хороших, настоящих и фальшивых.

Кондрат, попав в семью военных, вдруг обрел утраченную им было уверенность. Вокруг были стойкие, бесстрашные, мужественные люди. Такие, которым хотелось невольно подражать. Они каждый день возникали у него перед глазами. Такие, как капитан-лейтенант Бутаков, и «дух» — главный механик Ларычев, и бывший его помощник кочегар Крюкин, и матрос Семеныч, и боцман-исцелитель Кириллович, и, наконец, сам вице-адмирал Корнилов. Разные это были люди, но все они были симпатичны Кондрату и вызывали к себе уважение. В их обществе он забывал про свою душевную боль-тоску по Богдане. Однако в первый же свободный день он отправился в Севастополь на ее поиски. Обошел все улицы большого города, был на окраинах, где разместились госпитали, пешком исходил огромные расстояния, побывал на Южной и Северной стороне, но так и не мог нигде обнаружить ее следы. Усталый и разочарованный, он вернулся на корабль, где узнал о новой беде: соединенный англо-французский флот вышел из Босфора в Черное море. Началось вражеское вторжение. И хотя война снова дохнула своим огненным ветром, Кондрата, как каждого черноморца, не покидало чувство спокойной уверенности. Он почувствовал себя в ряду людей, твердо решивших отстоять от захватчиков родную землю и море. А события разворачивались стремительно. 15 и 16 марта 1854 года Англия и Франция объявили войну России. Флот этих держав, состоящий из восьмидесяти пяти военных кораблей и трехсот транспортных судов, подошел к берегам Крыма и высадил в Евпатории 62 тысячи солдат при 124 орудиях…

События разворачиваются

9-11 сентября произошло сражение при Альме, в котором русские войска попытались остановить вторгшихся в Крым агрессоров, но потерпели поражение. Превосходящие силы интервентов двинулись на Севастополь. У противника имелось 85 боевых кораблей, но подавляющее превосходство заключалось в том, что из них 50 были колесные и винтовые пароходы. Мы могли им противопоставить лишь 45 военных судов, из которых было всего лишь 11 колесных и ни одного винтового парохода. Силы были слишком неравные. Тем не менее адмиралы Корнилов и Нахимов верили в военную выучку и искусство черноморцев, их патриотизм и отвагу, стойкость и мужество русских офицеров и матросов, которые являлись наследниками Суворова, помнили его заповедь, что воюют не числом, а умением.

Этой верой в отвагу и мужество моряков Корнилов и Нахимов отличались и от самого царя, и от его генералов, в том числе таких, как светлейший князь Меньшиков. Имея реальное превосходство в силе, агрессивные круги Англии, Франции и Турции решили, что наступило время для осуществления их планов. Планов, которые вынашивали уже давно. Теперь они были уверены, что смогут приобрести богатые земли Крыма, Кавказа и все северное побережье Черного моря. Ведь еще совсем недавно жители этих земель на протяжении столетий находились под гнетом жестоких османских завоевателей.

Развертывание большой войны развивалось стремительно. Оно началось с глубокой разведки 10 апреля 1854 года, когда около 30 английских и французских кораблей и пароходов-фрегатов" произвели варварский обстрел Одессы и пытались высадить десант. Хотя Одесса, по данным англо-французского командования, как и другие прибрежные города Черноморья, не имела подготовленной обороны, захватчики потерпели неожиданный конфуз. На одесском Приморском бульваре вдруг заговорили пушки, которые, по сообщению шпионов, были до сей поры беспечно врыты русскими в землю, как причальные тумбы. Успели вырыть!.. И храбрый офицер белобрысый прапорщик Александр Щеголев ими отлично распорядился. Это шестая четырехпушечная батарея неожиданно заговорила огнем и ядрами. Она повредила один корабль и нанесла урон трем пароходам-фрегатам. Все попытки высадить десант были также отражены.

Это сразу охладило воинственный пыл неприятельских мореходов. Простояв на якорях, эскадра не решилась на новую агрессию. Ушла навсегда прочь, так и не выполнив задания — блокировать город с моря и обследовать его подступы со стороны порта.

30 апреля английские суда продолжали разведку в окрестностях Одессы. Один из самых лучших новых кораблей английской эскадры пароход-фрегат «Тигр» в двух кабельтовых от берега и в шести километрах от Одесского маяка прочно сел на подводные рифы. Казачий дозор обнаружил аварию неприятельского судна, вызвал по тревоге конную батарею поручика Абакумова. В предрассветном тумане было трудно рассмотреть контуры британского корабля, но поручик на слух, по шуму работающей машины, открыл меткий огонь по неприятельскому судну. Сначала ядрами, а потом картечью. Огонь достиг пели, потому что противник, потеряв смертельно раненного командира, выбросил белый флаг и капитулировал. Весь уцелевший экипаж — все 227 английских моряков и 26 офицеров — сдался в плен. Бесславная гибель лучшего корабля английского флота произвела не только удручающее впечатление на командующего британской эскадрой адмирала Дондаса, но и на французского адмирала Гамлена. Он передал Дондасу по сигнальному семафору горькое соболезнование: " Мы живо чувствуем потерю «Тигра». Это также и для нас национальное несчастье…»

Об этой неудачной разведке англо-французского флота мичман Кондрат Хурделица узнал от офицеров за столом в кают-компании парохода «Владимир». Его снова вместе с капитаном-лейтенантом Бутаковым перевели с «Одессы» на это судно.

— Готовят, Владимир Алексеевич, корабли к боевому походу.

— Готовят, мичман, — сообщил ему Бутаков. — Опять он в бой поведет нас.

Сам Корнилов пока о новом боевом походе и словом не обмолвился. Он только подтвердил, что англо-французские корабли, совершая разведку боем, потерпели под Одессой неудачу.

— Получили там по носу. Пусть в одесскую сторону не лезут, — сказал вице-адмирал.

Его слова обрадовали Кондрата. Тому, о чем говорили офицеры за столом, он не совсем верил. Ведь часто на войне желаемое выдают за действительное. В этом Кондрат убеждался уже не раз. Но словам Владимира Алексеевича он верил. Вице-адмирал никогда не говорил понапрасну. Поэтому мичман отнесся к словам Корнилова серьезно, и они очень обрадовали его. Ведь как-никак, а он считал Одессу своим родным городом, а себя коренным одесситом.

Чтобы дать волю своей радости, он вышел из кают-компании на шканцы в густые сумерки морского вечера. Перед ним в лиловых искрах переливались волны, засмотревшись на них, он мысленно оказался далеко на северо-восток, где в оранжевые берега степного края вклинилась голубая подкова Одесской бухты.

Мичман так задумался, что чуть не столкнулся со стоящими здесь дородными офицерами. Осмотревшись, Кондрат признал капитан-лейтенанта Бутакова, а в другом, что был подороднее и повыше, — совсем ему неизвестного подполковника.

— Осторожно, мичман, не толкните нашего гостя, — сказал насмешливо Бутаков. — Вы что, малость ослеплены?

— Так точно, — в тон ему ответил Кондрат.

— Что вас так ослепило?

— Сообщение о британских потерях под Одессой. О них только сейчас сказал вице-адмирал.

— Мы тоже об этом беседовали с господином подполковником. Кстати, будьте знакомы, мичман, это Эдуард Иванович Тотлебен, который только что прибыл к нам из Дунайской армии генерала Горчакова. Да вот его светлость князь Меньшиков его чего-то неласково принял. Ну, а Владимир Алексеевич и задержал Эдуарда Ивановича. Он говорит, что надо северную сторону как можно быстрее укреплять.

В это время из кают-компании вышел со своим флаг-офицером Корнилов.

— Вот хорошо, что вы тут, Эдуард Иванович, — сказал он Тотлебену.

— А куда же я денусь? Не на Дуней же мне ехать к Горчакову?

— Об этом и речи не может быть. Вы здесь очень нужны.

— Но светлейший князь думает иначе…

— Он просто не разобрался, а я вас ни за что не отпущу. Вместе будем укреплять северную сторону. Завтра я вам сотню матросов и солдат под начальство дам. Немедленно развернем работу.

— А распоряжение светлейшего?

— Его уже здесь нет. Он в сторону Бахчисарая всю армию увел. Почитай, уже находится верстах в пятидесяти от Севастополя. Ему не до вас.

— Выходит, он струсить соизволил?

— Не струсить, а так…

Бутаков и флаг-офицер рассмеялись.

— Нехорошо смеяться над главнокомандующим, — сердито нахмурился вице-адмирал. — Это не положено по уставу, господа.

Сразу наступила пауза. Чтобы как-то сгладить неловкость этого молчания, Тотлебен сказал:

— Полвека тому назад Франц Павлович Деволан, который до этого построил Одессу, докладную сочинил правительству о необходимости укрепления Ахтырской бухты, где ныне Севастополь стоит. Вы, мичман, одессит? — обратился он к Кондрату.

— Таковым себя считаю, — ответил мичман.

— Так, наверное, вы знаете, кто такой Франц Павлович Деволан?

— Замечательный архитектор и инженер. Он создатель плана, по которому построена Одесса, — ответил Кондрат.

— Отлично, мичман, браво!.. Ныне мало уже помнят про сего знатного зодчего. Но я дополню, что Деволан не только Одессу воздвиг, он и Ахтырскую бухту в порядок приводил, и Севастополь сооружал. В своей записке правительству он тогда написал, что этот участок Черноморья имеет важнейшее стратегическое значение. Советовал укрепить Севастополь, потому что понял его стратегическую значимость. Деволан за полвека до нонешних дней предвидел, что именно сюда ринутся армады и полчища захватчиков, потому что тот, кто владеет этим местом в Крыму, тот и будет властелином всего Черноморья. Но наше правительство оказалось глухим к сим мудрым советам Деволана. С северной стороны Севастополь так и не укреплен и, повторяю, беззащитен.

— Это хорошо поняли в Лондоне. Англичане ныне поставили перед союзным командованием задачу: уничтожение черноморского флота путем разрушения его главной базы — Севастополя. Верно я говорю, господа? — сказал Корнилов, вопросительно посмотрев на офицеров.

— А я думаю, ваше превосходительство, — вдруг сказал Кондрат, — мне кажется, на любом месте берега, где будут стоять черноморцы, никакой супостат победить не сможет…

— Молодец, мичман. Я тоже так считаю. Только тут есть разница: Деволан имел в виду стратегическую значимость нашего Севастополя. С этой стороны город сей — ключ ко всему Черному морю, так что по стратегическому расчету Деволан тут прав. Здесь в битве за Севастополь будет решаться судьба всего Черного моря, в том числе, мичман, и вашей Одессы. Но тут, я не побоюсь сказать, вернее, раскрыть перед вами, господа офицеры, важный секрет, что противник сделал грубую ошибку. Она в том, что неприятель не пошел прямой атакой на северную беззащитную сторону города, а решил обойти его, чтобы напасть с юга[37].

— Наверное, у англичан и французов, как и у нас, командуют Меньшиковы. Нет у них Бонапарта, — сказал Бутаков.

— Вы правы, нет у них Бонапарта, как и у нас Суворова, — поддержал его Тотлебен.

— Да, господа, Суворова у нас теперь нет. Нет и Кутузова, нет Багратиона. Но неприятельский обход Севастополя дает нам время укрепить северную сторону. Как вы думаете, подполковник? — обратился он к Эдуарду Ивановичу.

— Я, ваше превосходительство, лишь скромный последователь Теляковского[38]. Постараюсь в самый короткий срок возвести необходимые фортификационные укрепления. Только не надо терять время.

— Не будем медлить, подполковник. Завтра же приступим, — отчеканил Корнилов и простился с офицерами.

Глубоко в душу Кондрату запали эти слова Корнилова. Он потом много раз повторял про себя, что битва за Севастополь решает участь его родной Одессы.

Тайна, которую нельзя скрыть

Корнилов, анализируя действия боевых кораблей противника и отечественного флота, пришел к смелым и верным выводам. Он обобщил неудачу англо-французской эскадры под Одессой и успешные действия семипушечного парохода «Колхида», который стремился выбить захватчиков из крепости Святого Николая. Сначала этот пароход тоже постигла неудача. Он, подобно английскому фрегату «Тигр», сел на мель неподалеку от этой крепости. Противник обстрелял «Колхиду» из пятипушечной батареи. От прямых попаданий ядер пароход загорелся, но в этом катастрофическом положении экипаж судна под командованием капитана-лейтенанта К. А. Кузминского проявил настоящее мужество. Моряки не растерялись, не струсили. Они метким огнем корабельных пушек сбили орудия врага. Затем самостоятельно сняли пароход с мели и спасли судно. Подвиг экипажа «Колхиды» показал моральное превосходство черноморцев над неприятельскими моряками. Русские матросы и офицеры сумели в трудных условиях проявить беззаветное мужество и смекалку.

До нас дошло письмо В. А. Корнилова, где он, творчески осмысливая боевые эпизоды, делает обобщение. «Сравнивая это с делом «Колхиды», — пишет вице-адмирал, — невольно призадумаешься и придет мысль: следует ли нашим Черноморским флотом, ныне состоящим из двенадцати кораблей и семи фрегатов, готовых бить и насмерть, смотреть со смирением на блокирующих Севастополь восемнадцать союзных кораблей". Адмирал приходит к выводу в духе Суворовской «науки побеждать», что не надо прятаться и отсиживаться под защитой фортов от более сильного неприятеля, а надо встретиться в открытом море с ним и, невзирая на его превосходство, смелой атакой разгромить…»

Такое решение окончательно созрело у Корнилова, когда англичане, французы и турки, пользуясь пассивностью главнокомандующего военными вооруженными силами Крыма, высадили шестидесятидвухтысячный десант солдат и моряков. Он занял город Евпаторию, в кровопролитном сражении при Альме разбил русскую армию и двинулся на Севастополь. Угроза захвата этой базы Черноморского флота противником стала неотвратимой. Бездарный полководец светлейший князь Меньшиков совершенно растерялся и не знал, что ему предпринять. Понимая, что при всей своей великосветской амбиции царедворца он совершенно неспособен командовать, боясь нового сокрушительного поражения, светлейший князь и не думал защищать Севастополь. Он отвел армию на Мекензиеву гору, открыв таким образом путь врагу к Севастополю.

На вопрос Корнилова: «как быть с флотом?» Меньшиков ответил бессмысленной остротой:

— Положите его, адмирал, себе в карман…

Корнилов понял, что светлейший безответственно относится к судьбе Черноморского флота. Поэтому на приказание Меньшикова затопить корабли, чтобы ими, мол, заградить вход в бухту флоту интервентов, предложил свой план: вывести все корабли в море и немедленно атаковать неприятельские эскадры. Хотя в этом случае гибель наших судов в бою с превосходящими силами флота противника была почти неизбежна, это сражение нанесло бы существенный вред врагу и сорвало бы англо-франко-турецкую интервенцию. Однако нерешительность Меньшикова, скажем прямо — трусость как его, так и большинства таких генералов-чиновников отвергла план Корнилова.

Владимир Алексеевич Корнилов был в отчаянии, но все же решил, вопреки воле главнокомандующего, осуществить свой план. В тот же вечер, после заседания военного совета, он поехал прямо на квартиру светлейшего для того, чтобы все же добиться его разрешения повести корабли в открытое море на врага.

— Мы разгромим врага. Разгромим, — убежденно и горячо сказал он Меньшикову. Но тут неожиданно натолкнулся на непробиваемое упрямство и недоверие, которые шли от боязни светлейшего испортить свою карьеру высокопоставленного чиновника. Прожженный карьерист, Меньшиков как огня боялся всяких рискованных решений, особенно таких, которые могли осложнить его служебное положение. Наверное, в этом причина, почему безвольный командующий вдруг проявил такое непоколебимое упорство.

— Ни за что! — закричал он.

И все аргументы вице-адмирала разбивались об эту глухоту и слепоту Меньшикова. Корнилов понял, что светлейшему чиновнику наплевать на все. И на Севастополь, и на флот, и на боевую славу черноморцев. Он понял, что его начальник готов их сдать противнику, считая, что это меньшее зло из тех, что угрожают его дальнейшей карьере… Там, в Петербурге, императору и его свите можно будет сказать, что он, Меньшиков, был вынужден капитулировать перед превосходящими силами противника. А за то, что он бездумно санкционировал дать сражение, которое может окончиться поражением, за это ему не избежать обвинений царя и приближенных в опрометчивости… Да и что этот Корнилов вообразил себя новым Суворовым?!.. Нет, гораздо лучше без всякой битвы затопить флот и этим, якобы патриотическим, поступком, преградить доступ неприятеля в гавань. И светлейший, сурово закусив тонкую губу, отклонил не только рискованный план, но и пригрозил Корнилову, что если он не выполнит его распоряжение, то отстранит его от командования и даже отправит служить в Николаев.

И Корнилов, который всегда считал величайшим позором всякое отступление, тут отступил. Владимир Алексеевич даже взмолился перед своим начальником.

— Остановитесь, ваша светлость! — крикнул он дрожащим голосом. — Остановитесь, потому что покинуть Севастополь и Черноморский флот для меня равно самоубийству… К чему вы меня понуждаете? Чтобы я оставил родной Севастополь сейчас, когда он окружен неприятелем. Это для меня невозможно!

Хотя такой разговор между Корниловым и Меньшиковым происходил в кабинете с глазу на глаз, при плотно закрытых дверях, но удивительное дело, вся эта беседа через несколько минут стала известна всем во всех подробностях в Севастополе. Всем офицерам, морякам, всем солдатам. Видимо, есть тайны, которые невозможно скрыть.

Первая бомбардировка

Корнилов все больше завоевывал к себе доверие Кондрата и всех, кто с ним находился рядом. Есть люди, которые нравятся окружающим во всем, и даже своими недостатками. Впрочем, слово нравится тут не совсем передает всю совокупность симпатий или даже любви, которые они вызывают к себе у окружающих, такой человек через некоторое время, начинает становиться бесконечно близким. Такие чувства вызывал к себе у мичмана вице-адмирал. И не только у него. У всего личного состава Черноморского флота. Все они верили Корнилову, и, надо сказать, что каждый его поступок был каким-то особенным, непредсказуемо убедительным.

Таким был и его неожиданный приказ черноморцам, с которым Корнилов обратился одиннадцатого сентября, выполняя указание светлейшего — опустить в холодные воды Севастопольской бухты пять линейных кораблей[39].

Со слезами на глазах черноморцы топили свой флот, и тут, как бы разделяя их горе, Корнилов обратился к ним так, как никогда еще ни один флотоводец не обращался к своим подчиненным:

— Товарищи! — так начиналось обращение. — Главнокомандующий решил затопить пять старых кораблей на фарватере: они временно преградят вход на рейд и вместе с тем… усилят войска… Грустно уничтожать свой труд, много было употреблено нами усилий, чтобы держать корабли в порядке. Но надо покориться необходимости! Москва горела, а Русь от этого не погибла[40].

Слово «товарищи» прозвучало тогда, в империи Николая Первого необычно. Ведь еще процветало крепостное рабство. И это, такое привычное для нас слово, тогда было волнующим, притягательным. Оно разнеслось над корабельными палубами, над гаванью, над морским простором, встряхнуло души моряков и словно начало отсчет трехсотсорокадевятидневной Севастопольской страды, которая своим героизмом обессмертила этот город.

Это обращение сразу сплотило всех защитников города. Пользуясь медлительностью армии интервентов, Корнилов и Нахимов, не теряя времени, стали укреплять беззащитные рубежи Севастополя. Тут ярко проявились инженерные таланты фортификатора подполковника Тотлебена. В осажденном городе, из-за халатности, беспечности и воровства инженерных служб, не оказалось самых необходимых инструментов для развернувшихся саперных работ. Оказалось, что интенданты годами расхищали деньги, выделенные на приобретение шанцевого инструмента. Пришлось срочно закупать в Одессе у местных торговцев железные лопаты, кирки, которые были погружены на двенадцать конных подвод и двигались в Севастополь очень медленно. Строители укреплений, не дожидаясь их подвоза, стали применять самодельные инструменты. Рабочие землекопы под руководством Тотлебена смогли из каменистого грунта насыпать брустверы и бастионы. Неизвестно, когда отдыхали эти труженики, возводя мощные оборонительные сооружения и днем и ночью. Вот их-то адмирал Корнилов впервые назвал «товарищами». Такие сооружения могли возникнуть столь быстро при поистине самоотверженном труде. Эти бастионы возникли перед врагом неожиданно, как по волшебству. Как по волшебству они вдруг ощетинились огромными дальнобойными орудиями, которые моряки сняли с затопленных кораблей.

А незатопленные боевые суда так расположились в акватории Севастопольской бухты, чтобы лучше громить своими пушками флот и боевые порядки интервентов. Линейный корабль «Императрица Мария» был отбуксирован пароходом-фрегатом «Владимир» к Михайловскому форту. Вблизи другого форта, Николаевского, бросил якорь корабль «Храбрый». Они должны были охранять от вторжения вражеских судов вход в большой рейд. Их подкрепляли вставшие в две колонны корабли, как бы превращенные в плавучие батареи: «Великий князь Константин», «Чесма», «Париж», транспорт «Березань». Другие девять пароходов — «Одесса», «Крым», «Херсонес», «Эльбрус», «Громоносец», «Бессарабия» и другие — несли оперативную службу по бухте. Они обстреливали неприятеля, перевозили войска, боеприпасы, раненых…

Кондрат попросил капитан-лейтенанта Бутакова откомандировать его на один из бастионов в артиллерийскую команду, но Григорий Иванович удивленно поднял брови.

— Что вы, мичман? Зачем вам на берег? Хочется в огонь? Будет вам и тут огонь. У нас на «Владимире» есть отличное бомбическое орудие. Вот и практикуйтесь на нем.

И впрямь «практиковаться» в артиллерийском сражении Кондрату скоро пришлось. «Владимир» отбуксировал к Павловской батарее бриг «Эней», стал рядом с ним как в ратном строю, чтобы отражать атаки английских кораблей. Мичман понял, что, как и на фрегате, на борту которого он находится, здесь занялись боевыми, горячими делами. После очередного артиллерийского обстрела его с усмешкой спросил Бутаков:

— Ну как, мичман, доволен? И у нас стало жарко, как на бастионе.

— Так точно, капитан-лейтенант. Доволен! — ответил Кондрат. А боевые события действительно начали развиваться.

14 сентября пришло известие, что неприятель занял Балаклаву. Положение защитников Севастополя стало более чем неопределимым, потому что главнокомандующий бросил на произвол судьбы осажденный город. В Севастополе не знали, куда девался светлейший со всей своей армией. Корнилов об этом писал в своем дневнике: «…Что будет, то будет. Положили стоять; слава будет, если устоим, если же нет, то князя Меньшикова можно назвать изменником и подлецом. Впрочем, я все же не верю, чтоб он предал. По укреплениям работа кипит… О князе ни слуху ни духу».

На другой день в том же дневнике он отмечает опять, что «о князе ни слуху ни духу, укрепляемся, сколько можем, но что ожидать, кроме позора, с таким клочком войска, разбитого на огромной местности при укреплениях, созданных в двухнедельное время».

Положение Корнилова было отчаянным. После того как главнокомандующий Меньшиков исчез с войском, на него легла вся ответственность за оборону Севастополя. В этой обстановке Нахимов и другие командиры предложили Корнилову взять на себя обязанности командующего. Нахимов и Тотлебен также понимали катастрофичность, в которой очутился город. «Наше положение в Севастополе было критическое; ежечасно готовились встретить штурм в десятикратно сильного неприятеля и по крайней мере умереть с честью, как храбрые воины… Севастополь с сухопутной стороны был почти не укреплен, — вспоминает Эдуард Иванович Тотлебен. — Начертание укреплений и расположение войск поручено мне генерал-адъютантом Корниловым. Нам помогает также храбрый генерал Нахимов, и все идет хорошо… Случались дни, когда мы теряли всякую надежду спасти Севастополь; я обрекал себя на смерть, сердце у меня разрывалось».

Такое отчаянное положение не сломило решимости Корнилова. Ожидая каждую минуту штурма со стороны неприятеля, он не терял надежды, что, в конце концов, бежавший с армией главнокомандующий усилит гарнизон Севастополя из частей своего, уведенного было, войска. Действительно, появилась возможность укрепить ряды защитников еще тремя полками: московским, бородинским и тарутинским и двумя батальонами черноморцев-пластунов. Но теперь Корнилов и Нахимов уже поняли, что помощи им уже ждать нечего. В оставшееся время противник готовился к штурму. Об этом свидетельствует сам Корнилов: «Наши укрепления приняли более грозный вид. На некоторые бастионы втащили 68-фунтовые пушки… Мы можем надеяться отстоять сокровище, которого русская беспечность чуть не утратила», — написал он в дневнике.

Корнилов называл Севастополь сокровищем. Город, который был ему дороже всего на свете. Теперь он был готов вступить в единоборство на суше и на море с превосходящими силами четырех держав. На рассвете 5 декабря 1854 года их артиллерия начала первую бомбардировку, и город очутился в трехсотсорокадневном аду.

Бомбардировка началась ровно в половине седьмого утра залповым огнем неприятельских орудий. Весь город сразу наполнился несмолкаемым громом. Воздух сгустился, отяжелел от летящих чугунных ядер, бомб, ракет, картечи. Утреннее солнце едва различалось в дыму, весь Севастополь опоясало огненное дымное кольцо. Союзники — их батареи: английские, французские, турецкие — соревновались в этом массовом убийстве, которое было на позициях русских войск и в жилых кварталах. Весь город наполнился сотнями раненых, умирающих и убитых. Среди них были и воины, которых сразил металлический раскаленный ливень на позициях, и женщины, дети и старики, попавшие под него на улицах, площадях и в собственных домах. Особенно свирепому обстрелу подвергся четвертый бастион. Артиллеристов русских батарей там буквально смывало чугунным смертоносным градом. Наши канониры не растерялись. На смену убитым и раненым у русских орудий вставали другие отважные бойцы и на каждый вражеский выстрел отвечали метким огнем. Об этом свидетельствует и докладная, написанная Корниловым в 9 часов утра, в самый разгар развернувшегося сражения: «Покуда наши артиллеристы стоят хорошо, но разрушено порядочно. Войска укрыты. К несчастью — штиль и дым стоит кругом». Дым мешал целиться канонирам. Стреляли во мгле, по вспышкам вражеских выстрелов, и так удачно, что подавили огонь французских пушек.

Чтобы поднять дух защитников Севастополя, Корнилов появлялся в наиболее опасных местах фронта. Он проходил по обстреливаемому бастиону от орудия к орудию, ободряя солдат и матросов. Выражение его лица было спокойным и суровым, легкая, едва заметная улыбка играла на его устах. Проницательные глаза светились ярче обыкновенного, щеки пылали. Высоко держа голову, сухощавый, несколько суховатый, он выпрямился, как будто сделался выше ростом.

Корнилов считал, что его присутствие на линии огня в рядах защитников Севастополя необходимо. Он был в мундире. Его золотые адмиральские эполеты блестели на солнце, выделяя его среди воинов и привлекая внимание противника.

Он посетил пятый бастион, где встретился со своим другом вице-адмиралом Нахимовым. Павел Степанович был также в сюртуке с эполетами.

Он знал, что поедет туда, где вдребезги разбиваются не только часы, но и люди. Он сел на лошадь и опять направился на самый опасный участок фронта.

Смерть поправ

Верхом на лошади в сопровождении двух адъютантов Корнилов поехал самой короткой дорогой на четвертый бастион, где, по его мнению, неприятель должен был нанести главный удар. За этот центр обороны он больше всего тревожился. Его предположение подтвердил только что прискакавший оттуда флигель-офицер Клюгер. По его взволнованному лицу вице-адмирал сразу понял, что флаг-офицер вырвался из самого пекла. Клюгер попытался задержать Корнилова.

— Ваше превосходительство, туда, на Малахов курган, вам никак нельзя. Там сущий ад. Даже сам контрадмирал Истомин просили передать вам, чтобы вы у них не появлялись. Уж очень там жарко.

— Я не слабонервная барышня, Клюгер, — ответил Корнилов и пришпорил коня.

Присутствующие при этом разговоре офицеры тоже попытались отговорить вице-адмирала от посещения четвертого бастиона. Они советовали добираться туда другим путем — через Госпитальную слободку, где дорога была не так опасна, где реже летели пули и ядра противника.

— От предназначенных пуль и ядер все равно спасения нет, господа, — сказал Корнилов.

Он поскакал самой опасной, но проторенной дорогой — напрямик на склон Малахова кургана, который как будто градом осыпался пулями и ядрами неприятеля.

С двумя адъютантами, скакавшими сзади, он добрался к ретраншементу — к самому центру укрепления. Здесь и вправду был настоящий ад. Несмотря на то, что обстрел усилился, командовавший этим участком обороны контрадмирал Истомин по всей форме отрапортовал ему, как старшему, о сложившейся боевой обстановке. Но противник уже, видимо, заметил появление командира в блестящих адмиральских эполетах, и к канонаде французских пушек присоединились еще три английские батареи. Тут флаг-офицер Жандер, рискуя получить выговор, стал убеждать Корнилова скорее уйти с бастиона.

— Но ведь мне еще надо Бутырский и Бородинский полки осмотреть, — ответил Корнилов. — Вот осмотрю их, тогда и вернемся в штаб, — ответил он флаг-офицеру и спокойно, неторопливо зашагал под огнем к своей лошади, что стояла в укрытии за стеной бастиона. Не прошел он и пяти шагов, как мимо его головы пролетели несколько ядер. Видимо, английские канониры уже вели по нему прицельный огонь. Он не успел сесть на лошадь, огненное ядро повалило его на землю. Оно ударило его в бок и раздробило бедро.

— Отстаивайте Севастополь!.. — крикнул Корнилов подбежавшим поднимать его адъютантам и потерял сознание.

Его долго и мучительно, в беспамятстве везли по избитой ядрами и бомбами дороге в госпиталь. Там, когда хирург Павловский стал осматривать и промывать его рану, Корнилов пришел в сознание. Его стал подбадривать и утешать присутствовавший при перевязке Истомин, который выразил надежду, что ранение его несмертельно.

Корнилов тут же возразил:

— Нет, нет, мне надо быстрее к Михаилу Петровичу.

Михаил Петрович — это покойный адмирал Лазарев. И Истомин понял, что Корнилов отдает себе отчет, в каком положении он сейчас находится — отлично понимает, что тяжело ранен. Он не строил никаких иллюзий, мужественно выполнял долг, преподанный им другом и учителем адмиралом Лазаревым, последователем которого и Истомин, и Нахимов себя считали. Потрясенный горем, Истомин не выдержал и разрыдался, но грохот нарастающей артиллерийской канонады напомнил ему, контр-адмиралу, о его долге — находиться на Малаховом кургане среди его защитников. Истомин обнял товарища, и не имея больше права и секунды оставаться в госпитале, побежал на свой боевой пост.

В это время в перевязочную вбежал капитан Попов. При виде смертельно раненного он не смог сдержать слез и тоже попытался его утешить. Но Корнилов остановил его:

— Смерть для меня не страшна. Я не из тех людей, от которых надо скрывать ее. Передайте мои благословения жене и детям[41].

Потом он обратился к врачу, считая, что помощь уже бессильна.

— Я не боюсь смерти, доктор… Говорите прямо, что меня ждет?.. Проживу ли я еще несколько минут?

Присутствующим показалось, что когда он закрыл глаза, то впал в забытье. Но это было не так, потому что, услышав звук открываемой двери, он сразу открыл глаза и спросил, кто вошел. Ему сказали, что это прибыл с Малахова кургана лейтенант Львов с известием, что английские батареи сбиты и подавлены и теперь лишь два орудия противника могут вести огонь.

Выслушав это донесение, адмирал Корнилов, собрав последние силы, уже костенеющими губами дважды произнес:

— Ура! Ура!..

С этими словами он через несколько мгновений как воин, сраженный в бою, встретил смерть.

Павел Степанович Нахимов узнал о гибели Корнилова на командном месте пятого бастиона, который тоже беспрерывно обстреливала артиллерия противника. Только к вечеру, с наступлением сумерек, когда прекратился огонь орудий и отпала угроза вражеского штурма, он получил возможность уйти с боевого поста, чтобы проститься с погибшим другом. Войдя в палату, где лежал адмирал и генерал-адъютант Владимир Александрович Корнилов, погибший от смертельного ранения в 12 часов дня, в самый разгар страшной первой бомбардировки Севастополя, он опустился на колени.

Адмирал Корнилов покинул этот мир с непоколебимой верой, что он выполнил свой долг и что он этой верой сумел вдохновить своих товарищей — защитников Севастополя.

Уже к концу дня интервенты вынуждены были прекратить варварскую бомбардировку, потому что французские батареи, сосредоточенные на правом фланге, были полностью подавлены меткой артиллерией черноморцев. И хотя сухопутные батареи агрессоров поддерживали огнем английский и французский флот, но от меткой стрельбы русских канониров досталось и неприятелям.

«Картина была поразительная. Русские сильно отвечали на нападение с суши и моря» — должна была признать английская газета «Тайме».

Еще бы! У англичан артиллеристы Корнилова взорвали один пороховой склад. У французов — два. Русские пушки подбили пять французских линейных кораблей и фрегатов, у англичан — серьезно повреждены два боевых судна и легко — одно. Английские корабли «Альбион» и «Аретуза» едва не затонули. Их пришлось буксировать в Константинополь на ремонт.

Значительно пострадали от ответного огня русских орудий и французские корабли захватчиков. Бомбой разнесло каюту командира фрегата «Виль де Пари», перебило свиту генерала Гамелена. Фрегат получил еще несколько попаданий и разрушенный вышел из сражения.

Героическое сопротивление защитников Севастополя, их упорство и стойкость оказались совершенно неожиданными для интервентов. Эта стойкость разбила все их иллюзии на возможность быстрого овладения городом. Главнокомандующий французских войск Канробер и английский лорд Раглен должны были отказаться от своих планов бомбардировки. Они даже вынуждены были отложить подготовленный штурм.

А ведь интервенты с варварской свирепостью применили все новейшие изобретения военной техники, которой черноморцы даже не располагали. Агрессоры стреляли из дальнобойных орудий самых новейших образцов. Очевидец вспоминает эту канонаду: «Застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало море…» Неприятельские батареи и орудия кораблей и пароходов били по нашим укреплениям, по городу залпами, обрушивали каленые ядра, бомбы, начиненные пулями, картечью, брандкугелями, забрасывали конгревовыми ракетами».

Английская газета «Тайме» подвела также нерадостный итог для интервентов: «Русские необычайно быстро и успешно исправляют все повреждения, наносимые их веркам[42]. Из поврежденных союзниками фортов русские почему-то стреляют сильнее, чем когда-либо. Севастополь гораздо более сильная крепость, чем думали…»

Интервенты не думали и не гадали, чем сильна черноморская крепость. Не новейшим оружием, не высокой технической оснащенностью — она была сильна своим несокрушимым, могучим характером сыновей и дочерей. В это непоколебимо верил сраженный в бою адмирал.

В это также верил украинский казак Кондрат Хурделица, ныне мичман парохода «Владимир».

Мгла

После гибели Корнилова защитники города поняли, что единственным достойным преемником погибшего адмирала может быть только его друг и единомышленник — Нахимов. Только он — душа обороны, как его называли солдаты и матросы. Это, наконец, понял бездарный и завистливый главнокомандующий светлейший князь Меньшиков. Он, который раньше злословил, что Нахимову только канаты смолить, а не флотом командовать, уже не в силу сложившихся обстоятельств, а по собственной воле настойчиво докладывал царю о представлении к награде адмирала. Может быть, светлейший решил этим загладить свои прошлые козни и интриги перед человеком, которого не только в России, но и во всем мире считали героем.

Наконец-то Павел Степанович Нахимов удостоился высшей милости царской — ордена Белого орла и звания полного адмирала. А его императорское величество, теперь уже как бы в восхищении от его самоотверженной деятельности и отваги, послал к нему в Севастополь своего флигель-адъютанта Альбедлинского, которому было поручено передать царский поцелуй и поклон награжденному…

Но тут случился все же непредвиденный конфуз. Дело было в том, что награжденный не терпел никакого лицемерия и фальши. У сурового и честного моряка не было в характере склонности к придворной неискренней любезности. И когда через неделю уже другой посланец царя, новый флигель-адъютант, прибыл передать царские поздравления Нахимову, Павел Степанович не выдержал. Царский посланец прибыл на бастион как раз в то время, когда там ощущалась нехватка боеприпасов, а сам Нахимов был ранен. И тут он высказал царскому посланцу все, что он думает о любезностях императора. Вытирая пот с лица платком, Нахимов сказал:

— Не надо нам поклонов. У нас порядка нет-с! Да, да, порядка нет. Нам снаряды нужны, а не поцелуи…

Нахимова, взвалившего на себя после гибели Корнилова обязанности по обороне Севастополя, царские милости и награды мало интересовали. Он жил буквально одним — стремлением отстоять от врага осажденный город. Город, который был для него, как и для его друга Корнилова, дороже собственной жизни. Нахимова приводили в отчаяние беспорядки в организации тыла, снабжении воинов продовольствием, боеприпасами, всем самым необходимым, от чего зависела боеспособность защитников Севастополя. Не хватало пороха. Не хватало сухарей. Вместо этого царь прислал Нахимову новое верховное начальство — командующего гарнизоном, генерала Остен-Сакена и, в конце концов, заменил Меньшикова новым главнокомандующим, Михаилом Дмитриевичем Горчаковым. Оба эти его начальника отличались осторожностью и бездарностью, ничем себя не проявили как полководцы. Офицеры и матросы их никогда не видели на поле сражения. Даже не подозревали об их существовании. Если предшественника Горчакова — Меньшикова защитники Севастополя еще знали с самой нелестной стороны, и он у них получил известность под кличкой Изменщиков, то Остен-Сакен и Горчаков, хотя и были старше Корнилова и Нахимова по возрасту и пережили их на много лет, но никакой доброй славы не заслужили. У них было лишь одно ценное качество — они не мешали деятельности таких настоящих руководителей обороны, как Нахимов, Тотлебен, Истомин.

Прибыли также два младших сына царя — великие князья Николай и Михаил, которых император посчитал необходимым прислать в крымскую армию. Присланы были эти великие князья как представители царского дома, в подражание членам императорской семьи и королевской фамилии, которые находились в армиях агрессора, потому что во французской армии находился двоюродный брат императора Наполеона III, а в английской — родственник королевы герцог Кембриджский.

Великие князья, хотя и порядком отнимали время у Нахимова, все же не мешали ему каждый день появляться на бастионах, укреплять их, отражать атаки непрестанно штурмующего неприятеля.

А над городом продолжала стоять черно-алая, дымная, удушливая, грохочущая пушечной пальбой мгла. К ней уже жители стали привыкать.

Нахимов считал, что в обороне Севастополя должен принимать участие и Черноморский флот. Хотя по приказу Меньшикова часть кораблей была затоплена, но в боевом строю оставались еще суда. Среди них и все пароходы-фрегаты. Павел Степанович готовил неожиданный удар по противнику с моря. 27 ноября он поручил капитану второго ранга Бутакову на пароходе-фрегате «Владимир», совместно с капитан-лейтенантом Рудневым, командиром парохода «Херсон», атаковать неприятельские корабли и его береговые позиции. Меткий огонь обоих русских фрегатов нанес большой урон противнику. А «Владимир» даже обратил в бегство и долго преследовал английский винтовой пароход, загнав его в песчаную бухту. Англичанину удалось все же бежать. Тут сказалось его техническое превосходство. Пользуясь большей скоростью, английское судно спаслось, уйдя под защиту других кораблей-агрессоров. Нахимов был восхищен блестящей атакой «Владимира», которым управлял в бою находчиво и смело Григорий Иванович Бутаков, произведенный за такой бой в адмиралы. Видя безуспешность погони, уже под выстрелами вражеских кораблей он положил «лево руля» и продолжал огонь по бежавшему противнику до тех пор, пока его выстрелы были действенны (из рапорта об этом бое).

«Быстрый и меткий огонь наших двух пароходов, — вспоминает Нахимов, — произвел смятение как на берегу, так и в бухте. На одном из английских кораблей показался из-под палубы в большом количестве пар. Это указывало, что у судна был пробит паровой котел».

Свое донесение высшему начальству адмирал заканчивает многозначительно: «Молодецкая вылазка наших пароходов напомнила неприятелю, что суда наши, хотя и разоружены, но по первому приказу закипят жизнью; что метко стреляя на бастионах, мы не отвыкли от стрельбы на качке; составляя стройные батальоны для защиты Севастополя, мы ждем только случая показать, как твердо помним уроки адмирала Лазарева»[43].

Адмирал Нахимов был верен идее своего друга адмирала Корнилова. Он тоже считал, что Черноморскому флоту по плечу разгромить во много раз сильнейший англо-французский флот и тем самым освободить Севастополь от осады и уничтожить полчища интервентов в Крыму. Но царских чиновников и придворных, да и самого самодержца, было невозможно убедить. Вельможному бюрократическому окружению царя просто были чужды и непонятны мужественные, энергичные планы верных учеников прославленных флотоводцев Ушакова, Лазарева. Была чужда и непоколебимая вера в непобедимость матросов и солдат России, которые исповедовали Корнилов и Нахимов. План Нахимова царским военным чиновникам казался отчаянно-безумным. Чиновных бюрократов этот план просто пугал. Они шепотом называли Нахимова худородным, их раздражали его постоянные острые выступления против воров-интендантов, наживавших миллионы на поставках гнилых продуктов, негодного обмундирования и военного имущества защитникам Севастополя. Этим вороватым хищникам оборона Севастополя, в которой гибли тысячи людей, была выгодна.

Моряки, посланные Нахимовым на помощь защитникам бастионов, каждую ночь устраивали вылазки. Старались их проводить в самую ненастную погоду, заставляли интервентов дрожать в траншеях в постоянной тревоге и держать там большое количество войск, изнуряя их бессонницей. Интервенты очень боялись таких неожиданных нападений. Моряки во время внезапных атак показывали сноровку, ловко набрасывали арканы на ошеломленных английских и французских вояк. Этими арканами они вытаскивали из землянок и траншей не только рядовых, но и офицеров. Во время вылазок успешно действовали вместе с моряками черноморские казаки и пластунские отряды. Так, в ночь с 24 на 25 ноября 1854 года черноморские казаки восьмого батальона перехватили на Сапун-горе английский патруль, вмиг его связали и потащили за собой.

Кондрат не раз просил Бутакова послать его на берег для участия в вылазке. Молодому воину тоже хотелось показать свою казачью отвагу. Но, к своему огорчению, он неизменно получал от Бутакова отказ. Видя тяготение мичмана к подвигу, Бутаков решил закрепить за ним самое дальнобойное новейшее бомбическое орудие, установленное на носу парохода-фрегата «Владимир». Кондрат после участия в нескольких сражениях приобрел хороший опыт меткого канонира. Во время боя он искусно провел дуэль с артиллеристами английского винтового парохода. Сам Нахимов отметил его удачную стрельбу по вражеским кораблям. За это Кондрат получил благодарность от Григория Ивановича Бутакова.

— Не плохой у вас глазомер, мичман. Вы с толком продырявили корпус английского корабля… Очень умело. Даже качка вам не помешала попасть ядром в его борт. Молодец! — Он пожал руку Кондрату и посоветовал пройтись по Севастополю.

— Мне там нечего делать, — возразил Кондрат.

— Немного проветритесь, а то, поди, совсем пропахли пороховой гарью.

Кондрату действительно, как он говорил, на берегу нечего было делать. Он уже не надеялся, что может когда-либо повстречать в Севастополе Богдану. Последний раз его розыски в городе только разочаровали. Все справки, которые он тогда получил, говорили о том, что она не приезжала в город. Их медицинский отряд застрял где-то в пути, а где — никто так толком не знал. Видно, чтобы ее разыскать, надо было исколесить весь Крым. А в такую поездку он теперь направиться не мог. Ведь он человек военный. Он должен сейчас сражаться.

Полный таких невеселых мыслей, Кондрат все же воспользовался предоставленным ему отпуском и поехал, по совету Бутакова, пройтись по Севастополю. «Я и впрямь сильно пропах пороховой гарью, может быть, и проветрюсь», — утешал себя мичман.

Встреча в аду

Севастополь, который он видел до бомбардировок и теперь, когда они стали повседневными, сильно изменился. Из белого, чистенького он стал открываться серыми полуразрушенными домами, между которыми мрачно темнели черные, опаленные пламенем, развалины. Мокрый от зимнего моросящего дождя воздух рокотал как бы громами пушечной канонады. На улицах зияли глубокие воронки от залетавших сюда конгревовых ракет и бомб. Проломы в крышах и стенах зданий свидетельствовали, что сюда долетали и пушечные ядра. Жилые кварталы города, как и бастионы, носили следы артиллерийского обстрела. Артиллеристы не жалели город. Разрушали его с варварской жестокостью. Днем дальнобойные усовершенствованные пушки интервентов без успеха пытались подавить крепостную артиллерию русских фортов и бастионов. А ночью тяжелые бомбы и ракеты били по кварталам, стараясь навести ужас на жителей города.

Севастопольцы адаптировались в условиях бесконечных бомбардировок. Как говорится, привыкли к опасности, которая угрожала каждому. Эта привычка наложила какой-то особый отпечаток на лица всех, с кем встречался Кондрат в городе. Люди приспосабливались к опасностям и даже к возможностям внезапного штурма осаждающих город. В уцелевших домах окна были превращены в бойницы, некоторые улицы перегораживали баррикады, выросли батареи на площадях и перекрестках.

В кварталах, близких к бастионам и позициям, разместили палатки и бараки, где на матрасах из соломы лежали раненые, ожидавшие медицинской помощи. Раненых было столько, что порой люди умирали, не дождавшись помощи. С линии обороны города круглосуточно поступали новые партии раненых. Все места в госпиталях были забиты. Теперь главный перевязочный пункт разместился в большом здании бывшего дворянского собрания. В поисках Богданы Кондрат не преминул заглянуть и сюда. Какой-то госпитальный страж попытался было преградить ему путь, но мичман так решительно открыл дверь и шагнул через порог, что страж ретировался. Видно, на стража произвели впечатление то ли морская военная форма мичмана, то ли его рослая богатырская фигура, потому что, шагнув в покой, Кондрат уже беспрепятственно пошагал из палаты в палату, стараясь не задеть плотно прислонившиеся друг к другу ряды кроватей, на которых под серыми одеялами лежали раненые. Кондрат закашлялся от спертого воздуха, пропитанного лекарствами. Он глянул на раненых, которые стонали, кричали в забытьи, просили помощи, и вдруг почувствовал, что у него от увиденного закружилась голова. Чтобы не задохнуться от спертого воздуха, он, собрав все силы, быстро пересек эти палаты, вошел в следующую комнату и очутился в помещении, где уже не было кроватей, а прямо на паркете стояли носилки с ранеными, а невдалеке стояли два стола, возле которых суетились мужчины и женщины в коричневых, похожих на монашеские рясы, балахонах. Лежащие на носилках раненые, так же как и в других комнатах, стонали, молили о помощи. Кондрат опять почувствовал ужас перед этими бесконечными человеческими страданиями. Он хотел было быстро уйти из этой комнаты, чтобы не видеть, как на столе оперировали очередного больного, но его внимание отвлек сильный мужской голос коренастого, лысоватого человека, который стоял у стола и властно командовал двум женщинам.

— Скорее следующего, живее! — говорил врач.

Женщины расступились, и два дюжих санитара положили на стол обнаженного раненого. Санитары умело распластали на столе стонущего от боли раненого, а две женщины протянули врачу похожий на нож инструмент, а затем лопатку, на которой были комочки какой-то белой массы. Врач быстро осмотрел раненого, приказал сестрам вытянуть его руку и стал быстро ее обмазывать белой массой, которая была у него на лопатке.

— Надо ампутировать пальцы. Скорее хлороформ, — и обратился к санитарам: — Держите его крепче.

Когда в руках лысоватого блеснула острая сталь, Кондрат не выдержал и отвернулся, и в этот момент он увидел женщину, стоящую к нему спиной, в коричневом широком платье. У него вдруг учащенно забилось сердце. Коричневое широкое платье скрывало очертания ее фигуры, но все же что-то очень знакомое заставило его вскрикнуть. В этот момент женщина повернула к нему лицо. И у него уже не было сомнений.

— Богдана! Богдана! — окликнул он ее так, что все в операционной: доктора, санитары и сестры — все вдруг обернулись на его голос.

Да, это была она. И она тоже узнала Кондрата. Им было нелегко сразу узнать друг друга, потому что оба были в незнакомой одежде. Он в форме мичмана, а она в широком, похожем на рясу платье, в белом переднике и белой шапочке.

Оба, изумленные неожиданной встречей, несколько мгновений разглядывали друг друга, после чего бросились друг к другу в объятия. Но объятие было недолгим. Богдана через мгновение метнулась к операционному столу и стала перевязывать окровавленную руку раненого. Она успела только крикнуть: «Подожди, Кондратушка. Подожди, милый!» — косясь на врача, который строго указывал ей:

— Вы только не очень-то туго стягивайте повязку.

Наконец, Богданка забинтовала руку раненого и снова подошла к Кондрату, хотя врач уже властно командовал санитарам:

— Скорее, скорее давайте следующего!..

И санитары уже потащили на операционный стол нового раненого.

— Вот так-то, Кондратушка, я работаю и день и ночь. Вчера перевязала сто пятьдесят раненых, а их тут пропасть.

Она говорила своей ласковой, певучей скороговоркой, а он смотрел на нее, похудевшую с появившейся горькой складочкой в уголках губ, которой раньше у нее не было. И глаза ее, показалось ему, ныне стали больше, пристальнее, чем прежде. От ее коричневого платья шел какой-то совершенно чужой запах. Это была смесь запахов лекарств, которым здесь было пропитано все: и воздух, и люди, и операционный стол, на котором лежали раненые.

— Мне надо еще немного гипса, — сказал хирург.

— Сейчас, — ответила Богдана и бросилась исполнять повеление врача.

— Извольте скорее, — продолжал требовать хирург.

Богдана очень ловко подбежала к бочонку, в котором находился гипс, набрала его на лопатку и подала хирургу.

— Извините меня, Николай Иванович, что задержала. Извините. Это вот Кондрат, — пролепетала она.

— Понимаю, что Кондрат. Очень даже понимаю-с, — ответил он. — Но поймите, идет операция. Есть только оперируемый раненый. — Хирург обмазал гипсом руку раненого. — Да, Богдана Ивановна, вы можете быть свободны минут эдак на пять. Слышите? Минут на пять и ни одной больше. — Хирург посмотрел на Кондрата и вежливо улыбнулся: — Честь имею, мичман, как там у вас дела?

— Воюем, господин врач.

— А раненых много нам доставите?

— У нас на пароходе пока потерь нет, хотя врагов бьем.

— Вот это примечательно, мичман! А как называется ваш корабль?

— Пароход-фрегат «Владимир».

— О, знаю. О нем в английских газетах писали, что его уже утопили турки.

— Врут они!

— Согласен. — Что-то вроде улыбки мелькнуло на сухом, строгом лице хирурга. — Ну что ж, господин мичман, вручаю вам Богдану Ивановну. Только, пожалуйста, на пять минут, не больше, а то раненых у нас нынче много.

— Понимаю, господин врач.

Девушка успела вымыть руки, подвела к Кондрату полную женщину, одетую, как и она, в коричневое платье. У нее, как и у Богданы, было усталое, приветливое лицо.

— Это, Кондратушка, моя наставница и благодетельница Екатерина Александровна Хитрово.

Кондрат представился Екатерине Александровне, а она сказала:

— Вы уж нас извините, господин мичман, мы здесь на перевязочном, как началась эта бомбежка, с ног сбились, ухаживая за ранеными. Их сюда доставляют много, да и не только раненых, а и болящих. В городе нашем не переводятся эпидемии. Заболевают и тифозными горячками, и даже холерой. А идет это от союзников. У них от азиатской холеры в армии люди мрут. А у него, — она показала в сторону хирурга, который присел в кресло, склонил голову на край стола, — у него адская круглосуточная работа. Он замучен ею, и вы на него не обижайтесь. А знаете, кто он? Вы видите самого Пирогова Николая Ивановича.

— Неужели Пирогов? — удивился Кондрат.

Фамилия знаменитого хирурга была уже знакома всем севастопольцам. Конечно, Кондрат и представить не мог, что знаменитый профессор в генеральском звании так прост, а главное, так тяжело работает над исцелением раненых.

— Да, это Николай Иванович. Вот он и нам всем, кто его окружает, пример подает, как спасать людей, — сказала Екатерина Александровна, и голос ее зазвучал как-то по-особенному тепло. — Извините, что я заняла своей болтовней столько времени. Вам совсем с Богданой Ивановной не останется времени поговорить. — Она кивнула и оставила Кондрата вместе с его возлюбленной.

А тот не знал, с чего начать свой рассказ о том, что он испытал и пережил в разлуке. То же замешательство испытывала и Богдана. Им обоим хотелось сразу поведать друг другу обо всем без утайки, хотя и нет у них сейчас для этого времени, потому что Богдане надо бежать к операционному столу, оказывать помощь раненым, что несколько минут, отпущенных им для свидания Пироговым, слишком незначительны для того, чтобы высказать все, что скопилось за время разлуки. Влюбленным осталось только одно: крепко, крепко прижать друг друга к груди и послушать удары собственных сердец. Кондрат уткнул лицо в складки широкого платья Богданы.

Перед его глазами встало измученное от бессонницы и надрывного труда лицо Богданы. Такое же измученное лицо было и у великого врача Пирогова, у Хитрово и у всех его других помощников, что спасали раненых, искалеченных, страждущих.

Простившись с Богданой и всеми, кто был в операционной, мичман Хурделица вышел из госпиталя. На улице накрапывал дождь. Кондрат снял фуражку, его пылающую голову освежили прохладные капли. После госпитальной духоты он полной грудью вдохнул прохладный, влажный воздух. Ему казалось, что он вырвался из самой раскаленной преисподней. «Не дай бог мне попасть сюда. Лучше убитым быть, лежать в сырой земле, чем тут лечиться». Он посмотрел на широкие распахнутые окна госпиталя. Ему показалось, что он видит, как из этих окон вырываются струи жаркого душного смрада, который скопился в этом здании.

«Бедная, бедная Богданка, каково ей сутками маяться в этом душном, жарком аду, среди человеческих мук и страданий», — подумалось ему, и он поспешил на свой пароход-фрегат. Подходил срок заступать на вахту.

Беседа с Екатериной Александровной

Кондрат использовал малейшую возможность, чтобы получить отпуск у корабельного начальства и навестить Богдану. Ему приходилось очень часто встречаться и с ее начальницей Екатериной Александровной Хитрово, на квартире которой жила его возлюбленная. Квартира эта находилась почти рядом с госпиталем в полуразрушенном ракетой доме. Иногда Кондрату везло. Богдана получала разрешение отдохнуть, обычно после ночного дежурства. Тогда Кондрат имел возможность с ней встретиться в домашней обстановке. В таких случаях Хитрово, чтобы не стеснять влюбленных, под любым предлогом покидала квартиру. Но иногда эти встречи прерывались вызовом Богданы на работу. Она хорошо освоила не только искусство перевязывать раны, но и накладывать так называемую гипсовую повязку после сложных операций. И за ней часто приходили санитары. Богдана покидала квартиру и уходила в операционную. За последнее время таких незапланированных, чрезвычайных вызовов было все больше и больше, потому что бои становились все ожесточеннее, а количество раненых возрастало. Палаты уплотнялись, войти в госпиталь с каждым днем становилось труднее, так как количество носилок с ранеными у входа все увеличивалось. Когда же начинались операции, врачи и сам Пирогов не имели и секунды отдыха. Персонал госпиталя буквально валился с ног от усталости. Спали, не раздеваясь, в креслах, положив головы на столы. Богдана была самой молодой и самой выносливой сестрой милосердия, и поэтому ей доставалась львиная доля большой ответственной нагрузки. Она безропотно выполняла все по первому же зову Пирогова, прерывала свой краткий отдых, бежала в операционную.

В таких случаях Кондрату приходилось оставаться на квартире одному, и он был рад, когда его ожидание оживлялось приходом Екатерины Александровны.

Чуткая, добрая, бесконечно отзывчивая, понимая, как мучительно этот здоровенный моряк ждет возвращения своей возлюбленной, она пыталась как-то скрасить его вынужденное одиночество. Ей удавалось сразу заинтересовать Кондрата своими рассказами.

Хитрово была образованной, начитанной женщиной. Она хорошо знала о действительном положении на фронтах войны, была знакома с международным положением России, читала многие иностранные газеты, которые регулярно получал Пирогов. Получала письма от известных общественных деятелей, вела тайную корреспонденцию с самим Герценом. Она знала многое такое, о чем даже не подозревали окружающие. Будучи патриоткой, в то же время критически воспринимала те негативные явления, которые существовали в то время в высшем обществе.

От нее Кондрат узнал, что большая часть боеприпасов, снаряжения, обмундирования, продуктов питания не доходит до защитников Севастополя, потому что самым хищническим, наглым образом разворовывается интендантами и военными чиновниками разного ранга, заседающими в штабах, снабженческих и транспортных учреждениях. Не знал он, что и сам государь император бессилен справиться с этой окружающей его вельможной, бюрократической кликой казнокрадов, взяточников, спекулянтов. Что эта клика разворовывает все: и деньги, и солдатские продукты, и даже порох. Что продукты питания, если не похищают, то заменяют никуда не годными, гнилыми, отчего болеют и умирают солдаты и моряки.

— Отчего же государь император все же не покарает мошенников? — спросил Кондрат, слушая рассказы Екатерины Александровны.

— Потому что нашему государю нужны льстецы, беспрекословно выполняющие все его распоряжения. Вот поэтому на высшие посты армии и флота он выдвигает таких деятелей, вроде ловкого светлейшего князя Меньшикова, недалекого ханжу Евграфа Дмитриевича Остен-Сакена и нынешнего главнокомандующего князя Михаила Дмитриевича Горчакова. Они люди покладистые и пекутся только о личном благополучии. Вот причина, почему везде безразличное отношение к преступлениям. И причина превосходства над нами иностранных войск, окруживших Севастополь.

С такими характеристиками Меньшикова и Остен-Сакена Кондрат согласился.

— Но я думаю, что государь император не знал, что назначил таких. Верно ему доложили — он поверил. Я не знаю еще, каков наш новый главнокомандующий, его превосходительство Горчаков.

— И не узнаете, — рассмеялась Екатерина Александровна.

— Это почему?

— Очень просто: новый главнокомандующий, как и два первых, очень осторожный человек. Они почти не участвуют в боях, поэтому вы их и никогда не увидите.

— Вы хотите сказать, что они трусы?

— Трусы не трусы, но участия в боях эти генералы избегают. Екатерина Александровна улыбнулась и покачала уже начавшей седеть головой.

— Ах, Кондратий Иванович, Кондратий Иванович…

— В чем я повинен? — с недоумением поднял брови мичман.

— Ни в чем… Но какой же вы, однако, наивный.

— Наверное, недоверчивый. Такими у меня все были в роду. И дед мой, и отец. Не хочется мне зря плохо о человеке не только сказать, но и подумать, — с жаром возразил Кондрат. — Я хочу разобраться, за что же я воюю. Поймите, очень хочу. Вам я верю, потому что вы такая… образованная, и еще за то, что вы свою барскую брезгливость к простому народу преодолели и пошли спасать солдат и мою Богданку спасли. Вот потому я верю вам. Раньше мне было ясно, что нашу черноморскую землю я должен освобождать от тех, кто ее отнимал и опять зарится отнять. Ну, от османов, значит, их союзников — англичан да французов.

— Ой, как верно вы говорите! Захватчики они, — подтвердила кивком головы Хитрово.

— Вот так я и думал, пока третьего дня меня один английский офицер-пленный не смутил. Тот англичанин, которого я сам во время вылазки скрутил. Спрашивает его командир нашего отряда лейтенант Бирюлов:

— Ну зачем, сэр, вы нашу землю воевать пошли? Ведь это разбой, пиратство. А он в ответ — показал медаль. На ней изображен султан турецкий, королева английская Виктория и император французов — Наполеон III. Мы, говорит он, справедливость отстаиваем — за турок заступаемся. Это, мол, не разбой, а защита слабого народа. Кроме того, — он перевернул медаль: — вот читайте, что написано с другой стороны — за просвещение. Вы отсталая страна, а мы просвещение несем. Кто миру паровую машину дал? Мы, англичане. Кто пароход создал? Опять мы. У нас парламент, а в вашей России — царь-деспот… и крепостное право — вы рабская страна. Вот за свободу, за просвещение мы и воюем. А я, говорит он, мученик за просвещение и свободу… — и стал тут плакать. Нам всем его жалко стало. Гляжу я, а у переводчика нашего, флаг-офицера Ухова, тоже на глазах слезы выступили — жалко ему стало англичанина. И допрашивающий его лейтенант Бирюлов махнул рукой, на этом допрос и кончился. И у меня к горлу тоже комок подкатил. Бирюлеву, видно, стало стыдно за свою слабость. Он вдруг как гаркнул «увести пленного!» А когда его увели, он говорит нам: «Ну, чего вы раскисли, господа? Ведь это война, а не игра в казаки-разбойники». — Так что же, Екатерина Александровна, все же против кого я воюю — против просвещения?

Хитрово с удивлением посмотрела на Кондрата.

— Вы удивляете меня, господин мичман. Ведь английское королевское правительство и французский император обманывают общественное мнение фальшивыми разговорами, что они спасают Османскую Порту, то есть Турцию, от посягательств русского царя, и под таким предлогом они стремятся оккупировать богатые плодородные земли северного побережья Черного моря, Крыма, побережье Кавказа. Разве вы не понимаете этого как военный человек? Высадили, «защищая Турцию», больше чем стотысячную армию в Крыму и привели сюда могучие эскадры боевых кораблей. Интервенты утверждают, что они защищают Турцию, а турецкие солдаты, которых они привезли сюда осаждать Севастополь, — настоящие рабы английских и французских солдат. Они тут как носильщики, грузчики, на правах вьючных животных, таскают чемоданы, мешки, используются в армии интервентов на самых тяжелых и грязных работах, а кормят их «просветители» объедками и отбросами. Голодные и разутые турецкие солдаты умирают сотнями от эпидемий, болезней. Мне как медику это хорошо известно, потому что приходится сплошь и рядом, когда они сдаются в плен, их от дистрофии спасать.

Все это Екатерина Александровна высказала очень быстро, темпераментно, как бы залпом, остановилась лишь, чтобы перевести дыхание. Она раскраснелась, лицо ее помолодело, глаза засверкали.

— А разве вам, как моряку, неизвестно, что недавно около Евпатории нашим солдатам пришлось спасать большой английский транспорт. Английская команда села на шлюпки, загрузила их своими вещами, а турецких солдат оставила на тонущем судне. Оказывается, англичане даже не считают турок за людей… Уверяю вас, англичане и французы пришли в эти края не как спасители османов, а как захватчики, как интервенты. Да, да, как настоящие захватчики и грабители. Ведь этим они и прославили себя, захватив приморские города Ени-Кале и Керчь, где подвергли всех жителей настоящему грабежу. Взломали двери всех домов, даже церквей. Причем особенную жадность в грабежах проявили английские офицеры. Прославился грабежами отряд генерала Броуна. Они тащили к себе в каюты все, что можно было похитить. Отнимали у жителей одежду. О каком же тут просвещении, свободе или справедливости может идти речь! Лицемерные крокодильи слезы проливал ваш пленный англичанин. Хотите факты — пожалуйста. Вот что мне написала недавно моя подруга. Ее хорошего знакомого, молодого храбреца полковника Андрея Николаевича, сына прославленного писателя и историка Карамзина, взяли раненого в плен. Мы ведь никогда не убиваем пленных, особенно раненых, а вот турецкий паша приказал этому пленному отрубить голову. Кондрат неожиданно вскочил со стула.

— Не может быть! — вдруг вскрикнул он.

— Может, вы мне не верите?

— Нет, я верю… Извините меня. У меня от ваших слов даже заболело сердце. Я просто не выдержал, — нервно поежился Кондрат.

— Что ж, как ни горька правда, а мы должны ее знать. Вся эта интервенция — сплошное преступление, какими бы красивыми словами ее ни прикрывали.

— Я запомню ваши слова, Екатерина Александровна. Спасибо. Я запомню. — Он посмотрел на часы. — К сожалению, я должен спешить.

Он надел фуражку и простился.

Ночной бой

От Екатерины Александровны Кондрат узнал много огорчительного и о своем Отечестве, и о плохих начальниках, которые вели войну. Все это он выслушал с болью и сделал вывод, что имеется не только неприятель, по которому стреляешь из пушек и ружей, но и что бьет незаметно, исподтишка и не менее опасный и свирепый. К таким тайным неприятелям он отнес людей, по чьей вине не хватало боеприпасов, в частности пороха и ядер, а это сковывало действия защитников Севастополя. Экономя порох и ядра, они подчас на пять выстрелов противника вынуждены были отвечать одним. По этой же причине часто молчали орудия на русских кораблях. Экипажи судов отдавали запасы пороха и ядер береговым артиллеристам, которым приходилось ежедневно отражать усиливающиеся бомбардировки и атаки наседающего неприятеля.

По этой же причине теперь редко вели огонь и пушки парохода-фрегата «Владимир». Часто молчало дальнобойное орудие, которое находилось под командой мичмана Хурделицы. Капитан Бутаков, который раньше отказывал Кондрату участвовать в вылазках на берег, теперь уже не препятствовал включаться в эти береговые операции. Григорий Иванович даже помогал своему мичману проявить казачью удаль в ночных вылазках, потому что понимал, что Кондрату больше негде проявить свою смелость и отвагу.

— Что ж, мичман, я вижу, вам не терпится вместе с казаками и пластунами проявить себя в ночных атаках. Советую об этом от моего имени попросить командира экспедиционного отряда лейтенанта Бирюлева. Он отличный командир. Идите-ка к нему на четвертый бастион. Он там… Только смотрите, прошу вас, осторожней. Не лезьте зря на рожон. Помните, что осторожного сам Бог бережет, — в голосе сурового капитана Кондрат уловил отцовскую заботу.

Кондрат пошел на бастион и встретился с лейтенантом Бирюлевым. Под командой этого лейтенанта самые опасные вылазки в тыл противника всегда были удачными. К нему в отряд недаром просились многие — матросы, казаки, солдаты-пластуны и даже офицеры. Говорили, не без основания, что Бирюлев в самой острой боевой обстановке мог мгновенно принять самое верное решение. Он был отважен, ловок и внешне привлекателен.

Бирюлев уверенно вел отряд добровольцев-охотников за линию ложементов[44], к неприятельским апрошам[45]. Суть этой операции заключалась в том, чтобы обезвредить вражеских стрелков, которые занимали недалеко от наших укреплений окопы, чтобы из ружей, так называемых «штуцеров», обстреливать наши батареи. Охотники быстро выкапывали саперной лопаткой небольшие ямки и ложились в них. Тут охотнику надо быть очень осторожным, потому что достаточно лишь приподнять голову, как ее мгновенно мог прострелить вражеский снайпер. Чтобы победить, приходилось проявлять находчивость, уметь самому без промаха сразить метким выстрелом коварного неприятеля.

В отряде Бирюлева собирались опытные, отважные боевики. Среди них известные всей армии храбрецы-разведчики — матрос Петр Кошка, уроженец Каменец-Подольской губернии, есаул-пластун Иван Долиненко с Кубани, братья Батьяновы. Один лейтенант, а другой мичман, как Кондрат. Матросы батареи капитан-лейтенанта Прикамского Шевченко, Рыбников, Болников и солдаты-охотники Волынского полка, охраняющие эту батарею. Кондрат заметил, что охотники шли на задание, хорошо понимая всю опасность такой операции. Это читалось в глазах собравшихся в бой по своей охоте смелых людей.

Лейтенант Бирюлев построил свой отряд в две шеренги. Каждого спросил исправно ли у него оружие, хорошо ли примкнуты штыки, наготове ли патроны. Потом объявил цель вылазки: преодолеть расстояние против четвертого бастиона — продвинуть вперед ложементы и оставить там для их защиты стрелков. И как бы подчеркивая серьезность и риск операции, призвал всех на молитву. После молитвы он повел отряд из бастиона в ночную степь, прямо на неприятельские укрепления.

Охотники шли легкой, неслышной походкой. Но их все же скоро заметили сторожевые посты противника. Мгновенно взвились в черное ночное небо сигнальные ракеты и со всех неприятельских позиций прокатилась залповая пальба.

Шедший впереди Бирюлев обратился к отряду.

— Видите, братцы, как англичане и французы нас приветствуют. А ну вперед! — Он выхватил из ножен саблю и показал на недалекий холм. — За мной!

Охотники, теряя на ходу раненых и убитых, все же добрались до ложементов, выбили неприятеля из траншей и на их плечах ворвались в следующие окопы. Здесь произошла решительная и ожесточенная схватка. Но невероятно трудно остановить атакующих, когда они сумели добраться до противника. Через несколько минут боя английские солдаты, рослые, сухопарые парни, несмотря на отчаянное сопротивление, были убиты, и лишь немногим удалось выскочить из окопов и спастись бегством. В плен попало несколько раненых, среди них один капрал и один офицер. Подоспевшие саперы стали быстро переделывать захваченные ложементы, в которых засели наши стрелки. Захваченное оружие — штуцера, военное имущество, раненые и убитые были отправлены в тыл.

Кондрату показалось, что на всю эту операцию ушло несколько минут, а в действительности — большая часть ночи. Дело в том, что он, одним из первых ворвавшись в траншеи, сцепился с английским офицером. Тот оказался вертким, сильным парнем и успел выстрелить в Кондрата из пистолета, так что пуля, прострелив фуражку, скользнула по волосам. Оглушенный выстрелом, мичман свалился вместе с полузадушенным офицером. Он пришел в себя, когда Бирюлев приложил к его кровоточащей ссадине на голове платок.

— Держите, мичман, мой платок, как тампон, пока кровь течь не перестанет. Пора возвращаться обратно, — озабоченно сказал ему командир. Шатаясь, он все же без посторонней помощи возвратился в бастион.

— Это он в вас, ваше благородие, из пистолета в упор саданул, — показал ему уже в блиндаже бастиона на пленного английского офицера один из матросов. — Но вы ему все же здорово вязы скрутили, пожалуй, он долго головой вертеть не сможет.

— Идите на перевязку к Марии Прокофьевне, — сказал Бирюлев. Английский офицер с испугом посмотрел на Кондрата, который неожиданно для всех вдруг добродушно улыбнулся и загудел своим баском:

— Мне матушка еще рассказывала, что вот так деда моего, Кондрата Хурделицу, когда Измаил брал, тоже в голову из пистолета стреляли, но и тогда тоже пуля чуть задела, как у меня. Видно, у всех нас, в роду Хурделиц, головы такие дюже крепкие, что их пуля не берет.

Одна из сестер милосердия, Мария Прокофьевна — «блиндажка», промыла и перевязала рану и так удачно, что мичман мог снова надеть свою фуражку.

Кондратово счастье

Уже начало светать. Его шатало от усталости, а может, от потери крови, хотя рана на голове уже не кровоточила. Очень хотелось здесь же, в блиндаже, на бастионе, прилечь и отдохнуть. Но Кондрат все же нашел в себе силы преодолеть слабость и сонливость, почистил шинель, ботинки и пошел не на свой пароход-фрегат, а в госпиталь, где сейчас дежурила Богдана. Его так тянуло к ней, что ни усталость, ни ранения не были препятствием. Он переправился через залив на Северную сторону, пошел знакомой дорогой. Мостовая была покрыта осколками бомб, которые хрустели под ногами. В одном месте он даже споткнулся об упавшее ядро.

Он вспомнил, как английский офицер перекосился от испуга, когда русский матрос показал на него Кондрату. «Струсил герой, струсил». А затем ему пришла другая мысль, что он теперь с Богданой, как говорится, на равных. Ведь она в своей операционной и даже дома, как и все жители осажденного города, находится на опасном рубеже, таком же, как он, там на борту боевого корабля или у бойницы бастиона. Сознавать это ему было горько, больно, но в то же время он чувствовал гордость за нее, за свою любимую. «Вот она у меня какая! Ведь не всякая женщина поедет за тысячу верст под бомбы, под пули лечить раненых».

Ссадина на голове, хотя и подсохла, но вдруг начала нестерпимо болеть. Наперекор боли Кондрат постарался придать своему лицу беззаботное выражение. Он вошел в операционную госпиталя. Но там не было Богданы. Екатерина Александровна передала ему ключ от квартиры и сказала, что Богдана сейчас отдыхает после ночного дежурства. Он отправился на квартиру и тихо, как только мог, чтобы не потревожить отдыхающую, вошел к ней в комнату.

Богдана спала в постели. Он опустился на стул, стоящий рядом с кроватью, но через несколько минут Богдана открыла глаза, очевидно почувствовав его присутствие. Увидев его, она радостно воскликнула, но заметив повязку на его голове, решив, что он ранен, вскочила с постели и бросилась к баулу, в котором у нее хранились лекарства и перевязочные средства.

— Ты ранен? С этим шутить нельзя, — тревожно сказала она.

— Да не обращай внимания, это ерунда, просто царапина, заживет.

— От этих царапин у нас в госпитале каждый день умирает несколько человек. Знаешь, что такое госпитальная гангрена или антонов огонь? Не дай Бог! Произойдет заражение и его уже не остановишь. Сам Николай Иванович Пирогов помочь ничем не сможет.

И сколько Кондрат ни убеждал ее не волноваться из-за этой ничтожной раны, для Богданы все его доводы оказались неубедительными. Она сняла повязку с его головы, осмотрела рану, быстро разогрела воду, побрила волосы возле раны, промыла ее, продезинфицировала какими-то жгучими снадобьями, потом перевязала. Заставила выпить склянку какого-то очень неприятного на вкус лекарства. Затем, невзирая на все протесты Кондрата, уложила его в кровать, где только что отдыхала сама. Под его раненую голову заботливо подложила подушку.

— Отдыхай. Закрой глаза и постарайся заснуть, — голос у Богданы стал строгим и убедительным. Кондрат почувствовал, что он никак не может ее ослушаться. Он попробовал закрыть глаза, но все же заснуть никак не мог. Ему хотелось смотреть на сидящую рядом Богдану, и он не выдержал, стал это делать украдкой. Она заметила это и поняла, что он все равно не уснет, усмехнулась, придвинула стул ближе к кровати и положила свою холодную ладонь на его горячий лоб. Ему показалось, что боль от раны утихает. По всему его телу разлилась какая-то блаженная, успокаивающая радость. Вдруг она сказала:

— Знаешь, Кондратушка, а я все же очень глупая была. И сейчас простить себе не могу за это.

— О чем ты? — не понял он ее.

— Да вот упрекаю себя за то, что столько времени знать о себе не давала. Вот ведь какая на меня дурь нашла.

— А все же почему?

— Да все из-за гордости. Понимаешь, из-за глупой бабьей гордости. Обиделась я. Думала, что твоя любовь ко мне пошатнулась. Умереть даже решила, а потом еще и потому, что думала, зачем я тебе такая? Понял?

— Понял… Я давно это, Богданка, понял, потому тебя почти два года искал. Всю Одессу изъездил, тебя разыскивая. И другие города. Ох, какая ты все же вредная!

— Да, вредная… Недалеко от тебя в этом ушла. В ответ он обнял ее и стал целовать.

— Погоди, — она выскользнула из его объятий. — Не все тебе еще рассказала.

— Ну, рассказывай…

— Вот потому, что я глупая была, и жалею о том. Пойми, милый, сколько времени мы с тобой зря потеряли, живя врозь. Жаль. Мы ведь давно могли быть вместе.

— Конечно, — согласился Кондрат.

— Вот видишь, любый мой. А теперь я тебе вот еще что скажу: война идет, а мы с тобой прятаться за других не умеем. Не такой, знать, породы и характера. Все впереди других в огонь лезем и каждую минуту я или ты погибнуть можем. Верно?

— Я об этом давно думаю.

— Так вот, знай: если меня сейчас пулей или бомбой убьет, то я приму смерть счастливой, потому что тебя встретила, любимый…

— Я во всем с тобой согласный, Богдана.

— Вот видишь! Значит, и счастье к нам прибилось.

— Ой, как верно ты сказала, любонька, ой, как верно! — ласкал ее Кондрат.

Они были в самом деле счастливы. Слова Кондрата заглушил взрыв, где-то недалеко разорвалась бомба.

— Это английское дальнобойное орудие, что против третьего бастиона стоит, ударило. Грохот сильный, потому что снаряды у них громадные и тяжелые. Шесть таких снарядов — десять лошадей в упряжке еле-еле к батарее подвозят. Один такой снаряд может целый дом двухэтажный развалить.

Его объяснение снова покрыл такой же силы новый взрыв. Видно, второй снаряд разорвался опять совсем недалеко. Пожалуй, даже ближе, чем первый.

— Ну, это, наверно, последний, — уверенно сказал Кондрат.

— Отчего ты так думаешь?

— Таких снарядов у англичан маловато. Их англичане в Крым из самой Англии везут, а потом из Балаклавы сюда под Севастополь за шестнадцать верст на лошадях. Нынче ночью мы на их батарею пойдем.

— Ну как же ты пойдешь? Ты же ранен? Сегодня ночью тебе никак нельзя. — На темных глазах Богданы показались слезы.

— Но я… я… — спохватился Кондрат, что сказал лишнее. — Я только схожу на ночную вылазку с Бирюлевым. И вскоре вернусь. Зато у меня завтра снова весь день будет свободный. Ведь ты сегодня ночью тоже будешь дежурить в госпитале? Значит, завтра будешь отдыхать. И мы снова встретимся. Хорошо?

Но Богдану не так-то легко было успокоить. Работая в госпитале, она уже хорошо знала из опыта, что такое вылазка. Она знала, что более половины из такой ночной вылазки возвращаются «ногами вперед» или ранеными. «Ногами вперед» — означало убитыми. Был строжайший приказ не оставлять убитых на поле боя и доставлять их обязательно в тыл, потому что интервенты оскверняли и глумились над трупами.

На глазах у Богданы снова показались слезы.

— Не ходи на вылазку, Кондрат. Умоляю, не ходи.

— Ну что ты как дитя малое, родная моя? Как же я могу не пойти? Все мои товарищи пойдут, сам Бирюлев, а я, как трус, буду у тебя под юбкой прятаться. Ты же будешь первая презирать меня за это.

И Богдана поняла, что его не отговоришь.

Уже стало смеркаться, когда Кондрат поднялся с постели.

— Да и тебе тоже, пожалуй, пора на дежурство в госпиталь, — и стал одеваться.

Они вместе вышли на улицу. Вечернее пасмурное небо над Севастополем уже светилось от летящих ядер и бомб. Начался ночной обстрел города. Он проводил Богдану в госпиталь.

Прощаясь, они, как всегда, не уславливались о будущей встрече. Хорошо понимая, что об этом смешно договариваться, ведь по-прежнему каждую минуту их жизнь может оборвать шальная бомба или пуля. Ведь они находились в городе, где жизнь и смерть как бы каждую секунду разыгрывалась в какой-то безумной, нескончаемой лотерее. Но они оба твердо знали одно, что никакие ядра, никакие ракеты, никакие смертоносные оружия не смогут убить их любовь.

Он до боли в губах поцеловал ее и, резко повернувшись, ушел. Богдана смотрела ему вслед, пока его силуэт не расплылся в сумерках улицы.

Он шел, по-прежнему спотыкаясь на хрустящих чугунных осколках бомб. Он спешил, чтобы не опоздать к построению отряда, которое всегда проводил Бирюлев перед вылазкой. Рана на голове чуть перестала болеть, и настроение у Кондрата было бодрое, а в памяти, как бы заглушая грохот канонады, слышались слова Богданы: «К нам вернулось счастье, Кондратка…»

— Вернулось, — сказал Кондрат.

К построению отряда он не опоздал. Лишь Бирюлев его спросил:

— Ну как вы пойдете? Ведь вы же ранены!

Кондрат успокоил командира, сказав ему, что это лишь царапина, которая к тому же зарастает.

— Ну смотрите!.. — нахмурился Бирюлев. Проверив оружие и готовность каждого, он скомандовал:

— Всем на молитву.

Когда все прочитали молитву, он сказал:

— А теперь, братья, помянем храбрыми делами матроса тридцатого экипажа Игнатия Шевченко, нашего товарища, который погиб славной смертью в бою прошлой ночью, спасая меня от пули.

Тут Бирюлев обнажил саблю, она сверкнула серебристым лучом в мягком лунном свете.

— Клянусь, братья, сегодня отомстить за его смерть, подлым убийцам и захватчикам. За мной!

Он повел отряд на вражеские укрепления. Кондрат шел за Бирюлевым. Он уже знал, что вот-вот траншеи врага осветятся огнями выстрелов и ракет, что им навстречу полетят пули.

Все его существо пронизывало тревожное чувство, но он, несмотря на это, вспомнил Богдану, ее слова о счастье. Может, это и есть его настоящее счастье. Словно в ответ на эту мысль, над его головой просвистела первая пуля.

Гнев

Ни Корнилов, ни Нахимов, ни другие командиры обороны Севастополя, ни тысячи рядовых защитников черноморского города даже не подозревали, как плохо царь и его окружение берегут самые сокровенные севастопольские военные секреты, планы и документы. А их все император собрал, казалось бы, в очень надежном месте — в Петербурге, в знаменитом Инженерном замке. Там, в одном из залов, под десятью запорами хранилась святая святых — главная военная государственная тайна, имеющая ключевое значение для обороны всего Черноморья. Это была детальная модель, размером четыре на пять саженей, всех севастопольских укреплений.

Император облачил своим доверием генерала фон Фельдмана и назначил его комендантом всего Инженерного замка, поручив ему особенно бдительно охранять модель от всякого постороннего любопытного взгляда.

Фон Фельдман смекнул, какую пользу он может извлечь из обладания таким государственным секретом… И вскоре императору донесли, что он весьма своеобразно относится к царскому доверию. Что, например, по разрешению фон Фельдмана «каких-то два господина» — так писалось в донесении — «проникли в залу, где стояла модель севастопольских укреплений» и самое ужасное — «делали заметки в своих записных книжках».

Гнев охватил императора. Он примчался в Инженерный замок и устроил царственный разнос продажному и вероломному фон Фельдману[46].

Но было уже поздно. Важнейшая военная тайна, как пишут историки, была уже передана сначала в Париж самому Наполеону III, а потом интервентам, осаждавшим город.

Такое предательство помогло командованию интервентов нащупать наиболее уязвимые участки в обороне Севастополя. Затем начался ряд подобных предательств, которые свидетельствовали, что именно в дворцовых залах и кабинетах рассекречивались важнейшие военные тайны.

Источником новой шпионской информации, полученной противником, опять оказалось окружение царя, где в дворцовых залах и кабинетах в присутствии иностранцев высшие чины безответственно разглагольствовали о военных планах и тайнах. Такие совещания и беседы повадился посещать прусский военный атташе граф Мюнстер, который о всем тайном, услышанном здесь, моментально сообщал в письмах своему берлинскому другу генералу фон Герлаху. Французский посол в Берлине маркиз де-Мустье купил копии этих писем и незамедлительно переслал их в Париж Наполеону III. В этих письмах подчеркивалась важность Камчатского люнета и Малахова кургана в оборонительных укреплениях Севастополя. Наполеон III также не замедлил их передать главнокомандующему французской армии в Крыму генералу Пелисье, который на основании полученных сведений, начал превосходящими силами атаки этих объектов.

Нахимов и Тотлебен только дивились, откуда французская армия вдруг стала сосредотачивать огромное количество войск против Малахова кургана и Камчатского люнета. Командование обороны Севастополя хорошо понимало огромную значимость Камчатского люнета и Малахова кургана. Поэтому мобилизовали все резервы, чтобы отстоять эти укрепления. Но противник словно понял их ключевую значимость и, как говорится, пошел ва-банк. Пелисье вместе со своими лучшими генералами Нинелем, Трошко, Форсером упорно стал посылать штурмовые колонны в эти места. Развернулись кровопролитнейшие сражения. Одна из французских газет запечатлела эти бои:

«Ураган картечи с Камчатского люнета встретил штурмующих, — так описывал эти бои их участник барон де Базанкур. — Сопротивление было ужасное. Русские сражались отчаянно… Полковник Брансьон, вбежавший на люнет первым, водрузил было французский флаг — и тут же был убит наповал».

Нахимов лично принимал участие в бою за люнет. Сильно поредевший в бою отряд матросов и солдат вынужден был под натиском в десять раз превосходящего противника отступить к куртине Малахова кургана, но дальше произошло то чудо, что крепко запомнилось врагу: «Этот важный пункт, так доблестно взятый нашими войсками, на котором уже развевалось знамя с французским орлом, — снова взят был русскими».

Из русского источника мы более подробно узнаем об этом сражении. Оказывается, силы, которые направил на этот участок фронта генерал Пелисье, вдохновленный шпионской информацией, были огромны — 35 тысяч человек! Видимо, Пелисье решил действовать наверняка — во что бы то ни стало сломить сопротивление защитников и взять город. Но Нахимов, с подоспевшим ему на помощь отрядом генерала Хрулева, отбил эту атаку. «К счастью, позади Камчатского редута была непрерывная линия. Не будь ее, Севастополь тогда мог пасть».

Историк Е. В. Тарле отмечает: «Против Камчатского люнета Пелисье направил двадцать один батальон. Мало того, против Камчатского люнета действовали отборные войска. Из 21 батальона — два были из императорской гвардии Наполеона III»[47].

Представьте себе, на небольшом участке невысоких земляных укреплений оборонялись несколько сотен матросов и солдат под командой одного Нахимова и одного генерала Хрулева. Они оказали сопротивление более двадцати тысячам вооруженных до зубов отборных головорезов. Обливаясь кровью, Нахимов и Хрулев со своей горсткой воинов не дрогнули. Отстояли!

В этой безвыходной обстановке никто из защитников люнета и соседних с ним редутов не покинул позиции, подобно генералу-трусу Жабокрицкому. Тут уместно дать слово тому, кто защитил этот люнет, его командиру лейтенанту Тимирязеву:

«…Его превосходительство Павел Степанович (Нахимов) посетил люнет и удостоил меня и команду своей благодарностью. Лишь только я успел провести генерала на редут, как мне доложил вахтенный офицер, господин мичман Харламов, что неприятель подступает. Это заставило меня просить адмирала удалиться, так как находиться на люнете стало крайне опасно… Матросы били врагов картечью до тех пор, пока неприятельский залп из пятнадцати мортир и семи орудий положил их и меня контузило в левый висок… Я был в памяти еще, взяв шнурок, спустил курок четырнадцатого орудия. Тут штуцерная пуля ранила меня в правую ногу. Мичман принял мою команду, распорядился оставшимися при нем несколькими матросами, которым было приказано отступать. Последним редут оставил мичман с парохода-фрегата «Владимир» Кондрат Хурделица, впереди которого я шел, поддерживаемый двумя матросами. Мы все были изранены. Божья милость и картечь соседнего с нами бастиона, спасли нас от плена. Меня довели до казармы, где и положили на носилки».

Нахимов был свидетелем мужества, проявленного в бою лейтенантом Тимирязевым и моряками его отряда. Он написал донесение: «Вы выказали настоящий военный характер, вполне заслуживаете награды». В этих строках как бы запечатлелась удивительная прямота Нахимова, его характер, чуткость.

Выдача интервентам военных секретов, предательство Жабокрицкого способствовали неприятелю сломить, в конце концов, сопротивление черноморцев и взять Камчатский люнет, а с ним и два редута. Горстка израненных моряков во главе с Нахимовым должна была отступить. Сам Нахимов в этом бою был контужен. Получил новое ранение и контузию и Кондрат, но он, как и все защитники, испытывал острую боль не от ранения и не от контузии, а от сознания, что враг не добился бы успеха в этом бою, если бы не было тайного, подлого предательства.

Потеря важных укреплений на него произвела удручающее впечатление.

— Что же происходит, ваше превосходительство? — обратился он после боя к Нахимову. — В открытую врагам нас не одолеть, так они в тайной войне нас бьют.

— Это верно вы сказали, мичман, — ответил Нахимов, но вдруг покачал головой. — Нет-с, господин мичман, у нас никакого уныния быть не может. Пусть недруги тайную войну против нас ведут. Все равно нас не победить, не победить! Вот меня сегодня чуть не убило осколком. Спины не могу разогнуть. Да это ничего, слава Богу, не слег. Берите пример с матросов и солдат[48]. — Он укоризненно посмотрел своими бледно-голубыми глазами.

Кондрату вдруг стало совестно.

— Вы правы, Ваше высокопревосходительство, — пробормотал он смущенно. Но вдруг почувствовал, что от этого нахимовского взгляда он как бы налился удивительной бодростью, исходящей от этого человека, и тут заметил, что Нахимов печально вздохнул. Этот вздох адмирала эхом отозвался в Кондрате, и он не выдержал и задал вопрос о причине такого вздоха. Нахимов, который весьма педантично придерживался уставных положений, ответил горячо, как о чем-то очень наболевшем:

— Не могу, понимаете, не могу мириться с подлостью. Вот главнокомандующий Михаил Дмитриевич Горчаков обещал мне отстаивать Севастополь, обещал, а в душе решил бросить этот «несчастный город». Понимаете, случайно я об этом узнал. Вижу около Михайловского форта на берегу сложены штабеля бревен: «Для чего этот лес сложили? — спрашиваю одного инженера-капитана из штаба. А он мне отвечает, что Горчаков приказал строить мост через залив, чтобы соединить Южную с Северной стороной.

— Зачем? — спрашиваю.

— Чтобы сдать Севастополь, для эвакуации наших войск. Тут я не выдержал и даже накричал на этого инженера:

— Понимаете ли вы эту подлость?!..

— И вот до сих пор меня мучает, мичман, эта подлость, душит. Не могу успокоиться, не могу…

По улице, покрытой металлом

Руководитель английского кабинета лорд Пальмерстон совершил экстренный визит в Сен-Клу, резиденцию союзника, французского императора Наполеона III. Один из ярых врагов России, организатор кровавой интервенции в Крыму, сейчас чувствовал себя очень неуверенно. Стойкое сопротивление русских под Севастополем, которое встретили англо-французские войска, поставило их на грань катастрофы. Английские войска утратили реальную боеспособность. Солдаты отказывались штурмовать севастопольские укрепления, а их командиры считали, что их взять невозможно. Колоссальные потери, понесенные французами, устрашили и Наполеона III. Он уже подумывал, как вывести остатки своих войск из Крыма и заключить мир с русскими. Вот почему семидесятилетний седовласый лорд испытывал сейчас тревогу, ведь главному делу его жизни — интервенции против России — грозил провал. Надо было уговаривать своего союзника Наполеона III продолжать кровавую бойню в Крыму до победы. Уговаривание союзника при всех выдающихся талантах Пальмерстона шло туго. Ни комплименты в адрес жены Наполеона III императрицы Евгении, ни тонкая лесть в адрес самого императора, ни разглагольствования, восхваляющие его мудрости и таланты, ни восхваление его дяди Наполеона Бонапарта I, ни блестящие перспективы, которые лорд сулил союзнику после взятия Севастополя, не могли вызвать у того интереса к продолжению Крымской войны. Видимо, огромные потери, которые нанесли русские, волновали его больше. Узкое лицо этого маленького, кривоногого человека отражало только скуку, несмотря на все красноречие лорда. Лишь когда Пальмерстон посулил ему ссуду более чем в полмиллиарда франков, которую его уполномочили предложить французскому императору английские толстосумы для продолжения войны в Крыму, взгляд его маленьких, бегающих глазок на мгновение вспыхнул алчными огоньками.

Лорд облегченно вздохнул. Он понял, что все же выполнил свою нелегкую миссию — французы не отведут свои войска из Крыма. Кровавое побоище под Севастополем будет продолжаться, пока англо-французские союзники не возьмут этот упрямый русский город. Алчный азарт интервентов вспыхнул с новой силой. Банкиры лондонского сити и банкиры Парижа снова щедро тряхнули мошной, чтобы удовлетворить свое давнее вожделение — завладеть землями Северного Причерноморья и Крыма, завладеть благодатным, райским Кавказским побережьем. В Крым от берегов Англии и Франции снова пошли огромные, нагруженные транспорты с солдатами, с боеприпасами, с самыми новейшими орудиями, обмундированием.

Между Балаклавой, теперь превращенной в главную военную базу английских интервентов, и Севастополем стали строить железную дорогу для подвоза к осадным орудиям, доселе невиданной мощности и дальнобойности, громадные снаряды[49].

Об этих событиях русское командование узнало только тогда, когда перед бастионами Севастополя стали расти, как грибы, новые английские и французские батареи, а траншеи интервентов стали плотнее сжимать в своем кольце город и кое-где придвинулись к нему на полкилометра, а бомбардировкам уже систематически стали подвергаться все жилые районы. Вот что писал очевидец: «Теперь давно уже нет уголка в городе, который бы не тревожили ракеты и даже ядра»[50].

Особенно страшной была бомбардировка 5(17) июня 1855 года. В этот вечер и ночь на город обрушились тридцатишестифунтовые ядра и трехпудовые и пятипудовые бомбы, а затем гранаты и ракеты. «Огонь был так част, что казалось, промежутков не было никаких, и все это с визгом, шумом взрывалось в воздухе и сыпалось на город, как град… Этот неожиданный, разразившийся ад всполошил мирных жителей, которые до сего дня, вопреки приказанию и здравому рассудку, оставались в городе. При ужасном вопле женщин и детей все, кто в чем был, посреди ночи выскочили из домов к бухте! Город буквально был завален бомбами и ракетами»[51], — вспоминает эту страшную ночь другой участник обороны..

Мичману Кондрату Хурделице капитан второго ранга Григорий Иванович Бутаков приказал не отлучаться, как и всему экипажу парохода-фрегата «Владимир». Уже все моряки знали, что противник готовится к атаке и надо будет его встретить огнем кораблей. Помочь защитникам бастионов и редутов отразить штурмовые колонны врага.

«Владимир» с другим пароходом-фрегатом «Херсонес» подошел ночью к Килен-Балочной бухте и занял ударную позицию для обстрела правого фланга французского лагеря, откуда предполагалась атака.

Кондрат находился на боевой вахте у своего бомбического орудия, он увидел фонтаны огня, вспыхнувшего в городе. Это был результат варварского обстрела жилых кварталов. Слезы отчаяния навернулись у него на глазах. Он переживал за судьбу Богданы. То же испытывали и другие моряки корабля. У них у всех там, в пылающем городе, находились жены, дети, братья, сестры, друзья.

— По женщинам и детям бьют ядрами и бомбами… — вздрогнул Кондрат.

— С нами, мужиками, справиться не могут, так, значит, за детей и баб взялись.

— Злодеи, уж отольются им наши слезы, — возмущенно говорили матросы.

Многие моряки на пароходе-фрегате буквально не находили себе места. Кондрат несколько раз просил у капитана разрешения открыть огонь.

— Дозвольте по гадам бомбой?

Капитан Бутаков еле сдерживал своих офицеров. Они, в свою очередь, матросов. «Владимир» всю ночь с потушенными огнями, как черный призрак, простоял на якорях, готовый в любую минуту открыть ураганный огонь по врагу.

Но вот забрезжил рассвет, и на склоне балки, с Корабельной стороны, показались густые колонны французской гвардии. Это генерал Меерон повел свою бригаду на штурм первого и второго бастионов и батарей, господствующих под Килен-Балочной бухтой.

Французские историки до сих пор спорят: почему этот генерал начал штурм раньше условленного сигнала. Например, главнокомандующий генерал Пелисье утверждает, что Меерон по ошибке принял обычную бомбу за сигнал к атаке. Другие историки утверждают, что Меерону доложили разведчики о прорвавшемся русском отряде, и он решил, что нельзя терять ни минуты, иначе будет потеряна внезапность, русские узнают о начале штурма и подготовят отпор…

Третий историк утверждает, что генерал Меерон решил, что его бригада без больших потерь пройдет опасные места, пока русские не проведают о начале штурма[52].

Чья версия более соответствует истине, трудно понять. Как только штурмовые колонны показались на склоне берега, они сразу попали под картечь с фронта и удары бомб и ядер с корабля. Это орудия «Владимира» начали в упор расстреливать бригаду. Она была разгромлена и обращена в бегство. Сам генерал Меерон, храбро возглавлявший колонну в первых рядах, был убит через несколько минут боя.

Залповый огонь всех орудий был очень меток. К нему присоединились еще пушки шести пароходов-фрегатов. Обстрел кораблей служил залогом победы, которую в этот день одержали защитники города над превосходящими силами интервентов. А силы в этом сражении были неравны. Количество орудий было вдвое больше у захватчиков, чем у защитников Севастополя. Осадная артиллерия противников стреляла из пятисот сорока стволов. У неприятеля было сто шестьдесят мортир, которые одновременно могли вести навесной огонь против шестидесяти девяти русских пушек этого типа. Огромное преимущество у интервентов было в боеприпасах. Они имели по пятьсот зарядов на каждое орудие, в то время как севастопольцы на одно орудие — сто сорок. Некоторые же батареи находились на «голодном пайке» — всего по пять зарядов на ствол… Во время бомбардировки и штурма интервенты израсходовали семьдесят две тысячи снарядов. Русские же — двадцать тысяч. Потери защитников Севастополя составили четыре тысячи восемьсот человек. Противник потерял свыше семи тысяч убитыми и двести семьдесят человек пленными. Но даже такое соотношение сил не принесло интервентам победы. Целые сутки длилась их страшная канонада. Ранним утром генерал Пелисье в парадной форме, в синем мундире и красных штанах повел в атаку лучшие гвардейские полки. Тридцать тысяч французских солдат напали на Малахов курган, первый и второй бастион. Четырнадцать тысяч английских солдат одновременно пошли на штурм третьего бастиона. Но везде вражеские колонны были отбиты и разгромлены. Иногда дело доходило до штыковых схваток. Лишь в одном месте англичане было прорвались на русскую батарею, но потом и тут были отброшены штыковым ударом Томского полка.

Главнокомандующий французской армией Пелисье рассчитывал на победу. Он недаром вырядил в парадную форму свое войско, чтобы, заняв Севастополь, тут же на поле сражения устроить торжественный парад победы. Увы, он должен был испить в этот день, как высокопарно написал один французский журналист, горькую чашу поражения. Однако он нашел в себе мужество признаться в этом поражении в лаконичном донесении своему императору:

«Убийственный огонь производился не только с верков[53], которые мы намеревались взять, но и с неприятельских пароходов, подоспевших сюда на всех парах и маневрировавших столь же счастливо, сколь искусно. Страшный огонь этот остановил порыв наших войск; им было невозможно идти вперед».

В победу большую лепту внесли моряки-черноморцы. Особенное искусство в управлении боевым судном показал Григорий Иванович Бутаков. Он был не только отличным командиром, но и человечным руководителем, чутко учитывающим настроение команды. На другой день после боя он подозвал Кондрата.

— Мичман Хурделица, благодарю вас за действия в бою. Думаю, что вам надо теперь обрести душевный покой. Идите в госпиталь, что находится в Собрании, и узнайте, в каком состоянии сейчас находятся раненые и… — он не договорил.

— Премного благодарен, — поднес черную от порохового дыма руку к козырьку Кондрат.

Через несколько часов мичман добрался до Северной стороны. Все улицы были покрыты осколками ядер и бомб. Стекла в домах были выбиты. Возле госпиталя стояли носилки, где лежали раненые. Осторожно ступая между ними, Кондрат вошел в приемный покой и увидел у операционного стола, среди врачей и санитарок, измученную бессонницей Богдану. Слава Богу, Богдана была жива и здорова.

Он подошел к ней, глянул в ее воспаленные, усталые глаза, взял за руку. Тут подоспела сменившая ее сестра, и он повел Богдану на квартиру. Они оба шатались от усталости.

Июльское солнце тускло мерцало на чугунных осколках бомб и ядер, которые звенели под их ногами.

Последние минуты

Стойкость защитников Севастополя, отразивших атаки противника с большим уроном, все же не смогла их заставить убраться восвояси. Хозяева интервентов, банкиры лондонского Сити и Парижа, вложили слишком большие деньги в это кровавое предприятие. Англо-французские, турецко-сардинские войска по-прежнему окружали Севастополь. Не умолкала ни пушечная, ни ружейная стрельба. Еще бы! Кровавая неправедная война приносила их организаторам баснословные прибыли, и они готовы были ее продолжать. Моряки и солдаты у раскаленных орудий вели артиллерийскую дуэль с батареями интервентов. Стреляли очень метко, но противник, несмотря на свои потери, методично, упрямо рыл свои траншеи, приближаясь к укреплениям черноморцев.

Начало сказываться численное и материальное превосходство захватчиков. Пользуясь нехваткой снарядов у черноморцев, они добивались преимущества, но защитники города нашли выход. Если нельзя ударить врага бомбой или снарядом, его можно достать штыком. Черноморцы опять стали проводить ночные вылазки. Кондрат и многие члены экипажа с парохода-фрегата «Владимир» снова стали отпрашиваться у Бутакова на сушу в ночные бои. Григорий Иванович разрешал, но всегда не забывал произнести отеческое напутствие.

— Вы, мичман Хурделица, конечно, идите, но… — он делал паузу и, понижая голос, говорил: — Чтобы только на рожон не лезть, помните — береженого и Бог бережет.

Но как это не вязалось с характером тех, кто, подобно Кондрату, по своей доброй воле, участвовал в ночных боях! Ведь такая ночная экспедиция всегда была основана на безумной отваге, на отчаяннейшем риске. Кондрат ходил на вылазку в отряде только самого отчаянного командира Бирюлева. В каждой такой вылазке отряд терял половину своего состава. Нередко после ночного боя Кондрат отдыхал в блиндаже бастиона, часто задерживаясь надолго только для того, чтобы встретиться, поговорить или просто увидеть того, кто вызывал не только уважение и любовь, но какое-то необъяснимое преклонение. Это был Нахимов. Впрочем, такие чувства адмирал вызывал почти у всех жителей Севастополя, особенно у его активных защитников — моряков. Матросы, офицеры флота — все готовы были по первому же его слову отдать жизнь за этого сутуловатого, высокого адмирала. Такое доверие и любовь к себе он вызывал не красивыми или умными речами или обещаниями (он начисто был лишен красноречия), а делами. Только делами, лишенными всякого позерства, показухи. Ежедневно адмирал пунктуально совершал обход каждого бастиона, каждого редута, каждой батареи. Осматривал их тщательно, деловито. Рослый, в длинном из черного сукна сюртуке, с большим белым крестом на шее, в сверкающих на солнце золотыми эполетами, в белой форменной фуражке, он неторопливо шагал по открытым для пуль, бомб площадкам бастионов и редутов. Поднимался на бруствер, являясь, как вспоминает один из очевидцев, для вражеских стрелков превосходной мишенью[54]. Так же хладнокровно он обходил бастионы и в дни, когда они подвергались самому яростному и страшному обстрелу. В этом нечеловеческом умении спокойно и деловито встречаться накоротке со смертью он превосходил самых отважных и храбрых воинов.

Исключительная отвага проявилась в нем давно, 26 лет тому назад, во время его боевого крещения — знаменитого Наваринского сражения. Тогда молодой лейтенант (он командовал батареей флагманского корабля «Азов») вел артиллерийскую дуэль с пятью кораблями противника. Молодой Нахимов все сражение провел на боевом посту с матросами, направляя орудия и корректируя их огонь. В результате такой точной стрельбы азовцев удалось уничтожить все пять неприятельских кораблей. Этот бой был не только боевым крещением, но и испытанием на отвагу, первой встречей его со смертью — отличная закалка характера будущего адмирала. В этом бою корабль «Азов» получил более ста пятидесяти пробоин в корпусе под градом вражеской картечи и ядер, но молодой Нахимов хладнокровно действовал на боевом посту. За смелость и военную выучку он был награжден первым Георгием и чином капитан-лейтенанта. Так началась удивительно прямая, под стать его характеру, боевая линия биографии Нахимова, которая привела его к знаменитой Синопской победе. Вызывало уважение не только его искусство как руководителя сражения, умение принимать верные решения на командном посту под градом бомб и ядер, но и то, что до сих пор удивляет всех флотоводцев мира — его шестинедельное крейсерство по зимнему шквальному морю с эскадрой тяжелых парусных кораблей в поисках вражеского флота. Этот подвиг, как и все его другие боевые дела, свидетельствует о несгибаемой его натуре. Она была отмечена природой и на его внешности, в обыденности его облика, в морщинах его доброго, неприметного лица, в голосе, естественности его манер и поведения. Он был всегда доступен для подчиненных: и для командиров, и для рядовых. С особенным участием он относился к матросам, их просьбам. Это не мешало ему, когда он видел непорядок, повысить голос. Но, странное дело, моряки не обижались на него за такие проявления его гнева. В этих вспышках негодования они улавливали нечто отеческое — боль отца за нерадивость сына. Недаром матросы говорили про него: «батька зря не ругает» — и по-прежнему любили и уважали его, называя по-свойски то Нахимычем, то просто Степанычем…

Офицеры и матросы на бастионах, зная о его каждодневном посещении самых опасных мест фронта, договаривались между собой, чтобы как-то уберечь адмирала, завести его в укрытие. Кондрат тоже пытался укрыть Нахимова от пуль и ядер. Это было совсем нелегко, потому что, заметив, что его так оберегают, адмирал сердился и говорил такому «оберегателю»:

— Идите по своим делам, я вас больше не задерживаю.

Своих сопровождающих он обычно оставлял за бруствером, запрещал следовать за ним, а сам в одиночестве выходил на банкет бастиона и там долго разглядывал неприятельские укрепления.

Однажды матросы не выдержали и, несмотря на протесты, схватили адмирала, и насильно увели в укрытие.

Точно так же в подобных случаях говорил своим подчиненным и его покойный друг, адмирал Корнилов. Недаром Кондрат и другие офицеры, знавшие лично обоих адмиралов, считали, что они своей отчаянной смелостью как бы дублируют друг друга. А один из адъютантов Нахимова, постоянно сопровождавший его в повседневных рискованных смотрах укреплений, сделал даже обобщение: «Не подлежит сомнению, что Павел Степанович, как и адмирал Корнилов, больше собственной жизни любят Родину. Вот поэтому им не страшны никакие вражеские пули и бомбы».

С таким утверждением Кондрат был не согласен, и Корнилов и Нахимов все отлично понимали. Другое дело, что Нахимов, как и Корнилов, считал своей обязанностью, своим святым долгом всегда показывать защитникам Севастополя пример мужества и отваги. Оба адмирала знали, как важен их личный пример в бою, и не уклонялись от выполнения этой нелегкой обязанности.

Кондрат, как и все черноморцы, всегда переживал, когда Нахимов не спеша выходил из укрытия на открытую площадку, как ее тогда называли, «банкет» бастиона. Выходил во всем блеске своих золотых эполет. На это никто из генералов и адмиралов не отваживался. Никто, кроме Корнилова. Кондрат любил адмирала и потому ненавидел эти золотые эполеты, которые, словно магнит, притягивали к себе вражеские пули. Однажды он не выдержал и с криком: «Что вы делаете, ваше превосходительство!» — выбежал вслед за Нахимовым, когда тот вышел на бруствер, но не успел его схватить и утащить в укрытие как уже раз поступили с ним матросы на Камчатском люнете. На этот раз беда миновала. Это было утро 22 июня 1855 года. Затем Нахимов отправился верхом на своей белой неказистой лошадке осматривать бастионы. По дороге стало известно, что лейтенанту Виккерсу оторвало ногу, и он тут же послал дежурного офицера с приказом назначить замену раненому. Он узнал, что третий бастион сейчас подвергается яростному обстрелу, и направил лошадь туда, где грохотала артиллерийская канонада. Нахимов, как вспоминал сопровождавший его адъютант Котловский, несмотря на шквальный огонь, подбадривал адъютантов, следующих за ним.

Осмотрев батареи бастиона, он отправился на четвертый бастион. Здесь он встретился с начальником вице-адмиралом Панфиловым. Сел на скамейку у входа в блиндаж, позвал еще офицеров и стал их расспрашивать о сложившейся обстановке. В это время дежурный крикнул: «Бомба!» Нахимов прервал разговор и скомандовал всем спрятаться. Все, кроме него, укрылись в блиндаже. Бомба разорвалась рядом и присыпала его землей. Когда миновала опасность, Нахимов очистил от земли мундир и продолжал беседу. Затем Нахимов обратился к окружившим его матросам:

— Здорово, молодцы! Батарею ныне вы хорошо укрепили. За новые работы и за то, что вы здорово деретесь, — спасибо.

Простившись с матросами, он пошел к банкету, на верхнюю площадку бастиона. Вице-адмирал Панфилов знал, что там очень опасно, попытался его остановить и сказал, что там все в порядке, можно не утруждать себя осмотром. Но Нахимов молча продолжал свой путь к открытой площадке. Тогда капитан Керн, стараясь все же как-то задержать его, сказал, что в покое бастиона сейчас начался молебен в честь праздника Петра и Павла. Поздравил Нахимова с наступающим завтра днем его рождения и пригласил зайти на молитву.

Нахимов понял, что его оберегают. Он строго нахмурился и направился к банкету. Взял подзорную трубу у дежурного сигнальщика и неторопливо зашагал к открытой площадке.

Его окружение ахнуло от ужаса, когда он неторопливым, решительным шагом вышел на открытую верхнюю площадку бастиона.

Кровь на золоте

На длинном форменном черном сюртуке адмирала сверкали золотые эполеты. В солнечных лучах они, словно крылья какого-то фантастического существа, излучали ослепительный свет. Предчувствуя, что сейчас произойдет нечто очень страшное, Кондрат зажмурился. Он, адъютант Керн, другие адъютанты и ординарцы срывающимися от волнения голосами закричали, чтобы адмирал скорее уходил в укрытие, за сложенную из мешков с землей стену. Нахимов, широко расставив ноги, стоял на капитанском мостике, качаясь на своем флагманском корабле, неторопливо поднес к глазам подзорную трубу. Он разглядывал в нее французскую батарею.

Французские стрелки с батарей стали стрелять в него. Одна прицельная пуля просвистела совсем рядом, возле локтя его руки, сжимавшей подзорную трубу. Это заставило Нахимова обратить внимание на ружейный обстрел, где главной мишенью стал он сам.

— Они сегодня довольно рано начали стрелять, — сказал он, повернувшись в полоборота в сторону свиты, укрывшейся за стеной мешков.

Лишь произнес он эти слова, как следующая пуля, выпущенная из штуцера французского стрелка зуава, ударила его в левый висок. Он глухо вскрикнул и упал на земляной, утрамбованный до каменной жесткости, пол бастионной площадки. К упавшему адмиралу из укрытия бросились, подставляя себя под выстрелы неприятельских штуцеров, адъютанты и ординарцы. Но больше выстрелов не последовало.

Казалось, что и неприятельские стрелки оцепенели. Казалось, они поняли, что убили человека, который не прятался, не таился, а открыто, доверчиво и смело, словно не было никакой войны, стоял на площадке бастиона. Только потом они узнали, что это был знаменитый русский адмирал. Потом бойцы обсуждали его поступок: что это — его невиданное презрение к смерти или намеренное самоубийство?..

Кондрат был среди тех, кто бросился поднимать адмирала. Проворнее всех оказался матрос-ординарец. Он в какой-то миг поднял Нахимова и втащил его в укрытие.

Последующие события припомнились всем, кто находился тогда рядом со сраженным генералом, припомнились как тягостный кошмар. Матросы бережно положили не приходящего в сознание Нахимова на старенькие санитарные носилки и доставили его в бастионный блиндаж к сестре милосердия Марии Прокофьевне. Той самой, что недавно перевязывала раненого Кондрата, когда тот вернулся из ночного боя. Она первой осмотрела рану адмирала Нахимова. Ее лицо сразу потемнело. Она быстро и умело промыла, перевязала рану, но не выдержала и горько разрыдалась.

— Загубили тебя. Насмерть загубили… — прошептали ее побледневшие губы.

Матросы молча снова схватили носилки с лежащим в беспамятстве Нахимовым и, не вытирая струящихся по лицу слез, понесли его к переправе на Северную сторону города. Они доставили его в севастопольский главный госпиталь. Там совет лучших врачей признал, что спасти Нахимова нельзя.

Могучий организм адмирала долго не сдавался. При полном параличе речи Нахимов, открывал свои ясные голубые глаза. На следующее утро после ранения, в день своего рождения, он попытался даже встать с постели. Но тут же его опять охватила слабость. Он почувствовал себя плохо и закрыл глаза. На другой день, 30 июня 1855 года, в 11 часов 07 минут сердце «души» обороны Севастополя остановилось.

Тело его перевезли в дом на Графской пристани. В его собственный дом, где к его гробу, покрытому победными флагами, пробитыми в боях картечью и ядрами, пришли прощаться черноморцы — матросы, солдаты, офицеры, всех рангов адмиралы, генералы и даже сам главнокомандующий князь Горчаков, все жители Севастополя, сестры милосердия, солдатки, матросские жены…

Кондрат и Богдана также прощались с Павлом Степановичем Нахимовым. Прощались с болью, как с отцом, как с родным человеком.

Навсегда запомнились Кондрату адмиральские золотые эполеты Нахимова, в которых он ежедневно выходил навстречу бомбам, ядрам и пулям. Кондрат считал их священной реликвией. Символом не только мужества и героизма. Золотые эполеты Нахимова, с запекшимися на них каплями крови, навсегда отпечатались в его памяти. Эти золотые эполеты, окропленные кровью, теперь часто возникали у Кондрата в его мучительных сновидениях на протяжении всей его долгой, полной горя и радости жизни.

Мост

«Гибелью Нахимова была потрясена вся Россия» — так писали газеты того времени. Более точно и проникновенно сказал один из защитников осажденного города, офицер Вельяминов: «Только одна рана и одна смерть заставили застонать весь Севастополь».

Кондрату смерть Нахимова показалась болезненней новой раны, полученной опять в ночном бою. На этот раз его ранило в ногу во время очередной вылазки, но боль от раны была не такой сильной, как та, которую он испытал во время гибели любимого адмирала.

Богдана во время его очередного визита заметила, что он хромает, и заставила показать рану не только ей, но и присутствующему здесь в ординаторской опытному хирургу профессору Гюббенету, который заменял отозванного в Петербург Пирогова. Гюббенет тщательно осмотрел рану, заметил, что она воспалена, и сказал:

— Для заживления раны нужен покой. Я сейчас же положу вас в госпиталь.

Такое решение профессора испугало Кондрата. Этого он боялся больше всего. Поэтому решительно отказался.

— Ведь в госпитале нет мест, господин профессор… Нет мест для более болящих, чем я. Нет, я не могу. Мне совесть не позволяет.

Гюббенет удивленно взглянул на него.

— Гм… это очень трогательно, что вы проявляете такой альтруизм. Но могу успокоить вашу совесть: воспаление вашей раны совсем не исключает гангрены, а тогда… Придется ампутировать всю ногу. Вот почему я предложил вам госпитализацию. Да, господин мичман, только из таких соображений.

Кондрат понял серьезность того, что высказал ему Гюббенет. Но все же перспектива лежать на койке в этом смрадном аду ужасала его. Но как отказаться, чтобы не обидеть профессора, который является к тому же начальником его Богданы. И он решил прикинуться непонимающим.

— Что вы, господин профессор… Как можно, чтобы я потеснил действительно болящих… Нет, я не могу-с. Я лучше еще потерплю.

Гюббенет пожал плечами.

— Смотрите, мичман, как бы потом не было поздно. Богдана, присутствовавшая при этом разговоре, была удивлена.

Она-то хорошо знала понятливость своего возлюбленного. Знала его открытость, а тут… Она была очень щепетильна к любой мелочи, что касалась Кондрата. Поэтому, как только они остались наедине, она сказала:

— Не знала я, что ты, милый, так умеешь хитрить. Ранее за тобой такой дипломатии не водилось…

Кондрат смущенно прищурился.

— Правильно, не водилось ранее за мной такого, а вот за два года, что тебя искал, и хитрить научился. А ежели правду, то уж очень боюсь на госпитальную койку угодить. Не выдержу я. Просто задохнусь. Ну, а теперь насчет хитрости и дипломатии: ничего я в этом худого не вижу. Кроме того, это в природе нашей. Ведь мы оба хохлы, и недаром говорят «хитрый хохол». — Он улыбнулся.

Но Богдана хмуро приняла его улыбку.

— Не шути, Кондрат. Рану твою лечить надобно и срочно.

— У нас на пароходе-фрегате боцман один есть — Звеняга. Он лечит добре, травами. Получше Гюббенета вылечит.

— Только ты, Кондратка, опять в ночную вылазку не ходи. На корабле лежи, пока рана не заживет.

— Что ты?! Пока рана не заживет — никуда. У нас раненого даже Бирюлев в отряд не возьмет. Так что ты, милая, не волнуйся понапрасну, — успокоил ее Кондрат. Он простился и пошел на судно, стараясь не хромать, зная, что Богдана смотрит ему вслед.

По дороге на корабль рана разболелась сильнее. Его хромоту приметил капитан Бутаков, когда он поднимался по трапу.

— Вас опять ядром или пулей задело? — осведомился он у него.

— Да так, пустяки, — ответил Кондрат.

Войдя в каюту, он, не раздеваясь, с облегчением повалился на койку, но к нему в это время уже подошел боцман Звеняга со своей медицинской кошелкой.

— Его благородие Григорий Иванович вас лечить меня прислали. Кондрат обнажил рану. Звеняга сразу облепил ее компрессами, намоченными в соках каких-то растений. Словно ветер в каюту с лугов ворвался — хлынули запахи степных трав. Этими настоями из растений боцман действовал уверенно и скоро, словно по волшебству, перестала ныть рана. Хотя судно вздрагивало время от времени от рвавшихся неподалеку бомб и ракет, потому что в это время уже началась ночная бомбардировка, Кондрат, избавленный от боли, вскоре заснул.

Звеняга два раза приходил к нему ночью, будил, чтобы поменять примочки на ране. И это помогло. Воспаление вокруг раны, которое вызывало тревогу профессора Гюббенета, прошло.

Утром Кондрат поблагодарил вошедшего Звенягу. На душе у боцмана была радость, потому что Кондрат, кроме спасибо, дал ему целковый.

Тут мичман глянул на часы и стал торопливо одеваться.

— Вы куда, ваше благородие? — спросил Звеняга.

— Как куда? Воевать.

— Э-э. Вам пока нельзя. Вам надо еще денька два подлечиться. Пусть рана хоть немного затянется.

— На меня ныне капитан Григорий Иванович рассчитывает. Потому что я из бомбического дальнобойного орудия, что на баке стоит, стрелять должен. Ясно?

— Ясно!

— А коли так, боцман, за мной! — Кондрат успел к построению…

«Владимир» почти вплотную подошел к плавучему мосту. Кондрат мог его хорошо разглядеть. Каскад поднятой взрывом воды, словно холодным душем, окатил его горячую голову. Он снял промокшую фуражку, отряхнул воду, и его холодная, мокрая рука коснулась лба. Он почувствовал, что лоб буквально пылал под его прохладной, мокрой ладонью. И тут у него вдруг закружилась голова, а ноги стали слабыми, подкосились и заскользили по металлическому покрытию палубы. Он бы упал, не поддержи его руки стоявших рядом матросов.

— Вам плохо, ваше благородие? — спросил его боцман Звеняга.

— Что-то зашатало меня, и голова кружится, — он с трудом выдавил слова.

Звеняга дотронулся до его головы.

— Да у вас жар! Настоящая горячка!

— Да какая там горячка. Сейчас все пройдет. Только подведите меня к борту, чтобы ветерком освежило. Продует ветерком и пройдет, — сказал он матросам.

Матросы подвели его к борту.

— Держитесь, ваше благородие, крепче за поручни держитесь. А вы, братцы, не отходите от его благородия и тоже, в случае чего, держите его, чтобы он за борт не свалился, — приказал боцман.

Боцман Звеняга немедленно побежал к капитану Бутакову, чтобы доложить о болезни Кондрата.

А Кондрату от свежего ветра и в самом деле стало легче.

Пароход-фрегат, шлепая плицами, шел вдоль плавучего моста. Кондрат, склонившись над бортом, сейчас хорошо видел, как по дощатому, длинному сооружению двигались пешеходы, ехали фуры, санитарные телеги с ранеными. Резвые волны захлестывали дощатую поверхность моста, и пешеходы порой шагали по колено в воде. Это были армейские артельщики и интенданты, которые тащили в корзинах и мешках продукты для ротных кухонь с Северной стороны на Южную. А с Северной — двигались им навстречу телеги с ранеными. Лошади тревожно ржали, они чувствовали себя неуверенно на зыбком мосту, копыта их скользили по мокрым доскам, от страха они шарахались резко в сторону, задевая мокрыми боками толстые канаты, натянутые по краям плотов, заменяющие оградительные перила. Телеги с ранеными так же бросало и трясло, как и лошадей. Их колеса, казалось, вот-вот соскользнут с настила в беснующиеся волны.

Вглядываясь в этот поток, текущий по зыбкому мосту, Кондрат вдруг вспомнил слова адмирала Нахимова, который, узнав о решении главнокомандующего построить этот мост, буквально взорвался от негодования. Прямой и честный адмирал, тогда прозорливо разгадал замысел князя Горчакова: построить мост, чтобы вывести войска из Севастополя и сдать захватчикам родной город. Видя строительство этого моста, Нахимов назвал это подлостью. Тогда Горчаков успокоил возмущенного адмирала и сказал, что у него даже и в мыслях нет замысла — отдать врагу город без боя…

Сейчас Кондрату ясно припомнились эти слова адмирала, и он, как бы в этом потоке, снова разглядел то, что взволновало покойного Нахимова. Он понял, что он сейчас присутствует при настоящей репетиции будущего вывода армии из Севастополя, который главнокомандующий решил сдать без боя врагу. После самых продолжительных, героических боев отдать эти, омытые кровью героев, неприступные бастионы захватчикам, отдать, чтобы не рисковать собственной карьерой, собственной персоной, чтобы не было больше хлопот, потому что ему, князю Горчакову, просто не по плечу драться за эти овеянные славой бастионы…

И тут Кондрат почувствовал, как у него в груди, возле сердца, вдруг нестерпимо горячо словно вспыхнуло и разгорелось жгучее пламя и раскаленная струя огня вдруг подступила к самому горлу.

Он гулко выплеснул свой горячий гнев на весь простор бухты, заглушая гром канонады:

— Я сын казачий, внук есаула, запорожца Кондрата Хурделицы, того самого, кто Хаджибейскую крепость взял, на месте коей потом Одессу воздвигли. Я… ныне, как отец мой, как дед, с захватчиками земли черноморской воюю и поэтому никогда на сей мост предательской подлости не взойду. Уж лучше честной смертью в бою с врагами погибну, но не отдам им Севастополь…

Горькая правда

Тифозная огневица внезапно подкосила Кондрата. Болезнь проявилась в самой жестокой форме. Капитан Бутаков, как только доложил ему боцман Звеняга о болезни мичмана Хурделицы, тотчас сошел с боевого капитанского мостика на бак, где недалеко у кормового орудия матросы положили на палубе больного.

Капитан дотронулся до головы мичмана. Лоб Кондрата был горяч. Капитан понял, что мичман болен серьезно и с лечением его медлить нельзя. Бутаков вернулся на мостик, изменил курс судна и повел пароход-фрегат к Северной стороне. Там пришвартовался у пристани Михайловской батареи и позаботился, чтобы больного быстро доставили в госпиталь и сдали в надежные, добрые руки сестер милосердия — Богданы Ивановны и Екатерины Александровны.

Сестры милосердия пришли в ужас — Кондрат не приходил в сознание. Он метался в жару, задыхался, рвал на себе рубашку, бредил, все звал покойного Нахимова. Умолял его отдать ему свои золотые адмиральские эполеты, чтобы он, мичман, одел их и вместо адмирала вышел в них под пули и бомбы на бастион…

Врачи госпиталя, осмотрев Кондрата, решили, что жизнь больного в опасности и спасти его может только хороший уход, строгий режим. Они поручили заботу о нем родному ему человеку — сестре милосердия Богдане. По доброму совету Екатерины Александровны решили их обоих отправить немедленно из осажденного города в Одессу, а там далее — домой, до полного выздоровления Кондрата.

В тот же день Богдана торопливо простилась со своими коллегами-медиками и повезла тряской дорогой в санитарной повозке не приходящего в сознание Кондрата обозом в Херсон, а оттуда домой, в родной черноморский край…

В Одессе их уже ожидал извещенный письмом постаревший Виктор Петрович, вместе с еще более облысевшим доктором Францем Павловичем.

Кучер Скаржинского, Анлюс, лихо помчал их в запряженной шестеркой лошадей карете-избе в Трикраты.

…Хотя Богдана, Наталья Александровна и Франц Павлович использовали для исцеления больного мичмана все достижения тогдашней медицинской науки, болящий выздоравливал очень медленно. Тиф, видимо, дал осложнение, да и сказались незалеченные раны, контузии, мелкие ранения и травмы, полученные Кондратом во время обороны Севастополя. Открылась от высокой температуры рана на голове, совсем некстати начала снова гноиться, зарубцевавшаяся рана на ноге. Особенно томила Кондрата высокая температура, от которой у него мутилось сознание, болела голова. Он все время находился в бредовом состоянии. Это пугало окружающих. Ему представлялось, что он опять то на пароходе-фрегате «Владимир» вместе с Бутаковым и Корниловым участвует в обстреле османского парохода «Перваз-Бахри», то с лейтенантом Бирюлевым ночью атакует французские ложементы. А чаще вместе с Нахимовым выходит на открытый банкет четвертого бастиона, и вокруг, над головой, словно ветер, шумят летящие пули.

— Ваше благородие, дайте мне золотые эполеты, они так и притягивают к себе пули, а не то вас опять убьют.

— Тогда убьют вместо меня вас, — отвечал ему Нахимов.

— Но вы же нужнее меня!..

— Прекратите разговорчики, мичман! — хмурился Нахимов. — И не мешайте мне выполнять свой долг.

Адмирал, как обычно, спокойно, не спеша, опять выходил в золотом блеске своих эполет на открытую площадку бастиона. — Опять!.. Опять убили Нахимова. Опять! — кричал, метался в постели Кондрат.

Он как бы видел, как по золотой бахроме эполет алой змейкой струится кровь.

— Успокойся! Успокойся, Кондратушка! Успокойся, милый, — упрашивает, вытирая струящийся пот с лица больного, Богдана.

Обычно вмешивались или доктор Франц Павлович, или Наталья Александровна.

— Дайте ему капель. Успокоительных капель датского короля, — говорили они, протягивая Богдане склянку с лекарством.

Только и концу зимы у Кондрата спал жар и он стал медленно поправляться. Он сразу стал спрашивать о матери, о судьбе Севастополя.

Окружающие уже были подготовлены доктором Францем Павловичем, как отвечать на его вопросы. И Богдана, и Наталья Александровна, и Виктор Петрович очень волновались о том, как удачнее выполнить сию тягостную миссию. Потому что их ответы на эти вопросы были самые неутешительные. А врач говорил, его нельзя волновать, пока он не поправится окончательно.

Поэтому Богдана первая решилась на святую ложь. Она сказала, что врага от Севастополя отбили…

— Но как отбили?

На помощь Богдане пришел Виктор Петрович.

— Успокойтесь, уже закончились военные действия. В Париже идут переговоры о мире, — сказал он каким-то неуверенным голосом.

Это была правда. Вернее, полуправда, потому что, Севастополь был взят, но в Париже действительно шли переговоры о мире. Кондрат спросил:

— Я нахожусь в Трикратах?

— Да. Ты долго болел и тебя перевезли в Трикраты. Сейчас ты в усадьбе.

— А где мама? — спросил он очень слабым голосом.

— Успокойся… есть и мама.

— Где же она? — спросил он.

Это был самый страшный вопрос. И как к нему ни готовилась Богдана, она растерялась. Ее выручила Наталья Александровна.

— Ваша мама поехала в Одессу купить вам лекарство, — сказала она.

Кондрат кивнул ей головой, но глаза его заблестели каким-то особенным, лихорадочным огнем. Он заметил растерянность Богданы и слишком торопливый ответ Натальи Александровны. И первый раз усомнился в правдивости этих слов.

Ему показалось, что хозяйка Трикраты, говорит неправду. И хотя Кондрату трудно было говорить, так измотала проклятая болезнь, все же ему, наверное, хватило бы сил докопаться до правды. Он понял, что они обманывают его, потому что жалеют. Не хотят его волновать. Им, верно, запретил это делать врач.

Еле повинующейся от слабости рукой он по привычке провел по голове, чтобы откинуть свой пышный, густой чуб. Но волосы на голове исчезли. Вместо них он нащупал жесткий ежик. Значит, он вправду сильно болел, что даже не заметил, как отстригли ему волосы.

— А что же с матерью? Что с Севастополем? Говорите же… — Он сердито глянул на доктора и понял, что тот ему все равно правды не скажет. Он в отчаянии закрыл глаза и опустил голову на подушку…

…Через несколько дней исхудавший Кондрат все же заставил себя подняться с постели. Шатаясь от слабости, сделал несколько шагов.

— Ты куда? Тебе же еще нельзя подниматься, — сказала Богдана.

— Дай мне лучше мундир мой. Я домой хочу.

— Ты и так тут дома. А вот Франц Павлович запретил тебе ходить. Он говорит, что тебе еще лежать надобно.

— Мало ли что он говорит. Я к маме пойду.

— Ой, Кондрат, милый. Не гоже так поминать ее, — вдруг побледнела Богдана и слезы полились у нее из глаз.

— А ты не обманывай! И не плачь, лучше прямо говори. Когда умерла мама? — догадался Кондрат.

Богдана молчала. Только слезы струились у нее по лицу. Он провел по привычке ладонью по стриженой голове, словно смахивая со лба воображаемый чуб.

— Значит, умерла… А теперь, давай-ка мундир и веди меня к ней на могилу. Знаешь ведь, где она похоронена.

— Конечно, знаю. Ведь каждый день хожу к ней на могилу.

Богдана вынула из шкафа его боевой, вычищенный и отглаженный мундир. Места, где сукно прострелили пули и были порваны штыком, теперь были тщательно заштопаны, так, что сразу и не приметишь. Он угадал, что это сделано рукой его жены.

Они пошли на кладбище, которое находилось недалеко от усадьбы.

Тут, как и во всей степи, окружавшей поселок, рос высокий бурьян, уже начавший желтеть. В нем утопали деревянные некрашеные кресты. На могиле матери стоял такой же деревянный крест, почти скрытый в этом море дикой травы. Дерево на кресте уже успело почернеть от отшумевших весенних дождей.

Богдана положила на могилу, в изголовье, васильки, которые она нарвала по дороге на кладбище.

— Вот так я и не смогла, замаявшись от горя, даже крест покрасить. И краски не было, да и времени. Когда под новый год мать померла, ты еще в огневице без памяти лежал. Все эполеты какие-то вспоминал, с покойным адмиралом беседовал, с ним в бой на бастион рвался. Страх. Я все глаза тогда выплакала. А матушка твоя у твоей постели сидела день и ночь. Однажды бедная не выдержала, упала и все… Я с Натальей Александровной бросилась ее поднимать, а она уже мертвая. Знать, не выдержало ее материнское сердце твоей боли. Вот теперь ты уже здоров, и у меня хлопот будет поменьше. Как достану краску, в первый воскресный день крест покрашу, — говорила Богдана.

Кондрат, не слушая ее лепета, молча опустился на колени перед могилой.

— Виноват я, мама. Ой, сильно виноват, бросил тебя, невесту поехал шукать по свету, а потом воевать с врагом по своей воле пошел и не уберег тебя… Прости меня, родная… — Он трижды поклонился кресту, стоящему на могиле.

— Я тоже виновата перед твоей мамой. Ведь ты из-за меня на поиск пошел. Из-за меня… — сказала Богдана.

— Не винись зря, — оборвал ее Кондрат. — Здесь, перед ее могилой, скажу то, что говорил тебе не раз: в ее смерти я виноват. Моя вина. И грех великий говорить неправду на месте этом, потому что мать моя была справедливая, и мне, ее сыну, тоже надо в этом схожем на нее быть. За справедливость она и в бой ходила, как и батько мой, Иван Хурделица, что за свободу Эллады там, на чужбине, свою жизнь отдал, — он задумался. — Вот видишь, — сказал он после паузы, — как оно получилось. Они как бы друг с другом и здесь своими судьбами поделились. Он в ее стране, в Греции, у Эгейского моря зарыт, а она вот здесь — на его родной земле. Вот оно, как вышло! — Он вытер ладонью набежавшие на глаза слезы и обнял Богдану: — Тебе, родная, спасибо, что чтишь ее память…

Лишь к вечеру, когда стали густеть сумерки, они отправились домой, в усадьбу. Там уже их затянувшееся отсутствие вызвало беспокойство. Когда затеплились свечи в комнате, у его покинутой кровати собрались встревоженные хозяева усадьбы, пришедшие проведать Кондрата: кузнец Варавий и доктор Франц Павлович. Он волновался больше всех.

— Я же предупреждал, что больному после такого серьезного недуга полагается для восстановления сил постельный режим. Нельзя было разрешать вставать с кровати, — обратился врач с упреками к Наталье Александровне.

— Да я не разрешала ему, — оправдывалась та.

— Как не разрешали?! Ведь он же ушел.

— Да, но на могилу матери.

— Зачем же вы сказали ему о таком страшном событии?

— Я ему не говорила.

— Кто же тогда? Богдана?

— И она не говорила, ручаюсь.

— Кто же тогда?

— Кондрату Ивановичу и говорить не надо было. Он и без слов все понимает, — вмешался сидевший в углу кузнец Варавий.

— А почему бы, господин доктор, не сказать человеку о постигшем его горе? Смерти матери?! Ну зачем было скрывать?

— Потому что, я уже говорил, он от болезни очень ослаб. Волновать его опасно. Да вы и не знаете состояния его здоровья.

— Это-то я не знаю? — возмутился Варавий. — Да я с малолетства знаю здоровье Кондрата. Крепкое оно. Во всей округе нашей такого богатыря нет. Он любое горе сдюжит. Не барышня он какая-то.

— Вы просто грубый человек, — огрызнулся доктор.

— Конечно, грубый! С железом дело имеем, с железом нежным быть нельзя. Кузнецом Варавием меня зовут.

Доктор покраснел, его рассердило неожиданное вмешательство кузнеца, и он решил, как говорится, этого грубияна «поставить на место», но в дверях показался виновник всех тревог — бледный, исхудавший. Он вошел в комнату, поддерживаемый Богданой.

— Ох, и переволновали же вы всех нас! Разве можно так долго гулять после болезни? Ведь доктор недаром запретил вам вставать с постели, — с укором встретила его Наталья Александровна.

— Мы были на кладбище.

Франц Павлович выразительно поднял к потолку руки.

— Вот видите, они были на кладбище.

— Я посчитал своим сыновним долгом побывать на могиле матери.

— Кто не пожалел вашего сердца и оповестил вас о сей горестной утрате? — начал было допрос Франц Павлович.

— Ваше лицо, господин доктор…

— Не понимаю…

— Тут и понимать не надо. Когда я давеча спросил у Богданы, где моя матушка? Она побледнела. А Наталья Александровна ответила за нее, что моя мама уехала за лекарствами. Я тогда посмотрел на лица всех, кто стоял у моей постели. Все переглянулись, а вы, доктор, даже не выдержали и палец поднесли к губам. Подали знак к молчанию…

— Я же не зря сказал, что он догадливый, — торжествующе воскликнул Варавий.

Кондрат продолжал:

— Ах, доктор, доктор. Этот ваш жест меня чуть не убил. Ведь я сразу понял, что с матерью моей какая-то страшная беда случилась… У меня душа еще болела о моих боевых товарищах по обороне Севастополя, и когда я спросил, что с этим городом, то меня тоже успокоили на этот счет, но я по лицам окружающих понял, что дела там обстоят плохо. А когда вы, Виктор Петрович, мне про мирные переговоры сказали в Париже, я понял, что Севастополь взят захватчиками. Ведь это так?

Все молчали. Первым заговорил кузнец Варавий.

— Эх, Кондрат Иванович, была не была. Нельзя вам не знать правды. Сдали Севастополь. Вот недавно оттуда Бурлаченко вернулся. Он там тоже во флотском экипаже воевал. Тоже, как вы, раненый да контуженый. Он говорит, что измена приключилась. Лишь Малахов курган взяли, а остальными бастионами и укреплениями супостаты овладеть не смогли. Моряки, солдаты, офицеры, что на них стояли, уходить не хотели. Насильно их уводило начальство высшее с Горчаковым во главе. Никогда бы, коли бы не измена, не сдали врагу города. Вот как!

— Да, — вмешался Виктор Петрович. — Это точно, не хотели солдаты и офицеры сдавать город. Что правда, то правда. Сейчас по всей России по этому поводу траур. Новый государь император наш за оборону Севастополя награды всем дал. Да вот и вам, Кондрат Иванович, от вашего командира капитана второго ранга Григория Ивановича Бутакова письмецо пришло с посылкой. Медаль вам серебряную прислал командир с пожеланиями скорейшего выздоровления. Сейчас принесу сие письмо и награду. — Он вышел на минуту из комнаты, вернулся с письмом и протянул Кондрату серебряную медаль на георгиевской ленте.

Кондрат взял медаль, долго рассматривал ее, прочитал слова: «За оборону Севастополя» и вдруг бросил на стол.

— Слабый наш царь, — сказал он, — и слабодушный главнокомандующий Горчаков. Пропади пропадом предатели! Нет на них Нахимова!

Униженные твердыни

Наталья Александровна и Виктор Петрович заботились по-родственному о восстановлении здоровья Кондрата. Они оказывали ему такую заботу и внимание, словно он был их родным сыном, хотя их сын Пьер служил офицером гусарского лейб-гвардии полка ее величества царствующей императрицы. Дело в том, что в последнее время у их Пьера складывалось все благополучно. Он уже не «шалил», как прежде. Об этом сообщил им в письме командир его полка, добрый знакомый обоих старших Скаржинских. Их родительские сердца было успокоились. По-другому обстояло дело с «приемным сыном», их воспитанником Кондратом. У него не все еще было налажено. Виктор Петрович питал к своему воспитаннику некоторую слабость. Он гордился его храбростью, честностью, патриотизмом, в котором, как ему казалось, воплотились лучшие рыцарские черты запорожского казачества. Ведь сам-то он, Скаржинский, (чего он никогда не забывал) был из старинного родового казачества. Кроме того, этот молодой потомок мятежного, вольнолюбивого казака — Хурделицы, с которым когда-то Виктор Петрович совершал походы, был удивительно похож своим характером и даже внешностью на старшего Хурделицу.

А как тревожился Виктор Петрович, когда узнал, что Кондрат Хурделица двинулся в самое пекло севастопольской обороны. Он посылал почтовую карету из Трикрат в Одессу за газетами, где могли бы появиться сообщения о военных действиях в Крыму! Он и его супруга по-настоящему тогда волновались о судьбе их воспитанника. Наконец, они немного успокоились, когда пришло письмо от Богданы, где она сообщала, что Кондрат тяжело болен и командование его направило на излечение в Одессу.

— Он будет лечиться не в Одессе, а у нас, в Трикратах. Я привезу его сюда, в усадьбу, — сказал Скаржинский жене.

— И обязательно привези самых лучших врачей. Мы должны его вылечить, — посоветовала мужу Наталья Александровна.

Не мешкая, Виктор Петрович тогда помчал в Одессу встречать больного воспитанника.

Ныне, когда кризис миновал, хозяева усадьбы вздохнули облегченно. Наталья Александровна теперь говорила супругу, зная что такие слова будут ему приятны, что теперь Кондрат уже навсегда останется с ними в имении. Она постоянно повторяла: «Они будут с нами всегда».

Но вскоре опять начались тревоги. Они настали с того момента, когда в Трикраты примчался от капитана Григория Ивановича Бутакова флотский офицер и вручил Кондрату пакет с деньгами — сумму его годового офицерского жалованья.

— Еду сейчас же в Севастополь! — решительно сказал Кондрат. Все обитатели усадьбы были буквально ошеломлены таким заявлением, а более всех Виктор Петрович.

— Что вы? Вам такой вояж не под силу. Вот к осени, когда поправитесь, тогда вместе и поедем в Крым.

— Как сяду на коня, так сразу и поправлюсь, — ответил воспитанник.

— Ну куда же вы так торопитесь? Если воевать, то там война закончена. Французы и англичане уже готовятся к эвакуации. Не будьте Дон-Кихотом. Вы своей торопливостью только подорвете невосстановленное здоровье…

— Хочу поклониться праху тех, кто погиб, защищая сию черноморскую землю. Я вовсе не Дон-Кихот. Воевать больше ни с кем не собираюсь. Просто хочу, как я уже и сказал, поклониться святой памяти дорогих товарищей. И, конечно, Нахимову и Корнилову. Поймите, Виктор Петрович! Они каждый день по ночам снятся мне.

— Понимаю. Но вам надо окрепнуть после болезни. Вы хоть его отговорите, — обратился он к Богдане.

Она только грустно улыбнулась.

— Я-то его хорошо знаю. Что он в голову взял себе, то и будет. Никто его не отговорит. Бесполезно… Я тоже с ним поеду.

— Ты со мной не сможешь. Ведь я на лошади, верхом.

— И я верхом.

— Но одна лошадь нас двоих не выдержит.

— А я на другой, следом.

— Но ты, как я, верхом не сможешь. Я полечу, как ветер.

— И я, как ветер, — засмеялась Богдана.

— Значит, ты настоящая казачья жинка. Вот это по-моему! Тогда — собирайся.

Виктор Петрович только грустно покачал головой:

— Выходит, что не вы его уговорили, а он вас.

— Что делать?.. Зато я буду при нем. Если ему в дороге станет плохо, то будет кому хоть оказать помощь.

Все же Виктору Петровичу под тем предлогом, что Богдане нелегко будет скакать верхом на лошади, удалось уговорить Кондрата отправиться в Севастополь в крытом экипаже, взять с собой еще и возницу-кучера Анлюса.

…И бывший мичман Кондратий Иванович Хурделица с супругой отправился в нелегкий путь.

В Севастополе уже все знали, как в русской армии, так и в войсках интервентов, что в Париже заключен мир. Поэтому Кондрату удалось без всякой проволочки в день приезда сразу посетить все святые для него места севастопольской обороны: и Малахов курган, и знаменитые бастионы.

В груди у него вспыхнул огонь, опять полоснуло болью сердце, когда он узнал, что Корабельная сторона уже переименована захватчиками в Английскую, а Южная называется Французской зоной. Горько было видеть, как на Малаховом кургане ленивый ветер уныло морщит трехцветное полотнище французского боевого флага. А у шеста, на котором висит этот иноземный флаг, стоят на карауле французские гвардейцы в синих мундирах и красных штанах. Их караульный пост теперь помещается визави знакомой башни, которую он когда-то с матросами оборонял…

— Вот здесь отстреливалась целый день от захвативших курган интервентов горстка наших пехотинцев и матросов под командой молодых офицеров. Они держались до последнего, пока их всех не изранили. Все думали, что их наши выручат, вновь отобьют курган. Но так, к сожалению, не получилось. Генерала Хрулева, который был способен это сделать, сам водил штурмовые колонны в штыки, тогда ранило и контузило.

Нет или да?

Потом они опять пошли по Корабельной, добрались до моста через бухту, до уцелевшего Михайловского собора. Они были поражены тем, как интервенты, представители европейской цивилизации, продемонстрировали перед всем миром свое варварство. На всех уцелевших зданиях были следы их мелочного, отвратительного грабительства. Особенно оно запечатлелось на фронтоне собора. Мраморные ступени были сняты так же, как были содраны и мраморные плиты с его наружной облицовки. Мрамор был снят также с величественного дома дворянского собрания, где размещался когда-то госпиталь, в котором работала Богдана. Следы мародерства запечатлелись и на морской библиотеке, и на облицовке Графской пристани…

— Я бы никогда не поверила, что французы и англичане так корыстолюбивы, если бы не увидела этого сейчас своими глазами, — сказала грустно Богдана.

— Я тоже не верил, когда мне рассказывали, как английские офицеры, захватив Геническ, бесстыдно ограбили весь город. Что они даже шпингалеты из окон повыкручивали. Я считал это преувеличением, но теперь убедился, что, к сожалению, это правда, — глухо ответил ей Кондрат.

— Кто это смеет так поносить французов и англичан? Ведь они нам уже теперь не враги, а друзья, — вдруг раздался у них за спиной мягкий баритон.

Кондрат обернулся и увидел незаметно подошедших к ним флотских офицеров и ближайшего к нему грузного, высокого в вице-адмиральских эполетах плотного мужчину. Его румяное, красное лицо обрамляли рыжие бакенбарды. Он протянул мичману руку.

— Ба, да это мой старый знакомый! Ну и изменились же вы за время болезни! Не узнать. — Только пожимая руку вице-адмирала, Кондрат разглядел в нем своего боевого командира парохода-фрегата «Владимир». «Но почему же он, Бутаков, сейчас в вице-адмиральских эполетах?» — мысленно удивился Кондрат, но тотчас понял, что Бутаков стал уже чином выше.

— Поздравляю вас, Григорий Иванович, с адмиральским званием!

— Спасибо, мичман Хурделица. Но должен вам сказать, что я вас не забыл, хотя уже переведен в Петербург и работаю в главном штабе. Задачи сейчас у нас огромной важности. Надо новые железные корабли строить, паровые, винтовые, покрытые броней, с дальнобойными нарезными орудиями. А для них нужны хорошие механики. Вот почему, мичман Хурделица, вы мне так нужны, поэтому я очень рад нашей встрече. Приглашаю поехать со мной в Петербург. Можете считать, что с этой минуты вы вновь на службе — офицер Российского императорского флота.

— Но я с женой, ваше превосходительство, — сказал Кондрат.

— Это очень хорошо! Познакомьте меня с вашей супругой, — попросил Григорий Иванович, и когда Кондрат его представил Богдане, он обратился к ней с просьбой отпустить мужа с ним в Петербург или поехать с ним.

Богдана взглянула на худое, растерянное лицо Кондрата и сказала, что ее муж еще болен. Ему нужен длительный отпуск для восстановления подорванного здоровья.

— Так езжайте с ним в Петербург! Там прекрасные, опытные врачи. Вы будете лечить его, пока не вылечите окончательно. У вас будет хорошая квартира. Я гарантирую вашему мужу продвижение по службе. Ведь он, как участник славной обороны, уже давно заслужил на это право.

— Но ведь вы знаете, что нам надо обо всем этом подумать и хотя бы подготовиться.

— Так что ж! Собирайтесь, думайте, только не долго — и пожалуйте к нам в Питер — и ко мне, прямо в Адмиралтейство, в Главный штаб флота. — Он протянул руку Кондрату. Но Кондрат уже собрался с мыслями. Спокойно и твердо ответил адмиралу:

— Прощайте, ваше превосходительство. Но не ожидайте меня. Я не смогу приехать к вам в Петербург.

— Повлияйте на вашего мужа, — попросил Бутаков Богдану. — Повлияйте.

И он снова обратился к Кондрату:

— Подумайте хорошо, мичман, и не совершайте роковой ошибки. А я… Я вас ожидаю.

Когда они расстались с Бутаковым, Богдана спросила его:

— Ты отказался от флотской службы, наверное, потому, что хочешь работать управляющим у Виктора Петровича?

Кондрат обнял ее.

— Знаешь что, милая, пришла пора нам объясниться начистоту. Участвуя в боях на суше и на море, защищая Севастополь, я понял одно, что никогда не смогу служить ни на флоте, ни работать управляющим. Я не хочу жить в барской усадьбе. Не хочу никем командовать. Я буду лишь честно работать механиком и все. Если тебя устраивает такой человек, как я, давай повенчаемся в церкви нашего поселка.

— Но ты наносишь удар Виктору Петровичу. Он же рассчитывает на тебя как на помощника. Он хочет, чтобы ты управлял имением его сына.

— Я серьезно спрашиваю: обвенчаешься ли ты со мной, Богдана, по нашему приезде в Трикраты?

— Мне бы хотелось не в Трикратах, а в Одессе, когда мы будем проезжать через этот город.

— Это ты правильно решила. Конечно, лучше в Одессе, и не где-нибудь, а в соборе. А посаженным отцом у нас будет мой знакомый капитан-исправник.

Тут они поцеловались, не обращая внимания на строго и пристально смотрящего на них Анлюса, который подъехал к цим. Потом они сели в поданный экипаж и направились в далекий путь: через Херсон и Одессу в родные Трикраты.

Прибыв в Одессу, наши путешественники сразу направились на квартиру капитана-исправника Василия Макаровича Мартынюка. К своей радости они застали его дома. Познакомив исправника и его жену с Богданой, Кондрат объявил им, что он хочет обвенчаться с ней и не где-нибудь, а в главном соборе города. Он просил исправника посодействовать в быстром устройстве обряда венчания. А затем пригласил их на свадьбу в Трикраты.

Как обрадовались такой просьбе Василий Макарович и Полина Ермолаевна! В тусклых глазах исправника и его супруги моментально вспыхнули веселые огоньки. Были вызваны его порученцы — резвые Шонь и Шмонь, которые получили задание: раздобыть цветы и вино для новобрачных. Шонь отправился на квартиру протоиерея собора, чтобы подготовить его для совершения таинства, а Шмонь вернулся с охапкой цветов.

Все остальное было сделано сыскными исправника энергично и быстро. Венчание состоялось в полдень, при звоне колоколов, но почти в пустом соборе. Величественный протоиерей обвенчал Богдану с Кондратом и торжественно объявил их супругами. Дело было сделано, и молодые с ящиком шампанского и цветами направились в экипаже в Трикраты. Следом за ними помчались в карете исправник с супругой в сопровождении своих неизменных сыщиков.

Трикратах, в усадьбе Скаржинского, три дня продолжалось свадебное торжество.

После свадьбы счастливый и усталый Кондрат все же нашел в себе силы и мужество объявить Виктору Петровичу, что он не будет у него больше ни жить, ни работать. И попросил найти ему работу по его специальности механика на каком-нибудь предприятии Вознесенска.

Кондрат знал, что этим решением наносит удар своему благодетелю. Ведь погибала давняя мечта Скаржинского передать любимое дело всей своей жизни в надежные руки, чтобы у его сына Пьера имелся надежный помощник. Виктор Петрович понимал, что после его смерти все, что воздвигнуто им в его большом прекрасном имении, придет в запустение. Все что превратило безводную степь в цветущий оазис. И все девяносто построенных им ставков и запруд, и все плодородные поля, где он проводил свои научные эксперименты, и кормовые луга, и, наконец, лес самых редких пород деревьев, выращенный им на 500 десятинах земли… Все пойдет прахом, потому что его законные наследники, гвардейские офицеры, не только не интересуются его научными трудами, его практической деятельностью в области сельского хозяйства, селекции, но и вообще считают его увлечения земледелием чем-то низменным, не достойным аристократического духа.

Но Скаржинскому было совершенно непонятно, почему его воспитанник, на образование которого он потратил столько сил, вдруг так круто изменился и из его единомышленника, готового принять все его дела, вдруг превратился в оппонента. Непонятно было и то, почему Кондрата не привлекает уже ни заманчивый пост управляющего, ни богатство, ни могущественные связи. Он знал, что его воспитанник все это отвергает не от недомыслия. Он хорошо знал, что этот странный потомок степного рыцаря, легендарного казака Хурделицы, и сам незаурядная личность, что он по-настоящему умен, энергичен, обладает природной сметливостью… Так что же все-таки произошло с этим молодым человеком после того, как он счастливо уцелел, побывав под пулями и ядрами на бастионах Севастополя, почему так изменились его мысли, желания? В чем дело?

Виктор Петрович понял, что Кондрата ему не переубедить. И хотя он вызывал у него своим необъяснимым упрямством самую искреннюю досаду, хозяин Трикрат преодолел свое раздражение и помог ему. Он порекомендовал соседнему помещику, владельцу нового маслозавода, принять Кондрата на должность механика, а также оборудовал ему на окраине Вознесенска пригожий домик, во дворе которого вырыли глубокую, чистую криницу, построили службы, конюшню, погреба, сараи. Посадили яблоневый и вишневый сад, вспахали землю под огород, даже соломенную крышу домика сменили на манер немцев-колонистов на черепичную. Причем все это он преподнес молодоженам как подарок от чистого сердца. В то же время Виктор Петрович был очень грустен, хотя в его душе еще таилась надежда, что со временем Кондрат одумается и опять приедет к нему в усадьбу.

Грязь

После окончания войны, названной Крымской, прошло много лет. Уходило со всеми своими противоречиями и трагедиями XIX столетие. Философы и политики подводили итоги и делали прогнозы на новые времена. Слышалось нетерпеливое дыхание спешащего, страшного, кровавого XX века.

Кондрат с Богданой продолжали жить неторопливо, как будто у них впереди было бесконечно много времени.

Обосновались они на окраине тихого соседнего городка, все в том же домике, заботливо когда-то построенном для них Виктором Петровичем Скаржинским.

Самого хозяина Трикрат уже не было на свете. Ушел в небытие командир партизанского отряда, успешно воевавшего с войсками Наполеона в Отечественную войну 1812 года. Не стало ученого-лесовода, великого труженика — строителя ставков и запруд, селекционера, новатора-агронома. Он умер сразу после смерти супруги, как говорили, от тоски по ней. Похоронили его в облицованном гранитом склепе, у церкви, стоящей рядом с его усадьбой[55].

При новых его наследниках, не очень деловых помещиках, процветавшее имение Скаржинского пришло в упадок. Только огромный лес после смерти его создателя по-прежнему набирал силу. Дубовые деревья с каждым годом все глубже запускали корни в плодородную черноморскую почву, и их стволы все выше поднимали в небо густые кроны.

Никогда не забывали покойных Скаржинских супруги Хурделицы. Отставной мичман Черноморского военного флота Кондрат и его жена — сестра милосердия Богдана — каждый год летом ходили пешком из своего городка в Трикраты, на их могилы. Не забывали они посетить там могилы легендарного казака Кондратия Хурделицы, который как бы передал свое славное имя внуку, греческой бунтарки Елены Ксантус — матери Кондрата, и его друга кузнеца Варавия.

Такое паломничество в Трикраты к могилам родных и близких супруги совершали на протяжении всей своей долгой жизни. Это была не только своего рода дань уважения к усопшим, привычный ритуал и даже не волнующие воспоминания, а нечто большее. Это была как бы встреча с теми, кто даже после своей смерти продолжал жить в их сознании, всегда был в их душах. Особенно они ощущали это, когда проходили громадный дубовый лес, выращенный Скаржинским. В шуме его деревьев им каждый раз казалось, что они явственно слышат голос Виктора Петровича и других безвозвратно ушедших. Что это — звуковая галлюцинация? Своеобразный самогипноз? Ни Кондрат, ни Богдана не пытались разобраться в этом странном явлении. Они воспринимали его так, как оно было. Наверное, всему этому было название — неугасимое чувство истинной, глубокой любви, которое они испытывали к тем, кто ушел безвозвратно.

Однажды Кондрат, когда они шли по лесу, попытался по-своему объяснить такое «наваждение».

— Понимаешь, милая, чудится мне, что сам Виктор Петрович где-то поблизости. И не только я слышу его голос, но прямо чувствую, что вот-вот он выйдет из-за деревьев и я увижу его… Причем увижу, каким он мне запомнился еще в детстве, когда я мальчишкой видел, как он в ямки саженцы тут закапывал. Те самые саженцы, из которых поднялся этот лес. А запомнил я Виктора Петровича на всю жизнь — веселым и молодым…

Богдана поняла его. Ведь давно, совсем давно миновала их молодость! Вот им перевалило уже за семьдесят, и хоть они сохранили стройность, но седина коснулась их волос. И ранее черный и густой чуб, как конская грива, у Кондрата побелел и поредел. Однако он по-прежнему шагал широко и быстро, ступая по земле уверенно и твердо.

Моложавости способствовала его работа на заводе, где он, как механик, заведовал всем производством. Он добросовестно отдавал все силы заводу, остальную часть своей жизни, главную, как он считал, он посвятил другому. До сих пор он не мог забыть войну, в которой участвовал, и ему хотелось разобраться в своих впечатлениях, иногда очень противоречивых, вынесенных им с поля боя. Он приохотился читать книги, газеты, журналы, чтобы найти в них ответы на мучившие его вопросы. С увлечением прочитал тоненькую книжечку, выпущенную в свет в Петербурге в 1856 году. Это были «Севастопольские рассказы» — сочинение доселе неведомого автора Льва Николаевича Толстого. В рассказах было описано то, что он пережил сам, очень убедительно. Они обжигали своей правдой. Читая эти рассказы, он словно снова испытал то, что пережил сам на огненном рубеже, когда находился как бы между жизнью и смертью там — на знаменитом четвертом бастионе. Видимо, автор этого сочинения сам был фронтовиком и вдоволь понюхал порохового пушечного дыма. Не во всем Кондрат был согласен с Толстым. Ему казалось, что в этом писателе чересчур уж много снисходительности и добродушия… Но книга Толстого открыла ему глаза на многое. Он понял, что война — это дело важное. Дело народа, который отвоевывал свою землю от захватчиков. Уже одно это помогло Кондрату кое в чем разобраться.

Разобраться ему хотелось и в другом: как изменила отгремевшая война многоликий облик Одессы? Он считал себя потомственным одесситом. Все же это его родной дед, казак Хурделица, что с саблей в руке первым отвоевал турецкую крепость Хаджибей от захватчиков, на месте которой возник этот город. У Кондрата в душе всегда жило чувство хозяйской заинтересованности в судьбе этого города. Теперь у него появилась возможность часто бывать в одесских мастерских, он время от времени заказывал для заводских машин детали. Ему надо было контролировать их изготовление, поэтому в ожидании выполнения этих заказов ему порой приходилось неделями жить в гостиницах Одессы, и Кондрат свободное от работы время посвящал осмотру города. С тех времен, когда он разыскивал Богдану, тут многое стало совсем иным, но он эти изменения сразу замечал, потому что хорошо узнал весь город в поисках пропавшей невесты, каждую улицу, переулок, каждый дом. Одесса выросла почти вдвое. Если до войны в ней проживало около ста тысяч жителей, то ныне их количество выросло почти в два раза[56]. Разрослись предместья, бывшие хутора — Пересыпь, Слободка,

Молдаванка, Бугаевка, Ближние и Дальние Мельницы, Воронцовка, Малые, Средние и Большие Фонтаны, Чубаевка. Эти предместья соединились с центральными улицами. Такой стремительный рост города стал результатом бурного развития торговли. Резко возрос вывоз зерна за рубеж. Недаром Одессу называли «громадным амбаром» — складом пшеницы. Вывоз хлеба из Одесского порта год от года увеличивался и скоро опередил все остальные отечественные гавани, в том числе и Петербургскую. После Крымской войны экспорт зерна резко поднялся.

Кондрат не мог не подивиться, как преобразились знакомые очертания Одесского залива. Выросли молы — рейдовый, новый, нефтяной. Возникли новые набережные, соединившие Платоновский мол с Военным. Появилась Каботажная и Андросовская набережные…

Погрузка хлеба в трюмы судов шла день и ночь. Он увидел у причалов и на рейде сотни пароходов: под английскими, австрийскими, итальянскими, греческими флагами. Ожидая своей очереди на погрузку у брекватера, терпеливо стояли десятки других иноземных судов.

Центральные улицы так похорошели, что не узнать, особенно ночью, когда их освещали только что установленные газовые фонари[57]. Под их лучами, как навощенный, натертый паркет, сверкали тротуары, замощенные отполированными каменными плитками, привезенными из Триеста.

В самом деле было чему радоваться и чем гордиться. Тогда эти центральные одесские улицы считались самыми благоустроенными в мире, и Кондрат, увидев вечером такую иллюминацию, даже не удержался и воскликнул:

— Ай да Новосельский! Молодец, городской голова!..[58]

Однако, отправившись утром на Пересыпь в мастерскую, изготавливающую детали для механизмов завода, он был разочарован. Все отрадные одесские впечатления как бы заканчивались за чертой центральной части города. Если в центре мостовые были замощены добротным клингером, камнем, привезенным с Буга, то на окраинах, на Молдаванке, на Пересыпи, на Слободке, — мостовые не имели никакого покрытия, а улицы ни одного фонаря. Зато он увидел здесь много канав для стока нечистот. Особенно на него страшное впечатление произвела Пересыпь. Тут воздух был пропитан удушливым смрадом от широкой, длинной канавы, которая тянулась вдоль всей улице. Подойдя ближе, он заметил, что в этой канаве копались какие-то существа, измазанные черно-лиловой зловонной грязью. Присмотревшись, он увидел, что это были свиньи, а среди них копошились дети, совсем голые малыши, сыновья и дочери тех, кто жил в убогих землянках и хибарах, застроивших эту длинную улицу. Дети грузчиков, рабочих и работниц заводов и фабрик, предприятий, расположенных тут же в предместьях. Сердце Кондрата заныло какой-то странной болью.

Разве для этого он выходил под вражьи бомбы и пули на бастион? Рискуя жизнью, отстаивал Севастополь, а с ним и все Черноморье, в том числе и Одессу, от интервентов. Разве для этого, чтобы потом дети вместе со свиньями копались в зловонной грязи? Такая картина ему показалась намного страшнее тех, которые он увидел в Севастополе во время ожесточенных боев…

Его зашатало, как будто снова контузило пролетевшим рядом с головой ядром. Задыхаясь, он поднес платок к лицу, вытирая навернувшиеся слезы, и тяжело пошел вверх от зловонной окраины к центру города.

Торжество неправды

Кондрат вышел на Дерибасовскую, перпендикулярную Александровскому проспекту, который когда-то был спроектирован Деволаном как главная магистраль Одессы. Проспект был задуман великим архитектором как подобие парижских Елисейских полей. Здесь было просторно и красиво. Он осью выходил на гавань и продувался вольным морским ветерком. Его ширину недаром мудрый зодчий сделал больше, чем вместе сложенные две корабельные грот-мачты линейного корабля — аж 80 метров! Вот сейчас Кондрат и выйдет с Дерибасовской прямо на этот красавец-проспект… Но что это?.. Что перед ним встало на пути? Он наткнулся на какое-то круглое, словно внезапно выросшее из земли массивное здание, закупорившее вход на проспект. Из расспросов прохожих отставной мичман узнал, что это два немецких промышленника-толстосума, купившие тут участок земли, соорудили свои дома. Гер Моль соорудил громадину на Греческой площади, а другой, Ведде, — полукруглый дом, выходящий фасадом на Дерибасовскую. Этим был нанесен удар по осуществлению гениального проекта Франца Деволана, который задумал Александровский проспект как торговый центр города. Постройка домов Моля и Ведде не давала возможности проспекту выполнять ту роль, которая ему предназначалась, как бы заглушала его… «Как мог магистрат дать разрешение на такое вредительское строительство?» — с болью в сердце подумал Кондрат. Но тут же он ухмыльнулся своей наивности. А что такое магистрат торгового города? В нем правят те же толстосумы, которым, видно, на все наплевать, кроме собственных интересов, собственной выгоды. Они готовы пойти на любое самодурство, на любые пакости, лишь бы это им было выгодно, даже на любую фальсификацию. Видно, все здесь готовы жить по таким правилам. А продажная пресса готова пышными фразами прикрыть любую фальсификацию. Все, даже подлинную историю Одессы. Им, почему-то невыгодно сейчас писать правду о героическом прошлом города, а те, кто боролся за изгнание иностранных захватчиков из этих мест — полководцы украинского казачества, — забыты. Обида, как заноза, уколола сердце Кондрата. Ведь не чей-то дед, а его собственный, родной дед Кондрат Хурделица стоял у истоков рождения этого города со своими товарищами казаками-черноморцами и суворовскими солдатами.

Этим заправилам-толстосумам совершенно чужды и правда, и справедливость, и славная история народная, но самое обидное, что в Одессе возник центр фальсификации. Здесь, оказывается, каждый день совершаются самые невероятные аферы. Фальсифицируется не только прошлое города, но и все, вплоть до продуктов питания. В пиво примешивается салициловая кислота, в конфеты — тальк, в сельтерскую воду вместо сахара подмешивают сахарин. Тут процветает компания мошенников-дельцов по переработке использованного чая, собираемого дворниками из помойных ям. Этот так называемый «одесский чай» специально обрабатывался, сушился и отправлялся партиями в другие города Украины.

Мошенничество и обман процветал также и во многих отраслях промышленности и торговли. Здесь хорошо было налажено печатание фальшивых денег, изготовление поддельных драгоценностей, фальшивых жемчугов, фальшивых алмазов, бриллиантов, сапфиров, рубинов. Весь мир был изумлен мастерством одесских мошенников. Они ловко подделывали археологические «находки», чем вводили в заблуждение опытных ученых-антикваров Парижа и других ученых мужей запада[59].

Самое тягостное впечатление на Кондрата все же производила фальсификация пищевых продуктов и товаров первой необходимости, которые потребляли беднейшие жители Одессы. Обувь, одежда, хлебные изделия. Их покупали на последние гроши бедняки. Кафтан из гнилого сукна, который расползался на плечах работяги в лютую стужу, часто это было причиной простуды. Сотни людей отравлялись некачественными продуктам питания и после тяжело болели.

Все это казалось Кондрату таким страшным, как зловонная канава на Пересыпи, где вместе со свиньями копошились маленькие дети. Увиденные картины нищеты и бедности, которые в Одессе бок о бок жили с роскошью и богатством, для него были страшнее пуль и бомб, под которыми он находился в Севастополе на четвертом бастионе. Обо всем этом он рассказал, встретившись с человеком, с которым можно было говорить обо всем откровенно, не боясь доноса, — Григорием Ивановичем Бутаковым. Встреча произошла случайно в ресторане, во время ужина, хотя прошло не одно десятилетие со времен их последней встречи, оба сразу узнали друг друга. Располневшее лицо адмирала, ныне уже обрамленное не золотыми, а серебристыми бакенбардами, расплылось в приветливой улыбке. Видимо, адмирал искренне был обрадован встречей с отставным мичманом. Он сделал было приглашающий знак Кондрату, но видя, что он медлит подойти к его столу, где он восседал со свитой своих высокочиновных сотрапезников, Григорий Иванович запросто подсел к мичману.

— Мало нас, севастопольцев, осталось в живых. Ох, мало, мичман, таких, как ты и я, кто с Нахимовым и Корниловым на кораблях плавали да на бастионах врага отражали, наверное, уже никого нет. Все уже там… Нас, поди, дожидаются, — без всякого предисловия сказал Бутаков, стиснув руку Кондрата.

Адмирал был сильно растроган неожиданной встречей с бывшим своим подчиненным, потому что он впервые с ним стал говорить запросто, на «ты». И Кондрата не обидело такое обращение. И видно было по всему, что хотя Бутаков много лет уже его не видел, но часто вспоминал о нем. А когда они выпили по стакану шампанского за встречу, потом за то, что в Петербурге построен и спущен на балтийские волны новый броненосный крейсер водоизмещением восемь с половиной тысяч тонн, названный «Нахимов», адмирал прослезился. Тут Кондрат почувствовал, что настало ему время выложить Бутакову все, что у него накопилось на душе. Сказать правду истинную про Одессу, и он сказал ему все, что он мог сказать откровенно только еще одному человеку — своей жене Богдане. Ведь перед ним сейчас сидел не грозный адмирал, а душевный друг, Григорий Иванович. И мичман выложил ему все, не торопясь. Сказал и то, что в Одессе прочно забыли основателей, и о том, что город стал центром фальши и воровства, и о том, что фальсификация и ложь отравили жизнь здесь во всем, на каждом шагу. Помянул и о зловонных, грязных окраинах, где погибают и взрослые, и дети…

Бутаков, не перебивая Кондрата, задумчиво и сочувственно глядел на него, казалось, ловил и запоминал каждое его слово. Потом сказал:

— Бесстрашный ты человек, мичман.

— Ну что вы!

— Не спорь. Я тогда еще, в бою, когда на «Владимире» вместе плавали, за тобой эту смелость приметил. И по-моему ты поступил правильно, когда мое приглашение поступить обратно на флот не принял. Трудно было бы тебе сейчас. Кривить душой ты не умеешь.

— Это точно.

— Экий ты молодец! Все еще со стены бастиона на всех взираешь… С «большого редана», как говорят англичане, т. е. с нашего родного бастиона.

— А ведь его, наш родной бастион, если бы не предательство, никакие враги у нас не отняли бы.

— Верно, мичман, никакие враги.

Они попрощались и на этот раз навсегда.

Неожиданное застолье

Про адмирала Григория Ивановича Бутакова на флоте говорили, что он человек, у которого слова никогда не расходятся с делом. Кондрат тоже убедился, что это так. В дверь его домика скоро постучались два гостя, прибывших из самого Петербурга. Один из них, постарше, с бородой, в потертом цилиндре, представился сотрудником редакции известного столичного журнала, а другой, маленький, юркий, с черным квадратным ящиком за спиной, — одесситом фотографом. Бородатый журналист расспросил Кондрата и Богдану про их участие в Крымской войне. Потом попросил их одеть боевые медали и выразительно мигнул фотографу, который расторопно навел на них черно-синий, как огромный бычий глаз, объектив своего квадратного ящика. Он сделал с них ряд снимков. Потом, не задерживаясь ни минуты, несмотря на гостеприимное приглашение Хурделицы отобедать у них и отдохнуть, гости, поблагодарив, раскланялись и отправились в усадьбу к соседнему богатому помещику, где пробыли несколько дней.

Кондрат и Богдана стали было забывать о визитерах, но через некоторое время из Петербурга почта принесла им увесистую бандероль, в которой был экземпляр столичного журнала и краткое письмо Бутакова.

Адмирал поздравлял в нем супругов Хурделицы со статьей о них, помещенной в журнале, а также, на той же странице, — великолепной фотографией.

Снимок в самом деле получился отменный. На нем Кондрат и Богдана были показаны очень отчетливо, в полный рост, с боевыми медалями «За защиту Севастополя».

Статья журналиста им понравилась меньше, и даже не потому, что грешила некоторыми неточностями, но в ней мичман Хурделица и его жена Богдана, сестра милосердия, показаны эдакими бесшабашными смельчаками и отчаянными вояками. Кондрата разозлило то, что журналист от себя вложил в его уста фразу, что теперь он в восторге от того, что построены новые броненосцы, которые понесут свои вымпелы в Японские и Желтые китайские моря, чтобы расширять владения империи.

— Ведь я совсем противоположного взгляда! — возмущенно сказал Кондрат. — Ну куда же нам еще расширять империю?! Земли-то у нас предостаточно. Порядка-то на своей навести никак не можем, и зачем нам еще в китайские да японские края лезть? А эти броненосцы дорого стоят, а от них пользы, как от козла молока. Я буду писать опровержение. Жаловаться на эту глупость в редакцию журнала и адмиралу Бутакову.

— Ну чего ты сердишься? Ведь ничего плохого про тебя этот журналист не написал, — старалась его успокоить Богдана. — Наоборот, господин журналист изобразил тебя храбрецом, готовым завоевывать не только Японию, но и Китай, — рассмеялась она.

Ее насмешка показалась ему обидной, но подумав, успокоившись, он вдруг расхохотался тоже. Он понял, что бесполезно сердиться на этого журналиста, даже опровергать его статью, тем более что тот, видно, и в самом деле пытался угодить ему, но по бездарности своей написал фальшиво… И Кондрат сделал для себя вывод: больше никогда не общаться с людьми этой профессии — писаками, как он мысленно про себя их называл.

Однако статья о нем, помещенная в столичном журнале, не могла пройти незамеченной. Ее перепечатали некоторые газеты, а некоторые «переработали’ ее по-своему, добавив к ней немало всякой отсебятины, а одесские газетчики ухитрились даже раздобыть откуда-то новые фотографии его и Богданы и сочинить к ним новые версии, так как он наотрез отказался давать им какое-либо интервью. Однако это не остановило назойливой настойчивости репортеров, и о нем стали время от времени появляться новые небылицы в прессе. И мичман Хурделица со своей супругой, вопреки их искреннему желанию, стали в округе известными людьми. Окрестные помещики стали приглашать их к себе на вечера, на званые обеды. Хурделицы упорно отклоняли эти приглашения под разными предлогами: мол, нам нездоровится, да уже и возраст такой, когда по гостям ходить не стоит — рискованно. Особенно настойчиво их приглашали новые хозяева усадьбы Трикрат… Но когда к ним однажды в экипаже пожаловал строгий, совсем молодой человек, в модном прекрасно сшитом сером костюме, в наружности которого Богдана и Кондрат уловили сходство с четвертым сыном Скаржинского Петром Викторовичем (это был сын Пьера — Иосиф Петрович), решительно заявившем им, что в ближайшую субботу в имении Трикрат состоится вечер в честь их, героев Севастопольской обороны, и, что на этот вечер соберутся высшие чины Одесского гарнизона, то Богдана, неожиданно расчувствовавшись, согласилась. Кондрат, скользнув укоризненным взглядом по лицу жены, чтобы не ставить ее в неловкое положение, тоже кивнул головой в знак согласия. Тогда новый молодой хозяин им заявил:

— Покойный генерал Бутаков не раз говаривал мне о вас, собственно не мне, а моему генералу, что вы, уйдя в отставку, упорно занимались самоусовершенствованием, много читая. Мои друзья хотели бы послушать ваши воспоминания.

Кондрат в упор посмотрел в глаза Иосифа Петровича. Они были очень схожи с глазами его бабушки, Натальи Александровны. Такие же миндалевидные, только без мягкого оттенка. В его молодых глазах он уловил легкую насмешливость, свойственную юности, и все понял. Понял, что тот, наверное, считает, что после выступления старого мичмана можно будет в кругу друзей позабавиться над его старомодным косноязычием… Ирония в глазах Иосифа Петровича решила вопрос. Кондрат принял вызов. Он выступит, как выступал там, на стене бастиона…

На званый вечер в Трикраты они прибыли вовремя. Об этом позаботились новые хозяева, прислав предупредительно экипаж.

Войдя внутрь усадьбы, они не узнали ее. Тут все было перестроено. Былую простоту и уют теперь заменили блеск и роскошь. Старую, прежнюю мебель заменила модная, белая с позолотой. Старый паркет заменен был новым из палисандрового дерева. От уютной гостиной Натальи Александровны не осталось и следа. Она была расширена и превратилась в огромный зал-салон, освещенный бесчисленными свечами в огромных хрустальных люстрах. Новая хозяйка Трикрат, высокая брюнетка с пра-вильными чертами лица и все понимающими черными глазами, приветливо их встретила у входа и повела в салон, где на стене висел огромный в полный рост портрет стройного красивого человека в расшитом мундире полковника лейб-гусарского полка.

Богдана и Кондрат даже удивились, когда увидели картину, которая изображала младшего сына Скаржинских таким молодым, таким красивым, что трудно было поверить, что этого Пьера, уже более семнадцати лет нет в живых[60].

— Вы хорошо знали нашего папа? — спросила хозяйка дома. — Я очень смутно, ведь мне не было и пяти лет, когда он так трагично, внезапно умер от чахотки. Я только помню его золотой гусарский ментик, — сказала Ольга и вздохнула.

Кондрат понял, что она затеяла этот разговор, чтобы как-то отвлечь их внимание от портрета. Как только ей это удалось, она повела их в глубь зала. Там уже сидело немногочисленное избранное общество — дамы, не очень молодые, среди тоже не очень молодых мужчин, одетых в военные мундиры. Мужчины — все сплошь офицеры самого высокого ранга, среди них два генерала. Один от инфантерии, дородный седобородый Евсей Казимирович Облоевский, а другой — облысевший широкобровый кавалерийский генерал, он показался Кондрату знакомым. Вглядевшись в него мичман мысленно ахнул. Это был его старый знакомый. Тот самый поручик, которому он в молодости чуть не оторвал воротник. Ныне он, его превосходительство Роман Сидорович Парханов, видимо, тоже узнал в отставном мичмане богатыря казака, потому что многозначительно усмехнулся в поседевшие усы.

Все эти высокие чины излучали своими золотыми мундирами и эполетами, аксельбантами нестерпимое сияние и даже затмевали дам в их бриллиантовых колье и серьгах.

Кондрат от этого блеска даже почувствовал робость, но вдруг как бы представил себя на бастионе рядом с Нахимовым, и неожиданно робость прошла. Все его существо наполнила какая-то удивительная спокойная уверенность, она выразилась в зазвеневшем на весь салон его голосе.

Со стены бастиона

— Господа! — это слово Кондрат сказал громко, чтобы сразу привлечь внимание.

А потом уже тихим голосом рассказал о том, что, наверное, известно ему как участнику обороны Севастополя и вряд ли другим, кто не принимал в ней участия. Он напомнил, что если бы правительство следовало мудрому совету основателя Одессы — Франца Павловича Деволана, который еще за полсотни лет до обороны Севастополя советовал, как надо укрепить этот город, то, наверное, интервенты и не решились бы напасть на него. Он говорил о подвиге, который совершили защитники Севастополя под руководством Корнилова и Нахимова. А ведь Нахимов и Корнилов, когда только началась война, сразу поняли, что нельзя терять времени. Угроза разбойничьего уничтожения наших черноморских городов была очень реальна. Примером было поголовное истребление всех жителей поста Святого Николая, который подвергся нападению турецких кораблей.

— Да, господа, такая же участь ожидала Херсон, Николаев, Одессу, если бы на них напали вражеские корабли. Ведь огромный турецкий флот только и ожидал окончания осенне-зимних штормов, чтобы подойти к нашим городам и их уничтожить, поэтому Нахимов решил опередить врага. Рискуя погибнуть в шквальном зимнем море, он на старых утлых кораблях ищет этот флот и, наконец, находит его в Синопской бухте. Шесть недель находился флотоводец день и ночь в боевой рубке, разыскивая неприятеля. Каждый матрос видел на посту адмирала и брал с него пример. Нахимов решительно входит в Синопскую бухту, ставит корабли своей эскадры на якорь против вражеской армады так, чтобы удобнее было стрелять в упор, и уже одним этим смелым маневром деморализует врага. Только одному пароходу, которым командовал англичанин Адольфус Слэд, замаскировавший свою национальность под именем Муштавера-паши, удалось улизнуть невредимым. Все внимательно его слушали.

— Защита Севастополя, — далее сказал Кондрат, — явилась продолжением синопского подвига черноморцев и их командующего Нахимова, где победу определила удивительная находчивость, храбрость, как следствие правоты и чистоты человеческой души. Ее ярко продемонстрировали всему миру Корнилов и Нахимов. У наших врагов-интервентов тоже были храбрые адмиралы и генералы. У французов — маршал Сент-Арно, генералы Воске, Мейран, Брюне, Пелисье; у англичан — генералы Реглан, Кэмпбелл; у турок — адмирал Осман-паша. Многие из них храбро погибли в боях, но никто из них не проявил такой силы духа, как наши патриоты, потому что за ними стояло правое дело и они каждый день выходили под пули и ядра на самые опасные места сражений. И это была не показная храбрость. Они не ведали карьеризма, не знали корысти. Когда государь император соизволил наградить Нахимова, он сказал фельдъегерю, что привез ему эту награду: «Ну зачем она мне? Лучше бы мне государь прислал не награду, а снарядов для пушек…»

Нахимов и Корнилов не боялись смерти. Они, не снимая своих золотых эполет, каждый день бесстрашно выходили под пули на бастион.

Тут Кондрат многозначительно глянул на золотые эполеты сидящих перед ним генералов и какая-то злая боль защемила его сердце.

— Недавно, господа, я был в Одессе. Меня поразило, что там называют, вопреки истине, основателями города чиновников в генеральских и адмиральских эполетах. Один из таких, например де Рибас, надел на себя адмиральский мундир, который получил за то, что он выгодно женился на женщине намного лет старше себя, на близкой фрейлине государыни Екатерины. А некоторые тоже сделали карьеру не за подвиги, а за дела, не имеющие ничего общего с доблестью.

Эти господа умели очень ловко на войне беречь свои особы, так что за долгие годы умудрялись не только ни разу ни быть раненым, но даже не получить и малейшей царапины. Дрались и умирали от ран украинские казаки и русские солдаты!

На такие слова сидящие перед ним высокие чины среагировали мгновенно протестующими возгласами. А старший из генералов, седобородый, дородный Евсей Казимирович Облоевский, прервал его речь не очень корректно:

— Мы ведь тоже военные люди и тоже, как вы, порох нюхали, кое-что тоже знаем, лучше расскажите… э… э, господин мичман, как вы относитесь к недавнему убийству революционерами-преступниками государя императора. Только правду, если, конечно, не боитесь.

Вопрос был очень скользкий, может, даже провокационный. Кондрат спокойно улыбнулся.

— А чего тут бояться? У меня, господа, страх в Севастополе на бастионах расстреляли. За то, что убиенный государь император крестьян от неволи освободил, — честь ему и хвала. А вот коли бы он крестьян с землей освободил, то было бы, наверное, честнее и лучше.

— Вот смотрите какой вы, мичман! На вашего брата и не угодишь, — с досадой ответил Евсей Казимирович.

— А вы, ваше превосходительство, подождите, я главное свое недовольство к покойному государю еще не высказал! — воскликнул Кондрат.

Наступила пауза.

— Что ж, говори, — махнул рукой генерал Облоевский, как-то беспомощно обведя грустными глазами присутствующих — не то ища себе сочувствия, не то как бы оправдываясь…

А Кондрат как ни в чем не бывало продолжал:

— Собственно сейчас, господа, я выскажу мысли, с которыми познакомился много лет тому назад в газете «День». Эту газету издавал господин Иван Сергеевич Аксаков. Тогда государь император пообещал не только отмену крепостного права, но и дать народу свободу слова и совести. Свободу печатного слова. Вот господин Аксаков имел неосторожность поверить такому обещанию и написал об этом тогда в своей газете. Написанное им запало в мое сердце[61].

— Так на то была государева воля, — назидательно сказал генерал Облоевский. Он снисходительно взглянул на мичмана.

— Совершенно справедливо, на то его державная воля, — подкрепил слова генерала кавалерийский генерал Парханов.

— Это, конечно, бесспорно его право. Без этого порядка не будет, — неожиданно согласился Кондрат. — Но все же, господа, нельзя не пожалеть, что он до конца не осуществил своего обещания.

— То есть не дал крестьянскому сословию безвозмездно ограбить нас, землевладельцев. Вот оно в чем собака зарыта, — саркастически прокомментировал Евсей Казимирович.

— Да вы настоящий материалист, оказывается. У вас вожделение на помещичью неприкосновенную собственность. Вожделение, — смакуя это слово, весело поддержал его широко взметнув брови, Роман Сидорович Парханов и тут же незаметно подмигнул Кондрату, как бы говоря, «извини, брат, что я тоже тебя лягнул, но ничего не поделаешь».

— Нет, ваше превосходительство, вы ошибаетесь. Я никакой ни материалист, я тут единственный из безземельного сословия. Никаких земельных угодий или имений мне не надобно. Их не было ни у меня, ни у моих предков — вольных казаков, степных рыцарей, род наш идет от дружинников самого киевского князя Владимира Красное Солнышко вплоть до запорожцев. В нашем роду землевладельцев называли гречкосеями. Кроме острой сабли да ретивых коней у меня никакого другого имущества не было. Как же я могу испытывать вожделение к помещичьей земле? Нет, господа, есть в мире нечто высшее, чем ваша «священная собственность»! Гораздо выше и даже нужнее. Освобождение крестьян, конечно, великое дело, но оно, как пишет Аксаков, только половина великого дела. Самое главное — это духовная свобода. Свобода слова.

— Э, да вы, мичман, оказывается, великий философ, — воскликнул Евсей Казимирович.

— Так сказать, доморощенный Платон, — попытался сострить Иосиф Петрович.

Его плосковатая острота пришлась кстати. Многие улыбнулись, а хозяйка, Ольга Константиновна, даже рассмеялась. А Кондрат тем не менее продолжал спор.

— Собственно, я тут выскажу даже не свои мысли, — подчеркнул он, — опять же из статьи в той же газете. Духовное освобождение человека дает ему свободу говорить все, что он думает, свободу мысли, ну и, конечно, ее свободно раскрыть в печатном слове. Вот только тогда человек перестанет быть рабом. Ведь никто, никакой мудрец не имеет права запретить человеку думать и говорить то, что он думает.

Сказанное им было непривычным, казалось дерзостным. Кавалерийский генерал Роман Сидорович даже лихо присвистнул, а тучный Евсей Казимирович, потеряв самообладание, демонстративно поднялся и, печатая шаги, вышел из зала.

— Не надо горячиться, Евсей Казимирович! Нужно лишь до конца выяснить точку зрения Кондрата Ивановича. — С такими словами бросился за ним Иосиф Петрович. — Видимо, покойный государь осознал неподготовленность нашего общества и отложил реформы, — остановился у дверей.

— Я думаю, не в этом. Народ наш уже давно тяготится рабством, особенно духовным, и давно созрел для свободы. Просто государь наш испугался.

Такая мысль всем присутствующим показалась просто опасной. Тут хозяйка дома забеспокоилась.

— Слушай, Иосиф, а куда делся наш уважаемый Евсей Казимирович? Не дай бог он рассердился, еще и уедет. Беги за ним. Он, может быть, обиделся.

Иосиф Петрович бросился выполнять просьбу жены. Неожиданно захохотал генерал Роман Сидорович.

— А ко мне обидные слова ваши, мичман, на счет ранения, совсем не относятся. Я дважды был ранен во время кавалерийской атаки, не то что наш уважаемый Евсей Казимирович.

— Я не имел в виду никого, — сказал Кондрат. — Кроме того, хочу напомнить о хорошем правиле — о присутствующих вообще не говорят.

— Да вы, мичман, не беспокойтесь. Евсей Казимирович большой актер. Он вышел не из-за демонстрации, держу пари, ему просто приспичило — нужно было облегчиться, он и нашел предлог — вроде бы обиделся. Держу пари, он сейчас вернется как ни в чем не бывало.

И в самом деле он оказался прав. Не прошло и пяти минут, как за столом опять появился Евсей Казимирович Облоевский вместе с Иосифом Петровичем. Последнему удалось не только вернуть, но и успокоить именитого гостя.

Это окончательно сняло некоторое напряжение, и хозяйка, мило улыбаясь, пригласила всех к столу.

Вечер далее «поехал» спокойно, как рессорная коляска на дутых шинах по ровной дороге.

Перед новым днем

Ольга Константиновна и Иосиф Петрович посадили супругов Хурделицы между двух генералов. Богдана от выпитого вина, а скорее от волнения, помолодела и похорошела. Так что ей никак нельзя было дать ее возраст. Она, как говорят художники, хорошо смотрелась в белом платье, которое ей недавно подарила приезжавшая к ним погостить из Москвы Екатерина Александровна. И сидящий с ней рядом генерал Роман Сидорович Парханов не преминул сейчас же, по старой кавалерийской привычке, за ней поухаживать.

После второй рюмки хереса Кондрат затянул своим бархатистым басом песню «Среди долины ровныя». Голос его звучал так стройно и душевно, что оба генерала стали невольно подтягивать. Пение подхватили молодые офицеры-адъютанты. И их ладный, мелодичный хор как-то сгладил неприятное впечатление, оставшееся от прежних разговоров.

Вскоре генерала Облоевского потянуло ко сну. Он в повседневной жизни подчинялся строгому распорядку и, вынув из кармана жилета золотую луковицу часов, глянув на циферблат, тихо и доверительно сказал Иосифу, но так, что все за столом услышали:

— Отбой…

Облоевский среди приглашенных считался самым старшим по чину и его желание для всех звучало как неписаный закон, поэтому

Иосиф Петрович тотчас приказал лакею тушить свечи в люстрах. Зал медленно стал погружаться в полумрак. Все гости, нехотя, поднялись из-за стола, стали прощаться и расходиться. Некоторые направились в приготовленные для них комнаты в усадьбе, а другие на крыльцо, чтобы разъехаться в своих каретах по домам.

Иосиф Петрович предложил Богдане и Кондрату остаться ночевать в усадьбе, но они, сославшись на неотложные домашние дела, отказались. Тогда хозяин предложил доставить их домой экипажем.

Богдана с Кондратом вышли на крыльцо усадьбы, у которого их уже ожидал поданный экипаж.

Сколько воспоминаний у них было связано с этим крыльцом! Отсюда они много раз уезжали и сюда приезжали. Много раз встречалась и расставались с дорогими для них людьми.

— Нас уже никогда, милый, не позовут сюда, — грустно сказала тихим голосом мужу Богдана.

Он в знак согласия пожал ее руку.

А ночь была уже на исходе. Богдана посмотрела на рожок месяца, который в преддверии наступающего рассвета уже побледнел и переместился на край неба.

— А знаешь, почему нас сюда больше никогда не пригласят? Уж больно ты хорошо им правду сказал, особенно о золотых эполетах. — В ее голосе звучала нежность, а Кондрату снова припомнились эполеты Нахимова. Он понял, что в своей долгой жизни ему все же пришлось встречать людей, которых украшало не золото, а они его.

— Ладно, об этом ты не горюй. Если нас не пригласят сюда, то нам и без их приглашения будет не плохо.

— Конечно, хорошо… Но все же я во многом виновата перед тобой, — Богдана печально наклонила голову.

— Но в чем же, милая?

— А в том, что у нас детей нет из-за меня.

— Как нет? — улыбнулся Кондрат. — У нас ведь их целая Одесса, причем самые разные дети: и рыжие, и чернявые, и белые, и конопатые — сколько хочешь.

— Ой, не шути так, Кондрата… Грешно! Ей-богу, грешно!.. Дети должны своих родителей знать.

— Это мы должны своих детей знать. А у нас их — вся Одесса.

— И я не шучу! Совсем не шучу… Вот поеду и привезу тебе сына, чтобы ты не скучала. Мы воспитаем его, научим хлопца, чтобы он жил по справедливости, по правде.

— Ой, как ты верно говоришь, — обрадовалась Богданка, — обязательно привези мне хлопца! Усыновим… И назовем его Иванком, как твоего батька.

— Ей-богу, привезу! Давно об этом думаю.

— Привези, Кондратушка, привези, милый…

Они подошли к своему дому. Вот отопрут дверь и переступят порог. Кондрат держал за локоть свою подругу. Он испытывал счастье. Такое, как в юности, много лет назад, когда впервые поцеловал Богдану. И дышалось ему свежей влажностью начинающегося утра как никогда легко, как будто он сбросил вдруг груз прожитых семидесяти лет. И стал молодым-молодым, душой юной и светлой, и безгрешной, такой, что даже умереть было бы совсем не страшно. Ему стало так хорошо, что даже каким-то непонятным образом ему на миг почудилось, что у него на плечах бессмертные нахимовские золотые эполеты. И показалось ему на миг, что сам адмирал Нахимов щедро поделился с ним своими лаврами… И в этот миг сердце его, взволнованное радостью, не выдержало. Он, бывший мичман Черноморского военного флота, — упал. Как будто пуля стрелка-завоевателя, выпущенная по его четвертому бастиону, сейчас, спустя много лет, наконец долетела до цели и ударила его в сердце. Он даже не вскрикнул… и повалился на землю. Богдана, увидев на его застывающих губах непонятную улыбку, закричала отчаянным голосом. Ее вопль гулко выплеснулся в еще сонную, повитую предутренним туманом улицу поселка. В этом вопле прозвучала вся ее глубокая боль, весь ужас ее утраты.

Послесловие

Богдана пережила внезапную смерть мужа как тяжелую болезнь. После похорон она, едва живая, добралась до дому и несколько дней пролежала в нервной горячке. Но сильный ее организм преодолел болезнь. Через несколько дней она поднялась с постели, прибрала осиротевший, оставшийся без хозяина дом. Каждая вещь тут напоминала ей о Кондрате. Ведь он был для нее не только мужем, но и другом, единственным в мире родным человеком.

Богдане припоминались каждая его мысль, каждое его слово, каждый его жест. Она почувствовала, что он не ушел из ее жизни, он по-прежнему с ней рядом и всегда будет жить в ее душе. Всегда, пока она будет существовать на свете, он тоже незримо будет присутствовать в ее делах и думах. Она вспомнила его последнее желание — усыновить ребенка. Выполняя его волю, Богдана нашла мальчика-сироту и усыновила его. Она почувствовала к нему материнскую нежность и, хотя мальчик уже имел свое имя, она его стала называть, в память покойного мужа, Кондратом. Это был, пожалуй, единственный случай своеволия приемной матери. Во всем другом она чутко прислушивалась к его желаниям и стремлениям. Она не жалела на выполнение их ни сил, ни денег из своего небольшого заработка поселковой лекарки. Она свято выполняла наказ мужа: передать усыновленному все то хорошее, что сама получила от жизни. Ее усилия оправдались. Кондрат вырос честным, трудолюбивым парнем. Его приняли в Ольговское сельскохозяйственное училище, которое он затем окончил и стал дельным агрономом.

Лицом и фигурой приемный сын был удивительно похож на Кондрата Хурделицу. Такой же, как тот, рослый, широкоплечий, только пониже ростом. Он был как бы уменьшенной копией Кондрата старшего. Богдану очень заинтересовало это сходство. Она стала расспрашивать приемного сына подробно о родословной его умерших родителей и узнала, что он принадлежит в очень отдаленном родстве к казачьему роду Табанцов-Хурделиц, т. е. деду ее мужа. Такое родство очень обрадовало Богдану. Ее радость можно было понять. Ведь кто-кто, а она-то всю жизнь прожила среди бывших запорожцев-черноморцев и хорошо могла оценить достоинства своих родичей и земляков. Ведь это они, буквально на ее глазах, освобождали свой край от захватчиков и своим трудом преображали его. С самого ее детства ее окружали люди, подвиги которых были памятны. Ведь многие помнили, как возник поселок Трикраты, где она родилась.

Да, Богдана хорошо знала и гордилась историей родного края. Она сама была и свидетельницей, и творцом его славной истории. Она могла поведать о глубоких исторических корнях черноморского казачества. Она видела мужество земляков-черноморцев, которые вместе с русскими солдатами обороняли Севастополь от иностранных завоевателей. Видела небывалую отвагу великих флотоводцев Корнилова, Нахимова и других, умевших с презрением относиться к смерти и, казалось, побеждать саму смерть. В ее памяти остались огненные бастионы Севастополя, где насмерть стояли ее земляки. Она помнила подвиги казачьих родов Кондратия Хурделицы и Скаржинских. Хорошо помнила Виктора Петровича Скаржинского. Не только как отважного командира партизанского отряда, но, и как ученого-селекционера, лесовода…

Она часто приходила на могилу Кондрата, которая находилась на опушке выращенного Скаржинским леса, и вспоминала не только мужа, но и его друзей: семью Скаржинских, кузнеца Варавия, мать Кондрата. Их могилы были рядом. А потомки Скаржинского продолжали хозяйствовать после смерти Виктора Петровича. Они были замечательными тружениками-земледельцами. Мука, получаемая на мельницах Скаржинских, по качеству не имела себе равных в Европе. Она была вне конкуренции на международных рынках, особым спросом пользовалась во Франции и Италии. Потомки Скаржинского пытались принять участие в общественно-экономической жизни страны и после революции. Один из них на свои средства в годы гражданской войны организовал и вооружил эскадрон красных кавалеристов. Другой Скаржинский в годы разрухи из-за границы прислал селянам в Трикраты письмо, в котором предлагал обнищавшим, голодным землякам денежную субсидию. Но ортодоксальное губернское начальство сурово отвергло панскую помощь…

Во многих уголках Украины порой добрым словом помянут дела этого казачьего рода. На Николаевщине, в селе Мигеи существует училище, готовящее мастеров сельского хозяйства. Это училище учреждено внуком Виктора Петровича Скаржинского — Иосифом Петровичем и его женой — Ольгой Константиновной Попудовой. В ее честь когда-то училище называлось Ольгиевским. Ольга Константиновна Попудова была дочерью Константина Фомича Попудова — учредителя акционерного общества Российского пароходства и торговли (РОПИТ). Пароходы этого общества бороздили моря и океаны всего мира.

Добрые дела представителей казачьего рода Скаржинских известны также за пределами юга Украины. В конце XVIII века, в городе Астрахани, была прорыт широкий канал — стоянка для больших кораблей. Он носил название по имени человека, по чьему приказу было построено это сооружение — астраханского губернатора Петра Михайловича Скаржинского, отца Виктора Петровича.

В наши дни Волга значительно обмелела. Высох и ее искусственный проток — речка Скаржинка. Речка Скаржинка не исчезла из памяти народной. В памяти людской — Скаржинка по-прежнему весело поблескивает на солнце своими волнами и катит их, как и некогда, в полноводную великую реку — Волгу.

Одесса, 1990 г.

Примечания

1

1 В. П. Скаржинский своей замечательной практикой на сто лет опередил сельское хозяйство Российской империи (прим. автора).

2

1 Ассигнация стоимостью в три рубля

3

1 Пироскаф — первоначальное название парохода.

4

1 Было время — на Украине пушки грохотали. Выло время — запорожцы жили-пировали. Пировали, добывали славы, вольной воли. Все то минуло — остались лишь курганы в поле. Перевод М. Михайлова.

5

1 Вот какое горе может повстречаться: Поиграл и бросил Катрусю москаль. Недоля не видит к кому приласкаться, а люди хоть видят, да людям не жаль: «Пускай, мол, от горя погибнет дивчина, коли не умела себя уважать». Глядите ж, девчата, чтоб в злую годину и вам москаля не пришлось бы искать! Поэма «Катерина». Перевод М. Исаковского.

6

1 Фузея — ружье.

7

1 Шонь — шаня обл. диалект, слово — рохля, разиня, медлительный, копун, ротозей.

8

2 Шмонь — обл. восточ. слово — шалага, шленда, баклушник, подворник. (Словарь В.Даля).

9

1 Помыть — обворовать. воровский жаргон.

10

1 Ярыжки — полицейские.

11

1 См. сборник: Одесса. Издание городского общественного управления к 100-летию города. — 1895. — С. 179.

12

2 Кохановский В. Одесса за сто лет. — Одесса, 1894. — С. 1079

13

1 Бомбические пушки, самые крупные по тем временам, гладкоствольные орудия, стрелявшие на дальность до двух километров. И не только ядрами, но и разрывными снарядами — бомбами.

14

2 Тарле Е. В. Крымская война. — Л.; М.: Изд-во Академии наук СССР, 1950. — Т. 1. — С. 401.

15

1 Из дневника и записной книжки П. X. Грабе // Рус. архив. — 1889. — № 2. — С. 634.

16

1 В то время боевые суда еще не полностью были паровыми. У них сочеталось с паровой машиной, которая приводила в действие колеса или винты, парусное вооружение. Такие корабли назывались паро-фрегаты. Первые они были колесными и имели большое превосходство над парусными судами, т. к. могли двигаться в любую погоду и против ветра.

17

1 Англичане привезли несколько сестер милосердия в Константинополь, где они обслуживали лазареты. В боях под Севастополем первая партия английских медсестер, под руководством мисс Найтингель, появилась только весной 1855 г.

18

1 Ганьба — позор (укр.)

19

2 Кан — постоялый двор (тур.).

20

1 Лиселя — паруса, которые ставятся по бокам прямых парусов.

21

1 Так тогда именовалось соединение линейных кораблей или фрегатов. В дивизию входили две бригады по четыре корабля. Она представляла основную боевую группу флота.

22

1 Дек — палуба; трехдечный корабль — трехпалубный.

23

2 Двухдечный — двухпалубный.

24

1 Фальшфейеры — сигнальные бумажные гильзы, наполненные составом, который горит белым пламенем. Применяются для ночных сигналов.

25

1 Бегущий такелаж — снасти, которые служат для подъема рей и управления парусами.

26

1 В те времена корабли, чтобы стрелять в сражении с большей меткостью и кучностью по противнику, становились на якорь.

27

1 Ятаган — турецкая изогнутая сабля с утолщенным концом.

28

1 Марсовые — матросы, находящиеся на марсовой площадке, верхней части мачты, для наблюдения.

29

2 Дивизия — в парусном военном флоте, состояла из линейных кораблей или фрегатов. Две бригады по четыре корабля.

30

3 Пакетбот — почтовое пассажирское судно

31

1 Вестовой — матрос, прислуживающий офицеру.

32

1 Шпринг — трос, который прикрепляется к якорю, служил для поворота корабля бортом к цели.

33

1 Гитовы — снасти для подтягивания нижней кромки парусов к верхней. Взять на гитовы — подобрать паруса гитовыми.

34

2 Стеньга — вторая часть мачты

35

1 Лорд Пальмерстон — премьер-министр Великобритании.

36

2 Луи Наполеон III — император Франции.

37

1 «Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошел на Севастополь, то легко бы завладел им». Запись в дневнике В. А. Корнилова. 28 сентября, 1854 г. — ЦГИА, д. 2156.

38

2 А. 3. Теляковский — основатель русской фортификационной науки.

39

1 К этим пяти кораблям: «Три святителя», «Уриил», «Селадил», «Варна» и «Силистрия» надо прибавить еще два фрегата: «Флора» и " Сизополь».

40

1 Тарле Е. В. Крымская война. — Т. 2. — С. 337.

41

1 Подлинные слова В. А. Корнилова. См.: Морской сборник. — 1854. — № 12. — С. 442, 443, 445, 446.

42

1 Верки — укрепления — общее название различных оборонительных построек (от немецкого слова — werk).

43

1 См. ЦГИА — фонд 722, д. 177, рапорт 587, ноября, 27 дня 1854 г.

44

1 Ложемент (фр.) — окоп для прикрытия.

45

2 Апрош (фр.) — тип траншеи.

46

1 Эвальд А. В. Рассказы о Николае I // Исторический вестник. — 1896. — № 8. — С. 348.

47

1 Тотлебен Э. И. ЦТТ. Соч., ч. 2, отд. 1, стр. 295.

48

1 Подлинные слова П. С. Нахимова, сказанные им 26 мая 1855 года.

49

1 Так была сооружена первая железная дорога в Крыму.

50

1 Тарле Е. В. Крымская война. — Т. 2. — С. 396.

51

2 «Под Севастополем» 1853–1855 гг. Заметки генерал-майора Духонина // Русская старина. — 1885. — Октябрь. — С. 90.

52

1 Тарле Е. В. Крымская война. — Т. 2. — С. 413.

53

1 Верки — укрепления.

54

1 Одесский исторический архив. 1138, архив № 23. «Заметки Милошевича о Крымской кампании», л.л. 18–46.

55

1 Во время революции склеп с прахом В. П. Скаржинского был разграблен. В шестидесятых годах нашего века директор местной школы приспособил этот склеп для птичника и разводил в нем индюков.

56

1 В 1849 году в Одессе проживало 86 тысяч человек, в 1867 году — 127 тысяч, в 1873-м — 193,5 тысячи. К началу XX столетия население выросло до полмиллиона. Одесса стала самым большим городом на Украине и третьим городом страны после Петербурга и Москвы.

57

1 Газовое освещение в Одессе было введено в 1866 году.

58

2 С 1867 по 1878 гг. пост городского головы Одессы занимал Н. А. Новосельский.

59

1 Загоруйко В. По страницам истории Одессы и Одесщины. — Одесса, 1966. — Вып. 2. — С. 43.

60

1 Сын В. П. Скаржинского — Петр Викторович был полковником лейб-гвардии гусарского полка его Императорского Величества. Он умер от туберкулеза 30 января 1863 года.

61

1 День. — 1882. - № 31.

Content

Юрий Трусов
Золотые эполеты
Исторический роман

От автора

Часть первая. БОГДАНА

Признание

Грех

Тревожные мысли

У кузнеца Варавия

Совет

Железное дело

Петушиные зори не погасли…

Решение

«Я научу его мечтать»

Дети

Коварный поручик

Утренний кофе

«Нам гроши треба»

Деготь

Богдана

Чудо-самокат

Практикум

Обида

Тоска

Бедная Лиза

Секрет Глеба

Кобзарь

Грянул гром

Быстрая езда

Слово кузнеца

Путь к морю

Часть вторая. СЫН КАЗАКА

Слезы моря

Суета

Хозяйка постоя

Капитан-исправник

Теплая вода

Начальство не любит правды

Пушки, врытые в землю

Откровение

Как солдат солдату

Исповедь

Неожиданно — Рылеев

Поиск

Новая сестра

Бессонница

Неожиданное

Измаил

Короткий рейс

Выход из тупика

Штормовой поход

Морская разведка

Сражение пароходов

Вместе

Приказ светлейшего

Часть третья. ЗОЛОТЫЕ ЭПОЛЕТЫ

Синоп

Дружба двух адмиралов

Не надо награды!

После Синопа

События разворачиваются

Тайна, которую нельзя скрыть

Первая бомбардировка

Смерть поправ

Мгла

Встреча в аду

Беседа с Екатериной Александровной

Ночной бой

Кондратово счастье

Гнев

По улице, покрытой металлом

Последние минуты

Кровь на золоте

Мост

Горькая правда

Униженные твердыни

Нет или да?

Грязь

Торжество неправды

Неожиданное застолье

Со стены бастиона

Перед новым днем

Послесловие

Примечания