Сергей Васильев

ОБРУЧ

Никак печку не протопить.

Уже всё перепробовала: и с трубой возилась — есть тяга; и поддувало чистила от угольков и сажи; и вьюшки проверяла. Да всё бестолку — не держит тепло. Пока дровишки подкидываешь, еще терпимо. А за ночь изба так выстуживается, будто на улице спишь. Ой, не торопится солнышко в этот год — не идет весна. Холодно.

Таля пошуровала кочергой в топке, чтоб огонь посильней горел, и прикрыла заслонку. Быстренько сбегала в сени, набрала промерзших поленьев, вернулась, с трудом приоткрыв дверь ногой, и высыпала их у печки — пусть оттают.

Даже дома в валенках ходить приходится. Две понёвы нацепила и шушун сверху рубахи, а всё равно — знобит. Руки ледяные, хоть в прямо в топке отогревай.

Таля потерла ладошки друг о друга, приотворила заслонку и быстренько сунула влажную, от стаявшего льда, деревяху в огонь. Попыталась закрыть обратно, ан, нет — длинна чурка. Ну, кто такую пилил? Неужто, ее саму угораздило такое сотворить? Или кого просила?

Девушка наморщила лоб, вспоминая. Потом упрямо тряхнула головой — не думать надо, кто делал, а с поленом справляться. Не закроешь заслонку — вмиг дерево прогорит, не набегаешься.

Таля сдвинула красные угольки к стенке топки, подвинула дальний, уже занявшийся конец полешка в сторону и тяжело вздохнула — всё равно наружу торчит. Постучала кочергой по горящему краю, рассыпая искры, по дальней стенке топки, по торчащему концу, чтобы хоть как-нибудь задвинуть его внутрь. Полено упрямо не поддавалось всем усилиям девушки.

Осерчав, Таля схватила чурбачок, на котором сидела перед печкой, и со всей силы пару раз двинула по злополучной чурке.

На третий раз и полено полностью ушло, и чурбачок вслед за ним, и Таля. Внутри печки что-то хрустнуло, и из топки вырвался клуб дыма, сажи и мелкой пыли. Девушка от неожиданности разжала руки и плюхнулась прямо на пол, чихая и кашляя.

Плеснув в глаза водой из ушата, что стоял под лучиной, Таля кое-как отряхнула пыль и сажу с лица, головы, плеч и рук. Предчувствия у нее были самые нехорошие — даже страшно было смотреть, что она там с печкой сделала. Сломала — это ясно. Но как и когда это можно будет починить? И не замерзнет ли она к тому времени вусмерть — огонь-то потух.

Чуть отдышавшись и передохнув, Таля кочергой повытаскивала из топки злополучное полено и прогоревшие угли, присыпанные желтой пылью. Вслед за ними последовали два кирпича, глухо громыхнувшие о железный лист, прибитый к полу перед поддувалом.

Скривившись, Таля весьма неодобрительно посмотрела на них, будто они сами выскочили из топки, чтоб погулять да покрасоваться. Поскребла ногтем по боку кирпичика, отдирая глиняный раствор. Тот легко крошился. Махнула рукой с досады.

Ну, и сломала, что ж сделаешь. Зато теперь ясно — куда тепло уходило. Артема пригласить надо — он исправит. Переложит печку и лишнего не возьмет. Да вот пойдет ли сейчас?

Таля вспомнила, как Артем поджимал губы, когда приходил в прошлый раз — крышу поправлять, и вздохнула с грустью. Может, чем обидела его? Не так встретила? Слово не то сказала? Ой, надо самой чинить. Или мужика заводить. Правы подружки — одна она в девках засиделась. Так не зовет же никто. Вот почему? Иль не красива? Щечки румяны, глаза с рыжинкой, косы голову назад оттягивают. А что прядь белая в черных волосах, так ведь одна всего.

Таля подошла к медной сковородке, висящей на стене, подышала на дно, потерла рукавом и залюбовалась на себя. Ишь, красавица! Нос — в саже, чумазая, разводы черные и желтые по всему лицу, как у зверя заморского, что на картинке видала у гостей проезжающих. К такой только и свататься.

Таля фыркнула. Ладно, со сватами подождем. Тут с печкой разобраться надо.

Девушка упрямо мотнула головой и вернулась к печи. Подожгла лучину и посветила в топку. На месте вытащенных кирпичей темнело отверстие. Что за отверстие? Не должно там такого быть! Таля сердилась, не понимая, что она обнаружила.

Протянула осторожно руку, чтоб не обжечься. Остыло. Нерешительно потрогала края пальчиком. А потом решительно полезла в дыру, уйдя туда чуть ли не по локоть.

Таля ощупала всю пазуху, начиная с верха, но, кроме шероховатой поверхности старых кирпичей, ее пальцы ничего не почувствовали. Но стоило забраться ниже, как рука наткнулась на что-то гладкое и увесистое — Таля только со второго раза смогла ухватить и еле-еле вытянуть наружу таинственный предмет.

Сдула с него пыль, чихнула и водрузила на стол, под луч солнца из окна — чтоб лучше разглядеть. Перед ней стояла железная коробочка, запертая на простейший замочек, к которому любой ключик подойдет, а то и шило. Необычными были только ее вес и место хранения.

Таля взяла ножик, поковырялась в замочной скважине и откинула крышку коробки. Внутри что-то лежало, завернутое в побуревшую ткань. Тем же ножом девушка осторожно подцепила ветхую материю. С сухим треском она порвалась, и солнечный луч брызнул Тале в глаза, отразившись от чего-то желтого и блестящего.

Девушка потерла вспотевшие ладошки о коленки. Неужто золото? Чей тайник-то? Кто ж положил туда? Кроме отца — некому. Как отец печку перекладывал, Таля видела. Да уж три годка нет ни отца, ни матери. Пошли в лес и не вернулись. Слухи разные ходили. Да всему верить — жить не сможешь.

Тале взгрустнулось. Но любопытство так и тянуло внимательно рассмотреть находку. Девушка затаила дыхание и обеими руками вытащила из коробки блестящий предмет и положила его перед собой.

Никогда б не подумала, что обруч от пяльцев можно из золота делать! Да вот он. Лежит перед ней и никуда не девается… Нет, вряд ли. Сбоку еще какая-то штуковина приделана. Мешать будет. Да и тяжело рукам держать его, пока вышивку делаешь.

Таля повернула обруч и тихонько ойкнула, увидев громадный гладкий камень в золотой оправе, приделанной к обручу. Камень был ярко-синим, словно горящим внутренним огнем; синие неровные круги, то светлые, то темные, иногда почти черные, сходились к центру камня, постепенно наливаясь яркой зеленью. В центре чернело пятно, словно зрачок.

Вот! Камень до жути напоминал громадный нечеловеческий глаз, внимательно глядящий на девушку. Таля поежилась. Но не от страха, а, скорее, застеснявшись столь пристального разглядывания. Не чувствовалось зла в камне. Она даже рискнула коснуться его и погладить кончиками пальцев.

Камень, как камень, — синь медная. Только большой и чудесный, красивый и добрый. Зачем же его к обручу приделали?

Таля подняла обруч, повертела его в руках, пуская зайчики, подошла к отполированной сковородке и, недолго думая, водрузила его на голову.

Наставление первое. Не носи украшений. Будь ты женщина или мужчина. Не носи. Ибо иначе будешь жить в горести.

Красиво. Даже цвет глаз почти такой же, как цвет камня.

Таля подмигнула изображению, улыбнулась радостно. Вот бы перед подружками покрасоваться. А еще того пуще — перед мужиками. Так бы и попадали перед нею.

Таля расплылась в широченной улыбке, представив всех этих падающих мужиков. Только зачем они ей все? Одного хватило бы. Да и зависть подружек — зачем? Нельзя желать зла другому.

Девушка еще повертелась немного, покрасовалась, глядя на себя то с одной стороны, то с другой, вздохнула с сожалением и пошла печь доламывать. К вечеру разберет, а новую класть — когда? На холоде глина не схватится. А без печки не выжить. Проситься к кому? Да кто пустит? Кому чужой надобен? Платить она только работой может, а работы сейчас немного. Подневольной стать — так потом из кабалы не выберешься.

Таля как-то слышала, что есть такой город, но что это и где он находится — не ведала. Из их деревни туда, кроме Митрича-кузнеца, и не ходил никто. А Митрич молчит. Как оттуда вернулся — ни слова не сказал. Или нельзя ему, или не может. Как же он с наставником своим говорит? Жалко его. Подчас, наставник — единственный, кому можно всё выложить, как на духу. Наставник слова злого не скажет, утешит, не будет смеяться над смешными придумками, посоветует, как поступать.

Девушка подошла к печке, посмотрела недовольно на всю грязь, что развела, завернула рукава и отправилась за водой — мыть, да прибираться. Всё равно, пока снег не сойдет, печку ей не исправить. Так пусть хоть порядок будет, раз уйти придется.

Таля запихнула кирпичи на прежнее место, вымела пол, пройдясь по нему метелкой, протерла тряпкой налетевшую пыль; умылась, поела из горшка остывшей уже капусты, побросала в мешок свою лучшую одежонку и мелочь разную. Глянула в окно на солнце — время ли к наставнику идти. Оказалось, что можно и не спешить. Таля присела за стол, подперла голову и обнаружила, что так и не сняла обруч.

Ну, и ладно. Всё равно уходить — пусть видят напоследок. К наставнику зайти, сказать о том, как жить собирается, а там уж неизвестно, увидят ли ее подруженьки. Таля повязала платок на голову, подпоясалась, чтоб меньше поддувало, закинула мешок за спину и пошла из дому. Даже дверь не подперла, просто прикрыла. Нечего скрывать, нечего прятать. Нет у нее ничего.

Таля сощурилась, прикрыла глаза ладошкой и несколько раз чихнула — яркое солнце слепило, отражаясь от снега и бесчисленных сосулек. Нетронутый снег чуть просел, а на пробитых дорожках наросли ледяные корки. «Весна… — протянула Таля вслух, — может, и тепла дождемся». Она улыбнулась радостно, подмигнула всему, что видела, и потопала, оскальзываясь, по тропинке.

Дом наставника лучший в деревне. А как же иначе — он ведь один, и все к нему ходят. Отовсюду видать — крепкий, из громадных бревен — мужики старались на совесть — двухэтажный, крытый тесом. Конек вырезной, разными цветами крашеный. Ворота во двор расписные, тяжелые, но никогда не закрываются — наставник в любое время ждет.

На пятачке, что у входа, натоптали сильно, того и гляди ноги разъедутся — шлепнешься, не встанешь. Таля ухватилась за забор и остановилась. Как-то странно она себя чувствовала. То ли не хватало чего-то, то ли наоборот. Какая-то тяжесть заворочалась за грудиной. И совершенно неожиданно расхотелось к наставнику идти. Словно какая-то неприятность ее там ждет.

Ну как такое быть может?! Наставники — самое лучшее, что есть у людей!

Таля попробовала произнести это, да только язык не повернулся — не могла она ложь явную сказать. Но ведь до сего дня это было правдой! Что ж изменилось-то? Девушка не могла объяснить себе этого. Что ж, видно придется к наставнику идти — спрашивать.

Наставление второе. Слушайся Наставника твоего. Он есть Мир твой. Советуйся с Ним во всем. Посвящай Его в дела твои, в мысли твои. Иначе не сможет помочь тебе Он.

— С чем пришла, девонька? — встретил ее голос наставника, ласковый, как всегда.

— Уйти хочу, — не стала скрывать Таля, — не выжить, холодно.

Она расстегнула шушун и стянула платок с головы — покой наставника был протоплен на совесть.

Наставник провел рукой по лбу, откидывая капюшон и подставляя лицо свету. В первый раз Таля ясно увидела черты лица наставника и они ей совсем не понравились. Слишком правильные, слишком красивые, слишком… нечеловеческие. Да не с лица воду пить. Доброта у наставника внутри.

— Ты зачем это надела? Откуда взяла? — спросил наставник, делая паузы между словами.

Таля и сама не знала, что ответить, поэтому сказала с вызовом:

— Нельзя, что ли?

Наставник провел рукой по лицу, словно сгоняя прочь плохие мысли. Он успокоился, отклонился на спинку кресла, стал сама умиротворенность.

— Послушай одну историю, Таля. Когда-то люди жили плохо. Горести и беды не отпускали их. Неприязнь между людьми переходила в ссоры, ссоры — в драки, драки — в убийства, а там доходило и до войн, когда гибли тысячи и тысячи… Никто не мог быть спокоен за свою жизнь. Друг становился врагом, а враги не могли жить вместе на одной земле. Тогда еще не было наставников среди людей, мы жили в другом месте, — наставник поднял взгляд к потолку и замолчал.

Таля, привыкшая внимать, сидела молча, но пока что смысл рассказа уходил от нее.

— А где? — спросила она, зацепившись за последнюю фразу.

Наставник посмотрел на нее и продолжил:

— Нашлись люди, которые поняли, что если не прекратить убийства и войны, то погибнут все. Не останется никого. Ни старика, ни младенца, ни мужчины, ни женщины. И они позвали нас. Мы пришли. И сделали так, чтоб не было горя у людей.

— Как вы сделали это? — тихо, почти шепотом, спросила Таля, но наставник услышал.

— Просто. Для нас — просто. Мы возвращаем в прошлое разум того, кто совершил зло. И даже просто задумал его. День прошел, но для него этот день пропал. А другого дня не было для кого-нибудь другого. Событие не происходит. Всем хорошо. Возникшие обиды исчезают — про них не знают. Их нет. Каждый приходит к нам и рассказывает о своих желаниях, о том, что сделал, о чем подумал за день. И мы стираем день из жизни человека. Возвращаем ему прежний день, когда он еще и не думал о плохом. Только металл на голове может помешать возврату…

Таля спросила, едва наставник примолк, чтобы перевести дыхание:

— И мне стирали дни?

— Конечно. А ты как думала? Ты ничем не лучше и не хуже других.

— А почему ты мне всё это рассказываешь? — Таля сглотнула. — И что со мной было, чего я не знаю? — она говорила напряженным голосом, сдерживаясь, чтоб не закричать, не заплакать.

Наставник усмехнулся:

— Много разного. Например, замуж выходила. Лучшего жениха увела. Но этого для тебя не было, потому как случилось в тот день кое-что еще, о чем знать тебе не следует. И живешь ты поэтому одна. Да так и будешь жить. Чуть ли не каждый день возвращаю тебя в прошлое. Скандалишь много, жить людям спокойно не даешь…

— Ах, вот как… — Таля не знала что сказать. Она закусила губу, прищурилась и сказала злобно, — не выйдет больше у тебя это… ссстирание.

Наставник глянул ей в глаза и сказал с нажимом:

— Сними.

— Ты про что? Про обруч этот?

— Про него, — наставник повысил голос, чего Таля за всю жизнь свою не помнила. — Или наставление забыла?!

— А не указ ты мне! — возразила Таля.

— Сними, погибнешь. Всё помнить будешь — и зло, и горе. Не вернешь деньки, состаришься…

— Уж так лучше, чем как сейчас! — Талин голос дрожал от гнева. — Ты ж мою жизнь порушил! Да и не только мою! Все, как куклы соломенные по твоей указке живут! Ты жизни нас лишил! Что горе? Пройдет оно. А счастье? Счастье где? Ан, нет его. Пойми ты — нет счастья без горя, нет света без тьмы, а есть лишь сумерки серые.

Наставник поднялся, и Таля запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Он смотрел на нее сверху вниз, с таким выражением, словно изучал какое-то мелкое назойливое насекомое перед тем, как раздавить его. Это было не ненависть, не злоба, просто глубокое равнодушие, которое было дико видеть на таком прекрасном лице…

Девушка вскрикнула, отступила на шаг, потом качнулась вперед и с силой толкнула наставника. Он потерял равновесие, споткнулся и повалился на свое кресло, сползая с него прямо к талиным ногам. Таля отпрыгнула в сторону, словно ей по ногам холодной водой плеснули, стараясь не задеть даже края одежды наставника. На миг он показался ей громадным черным жуком с вывернутой наружу пастью, мерзкими щетинками, когтистыми членистыми лапами и огромными клешнями.

Морок ушел, но чувство омерзения осталось. Руки зачесались, хотелось тереть и мыть их едким щелоком. Или в баню отправиться — исхлестаться веником, отойти в парной и остывать в предбаннике, ни о чем не думая, ничего не помня…

Наставник лежал не шевелясь, и Таля, как ни противно было, подошла и наклонилась к нему. Уж не убила ли? Да что ему сделается? Ну, упал. Да кто ж не падал-то? И ладно, коли убила, — что ж они с людьми-то творят? Везде наставники эти. Весь род людской по их указке живет. Народ поднимать надо. Вместе — справимся. Пусть плохая жизнь будет, да своя. Только одной не сделать ничего.

Таля крепко зажмурилась, выгоняя слезинки из глаз, чтоб не разреветься, себя жалеючи. Кто бы сил дал? К Митричу идти надо — он жизнь знает.

Кое-как Таля укуталась, дверь в дом наставника прикрыла и побежала, оскальзываясь, к кузнице. Митрич там был — ковал что-то. Увидел Талю в распахнутом шушуне, со сбившимся платком; увидел обруч золотой на ее голове — сразу работу бросил, дверь за ней на засов запер.

— Где взяла? — сказал, морщась.

— Нашла, — ответила Таля.

— Худо.

— Я еще наставника толкнула. Он упал и не движется совсем. Мертвый как будто, — зачастила девушка. — Делать-то что теперь? Они жуткие совсем — он рассказал. Боюсь их.

— Совсем худо. В лес идти надо. Там тоже люди живут.

— Проводишь? — Таля как можно жалостливее посмотрела на кузнеца.

— Эх, деваха! Думаешь, первая ты? Да уж многим наставники поперек горла стоят — житья нет. И силы собираем, и ждем того дня, когда лучше ударить по ним, чтоб промашки не вышло. Поспешила ты.

— Ми-и-и-три-и-ич… — Таля готова была разреветься. Очень уж не по себе ей стало.

— Не реви. Огонь затушу, и пойдем.

Кузнец провел ладонью по лицу, и Таля углядела у него под волосами железный обруч, охватывающий голову.

Наставление третье. Только там, где наставники, есть жизнь. Без них не может человек прожить. Ни хорошо, ни плохо. Никак.

Напряженно, до дрожи во всем теле, Таля ждала. Наставник шел медленно, уверенным шагом, неторопливо посматривая взглядом рачительного хозяина — где что стоит, не нужно ли сил приложить, чтоб поправить, подрезать сломанную ветку, убрать сгнивший ствол, сухие сучья. Заметит петлю — всё прахом пойдет. Хоть и прятала в траве, да поникла она и пожелтела — такая сушь стоит. Лишь бы от земли наставника оторвать, а там легко справиться — не в первый раз ловушку ставит.

Сейчас дойдет. Ступит…

Шаг. Другой…

Content

Сергей Васильев
ОБРУЧ