Эдельберт Холль

Пехотинец в Сталинграде. Военный дневник командира роты вермахта. 1942–1943

Adelbert Holl

Was geschah nach Stalingrad?

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2016

* * *

Глава 1. Бои в районе устья реки Царица. От женской тюрьмы ГПУ до берега Волги за три дня. 23–27 сентября 1942 г.

23 сентября

– Лейтенант Холль докладывает о возвращении из отпуска после лечения.

Я стоял перед моим батальонным командиром майором Циммерманом.

– Мой бог! Холль, сами небеса послали мне вас!

Я вопросительно посмотрел на худое, вытянутое лицо майора.

– Да, сейчас я вам расскажу, – продолжал он, – что за последние дни мы потеряли всех командиров рот. Вашего предшественника обер-лейтенанта Менерта; лейтенант Янке из 5-й роты во время атаки в южной части Сталин града потерял правую руку, печальная история. А 8-й ротой пока командует обер-фельдфебель Якобс. Теперь у меня, по крайней мере, будете вы и мой адъютант лейтенант Шулер.

Этот высокий худощавый человек, годившийся по возрасту мне в отцы, сидел, ссутулившись, на деревянном ящике и серьезно смотрел на меня. Пламя свечи отражалось в линзах очков майора.

– Мы со дня на день ждем людей взамен, которых за просили срочно. Наверное, пополнение уже в пути. 8 июля мы снялись с зимних позиций в районе реки Северский Донец у Нырково, чтобы принять участие в летнем наступлении. Атака на позиции, где вас ранили в апреле, с самого начала стоила нам тяжелых потерь. Командир 5-й роты лейтенант Ридель был убит, и его сменил лейтенант Янке. Лейтенант Мадер из 6-й роты был ранен, и на его место был назначен лейтенант Крамер. Мы прошли через Ворошиловград и наступали в основном в юго-восточном направлении, на Кавказ. После переправы через Дон продолжили движение через калмыцкие степи, строго на юго-восток. В низине у Катищева мы столкнулись с ожесточенным сопротивлением. После того как сломили его, поступил приказ сместиться левее и двигаться на северо-восток к Сталинграду. На южной окраине города нам снова пришлось преодолевать упорное сопротивление противника. А теперь застряли здесь в этих уличных боях.

Я внимательно осмотрелся вокруг. Поскольку я не знал города, батальонный посыльный встретил меня ближе к вечеру где-то в южном пригороде. Он проводил меня к этому трехэтажному каменному строению и провел на КП батальона через целый лабиринт подвальных проходов. Сейчас я находился в голом подвальном помещении без окон, пропахшем сыростью и плесенью. Мне сказали, что всего несколько недель назад здесь располагалась женская тюрьма.

– А теперь расскажите, что с вами произошло после ранения в Нырково.

– Это потребует всего нескольких коротких фраз, герр майор. После операции в Бад-Швальбахе, где мне вынули пулю из правого плеча, в госпитале мне предоставили отпуск по случаю женитьбы. Мы поженились 20 июня этого года. Потом мой отпуск закончился, и мне пришлось отправиться в 173-й эрзац-батальон[1] в город Наумбург на реке Зале. Там я встретил нескольких сослуживцев из нашей дивизии, в том числе моего нынешнего командира гауптмана Шольца, бывшего командира моей роты обер-лейтенанта Ферстера, лейтенантов Малетца и Шрибеля из нашего батальона, а также нескольких офицеров из других полков. Лейтенант Малетц предложил мне стать инструктором истребителей танков, но я отклонил это предложение, потому что хотел вернуться на фронт к своим товарищам. Тогда мне дали дополнительный отпуск до получения назначения. 20 августа я снова был в Наумбурге, где получил приказ отправиться в 134-ю пехотную дивизию, развернутую на центральном участке фронта, в районе Орла. Несмотря на то что командование и солдаты встретили меня дружески, я не был удовлетворен. Там не было моих старых товарищей. Здесь в батальоне я знал почти каждого. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Тот факт, что меня назначили офицером пехотной охраны к командиру XXXXI танкового корпуса генералу танковых войск Гарпе, ничего не менял. Под предлогом того, что меня все еще беспокоит моя прошлая рана, когда пуля попала в легкое, я попросил генерала Гарпе отправить меня домой, чтобы закончить лечение. Вот приказ об отправке. Путь до родного подразделения занял у меня ровно восемь дней.

Майор проворчал:

– Так все это было просто уловкой?

– Так точно, герр майор.

– Можете больше не беспокоиться об этом. В полку позаботятся о необходимых бумагах.

– Благодарю, герр майор.

– Можете переночевать на КП, а завтра примете свою 7-ю роту. С вами поедет лейтенант Шулер; он отправляется на передний край, чтобы убедиться, все ли там в порядке, Шулер введет вас в курс дела относительно текущей обстановки на фронте. А как обстоят дела дома? Как ваша жена и родители?

– Прекрасно, господин майор. Все счастливы и довольны, особенно тем, что я быстро оправился от ранения. Все баловали меня целые восемь недель отпуска.

– Я очень рад за вас, Холль. Кто знает, как долго вам придется ждать, пока вы снова получите отпуск домой. А вот и лейтенант Шулер.

Я обернулся и увидел хорошо знакомое мне лицо моего друга Йоахима Шулера. Он тоже сразу же узнал меня. Его лицо засияло от радости.

– О, Альберт, это здорово, что ты вернулся. Ты прибыл прямо из дома?

Мы схватили друг друга за руки, посмотрели друг на друга и обнялись.

– Нет, Йохен. Я прибыл прямо из района Орла, с центрального участка фронта. Остальное тебе расскажет командир. Как там, на фронте?

Его глаза сразу же стали серьезными.

– В настоящее время на передовой спокойно, но мы отчаянно нуждаемся в пополнении, так как последние недели выдались тяжелыми для людей и лошадей. После начала наступления у Нырково, после зимнего перерыва, мы понесли значительные потери. Убит Хельмут Ридель, ранен Франц Мадер, лошадь Зигфрида Пёнигка наступила на мину, после чего погибли и лошадь, и он сам. Уже здесь, напротив южной части Сталинграда, был ранен твой предшественник по 7-й роте обер-лейтенант Менерт. Ганс Янке, принявший 5-ю роту после смерти твоего друга Риделя, лишился правой руки. Что касается солдат, то и здесь дела не лучше: многие из старых бойцов убиты или ранены. Самое время для нас получить хоть какое-то пополнение.

Несмотря на приятные чувства от встречи с друзьями, я резко вернулся в грубую действительность. Всего шесть месяцев назад в батальоне наличествовала хорошо отлаженная структура командования: командиром был капитан доктор Циммерман, адъютантом – лейтенант Шулер, компаниефюрером[2] 5-й роты был лейтенант Ридель, 6-й – лейтенант Мадер, 7-й – я, лейтенант Холль, 8-й – лейтенант Вайнгартнер. Сюда же следовало добавить батальонного врача доктора Щепански и начальника тыловой службы оберцальмайстера[3] Кноппа. Мы знали друг друга с самого дня формирования дивизии в сентябре 1939 г., познакомившись на войсковых учениях в Кенигсбрюкке, северо-восточнее Дрездена. Спустя всего три года остались лишь немногие из нас.

– Пойдем, можешь ложиться здесь, а завтра утром я сразу же провожу тебя в твою роту.

– Спасибо, Йохен. Я устал как собака.

Я улегся на шерстяное одеяло, сделал себе «подушку» из своего походного мешка и попытался заснуть. В полусне я слышал, как наш командир говорит по полевому телефону со штабом полка. Снаружи через подвальные перекрытия доносились приглушенные звуки разрывов легких бомб и шум моторов «швейных машинок»[4], – как мы называли русские самолеты Ильюшина. Все это говорило мне, что я снова дома в своем подразделении.

24 сентября

Я проснулся оттого, что кто-то трясет меня за плечо.

– Господин лейтенант, господин майор хочет с вами поговорить.

Я вскочил на ноги. Быстренько пригладил мундир, и вскоре уже стоял перед своим командиром.

– Лейтенант Холль прибыл по вашему приказу!

– Спасибо, Холль. Вы хорошо выспались?

– Яволь, господин майор, настолько хорошо, насколько позволили обстоятельства.

– Что ж, тогда начнем. Посмотрите на обстановку на карте. Нам приказано пробиваться к Волге отсюда, по обеим сторонам Царицы, вот этой речушки, которая протекает здесь и примерно через 1000 метров по прямой впадает в Волгу. Противник оборудовал позиции в развалинах зданий и оказывает нам упорное сопротивление. Отсюда мы будем наступать по прямой. Именно здесь вчера наши саперы продвинулись к южному флангу неприятеля и попытались выкурить его оттуда с помощью огнеметов до наступления темноты. Однако им пришлось отойти с большими потерями. Вашим соседом справа, на другом берегу Царицы, будет 3-й батальон под командованием гауптмана Риттнера. Сосед слева – 14-я танковая дивизия[5].

Разграничительная линия с соседом слева проходит по этой улице, которая практически прямо идет к Волге. Вам будут подчинены остатки 5-й и 6-й рот, а 8-я рота пока останется под командованием обер-фельдфебеля Якобса.

Позавчера мы получили подкрепления из фельдерзатц-батальона[6], в основном восемнадцати– и девятнадцатилетние судетские немцы, не имеющие боевого опыта. Я жду, что вот-вот должны прибыть офицеры. У меня пока нет точного времени начала атаки из штаба полка, но думаю, что это будет 6 часов утра. У вас есть вопросы?

– Нет, господин майор. Я рад, что там будет гауптман Риттнер, и мне, по крайней мере, не придется беспокоиться за свой правый фланг.

– Да, Холль. Здесь, на фронте, Риттнер имеет твердую, как у скалы, репутацию. Именно за успехи, которых добился он со своим батальоном, его представили к Рыцарскому кресту.

– Я очень рад за него. Теперь, ознакомившись с картой, я имею лучшее представление о расположении Сталинграда. Он похож на мой родной город Дуйсбург. Оба лежат на берегах реки, оба имеют протяженность с севера на юг около 30 километров, а с запада на восток – примерно 8–10 километров. Только мой родной город расположен на восточном берегу Рейна, а Сталинград – на западном берегу Волги.

– В самом деле, теперь у вас дела пойдут лучше. Ваш посыльный Марек отведет вас на ротный командный пункт. Берегите себя, и удачи вам.

Я отсалютовал командиру и вышел из помещения. Оберефрейтор Марек уже ожидал меня в прихожей. Я знал его еще с тех времен, как прибыл в свою роту. Он был родом из Верхней Силезии, где у него была небольшая ферма. Этот человек олицетворял собой надежность. Его лицо светилось, и я понимал, что эта радость от моего возвращения была искренней. Я был рад снова видеть давно знакомое мне его лицо надежного солдата.

– Ну что, Марек, старый плут, как дела? – Я протянул ему руку.

– Хорошо, господин лейтенант, мне чертовски повезло!

– Вы уже были в отпуске?

– Нет, господин лейтенант, последний раз это было после Франции.

– Тогда, черт возьми, вот-вот получите его!

– Да, конечно, но я не женат, и мне уже пришлось несколько раз пожертвовать им ради товарищей, у которых есть семьи.

– Ну, когда вся эта суета закончится, придет и ваша очередь. Я прослежу за этим.

Пока мы так переговаривались, Марек вывел меня наружу через лабиринт проходов под бывшей женской тюрьмой. Через улицу от нас, параллельно ей, почти строго с севера на юг вела железнодорожная ветка. Я посмотрел на часы. Было почти 4 часа утра. Мы сменили направление, повернув на восток, и отправились туда, где должна была располагаться Волга. Время от времени до нас доносились звуки пулеметного и ружейного огня. Он слышался где-то слева от нас, со стороны центра города. На фоне медленно светлеющего горизонта четко выделялись развалины каменных зданий, молчаливые и мрачные. Пустующие места перед ними – груды обгоревших балок – все еще продолжали тлеть и дымиться. Примерно через 100 метров Марек завел меня в подвал полусгоревшего кирпичного дома. Наконец-то я прибыл в свою роту, на командный пункт. Он располагался под землей, в подвале, перед которым высились остатки кирпичной стены. Отсюда мы могли наблюдать за противником. Когда я вошел внутрь, различить то, что находилось рядом, можно было лишь при слабом свете лампы Гинденбурга. Вот передо мной вытянулась по стойке смирно человеческая фигура, которая начала докладывать:

– Командный пункт 7-й роты. Фельдфебель Гроссман и три посыльных рады приветствовать ваше возвращение в роту, господин лейтенант.

Я посмотрел в глаза своим верным друзьям в некотором волнении. Небритые лица, черные от сажи, на которых видно напряжение последних недель. Все они были по-настоящему рады снова меня видеть. Слова были излишни: все сказали крепкие рукопожатия.

– Спасибо, Гроссман, вольно. Доброе утро, товарищи.

– Доброе утро, господин лейтенант!

– Марек, вы пока останетесь здесь. Гроссман, проводите меня. Нам приказано атаковать примерно через два часа. Марек, приведите сюда командиров 5, 6 и 9-й рот и проинформируйте их, что приказом командира батальона они поступают в мое подчинение. Вы знаете, где находятся их КП?

– Яволь, господин лейтенант! Здесь, в городе, все сидят друг у друга на головах.

После того как Марек выбрался наружу, фельдфебель Гроссман показал мне на трофейной карте Сталинграда наши позиции. Посмотрев наверх, я скользнул взглядом по улыбающемуся лицу унтер-офицера; на нем был Железный крест 1-го класса. Мои глаза расширились от удивления.

– Боже правый! Павеллек Жушко! Я что, сплю? Вы – унтер-офицер, и на вас Железный крест 1-го класса! Как вы добились этого?

Фельдфебель Гроссман ответил за своего подчиненного:

– Три дня назад Павеллек с помощью легкого миномета вывел из строя батарею ратш-бум[7], за что получил повышение до унтер-офицера и был награжден Железным крестом 1-го класса.

– Фантастика! Жушко, вы должны рассказать мне об этом.

– Ну, господин лейтенант, мы пробивались в южную часть Сталинграда, когда я заметил целую батарею, четыре орудия, которую руками толкали на позиции, как раз на перекресток. Тогда я установил за стеной легкий миномет и вскоре, уже после второго выстрела, добился практически прямого попадания, а потом только и делал, что загонял по ним снаряд за снарядом. 20–30 выстрелов – это как проливной дождь. Точно так же, как делали вы у Канева, на реке Днепр, когда иваны подошли к нам на 40 метров по пшеничному полю, а вы принесли им избавление от мук сверху с помощью легкого миномета. Я ничего не забыл.

Мысленно я снова вернулся в Оберлаузиц и, позже, во Францию, когда я обучал этих грубоватых, но честных парней из Верхней Силезии владению оружием пехоты. Иногда они наверняка проклинали меня про себя, но все же они знали, что я к себе относился не менее строго. Прежде всего я должен был продемонстрировать солдатам, на что они могли рассчитывать. И здесь мне следовало передать им то, чему меня самого обучали мои инструкторы из рейхсвера. Мои учителя в основном сами были выходцами из Силезии и Восточной Пруссии.

– И что случилось потом?

– Ну, весь батальон сделал рывок вперед. Благодаря силам небесным иваны едва сопротивлялись, и мы сумели захватить еще один кусок этого проклятого города.

Я повернулся к фельдфебелю Гроссману. Он оказался в моей 7-й роте после Канева, когда год назад, в августе 1941 г., 1-й батальон был буквально растерзан в клочья и его остатки распределили между 2-м и 3-м батальонами. Он был уроженцем Мекленбурга. Это был высокий, стройный голубоглазый блондин, типичный потомок викингов. Было сразу видно, что на этого человека можно положиться.

Происхождение фельдфебеля выдавал его акцент уроженца севера Германии. Для этого говора характерно отчетливо слышное твердое «с», в то время как для выходцев из Верхней Силезии – раскатистый звук «р».

– Итак, Гроссман, что успело произойти после моего ранения в Нырково 19 апреля? Но только, пожалуйста, в самых общих чертах.

– Вы знаете, что нам приказали взять штурмом бастион 8 июля. Задача была поставлена вашему предшественнику обер-лейтенанту Менерту. Его ранили незадолго до того, как мы вышли на южную окраину Сталинграда. Это произошло десять дней назад. После этого я принял командование ротой. Атака на бастион у Нырково обошлась нам дорого.

Там же был убит и лейтенант Ридель. На всем южном участке фронта царил беспорядок. Для нас это в основном означало, что нужно было идти и идти маршем вперед. Мы едва поспевали за моторизованными подразделениями. Мы двигались в юго-восточном направлении через Ворошиловград и Калач в сторону калмыцких степей, но после этого дивизию развернули на восток, и мы стали продвигаться к Сталинграду с юга. Лейтенант Янке, сменивший лейтенанта Риделя в 5-й роте, потерял правую руку вскоре после того, как мы вышли к окраинам города. Лейтенант Пёнигк наехал на мину у Ворошиловграда и погиб. В роте осталось всего несколько человек от ее прежнего состава. Сейчас, после вашего прибытия, в составе роты 1 офицер, 2 фельдфебеля, 2 унтер-офицера и 39 солдат – всего 44 человека. Фельдфебель Капаль находится поблизости; он командует взводом. Тремя отделениями командуют унтер-офицер Роттер, обер-ефрейтор Диттнер и обер-ефрейтор Ковальски. Унтер-офицер Павелек является командиром роты и одновременно мастером на все руки.

Тут снаружи распахнулась раздвижная дверь. Вошел внутрь и застыл по стойке смирно солдат.

– Обер-фельдфебель Якобс докладывает о прибытии по вашему приказанию.

– Спасибо, мой друг, рад снова вас видеть.

Мы пожали друг другу руки. Только если ты участвовал в жестоком бою, при этом полностью полагаясь на обер-фельдфебеля Якобса и его взвод тяжелых минометов, ты сможешь понять ту короткую волну сердечных чувств, что мы почувствовали при нашей встрече. В меня вселило дополнительную уверенность то, что эти испытанные в боях воины будут участвовать в предстоящей атаке. Гроссман и Якобс. Они напоминали братьев: ведь Якобс тоже был родом с севера Германии.

Теперь я ждал появления моего друга Ули Вайнгартнера, который после ранения лейтенанта Янке принял командование 5-й ротой. Вайнгартнер прибыл к нам из 14-й противотанковой роты.

Еще будучи молодым добровольцем, он застал окончание Первой мировой войны. Это был самый старший из наших товарищей. У него находилось время для всего; он был абсолютно надежным человеком и пользовался повсеместной симпатией. Я тоже успел привязаться к этому человеку, и разница в возрасте, что существовала между нами, ничего не значила. Ули появился всего через несколько минут.

– Доброе утро, господа. – Его лицо озарилось улыбкой, когда он здоровался со мной. – Боже мой, Берт, это замечательно снова встретиться с вами! Я уже слышал о вашем прибытии и был рад, что еще один старик вернулся в батальон.

Мы крепко пожали друг другу руки. Присутствие наших павших товарищей и тех, кто еще был жив, когда меня ранили в апреле, но теперь уже не был с нами, незримо ощущалось в помещении. В этом рукопожатии было что-то печальное, что-то, что давило на нас тяжким грузом.

– Итак, дорогой Ули, позже вы расскажете мне о том, что произошло с вами за прошедшие месяцы. До прибытия лейтенанта Фухса доложите мне, пожалуйста, о том, как сейчас здесь выглядит фронт.

– Да, мой друг, последние дни выдались чертовски тяжелыми и стоили нам очень дорого. Русских застал врасплох удар наших танковых и моторизованных войск, которые создали так называемую блокирующую позицию севернее города, чтобы отразить удары с севера, ожидая частей, которые придут следом, чтобы вступить в город и овладеть им. Так же было и тогда, когда мы пробивались в южную часть Сталинграда из калмыцких степей. Лейтенант Янке успел увидеть город, прежде чем был ранен, и я принял роту. Самый тяжелый бой был у элеватора. Остальные кирпичные и бетонные здания также обороняли вооруженные до зубов иваны. Это для нас абсолютно новый вид боя. Приходится ждать огня из любой дыры или пролома в стене. Эти парни появляются даже из-под земли. Они знают местную систему канализации. Внезапно они появляются из лазов, стреляют в вас сзади, убивают или ранят пару солдат, а потом исчезают, подобно призракам. Ничего невозможно заметить. Все бывает совершенно неожиданно. Мы теперь стали более осторожными и стреляем на любое движение. Нам пришлось заплатить слишком высокую цену кровью!

Я посмотрел на часы. На них было 04.45. Скоро нам должны были сообщить, на какое время назначена атака. В это время пришел и доложил о своем прибытии лейтенант Фухс, который командовал 6-й ротой или, что будет точнее, ее остатками, потому что в плане боевой ценности все мы были лишь славными взводными командирами. Мы представились друг другу, и я позволил лейтенанту доложить о текущих позициях роты, указав их на карте (трофейной карте города Сталинграда). Соответственно я пояснил свое местоположение на левом фланге батальона; соседом слева было правофланговое подразделение 71-й пехотной дивизии, а именно ее разведывательный батальон. Правее меня находились позиции 6-й роты, соседом справа которой было, в свою очередь, подразделение нашего 3-го батальона. Разграничительная линия проходила по реке Царице. 5-я рота находилась в резерве и располагалась за позициями 6-й роты. А 8-я рота с ее 4 тяжелыми минометами и 4 тяжелыми пулеметами была оставлена в тылу обеих рот первого эшелона.

– Господа, нам приказано занять высотное здание, обозначенное здесь на карте. Вы видите, что оно имеет форму буквы U или подковы, и обе стороны этой подковы развернуты в нашу сторону. Вы лучше меня знаете, насколько ожесточенное сопротивление оказывает противник, поскольку еще со вчерашнего дня безуспешно пытаетесь атаковать. Вскоре мы узнаем от посыльного, когда должна начаться атака, получим ли мы поддержку от нашей артиллерии или от 13-й роты с ее гаубицами. Поскольку все вы находитесь неподалеку от своих подразделений, я предлагаю вам подо ждать здесь прибытия посыльного.

Мы попытались разглядеть через дыру в стене поле боя, что лежало перед нами. Уже начинало светать. Дым от тлеющего дерева в разрушенных многоквартирных домах плотной завесой лежал над всем районом. Ветер вновь раздувал огонь то здесь, то там. Целились в небо беспорядочно разбросанные повсюду печные трубы сожженных дотла деревянных домов. Впереди нас, примерно в 300 метрах, можно было различить закопченный силуэт высотного здания. Он еще не был освещен достаточно, чтобы можно было разглядеть детали. Между ним и нами были лишь развалины кирпичных стен, голые печные трубы и тлеющие остатки сгоревших деревянных бревен. Нужно было решить, как мы сможем пересечь этот обширный участок и дойти до многоквартирного дома. Центральная часть здания была основательно разрушена после прямых попаданий бомб, однако по бокам из дома продолжали вести пулеметный огонь, который не прекращался со вчерашнего дня, выдавшегося таким тяжелым для наших солдат, не сумевших продвинуться вперед.

– Якобс, вы должны подавить любой огонь противника по бокам здания прицельным огнем из всех тяжелых пулеметов. Особенно это важно там, где иваны занимают верхние этажи и могут оттуда обстреливать наших людей сверху. Вы должны сровнять с землей цели внизу огнем тяжелых минометов. По возможности мы будем поддерживать связь и визуальный контакт. Герр Фухс, вы возьмете на себя цели перед нашим южным флангом, то есть справа отсюда. Моя рота займется северным, левым крылом. Тем самым мы будем атаковать на узком участке и сможем поддерживать визуальный контакт и даже кое-где общаться командами голосом. У кого-то из вас есть вопросы? Нет? Тогда всем надо ждать сигнала для начала атаки.

Когда уже медленно начинало светать, появился мой старый друг Марек.

– Господин лейтенант, по приказу командира батальона атака должна начаться ровно в 7 часов утра. На первом этапе батальон не может рассчитывать на поддержку огнем тяжелой артиллерии, так как она поддерживает подразделения на других участках.

– Спасибо, Марек, доложите господину майору, что мы атакуем, как приказано. При этом сообщите, что мы просим как можно скорее обеспечить нам артиллерийскую поддержку.

– Яволь, господин лейтенант! – Марек отдал честь, развернулся кругом и полез наружу.

– Теперь, господа, вы все слышали, что у нас не будет поддержки артиллерии. Надеюсь, удача будет с нами, и я желаю ее всем вам. Давайте сверим время: на моих часах сейчас 05.25. Господин Фухс, обе наши роты пойдут вперед в 6 часов. Мы будем двигаться так тихо, как только сможем, чтобы пройти через участок перед нами, не потревожив противника. Как нам быть далее, покажет обстановка. Ули, вы со своей ротой останетесь здесь. Держите связь со мной и ждите дальнейших указаний.

Рукопожатия с товарищами, и вот я снова остался один со своими компаниетрупп[8] и фельдфебелем Гроссманом.

– Гроссман, вы останетесь на левом фланге роты, когда мы пойдем вдоль улицы. На этой карте видно, что улица проходит слева от цели нашей атаки. И еще: скажите солдатам, чтобы они соблюдали осторожность. Из-за того, что нас теперь осталось так мало, любые потери будут для нас болезненны вдвойне.

– Слушаюсь, господин лейтенант, нам повезло, что три дня назад мы успели получить двадцать человек пополнения из резервного батальона. Там восемнадцати– и девятнадцатилетние судетские немцы. Никакого боевого опыта, только начальная подготовка. Они даже никогда не метали настоящие ручные гранаты. Я уже распределил их среди остатков роты и передал в руки нашим старым испытанным парням.

– Это значит, что почти каждый второй из нас – новичок, не имеющий боевого опыта! Что ж, тогда порадуемся хоть этому!

– Скоро он у них появится, господин лейтенант. В общем, они производят хорошее впечатление.

– Я верю вам, Гроссман, но без боевого опыта и попасть в такую сложную обстановку – это будет несколько сложно для этих парней. Нам нужно быть особенно внимательными к ним, чтобы они не попали в мясорубку. Ладно, уже почти время выдвигаться. Но как я сказал, вы остаетесь на левой стороне улицы и пойдете так, чтобы я знал, где вы находитесь, и всегда мог бы с вами связаться. Берегите себя!

– Спасибо, господин лейтенант!

Оставалось уже всего 15 минут до того, как мои товарищи двинутся вперед. Со мной остались унтер-офицер Павеллек, обер-ефрейтор Неметц и обер-ефрейтор Вильман. Я сам обучал этих людей после окончания Французской кампании, когда дивизию на шесть месяцев разместили в Оберлаузице близ Циттау. Не было такого вида легкого пехотного вооружения, которым они не овладели бы, и никогда не было случая, чтобы кто-то из них не справился с задачей посыльного. Год на фронте сплотил нас, и каждый из нас знал, насколько мы зависим друг от друга.

– Жушко!

– Господин лейтенант?

– У вас все еще при себе ваше особое оружие?

– Яволь, герр лейтенант! Оно находится в обозе, и нам придется подождать, пока его доставят сюда.

– Хорошо. Подумайте об этом, когда сегодня вечером подойдет гауптфельдфебель[9] Михель с полевой кухней. Кстати, как он сейчас?

– Нормально, господин лейтенант! На него, как и прежде, всегда можно положиться. Там, где другие не могут найти свои роты, Михель обязательно дойдет.

Я чувствовал бы себя спокойнее, если бы мой арсенал был при мне. К «особому оружию» относились заряды взрывчатки, полученные из ручных гранат, русский автомат, русское противотанковое ружье и боеприпасы к ним. После первых же боев в России мы поняли, что русские автоматы и противотанковые ружья были более надежными, чем наши. Наши были хороши, но капризничали при загрязнении. Уже давно я возил с собой боеприпасы, которые можно было использовать с трофейным оружием, – просто на всякий случай. И несколько раз в прошлом мне приходилось пускать их в ход, и это приносило пользу.

За две минуты до назначенного времени атаки я посмотрел в небо. На всем его просторе вдаль и вширь не было ни облачка, если не считать дыма пожаров вокруг нас. На востоке горизонт становился все ярче. С каждой минутой силуэты домов перед нами, точнее, развалин домов, становились все более различимыми. Объект нашей атаки также явственно выделялся на фоне окружающих его зданий. Справа и слева от нас время от времени раздавались пулеметные очереди или ружейный огонь. Слышались залпы нескольких орудий противника с восточного берега Волги; эти снаряды разорвались на некотором удалении от нас. День обещал быть жарким. Мои часы показывали, что наши солдаты должны были уже начать движение. Противник пока не должен был ничего обнаружить, так как в нашу сторону не раздавалось ни выстрела. Хорошо бы подойти к высотному зданию незамеченными. Теперь мое внимание было полностью приковано к тому, что происходило впереди. Унтер-офицер Павеллек и оба посыльных сидели молча: они тоже полностью сосредоточились на том, что происходит перед нами. Вдруг на нашем участке застучал русский пулемет. Сразу же за пулеметными очередями послышались винтовочные выстрелы. На этом участке разгорался бой.

В этот же момент открыли огонь тяжелые пулеметы 8-й роты. Пули с жужжанием отскакивали рикошетом от встреченных препятствий на местности. Неожиданно наступил яркий день. В свой бинокль я мог полностью различить назначенную нам цель. Это было шестиэтажное здание из красного кирпича шириной около 80 метров. По обоим бокам от главного здания отходили пристройки еще примерно по 20 метров в ширину. Своей структурой здание напоминало перевернутую прямоугольную латинскую букву U. Центральную часть разбомбили самолеты нашей авиации и артиллерия. Сквозь оконные проемы внутри можно было рассмотреть огромные кучи строительного мусора. В этой части здания я не сумел обнаружить противника. Однако обороняющиеся вели огонь из обоих боковых пристроек. Иваны обнаружились на верхних этажах. Отсюда они могли держать под контролем все окрестности. Наша атака была остановлена примерно в 150 метрах от цели. Отделения заняли укрытия и вели огонь самостоятельно. На моем КП появились посыльные от лейтенанта Фухса и фельдфебеля Гроссмана, которые доложили мне то, что я и так уже знал сам. Я передал приказ всем залечь и ожидать дальнейших указаний.

– Вильман!

– Господин лейтенант?

– Доложите в батальон: атака началась в 6 часов утра. Мы продвинулись примерно на 150 метров и были вынуждены залечь под огнем обороняющихся. Противник контролирует поле боя и ведет пулеметный огонь сверху с господствующих позиций. Мы не можем продолжить движение без поддержки огнем тяжелой артиллерии. Срочно требуется поддержка! Вы записали?

– Так точно, господин лейтенант!

Я знаком отпустил его, и Вильман выбрался наружу. Теперь солнце в небе было видно полностью. Становилось теплее. Я отослал обер-ефрейтора Неметца за лейтенантом Вайнгартнером и обер-фельдфебелем Якобсом. Вскоре оба они уже были у меня. Было уже девять часов утра. Всегда забываешь о времени, когда все твое существо находится в состоянии тревоги и озабоченности, когда от тебя требуется находиться в таком состоянии ума, что позволяет находить нужное решение с молниеносной скоростью. Я обсудил обстановку с обоими товарищами. Слава богу, по поступившим докладам, мы пока не понесли потерь.

– Ули, вам все ясно?

– Так точно, Берт!

– Якобс, в текущей обстановке дальности ваших тяжелых минометов не хватит, чтобы достичь иванов, расположившихся в боковых пристройках здания. Но можно попытаться уничтожить их гнезда огнем тяжелых пулеметов.

– Господин лейтенант, мы уже сумели точно установить расположение русских пулеметных гнезд, но эти парни очень шустрые. Они меняют позиции, стреляют очередями с нерегулярными временными интервалами, ведут огонь то оттуда, то отсюда, затем вовсе прекращают его. Моим людям приходится проявлять чудеса изобретательности.

– Да, я тоже заметил это и уже доложил об этом в батальон. Более того, я запросил о срочной поддержке огнем тяжелой артиллерии. При нашей относительно низкой боевой ценности нам следует избегать любых бесполезных потерь. Я оцениваю положение таким образом, что нам не удастся пробиться вперед до тех пор, пока не будут зачищены все эти очаги сопротивления. Кроме того, сосед слева от нас не проявляет никакой заметной активности. Его участок также находится под пулеметным и ружейным огнем из левого крыла того здания. Судя по звукам боя, они находятся сейчас где-то левее и сзади нас. Якобс, возвращайтесь в свою роту и продолжайте подавлять противника огнем тяжелых пулеметов. Ули, вы останетесь здесь с унтер-офицером Павеллеком и дождетесь меня. Неметц, вы пойдете со мной. Я хочу навестить наших соседей слева и узнать, какова сейчас обстановка.

– Хорошо, Берт. Желаю благополучного возвращения.

Я отправился в тыл, используя все имеющиеся на местности укрытия. Скачками и перебежками от одних развалин к другим. Я старался, чтобы меня не заметили или, по крайней мере, чтобы враги видели меня лишь мельком. Примерно через 100 метров быстрого бега мы перебежали через улицу, служившую разграничительной линией между нами и соседями слева. Мне пришлось несколько раз спрашивать, где находится командный пост соседнего подразделения, прежде чем я до него наконец добрался. Все это время солнце нещадно грело мне шкуру, так что я обливался потом. Я представился командиру 171-го разведывательного батальона и доложил ему, что являюсь его соседом справа.

– Лейтенант Холль, исполняющий обязанности командира 7-й роты 276-го пехотного полка.

– Фон Винтер.

– Господин оберст-лейтенант (подполковник), я хотел бы узнать, как далеко вперед вам удалось продвинуться. Мы должны были захватить высотное здание, верхнюю часть которого вы можете отсюда наблюдать. Наша атака застопорилась в 150 метрах, и сейчас мы периодически попадаем под пулеметный и ружейный огонь с верхних этажей главного здания и с обеих боковых пристроек. Мы не можем ни продолжить атаку, ни отойти назад без риска понести тяжелые потери. Я запросил в своем батальоне поддержку огнем тяжелых орудий, но до сих пор не имею оттуда никаких новостей. Ваши люди залегли за нами. Я хотел бы знать, почему ваши подразделения застряли сзади.

Холеный, с приятной внешностью подполковник, адъютант которого выглядел таким же ухоженным, спросил меня несколько высокомерно:

– Да, мой добрый друг, нам не удалось продвинуться вперед настолько, насколько мы планировали. И мы тоже ждем поддержки огнем тяжелой артиллерии. К счастью, к полудню мы получим в свое распоряжение два штурмовых орудия, которые сможем здесь использовать. До тех пор, пока они не подойдут, я вряд ли смогу продолжить наступление, так как моим солдатам на правом фланге приходится лежать головами в грязи из-за этого чертова пулеметного огня, который ведется на вашем участке атаки.

– Когда господин оберст-лейтенант ожидает прибытия штурмовых орудий?

– Через час или через два.

– То есть между 14.00 и 15.00.

– Точно, мой друг. В это время вы можете снова прибыть сюда.

– Если обстановка не изменится до этого времени, я обязательно вернусь.

Я отсалютовал и отправился со своим посыльным назад. Инстинктивно мы старались использовать любое укрытие, как только слышали звук разрыва тяжелого снаряда или приближающийся звук артиллерийского залпа подсказывал нам, что разрывы произойдут где-то неподалеку. Когда я посмотрел на себя, всего перемазанного грязью и насквозь вспотевшего, то понял, почему те господа, представители других родов войск, вели себя со мной так напыщенно. Они не оскорбляли нас напрямую, а мы не обижались на них. Ведь мы были пехотой, «попрыгунчиками по любому бездорожью», как некоторые насмешливо называли нас. Пехота покрывает расстояние в тысячи километров на своих ногах по этой почти бесконечной земле; она обязана вгрызаться в эту землю, чтобы удержать ее за собой. Пехота не может быстро сняться с места и мчаться на транспорте к следующей позиции, как того требует тактическая обстановка. Все марши в наших частях, где грузы перевозят лошади, совершаются в пешем порядке. В любом случае такое отношение к нам не задевало меня.

Я вернулся к себе на КП и проинформировал своего друга Ули Вайнгартнера о ситуации, сложившейся у наших соседей слева. Оберефрейтор Вильман, возвратившись с батальонного КП, доложил, что майор доктор Циммерман запросил огонь тяжелой артиллерии на нашем участке. Развернутый на другом берегу реки Царицы 3-й батальон гауптмана Риттнера также попал под огонь с южного крыла здания и тоже не сумел продвинуться вперед. Унтер-офицер Павеллек вручил мне кусок хлеба и кружку с холодным кофе. Я быстро проглотил и то и другое. У меня из головы не выходили штурмовые орудия.

Только при поддержке их огня мы могли бы атаковать и захватить высотное здание. Но у нас их не было! А предоставит ли этот оберст-лейтенант Винтер эти орудия в наше распоряжение? Несмотря ни на что, я собирался через час снова встретиться с ним. Появился обер-фельдфебель Якобс, который хотел знать, что происходит у нас на левом фланге. Лейтенант Фухс и фельдфебель Гроссман со своими солдатами так и застряли прямо перед нами. И только удар штурмовых орудий или наступление темноты могли спасти наших товарищей на переднем крае из сложного положения, в котором они оказались. Солнце немилосердно палило над городом. Воздух дрожал от жары, повсюду проникал сладковатый запах разложения. В нашем секторе все казалось мертвым. Отсюда, из тыла, я мог невооруженным взглядом разглядеть нескольких своих солдат. Они пытались подыскать подходящее место для укрытия. Лишь редкие движения показывали, что они еще живы. Я отчетливо чувствовал повисшее повсюду напряжение.

Тут на моем КП появился адъютант нашего командира батальона лейтенант Шулер с посыльным обер-ефрейтором Мареком.

– Ну, Берт, как, на твой взгляд, выглядит обстановка на передовой? Командир приказал мне лично оценить ее на месте.

– Знаешь, Йохен, со времени моего последнего доклада в батальон ничего не изменилось. Наши солдаты застряли в мышеловке. К счастью, на этот момент у меня только один легкораненый. Без поддержки тяжелого оружия мы не сможем никуда продвинуться сегодня, по крайней мере до наступления темноты. А сможем ли мы наступать ночью, будет видно.

– Должен передать тебе от командира, что, по его мнению, вряд ли сегодня мы можем рассчитывать на артиллерийскую поддержку. Дивизия сосредоточила огонь всех имеющихся орудий на правом фланге, даже наша 13-я рота должна участвовать в выполнении этой задачи. Они решили прорваться там к Волге любой ценой и разгромить противника. Даже отсюда можно слышать звук боя, который там сейчас идет.

Разумеется, я слышал, что самые громкие звуки боя доносятся справа. Казалось, обе противоборствующих стороны собрали сюда отовсюду все имеющиеся у них орудия. Кроме того, бои возобновились чуть дальше от нас налево, в районе центра города. Однако грохот артиллерии слышался оттуда глуше, чем тот «концерт», что давали поблизости от нашего сектора. В «концерте» участвовал оркестр в составе пары чертовых вражеских пулеметов, автоматы и несколько винтовок. Они стреляли не особенно громко, поэтому, когда попадали в цель, это попадание можно было услышать. В такой ситуации солдаты на передовой могли видеть и слышать противника, что залег напротив. Разглядывая поле боя в бинокль, лейтенант Шулер повернулся и доверительно сказал мне:

– Берт, я беспокоюсь за командира: он весь пожелтел, на него просто жалко смотреть. Мне кажется, у него разлилась желчь.

– Черт возьми, только этого сейчас не хватало: потерять папашу Циммермана! Надеюсь, его дела не так плохи. Вечером, когда смогу, я подойду к вам на КП. Нужно доложить майору, что я побывал у наших соседей слева, в 171-м разведывательном батальоне. Туда должны подойти два штурмовых орудия. Я выясню, смогут ли они помочь и нам. Пока, Йохен, береги себя.

По моей команде вскочил и подошел ко мне обер-ефрейтор Неметц. Теперь путь к нашим соседям слева больше не был чем-то неизведанным.

Пробираясь по широкой асфальтовой улице, которая была назначена нам в качестве разграничительной линии, я слышал глухой грохот двух моторов и лязг гусениц по твердой поверхности. Обрадовавшись, мы оба поспешили на эти звуки, которые ласкали нам слух, подобно музыке. Это были наши товарищи! Два штурмовых орудия, осторожно прикрывая друг друга, с грохотом катились в нашу сторону.

Я стал размахивать руками, привлекая внимание экипажей. Первая машина, стальной колосс, остановилась. Из командирского люка показалась голова. Я увидел прядь белокурых волос и два пронзительных глаза, которые вопросительно смотрели в мою сторону.

– Исполняющий обязанности командира 7-й роты 276-го пехотного полка лейтенант Холль.

– Лейтенант Хемпель.

– Герр Хемпель, вы должны нам помочь! Не могли бы вы на минутку спуститься ко мне?

Белокурый лейтенант в два прыжка оказался рядом со мной. Он был примерно на полголовы выше меня ростом.

– Где это стреляют?

– Вот уже восемь часов, как нас зажали здесь. Мы не можем прорваться вперед. Вон из того высотного здания, верхняя часть которого видна отсюда через проем, русские контролируют своими пулеметами все вокруг. Вас вызвали облегчить положение 171-го разведывательного батальона?

– Да, это так. Я должен явиться к оберст-лейтенанту Винтеру, и я как раз ищу его КП.

– Господин Хемпель, вам не придется этого делать, если вы последуете за мной с обоими своими орудиями и поможете нам взять это проклятое высотное здание и уничтожить там противника. Когда с этим кошмаром будет покончено, вы, конечно, можете затем проследовать в 171-й разведывательный батальон, но я уверяю вас, что больше сегодня от вас ничего не потребуется.

Похоже, что лейтенанта Хемпеля убедили мои слова.

– Хорошо, господин Холль, мы вам поможем. Что вы предлагаете?

– Если вы поедете за мной до следующего пересечения улиц, мы должны будем затем повернуть налево по этой асфальтированной улице. Потом примерно в 400 метрах впереди по правую сторону улицы будет высотное здание. Я и трое моих солдат будем двигаться за вашим орудием, еще четверо солдат пойдут за второй машиной. Прижмите противника в левом крыле огнем вашей пушки и стреляйте во все, что сможете там обнаружить, и пусть второе орудие делает то же самое на правом крыле. Все произойдет так стремительно, что противник не поймет, кто стреляет по нему. Если же произойдет непредвиденное, мы прикроем вас с тыла.

– Яволь, здесь все для нас ясно. Когда вы выдвинетесь, я сразу же отправлюсь к следующему перекрестку. А пока отдам указания экипажу второй машины.

– Неметц, вы слышали наш план. Срочно возвращайтесь на наш КП. Павеллек, Вильман и вы пойдете за первым орудием. Я тоже пойду с вами. Обер-фельдфебель Якобс и трое солдат его подразделения пойдут за второй машиной. Передайте обер-фельдфебелю Якобсу, что мы будем штурмовать левое крыло здания, а он пусть возьмет на себя правое крыло. Вам все понятно?

Когда он уже направился прочь, я услышал:

– Яволь, герр лейтенант!

– Господин Хемпель, потребуется 15–20 минут на то, чтобы посыльный добрался до моих солдат и они незаметно пробрались на улицу для встречи с вами. Я постараюсь подобраться как можно ближе к перекрестку и сделать это незаметно для тех, кто засел в высотном здании. Медленно двигайтесь за мной и остановитесь по моему сигналу. Когда я несколько раз подниму вверх сжатый кулак, это будет означать команду двигаться вперед без остановок прямо к цели.

– Все понятно, герр Холль. Удачи!

Я осторожно прокладывал себе путь вперед, пользуясь для укрытия каждой складкой местности. Если это возможно, иваны не должны ничего заметить. Оба штурмовых орудия медленно катились за мной. Подойдя к перекрестку, я подал заранее оговоренный сигнал остановиться. Глядя в бинокль, я видел, как по улице, прикрываясь, медленно и осторожно крались унтер-офицер Павеллек и обер-ефрейтор Вильман. Теперь, когда я прошел мимо них за первым штурмовым орудием, им будет легко поддерживать со мной связь. Я видел и обер-фельдфебеля Якобса, который был уже на месте с тремя солдатами. Его привел посыльный Неметц. Они присоединились к Павеллеку и ждали, пока появимся мы. Я снова осмотрелся на этой широкой и прямой асфальтированной улице. По правой стороне стояло несколько деревянных столбов с бессильно повисшими с них электрическими проводами. Часть проводов была сорвана и лежала на асфальте улицы. Часть же проводов все еще была подсоединена к столбам. Нам следовало быть осторожными, чтобы они не стали помехой нашему продвижению. Я сжал кулак правой руки и несколько раз ткнул им перед собой. Оба штурмовых орудия медленно покатились вперед. Их командиры уже закрыли свои люки. Когда орудие лейтенанта Хемпеля выкатилось на середину перекрестка, оно развернулось к югу, и я, склонившись, побежал за ним. Я рысью бежал за машиной, так, чтобы иметь возможность прикрываться от огня русских и подавать сигналы своим солдатам, когда мы поравняемся с ними. Вдруг мощный звук орудийного выстрела заставил меня упасть на колени. Это лейтенант Хемпель разглядел цель и сделал первый выстрел. Вскоре последовал второй. Это открыло огонь по своей цели, по правому крылу высотки, второе штурмовое орудие. Поборов ошеломление после первых выстрелов, я постепенно стал привыкать к оглушающему огню обоих орудий. Никогда прежде мне не доводилось находиться так близко к ним. Но они принесли моим товарищам так необходимую им помощь. Мы прошли мимо Якобса, Павеллека и их солдат. Выполняя мой приказ, переданный через Неметца, они присоединились к нам. Теперь за каждой машиной бежало по четыре пехотинца. Я прокричал, обращаясь к Неметцу:

– Неметц, бегите к лейтенанту Вайнгартнеру! Когда мы подойдем к зданию, он должен пойти вперед на всем нашем участке, чтобы нанести скоординированный удар одновременно с нами. Оставайтесь с ним, пока не дойдете до высотного здания.

– Яволь, господин лейтенант! Понял!

Все происходило с молниеносной скоростью. Мы двумя группами бежали за машинами. Сюрприз для противника был полным. Он прекратил вести оборонительный огонь из здания, который целый день сегодня создавал для нас такие трудности. Мы подошли к зданию, и теперь нам нужно было держаться связного провода, который спиралью разлетался под гусеницами машин. До выхода в левое крыло оставалось еще около 30 метров; вход в правое крыло лежал еще дальше примерно в 100 метрах.

– Якобс, мы собираемся сделать общий рывок. Я беру левое крыло, а вы возьмете на себя правое. Понятно?

– Все ясно!

Штурмовое орудие остановилось в готовности вести обстрел своим орудием по обоим флангам здания.

– Гранаты к бою! Все ясно? Пошли!

Мы так быстро, как только могли, бросились вперед. На бегу я заметил, что все наши солдаты поднялись и бросились в направлении жилого здания. Мы были уже около входа. Наверху ничего не было слышно. В подвал вела деревянная лестница. Оттуда, снизу, слышался шум.

– Павеллек, вы с Вильманом будете прикрывать меня огнем сверху. Я посмотрю, что там происходит.

Приготовив гранату, я несколькими прыжками скатился вниз по лестнице. Открытая дверь в подвал почти не давала света. Сначала я заставил себя привыкнуть к слабому освещению у подвального помещения. Через полуоткрытую дверь пробивался слабый свет. Я пинком распахнул дверь и застыл в дверном проеме в готовности бросить гранату и открыть огонь из своего автомата. Помещение оказалось заполненным людьми. Женщины держали на руках детей. Старики, пожилые женщины, мальчики и девочки внимательно смотрели на меня. Многие плакали или что-то кричали от испуга.

Я крикнул им как мог громко:

– Успокойтесь!

Шум внезапно стих, все глаза, полные страха, смотрели в мою сторону.

– Кто-нибудь говорит или понимает по-немецки?

Короткий шепот, а потом через толпу проложил себе дорогу какой-то старик, который обратился ко мне:

– Я немного понимаю.

– Тогда скажите всем этим людям, что им нечего бояться. Мы не воюем с женщинами, стариками и детьми[10].

Тот перевел общий смысл на русский язык.

Я продолжал:

– Все скрывающиеся в этом помещении солдаты должны выйти вперед по одному и сдать свое оружие. С вами ничего не случится! Остальные могут оставаться в этом подвале и ждать дальнейших указаний!

После того как старик перевел мои слова, от дальнего угла отделились семеро солдат. Их отправили наверх, где разоружили. В это время ко мне вниз спустился и унтер-офицер Павеллек. Уроженец Силезии, он говорил по-польски и мог донести до этих людей то, что я хотел им сказать. Я почувствовал, как эти несчастные создания испытали явное облегчение, когда поняли, что мы, немецкие солдаты, не ведем себя так, как это описывала их пропаганда[11]. Павеллек распорядился, чтобы старик поддерживал в помещении спокойствие и порядок. Когда мы вернулись на первый этаж, я убедился, что мы захватили в плен семнадцать русских. Еще примерно двадцать отошли к следующему кварталу зданий. Фельдфебель Гроссман и лейтенант Фухс сразу же закрепились на той стороне здания, что смотрела на восток. Мы с облегчением убедились, что все наши потери составили только три человека ранеными и ни одного погибшего[12].

Было почти 17.00. Оба штурмовых орудия выжидали на замаскированных позициях в готовности отразить удар противника с любого направления. В это время наши соседи слева[13] тоже пошли вперед рядом с нами.

В нашем секторе почти не было слышно звуков боя. Я спустился к нашим чудесным помощникам.

– Герр Хемпель, от имени моих солдат я хотел бы от всего сердца поблагодарить вас за великолепно организованную поддержку. Вы сами можете убедиться, что ваше вмешательство обеспечило чудесный исход.

– Герр Холль, мы только выполняли свой долг, так же как и вы и ваши люди.

– Вы действовали превосходно. Но как насчет завтра? С вашей помощью нам было бы гораздо легче идти вперед.

– Вы абсолютно правы. Я доложу своему командиру и постараюсь узнать, можем ли мы поддержать вас завтра. Если нам разрешат это, мы сможем быть здесь завтра, но не раньше 09.00.

– Ничего, главное, чтобы вы вообще появились. Следует ли мне доложить вашему командиру, насколько значительной была помощь с вашей стороны?

– В этом нет необходимости. Наш командир знает, что мы выполняем свой долг.

– Что ж, надеюсь, что до завтра. Всего хорошего!

– Данке! И вам того же!

Взревели моторы, и оба штурмовых орудия медленно покатили назад, в тыл. Хотелось надеяться, что завтра мы снова увидим их.

Я пошел назад в жилой дом и подошел к лейтенанту Вайнгартнеру, который вместе с унтер-офицером Павеллеком допрашивал русских пленных.

– Ну, Ули, что пленные могут рассказать о себе?

– На самом деле не так уж много, они мало что понимают. Они силами примерно сорока человек обороняли это здание. Ими командовал лейтенант. Когда штурмовые орудия начали стрелять, лейтенант и примерно половина его людей отошли.

– Тогда сегодня ночью нам следует быть особенно осторожными. Неметц, вы уже знаете наших соседей слева. Возьмите трех человек – фельдфебель Гроссман назначит, кого именно, – и отведите к ним пленных. У нас нет солдат, чтобы отправить их с пленными. Скажите оберст-лейтенанту, что нам необходим здесь каждый из наших людей.

Ули был доволен:

– Фантастика, Берт! Все сработало как по нотам. Я не думал, что мы сможем продвинуться сегодня хотя бы еще на метр. Но когда вы появились здесь с двумя штурмовыми орудиями, все прошло почти как во время учений!

– Да, Ули, но с одной небольшой разницей: раньше мы никогда не имели возможности попробовать действовать таким образом и не отрабатывали этого. Надеюсь, что лейтенант Хемпель появится здесь и завтра. Прямо за этим зданием находится пересечение улиц, и я не знаю, успели ли вы заметить: чем ближе мы продвигаемся к Волге, тем более прочные здания попадаются на нашем пути. Здесь уже нет деревянных домов. Для нас это означает, что теперь нам придется действовать более осторожно. Ведь противник может прятаться за любой стеной, в любом подвале или на верхних этажах домов. Надо убедиться, что впереди нас все в порядке, и не будет неприятных сюрпризов. В вашем распоряжении унтер-офицер Павеллек. Я с Вильманом отправляюсь на КП батальона, чтобы представить доклад майору.

– Ясно! Будьте осторожны, Берт!

Направляясь с Вильманом обратно на батальонный КП, я бросил взгляд на часы. Было уже пять часов пополудни. Часть пути я проделал по тому же маршруту, где сегодня проходил наш бой (постоянно озираясь вокруг, так как никто не мог точно знать, не надумают ли иваны вернуться), где моим товарищам пришлось пролежать несколько часов. Это была удручающая картина: мертвые тела, которые уже начали разлагаться, одинокие печи и оставленная посуда, лежащая рядом с местами затухших пожаров. Повсюду тлеющие срубы. Такая степень разрушений могла быть достигнута только в результате бомбежек. Артиллерийским обстрелом этого добиться было невозможно. Было все еще светло, когда я добрался до штаба батальона. Он все так же располагался в здании бывшей женской тюрьмы ГПУ. Я нашел своего командира майора Циммермана на прежнем месте, там, где он был и в день накануне.

Я почувствовал себя так, будто никогда и не покидал своего подразделения, будто я не возвращался сюда сутки назад. Когда майор зашел в помещение, я испугался. Он выглядел именно так, как описывал лейтенант Шулер, когда приходил сегодня днем ко мне на КП. Лицо моего командира было желтым, как лимон, он выглядел вялым и явно страдал от жара. Я отсалютовал командиру:

– Я хотел бы доложить, что с помощью двух штурмовых орудий мы достигли цели атаки. Задача выполнена!

Майор заставил себя улыбнуться; я видел, что он с трудом может говорить.

– Данке, Холль. Давайте ваш доклад.

Я описал, как прошел день. Он внимательно слушал меня.

– Шулер уже доложил, какой была обстановка на вашем участке, когда вернулся с вашего КП. Посыльные тоже были здесь несколько раз. Мы делали все, чтобы попытаться обеспечить вас хоть какой-то поддержкой, но ваши запросы постоянно отвергались. Южнее нас образовалось полукольцо, которое упирается прямо в берег Волги, и его нужно было ликвидировать сегодня. Надеюсь, так и случилось, потому что это означало бы, что завтра в ваше распоряжение предоставят тяжелую технику[14].

– Я тоже надеюсь на это, господин майор. Для нас все еще очень важно и завтра снова иметь при себе оба штурмовых орудия. Нет более эффективной помощи, если бой идет в городской застройке на ближних дистанциях. Лейтенант Хемпель собирался постараться прибыть к нам и завтра тоже. Я считаю, что очень важно, чтобы и в полку, и в дивизии понимали значение такой поддержки.

– Я сделаю все возможное, Холль.

– Благодарю, господин майор.

– Да, Холль, все это ударило по мне очень тяжело, если вы уже заметили. Помимо желтухи и лихорадки, я еще чувствую себя совершенно измотанным. По распоряжению врачей сегодня вечером мне придется оставить батальон на несколько дней. Меня заменит майор профессор доктор Вайгерт. Вы уже знакомы с ним со дней формирования дивизии в Кенигсбрюкке. Вот уже какое-то время он находится в командирском резерве[15], и я надеюсь, что он привезет с собой нескольких офицеров.

– Они нам очень понадобятся, господин майор. Разрешите поговорить с лейтенантом Шулером, герр майор?

– Да, пожалуйста.

Я вышел в соседнее помещение, так же скудно освещенное, как и комната, в которой я только что был. Здесь располагался штаб батальона. Лейтенант Шулер составлял ежедневный доклад для штаба полка. Один из солдат пытался установить связь по полевому телефону. Вся эта деятельность очень напоминала работу какой-нибудь канцелярии мирного времени, за исключением лишь того, что внешне все выглядело здесь совершенно по-другому.

Я поздоровался с фельдфебелем Рупрехтом, который вот уже в течение нескольких лет был душой штаба, и с другими товарищами, которых не видел прошлым вечером. Наше дружелюбие не было показным. Все мы знали, что пришлось испытать каждому из нас.

– Йохен, дай мне чего-нибудь поесть. Я умираю от голода. – Мой желудок напоминал мне о своих правах. На протяжении всего минувшего дня я предпочитал их игнорировать.

– Сказано – сделано, Берт! Мы пытаемся установить связь с полком, чтобы командование заполучило для нас на завтра штурмовые орудия. Но сейчас линия не работает.

Стриппенцихер[16], как непочтительно называли наших связистов, доложил адъютанту, что связь с полком установлена.

Лейтенант Шулер взял телефонную трубку:

– Говорит командный пункт 2-го батальона. Прошу на связь обер-лейтенанта Крелля.

Я с удивлением прислушался к последней фразе. Мой старый друг Руди Крелль вернулся в полк?

Этот лерге[17] из Бреслау занимал должность дивизионного О2 (2-й офицер для поручений). Я собирался спросить у Йохена, когда Крелль вернулся в полк.

Снова заговорил лейтенант Шулер:

– Добрый вечер, герр обер-лейтенант. Нет ли поблизости господина оберст-лейтенанта Мюллера? Майор Циммерман хотел бы переговорить с ним. Как дела у нас? Сейчас лучше, чего нельзя было сказать еще несколько часов назад. К вам вот-вот должен прибыть наш посыльный с ежедневным рапортом. Подождите минуту. У меня здесь есть кое-кто, кто хотел бы поговорить с вами.

Увидев, что я подаю ему знаки, Шулер передал мне трубку.

– Приветствую вас, дорогой Руди!

Короткое молчание на другом конце, а потом веселый голос ответил:

– Ого! Берт! Нам сообщили вчера вечером, что вы вернулись. Я уже переговорил о вас с оберст-лейтенантом Мюллером. В связи со значительной нехваткой в штате офицерского состава, которую мы испытываем в последние несколько дней, мы рады любому пополнению, особенно из числа старых, опытных товарищей.

– Как давно оберст-лейтенант Мюллер командует нашим полком?

– Около двух недель. Оберст (полковник) Гроссе и его адъютант обер-лейтенант Кельц сейчас в отпуске дома. Из офицерского резерва к нам временно прислали оберст-лейтенанта Мюллера, а меня, как офицера нашего полка, назначили к нему адъютантом.

– Кто еще там с вами?

– Обер-лейтенант Полит и лейтенант Хофманн.

– Я знаком с обоими, Руди. Нам придется прервать разговор, потому что нашим командирам нужно поговорить. Берегите себя, старик! Скоро увидимся.

Трубку передали командиру. Унтер-офицер Ерш, который тоже служил в батальоне с самого формирования, принес мне кофе и бутерброд.

– Данке, Ерш, с удовольствием съем это. – Я жадно проглотил бутерброд. Особенно хорош был горячий кофе. Я повернулся к своему посыльному: – Неметц, вы успели что-нибудь поесть?

– Яволь, герр лейтенант, я уже позаботился об этом. Гауптфельдфебель скоро будет на передовой с «гуляшканоне»[18], и у всех нас будет горячая пища.

Как замечательно! Скоро я увижу своего старину Шписса, гауптфельдфебеля Михеля, обоих поваров и водителя. Я покинул роту пять месяцев назад, и мне было интересно, уцелели ли в ней знакомые мне люди. Я спросил об этом у Неметца.

– Весь ваш старый состав все еще в обозе, герр лейтенант. Даже ваша лошадь Мумпитц[19] все еще там!

Прекрасно! Даже мой старый четвероногий друг Мумпитц все еще жив. Надеюсь, что вскоре мне удастся поездить на нем верхом. Интересно, узнает ли он меня? Мы стали добрыми друзьями, я и этот маленький обозный мерин белой масти, доставшийся нам от бывшей армии Чехословакии. Его имя не было случайным – многие седоки неоднократно были сброшены им. Но мы отлично понимали друг друга.

Я находился на КП уже два часа. Мне пора было возвращаться к своим товарищам на передовую. Лейтенант Шулер, который был с командиром, вернулся в помещение и обратился ко мне:

– Берт, герр майор хочет снова поговорить с вами.

Я вошел в соседнюю комнату и доложил о своем прибытии.

– Вот и вы, Холль. Я поговорил с командиром полка. Он сделает все возможное, чтобы обеспечить вам и на завтра поддержку штурмовых орудий. Противник находится в мешке справа от нас, размеры мешка мы сузили, насколько это было возможно, так что можете быть уверенным, что завтра артиллерию развернут и на нашем участке. Предупредите об этом своих солдат, чтобы это не стало для них сюрпризом.

– Яволь, герр майор! Поскольку противник, возможно, не будет особо огрызаться, кое-что на завтра приберегут и для нас.

– Я тоже так думаю. А теперь вам нужно возвращаться к своим людям. Сегодня вечером вместо меня назначат другого. Дорогой Холль, я желаю вам всего хорошего, и пусть Господь будет с вами.

Он пристально посмотрел на меня и протянул мне руку на прощание. Я стал по стойке смирно, ответил на рукопожатие и несколько раз сглотнул, прежде чем ответить:

– И я желаю вам всего наилучшего, герр майор, скорейшего выздоровления и возвращения в часть.

Отсалютовав рукой, я вышел из комнаты. Суждено ли нам когда-нибудь снова встретиться с этим человеком, которого я чтил и уважал? Несмотря на свою педантичность, он по-отечески заботился обо всех нас.

Вскоре поток моих мыслей был прерван. Вновь назначенным в тот вечер командиром стал майор профессор Вайгерт, или «папа» Вайгерт, как мы его звали между собой. Это был типичный университетский профессор. Во время Первой мировой войны он дослужился до звания гауптмана, затем был преподавателем в университете в Бреслау, где читал историю германского искусства. Как и его предшественнику, Вайгерту было 45 лет, но по характеру он очень отличался от майора Циммермана. Приказы майора Циммермана были по-солдатски лаконичны. Майор Вайгерт тоже умел приказывать, однако по большей части он разговаривал с подчиненными, как со своими учениками. И солдаты, и офицеры ценили и уважали и того и другого, как отцов-командиров.

Я попрощался со своим другом лейтенантом Шулером и другими офицерами штаба, после чего вместе с посыльным Вильманом мы отправились обратно на передовую. Мои глаза быстро привыкли к темноте. То здесь, то там в небе вспыхивали сигнальные ракеты. По этим вспышкам можно было определить, где приблизительно проходит передовая. Над головой жужжали «швейные машинки» иванов, сбрасывая вниз небольшие бомбы. Для того чтобы облегчить себе дорогу, мы воспользовались широкой асфальтированной улицей, по которой несколько часов назад прошли наши «штурмгешютце». На нашем участке все было спокойно. Солдаты-ветераны понимали, что и с той и с другой стороны часовые, изо всех сил напрягая глаза, всматриваются в сторону фронта. Точно так же в состоянии постоянной готовности пребывает и их слух. Случись что подозрительное, и они тут же поднимут тревогу. Любая промашка может иметь катастрофические последствия; она будет означать смерть как для них самих, так и для многих их товарищей. Из-за того что дистанция до противника была очень небольшой: он находился в 30–50 метрах от жилого здания, наши часовые должны были быть бдительными вдвойне. Это подтвердил окрик: «Хальт! Кто идет? Пароль!» Только после того, как мы назвали пароль, часовой позволил нам подойти. Никаких особых изменений в обстановке не произошло.

Из высотного здания слышалось тихое позвякивание. Там находился гауптфельдфебель Михель с полевой кухней. Отделения получили горячее питание и другое необходимое им, чего должно было хватить до того, как горячую пищу привезут в следующий раз. Если были письма, то должны были подвезти и их тоже.

Увидев меня, наш «дядюшка» подошел и тихим голосом отдал рапорт. Я поблагодарил его и протянул руку:

– Ну, Михель, как дела? С обозом все в порядке?

– Яволь, герр лейтенант! Мы рады, что вы снова вернулись в роту.

– Взаимно. Жаль только, что в роте осталось так мало стариков. Нужно использовать их с максимальной пользой.

– Унтер-офицер Павеллек уже приготовил ваш ужин, герр лейтенант.

– Это хорошо, но я лучше поем суп из полевой кухни.

Лица трех хорошо знакомых мне ветеранов ухмыльнулись мне, оскалив зубы, но не прервали начатой деятельности. Так они ответили на то, что я дружески похлопал каждого по плечу. Все было так, будто я никогда и не отлучался. Ячменная похлебка была, как обычно, хороша. В ней не было никаких дополнительных деликатесов. Что бы мы ни получали от любого из наших поваров, один из которых был мясником, а второй пекарем, им всегда удавалось приготовить нам нечто удобоваримое.

Я повернулся к Михелю и сказал ему, чтобы после того, как он закончит с раздачей пищи, он прибыл на мой КП.

На КП уже находились мой друг Ули Вайнгартнер, Павеллек и Неметц. Ули доложил мне, что на нашем участке все было в порядке. На какое-то время обстановка стала спокойной. Я обернулся к Павеллеку:

– Жушко, мне нужно, чтобы на КП немедленно прибыли лейтенант Фухс и фельдфебель Гроссман с обер-фельдфебелем Якобсом.

Затем я снова повернулся к Ули и сообщил ему о смене командиров, а также о том, что мне совсем не понравилось состояние здоровья майора. Тут появился гауптфельдфебель Михель, который доложил, что вместе с полевой кухней собирается покинуть расположение роты.

– Очень хорошо, Михель, постарайтесь уцелеть вместе с солдатами и гуляшканоне. Теперь вы знаете, где примерно мы будем располагаться завтра. Если нам повезет, то, может быть, мы уже будем на Волге, если нет, то где-нибудь между нею и нынешней нашей позицией. Берегите себя.

Михель быстро отдал честь и вышел. Вскоре прибыл фельдфебель Гроссман и обер-фельдфебель Якобс, а чуть позже и лейтенант Фухс.

– Ну, господа, проведем короткое совещание: вы, как и я, знаете, какова обстановка на сегодня. У меня в роте один легко– и двое тяжелораненых. Тот, кто ранен легко, останется в роте. Каковы потери у вас, герр Фухс? Никаких? Прекрасно! Прежде чем мы поговорим о завтрашнем дне, я передам вам то, что мне поручил наш командир. Я был в батальоне. Герр Циммерман заболел желтухой. Сегодня вечером его сменил майор профессор доктор Вайгерт.

Мы с герром Вайнгартнером знаем доктора Вайгерта со времен пребывания в Кенигсбрюкке. Когда дивизия была сформирована, лейтенант Вайнгартнер даже был командиром взвода в 14-й роте, которой командовал гауптман Вайгерт (в таком звании он был в то время). Я думаю, что нам повезло. Кто знает, как бы вел себя с нами и солдатами незнакомый командир, назначенный со стороны.

Ули радостно воскликнул:

– Папа Вайгерт будет хорошо заботиться о нас. Он – прекрасный малый!

– А теперь о завтрашнем дне. Два штурмовых орудия, скорее всего, снова будут с нами. Об этом попросили их командование и из нашего полка тоже. Кроме того, завтра нас будут также поддерживать и наша артиллерия, и наша 13-я рота с ее тяжелыми полевыми гаубицами.

То есть у нас будет больше огневой мощи, и мы не будем предоставлены сами себе, как это случилось сегодня днем. Когда я разговаривал с командиром штурмовых орудий лейтенантом Хемпелем, он сказал, что если они прибудут, то не раньше 09.00 завтрашнего утра. Для нас это означает, что мы не сможем начинать до этого времени. Когда рассветет, нам придется внимательно наблюдать за местностью и за развалинами и вызвать на них огонь нашей тяжелой артиллерии. Когда подойдут самоходные орудия, моя рота совместно с ними вступит в бой. Гроссман, вы возьмете два взвода и пойдете справа и слева по улице со вторым орудием. Я вместе с остальными тоже пойду по обеим сторонам улицы с первым орудием лейтенанта Хемпеля. Вы, господин Фухс, будете двигаться в нашем тылу несколько правее. В зависимости от того, как будет вести себя противник, вы будете знать, что делать, и сможете прикрыть мою роту огнем с правого фланга. Ули, вы будете действовать по обстановке. Остаетесь за обеими ротами в резерве. Мы дадим знать, если вы понадобитесь. И держите связь. Якобс, вы своими тяжелыми пулеметами и тяжелыми минометами будете прижимать противника к земле. Любые различимые цели должны быть уничтожены как можно скорее. Конечно, господа, это проще сказать, чем сделать! Нам следует быть адски внимательными и быть готовыми к возможному нанесению удара в любую сторону. Ведь никто не может знать, где в этом нагромождении развалин могут прятаться иваны. Есть вопросы? Нет! Тогда до завтра, надеюсь, все пройдет спокойно.

Гроссман, останьтесь на минуту, пожалуйста.

Три моих товарища вышли с КП.

– Гроссман, когда прибудут два штурмовых орудия, вы останетесь со вторым из них. Им командует вахмистр. Мы должны находиться по возможности на расстоянии слышимости и, если нужно, суметь перекричать звук мотора, чтобы обратить внимание экипажей штурмовых орудий на встреченные препятствия. И вы должны ясно дать понять своим солдатам, что они всегда должны держаться подальше от машин. Они будут притягивать наших людей, поскольку те попытаются найти за машинами укрытие. Но верно прямо противоположное: машины хорошо различимы для противника. Их броне не страшно легкое оружие, но все, что находится снаружи, является первоклассной целью. Нашей главной задачей будет защитить оба штурмовых орудия от неожиданностей и придать экипажам чувство уверенности. Если мы не сможем общаться с командирами языком жестов, будем обозначать цели перед ними сигнальными ракетами. Вы установили связь с соседями слева?

– Так точно, герр лейтенант!

– Что-то еще неясно?

– Нет, герр лейтенант. Все ясно.

– Тогда желаю вам спокойной ночи.

– Благодарю, герр лейтенант.

Я посмотрел на часы. До полуночи оставалось еще полчаса.

– Павеллек!

– Господин лейтенант?

– Я собираюсь немного поспать сейчас. Проверьте, правильно ли расположились часовые снаружи, и, если что-то случится, немедленно будите меня.

– Яволь, герр лейтенант. Спокойной ночи!

– Данке.

На полу своего нового КП – он располагался теперь в коридоре первого этажа того крыла высотного здания, которое мы штурмовали днем, – я сгреб в сторону мусор, приспособил в качестве подушки планшет и растянул вместо одеяла свой цельтбан[20].

Мой стальной шлем находился наготове рядом с головой, автомат – под рукой. Когда я попытался обдумать, не забыл ли о чем-нибудь, усталость взяла надо мной верх.

25 сентября

Похлопывание по плечу заставило меня резко подскочить. Меня разбудил мой компаниетруппфюрер. Какую-то секунду я соображал, где нахожусь, затем заново приводил в порядок свои рефлексы. Я посмотрел на часы: было 06.15 утра 25 сентября. Я потянулся и зевнул.

– Герр лейтенант спал как бревно.

– Вы правы, Жушко, я устал как собака. Что-нибудь случилось?

– Нет, господин лейтенант, иначе мы не дали бы вам спать так долго.

– Принесите воды, я хочу немного освежиться.

– Сию минуту, герр лейтенант.

Я вышел наружу и облегчился. Было все еще темно. Вдоль всего фронта слышались лишь редкие звуки выстрелов. На небе не было ни облачка, то есть нам предстоял еще один жаркий солнечный день. Я вернулся в развалины. Ох, как хороша была холодная вода. Ее хватило лишь на то, чтобы слегка умыться, но прохладная жидкость бодрила.

Наш шписс[21] прислал водителя с двумя канистрами с горячим кофе. Теперь каждый из нас мог попить горячего вместе с утренним пайком. Кроме того, мы могли наполнить фляги.

Лишь в подобных обстоятельствах ты понимаешь, насколько важно иметь на должности «ротной мамочки» ответственного человека.

Появился батальонный посыльный Марек:

– Герр лейтенант, сообщение из батальона: господин майор Вайгерт принял командование. Наша задача – выйти к Волге – все еще в силе. Штурмовые орудия на подходе. В вашем секторе будут действовать передовые наблюдательные посты артиллерии. Господин майор желает господину лейтенанту и его солдатам всяческих успехов.

– Данке, Марек. Доложите господину майору, что на передовой все в порядке и что атака начнется, как только подойдут штурмовые орудия.

– Яволь, герр лейтенант. Ах да! Я чуть не забыл: на место лейтенанта Вайнгартнера будет назначен новый офицер. Он прибыл вчера вечером вместе с майором Вайгертом. Его зовут гауптман Функе. Я должен проводить его к лейтенанту Вайнгартнеру, показать ему что и как, а потом вместе с лейтенантом Вайнгартнером вернуться в штаб батальона.

– Прибыли ли еще офицеры?

– Нет, господин лейтенант.

– Тогда передайте господину майору, что мы рады видеть его своим командиром и что здесь, на передовой, все в порядке. Я проинформирую командиров 6-й и 8-й рот, что командование 5-й ротой примет гауптман Функе.

Марек скользнул наружу.

Значит, решили, что для нашего батальона достаточно будет еще одного офицера. Когда же (хотя бы приблизительно) прибудет пополнение в унтер-офицерском и рядовом составе? Мы не сможем продолжать наступать, имея такой низкий численный состав. Вчера нам повезло. Но что принесет сегодняшний день? Как он сложится? Я ничего не имел против того, что моего друга Ули заберут в штаб, а этот гауптман Функе примет командование вместо него. Ули был ненамного моложе нашего командира, но он, по крайней мере, был в курсе того, с чем нам приходилось сталкиваться на фронте лицом к лицу.

Одного офицера было недостаточно, чтобы пополнить так остро необходимый состав подразделений передовой линии. Надеюсь, что кто-то наверху понимает это и попытается исправить положение.

Пока снаружи не рассвело полностью, я приказал, чтобы ко мне вызвали командиров 6-й и 8-й рот, а также фельдфебеля Гроссмана. Я проинформировал их о перестановках в командовании батальоном, а также о том, что лейтенанта Вайнгартнера сменит гауптман Функе, с которым нам вскоре предстояло познакомиться. Лейтенант Фухс обеспечивал контакт с левым флангом 3-го батальона нашего полка под командованием гауптмана Риттнера, а моя рота – с правым флангом 171-го разведывательного батальона.

– Господа, самое важное сегодня – это факт, что оба вчерашних штурмовых орудия снова будут здесь, чтобы обеспечить нам поддержку. Кроме того, в нашем секторе, как передал через посыльного майор Вайгерт, будут действовать передовые наводчики огня артиллерии. Я желаю вам всего наилучшего. Ауфвидерзеен!

Мои товарищи вернулись в свои подразделения. Теперь мне предстояло просто дождаться лейтенанта Хемпеля и два его штурмовых орудия. Ожидание может быть тяжелым испытанием для нервов. Я и не заметил, как совсем рассвело, и вдруг наступил ясный день. С тремя солдатами отделения управления своей роты я скрытно вел наблюдение за местностью перед нашим фронтом. Для того чтобы добиться лучшего обзора, я и Павеллек вскарабкались вверх по лестнице, которая была полностью засыпана мусором, на второй этаж. Через наши бинокли мы внимательно осматривали здания напротив, пытаясь обнаружить там признаки, указывающие на присутствие противника. Однако, должно быть, они успели хорошо замаскироваться: нам так и не удалось ничего разглядеть. Ясно было одно: сегодня нам нельзя действовать в лоб, как это удалось вчера, когда мы воспользовались тактической внезапностью. Во-первых, перед нами были лишь руины высотных зданий: частные деревянные дома были сожжены; во-вторых, иванов вчера кто-то заблаговременно предупредил; и, в-третьих, нам придется осторожно двигаться от здания к зданию, если мы не хотим внезапно оказаться в западне. В это время стрелки наших часов медленно подходили к девяти. Скоро должен появиться лейтенант Хемпель со своими StuG III. За Волгой красным шаром появилось солнце. Во всех отношениях сегодняшний день обещал стать жарким. Вот уже добрый час артиллерия с обеих сторон исполняла свою убийственную «мелодию». Сначала слышался доклад, затем – свистящий звук летящего снаряда по траектории намного выше нас, а затем где-то далеко за фронтом или в нашем тылу – звук попадания и взрыв. Нам очень хорошо были знакомы эти звуки сражения. Поскольку они не затрагивали нас напрямую, никого они особенно не беспокоили. Падение мины из тяжелого миномета с характерным глухим шлепком разрыва было для нас гораздо опаснее. Так же как и 76-мм снарядов пушек ратш-бум, потому что здесь ты никогда не знаешь, что услышишь раньше, звук разрыва или попадания в цель, которой ты являешься.

Сзади послышался лязг гусениц. Слава богу! Это лейтенант Хемпель. Мы осторожно спустились по лестнице. Пока мы пробирались вниз, я видел, как обе боевые машины выруливают из-за угла. Через несколько секунд они остановились за моим КП. Из машин выбрались лейтенант Хемпель и вахмистр, командир второго штурмового орудия. Хемпель улыбнулся мне:

– Ну, герр Холль, у нас получилось то, что мы задумали. Я доложил своему командиру, как хорошо мы взаимодействовали вчера и то, что сегодня вы снова отчаянно нуждаетесь в нашей помощи. Ему было довольно просто направить нас сюда еще и потому, что поступил приказ от командования армейским корпусом оказать содействие именно вашей дивизии.

– Значит, моя настоятельная просьба, с которой я обратился к командиру батальона, дала нужный результат. А сейчас к делу! У вас есть карта или мы обойдемся без нее и оговорим все устно?

– Я предпочитаю второй вариант. Вам нужно выйти на берег Волги. Правым флангом вы опираетесь на реку Царицу. Граница слева проходит по этой асфальтированной улице. Предполагается, что мы будем контролировать сектор в данных границах. Когда улица разделится на две или упрется в перекресток, мое второе штурмовое орудие сместится правее. Очень важно, чтобы солдаты, приданные данному орудию, последовали за ним. Не важно, повернет оно налево или направо или продолжит двигаться прямо.

– Это понятно. Я уже подробно обсудил это с командиром взвода фельдфебелем Гроссманом.

Фельдфебель Гроссман прислушивался к нашему разговору, так как он, увидев, что орудия подошли, сразу же прибыл с позиции на КП.

– Гроссман, возьмите с собой отделения Роттера и Ковальски. Я возьму отделение Диттнера и управление роты.

И не забудьте, что должны стараться держаться на расстоянии от боевой машины, но в то же время постоянно поддерживать визуальный контакт с ее командиром. Когда мы можем выдвигаться, герр Хемпель?

– Мы готовы хоть сейчас.

– Хорошо. Тогда отправляемся через десять минут. Мы пойдем проинструктировать солдат. Гроссман, вы знаете, что делать. Я пойду с первым штурмовым орудием, а вы будете взаимодействовать со вторым. Наши соседи справа и слева двинутся вслед за нами, как мы договорились. 8-я рота обер-фельдфебеля Якобса и 5-я рота тоже знают свои задачи. Удачи, Гроссман.

Он кивнул и отправился обратно к своим солдатам.

– Жушко, приведите сюда отделение Диттнера, но осторожно. Мы же не хотим, чтобы иваны что-то заметили.

– Яволь, герр лейтенант!

Оба командира штурмовых орудий снова нырнули в люки. Моторы мягко работали на холостом режиме.

Прибыл обер-фельдфебель Диттнер со своим отделением. Я приказал ему стараться держаться параллельно ходу движения штурмового орудия, двигаясь по левой стороне улицы. Я же вместе с солдатами управления роты буду двигаться вплотную к правому краю улицы. Вот прошло десять минут. Короткая отмашка между мной и лейтенантом Хемпелем – и вот машина, взвыв мотором, с лязгом начинает движение. Начался очередной день боев. Пушка боевой машины лейтенанта Хемпеля смотрит вдоль асфальтированной мостовой. Отделение Диттнера бросается вперед по левой стороне, я двигаюсь позади машины, используя любое близ лежащее укрытие. Мы с солдатами отделения управления остались на правой стороне. У первой группы зданий, расположенных вблизи занятой нами высотки, не обнаруживалось ни малейших признаков движения. Штурмовое орудие медленно приближалось к этим домам. Слева продвигался Диттнер со своим отделением. Мы все еще действовали наугад, так как не знали, где же наш противник. Общим броском вперед примерно на 30 метров мы ворвались в первое здание, захватили его, пытаясь обнаружить врага. Никого.

Хемпель в своей боевой машине осторожно приближался к дому. Второе штурмовое орудие, которое выдвинулось несколько вперед, повернуло направо на боковую улицу за нами. Фельдфебель Гроссман и два его отделения продвигались перебежками рядом с боевой машиной, правее и левее ее. По моей команде оба отделения сместились в нашу сторону и прошли через фасад здания. На несколько секунд мы замерли, пока наши товарищи не повернули налево, на параллельную улицу. Отличный маневр, парни! Теперь и наше штурмовое орудие тронулось с места. Поскольку у командиров обеих машин была связь по радио, здесь не было места случайностям. За зданием начиналась новая боковая улица. Теперь мы бросились к этой развилке, одновременно контролируя группы зданий справа и слева от нас, страхуя друг друга со всех сторон. Выстрел орудия справа, где находилась колонна фельдфебеля Гроссмана, оповестил, что противник решил показать себя. Послышалась пулеметная и винтовочная стрельба, которая постепенно распространялась дальше направо. Это рота Фухса также вступила в контакт с противником. Но вокруг нас пока ничего не происходило. Однако когда мы вышли к перекрестку, то попали под пулеметный огонь. Мы бросились в укрытие. Теперь приходилось двигаться вперед под огнем стрелкового оружия и минометов из впереди стоящего разрушенного дома. По разрывам на позициях противника я понял, что это обер-фельдфебель Якобс и его люди открыли ответный огонь. Видимые нам цели на позициях противника, которые доставляли нам особые неприятности, я сообщил лейтенанту Хемпелю, перекрикивая шум двигателя его машины. Не заботясь об укрытии для себя, я оставался рядом с орудием. В это время противник оживился на всем нашем участке. Неожиданно в бой включилась артиллерия с обеих сторон.

Поднялся такой грохот, что было трудно определить, что и откуда летит, но даже в разгар боя мы не забывали о своей задаче. Одна за другой уничтожались огневые точки противника на направлении нашей атаки. Из-за того что с нами было два штурмовых орудия, мы вдруг оказались на самом ее острие. Наши соседи справа и слева куда-то пропали, оставшись позади нас. Наверное, именно поэтому мы вдруг оказались под огнем вражеских винтовок и пулемета с фланга, где должны были находиться наши соседи. Наше сопровождение и здесь помогло. Одного выстрела оказалось достаточно, чтобы покончить с пулеметным огнем. Легкораненые оттянулись назад, на перевязочный пункт, располагавшийся на моем КП. Двум тяжелораненым немедленно оказали помощь, и при первой же возможности их отправили в тыл. Мой голос совсем охрип оттого, что приходилось кричать, указывая обнаруженные мною цели лейтенанту Хемпелю. Когда после этого я попытался заговорить, все, что вырывалось из моего рта, были лишь хрипы.

Лейтенант Хемпель сообщил мне, что обоим штурмовым орудиям придется отойти назад, так как у них заканчивались боеприпасы.

Кроме того, им нужно было заправиться горючим. Предполагалось, что обе машины вернутся примерно через час.

Я посмотрел на часы. Было 14.10. Куда уходит время?

Я отдал приказ подчиненным оставаться в укрытиях и ждать возвращения боевых машин. Теперь у меня было время, чтобы составить письменный рапорт командиру батальона. А Неметц доставит его на батальонный КП. Отделение Диттнера окружило семерых русских, скрывавшихся в подвале захваченного нами здания. Они не оказали сопротивления нашим солдатам и сразу же сдались. Пленных привели ко мне. Солдатам было от 20 до 40 лет. Через Павеллека я спросил двух военнопленных помоложе, откуда они были родом. Ответом было:

– Мы из Польской Украины, из района Лемберга[22].

Через Павеллека, который переводил, я спросил, не скрываются ли в близлежащих развалинах их товарищи. Они ответили утвердительно и добавили, что некоторые из этих солдат больше не хотят воевать. Я позволил пленным курить. Они были удивлены и сразу повеселели. Они убедились, что мы такие же люди, как и они. Что же им наговорила о нас советская пропаганда?![23]

Я снова повернулся к тем двум молодым украинцам и спросил у них, готовы ли они вернуться к своим товарищам без оружия и призвать их перебежать к нам. Я предложил им выбор: оставаться с нами или продолжить борьбу.

После того как они коротко посовещались между собой, оба согласились. Они заверили меня, что вернутся, как бы ни обернулось дело. Мне же хотелось узнать, окажется ли верной моя оценка этих людей. Если они вернутся вместе с остальными, кто не желает воевать, тогда наша дальнейшая задача хоть немного упростится. Если же я ошибся, то потеря двух военнопленных – это не так много. В этот момент мне показалось, что как будто вся передовая вдруг решила взять короткую передышку. Огонь стрелкового оружия стал бессистемным, разрывы снарядов тоже раздавались изредка то здесь, то там. Солнце палило немилосердно, заливая все вокруг своим светом. Для того чтобы лучше понять, что происходит впереди и слева от нас, я скользнул вдоль стены к углу здания, осторожно выглянул за угол и посмотрел, куда дальше идет улица, какие препятствия могли ожидать нас впереди. Вдруг в мгновение ока я отпрянул назад, а потом снова осторожно выглянул наружу. Нет, это мне не приснилось. Не далее чем в трех метрах от меня я заметил человеческую голову. Одна голова и ничего больше! Остальная часть отсутствовала, и я нигде не видел ее.

Если бы мы в этот момент атаковали, то я, возможно, лишь мельком взглянул на это зрелище. Но теперь, когда мы все ждали возвращения штурмовых орудий, у меня было время на то, чтобы меня обеспокоило то, что я видел. Голова была аккуратно отделена от тела. Но где же было само тело? Я невольно подумал о Саломее, которая потребовала, чтобы ей поднесли голову Иоанна Крестителя на блюде.

Улица постепенно спускалась к Волге. Нам пока не было видно реку, потому что ее загораживали дома и развалины. Ничего невозможно было разглядеть и на позициях противника. Я вернулся к солдатам управления своей роты. Вернулись ли украинцы? Пять оставшихся пленных сбились группой в углу у входа. Их охранял один солдат. Когда вернется лейтенант Хемпель, я должен буду отправить их в тыл. Тут из-за груды обломков слева от нас появились оба украинца. Я не верил своим глазам: они были не одни. Через проем в груде стали появляться один за другим – один, два, девять, тринадцать, двадцать два человека! Иисусе, я не мог поверить в это! Оба украинца весело ухмылялись и были явно горды своим успехом. Унтер-офицер Павеллек перебросился с ними несколькими фразами, а потом сказал мне:

– С них достаточно!

– Спросите у них, есть ли у них какое-нибудь тяжелое вооружение?

Пленные ответили отрицательно. Только винтовки и несколько пулеметов. Артиллерия стреляет с другого берега Волги, а тяжелые минометы вкопаны вдоль этого берега реки.

После того как допросил пленных, я узнал, что численность данного подразделения была всего около 100–150 солдат, оборонявшихся на нашем участке. Среди них были лейтенант, младший лейтенант, несколько сержантов и младших сержантов. Штаб, где находились старшие офицеры и комиссар, расположил КП на берегу Волги.

Пленные выглядели молчаливыми и подозрительными. Через Павеллека я сообщил им, что им нечего бояться, с ними будут хорошо обращаться, их доставят в тыл. Двум солдатам из отделения Диттнера было приказано доставить военнопленных на КП батальона, после чего немедленно возвратиться в свое отделение.

Я отвел двух украинцев в сторону и через Павеллека спросил у них:

– Лейтенант хочет знать, не хотите ли вы остаться с нами. От вас не потребуется воевать. Когда у нас появятся раненые, вы будете помогать относить их в тыл. Вы будете питаться так же, как и мы, и с вами будут хорошо обращаться.

Они в течение минуты обсуждали предложение, а потом спросили:

– А что будет потом?

– Лейтенант выдаст вам документ, подтверждающий, что вы помогали немецким раненым солдатам, за что заслуживаете хорошего обращения.

Еще одно короткое совещание между ними, после чего Павеллек перевел:

– Они согласны. Но ни при каких обстоятельствах не станут стрелять.

– Скажите им, что я и не жду от них этого. Спросите, как их зовут.

Маленького с крепкой фигурой и темными глазами звали Петр, а худого и более рослого – Павел.

Я приказал Жушко присматривать за ними обоими.

Где же штурмгешютце? Час давно уже прошел. Ага, вот я уже слышу их! Мой сосед тоже слышит лязг гусениц и понимает, что бой вот-вот возобновится.

Когда машины подошли к нашим позициям, из люка первой из них показалась голова командира. Одновременно второе орудие сместилось правее, туда, где находилось отделение фельдфебеля Гроссмана.

– Мне пришлось потратить немного больше времени, но сейчас мы можем снова двигаться вперед. На передовой что-нибудь изменилось? – спросил командир первой боевой машины.

Я коротко сообщил ему, что произошло за прошедший час. Я рассказал и о результатах своих наблюдений за улицей, о том, что сообщили пленные по поводу численности противника. После этого лейтенант Хемпель заметил:

– Второе орудие докладывает, что у них там все готово.

– Тогда вперед!

Взревел двигатель, завертелись гусеницы, и тяжелый колосс, без которого нам было бы гораздо труднее, тронулся с места. Мы дождались, пока машина Хемпеля вырулит на улицу, что вела к Волге. А потом, как мы уже делали раньше, рассеянным строем двинулись за машинами справа и слева. Нас «приветствовал» огонь винтовок. Теперь у противника появились цели. Хемпель остановил машину, так как понял, что мы не можем продолжать движение. Мои солдаты по обеим сторонам улицы снова открыли огонь по целям по мере их обнаружения. К нам присоединились даже тяжелые пулеметы и минометы 8-й роты. Но мы не могли продвинуться вперед, потому что противник вел огонь со всех направлений. В нас стреляли с верхних этажей, потом мы попали под огонь справа, потом слева и спереди от нас. Кажущаяся тишь и гладь, что царила здесь всего несколько минут назад, внезапно и сразу превратилась в полную противоположность.

Противник не упустил свои возможности. Вдруг позади нас появились запыхавшиеся наши солдаты. Рядом со мной возник гауптман, который представился, пытаясь отдышаться:

– Функе. Я командир 5-й роты, которая получила приказ из батальона поддержать вас.

По тому, как он себя вел, я понял, что у гауптмана не было боевого опыта или почти не было. Я ответил:

– Холль. Командую 7-й ротой.

– Я знаю. Почему мы не наступаем? Мы должны двигаться вместе с штурмовыми орудиями и продолжать атаку.

И что я мог сказать этому человеку в такой ситуации в присутствии своих солдат, некоторые из которых стояли совсем рядом?

Этот офицер был в чине гауптмана, а я всего лишь лейтенант.

– Герр гауптман, вы должны держаться от штурмового орудия на некотором расстоянии. Если вы не будете его соблюдать, вы – покойник!

Но этот идиот и не собирался следовать моему совету. Он приказал отделению из своей 5-й роты двигаться за StuG III, и уже через секунду за штурмовым орудием скопилась группа из восьми – десяти солдат. Русские немедленно сосредоточили огонь по этой цели. Со своей стороны, мы постарались открыть мощный огонь по противнику, чтобы уничтожить выявленные цели на его позициях. Но успех совсем не сопутствовал нам. Вот упал один из солдат и остался неподвижно лежать на земле. Вот еще один закричал и, схватившись за плечо, побежал обратно в нашу сторону. А потом и сам гауптман поймал пулю. Схватившись за правое бедро, он согнулся пополам от боли. Его подхватили двое солдат, и все отделение как можно скорее бросилось в нашу сторону. Этот кошмар продлился всего несколько минут. Я был вне себя от злости. Наш «герой», который вплоть до этого момента ни одной минуты за всю войну не был на передовой, попытался продемонстрировать свою храбрость. И вот результат: один убитый, один тяжелораненый, двое с ранами средней тяжести, и сам храбрец получил пулю в бедро. Было бы лучше, если бы этот тупой Гейни оставался дома или там, откуда он к нам попал.

Он едва успел перевести дух, как я поддел его:

– Видите, что вы наделали! Но вы не пожелали послушаться совета простого лейтенанта.

Он был подавлен. Тихим голосом гауптман сказал:

– Вы были правы. Мне следовало послушать вас.

Я отвернулся от него. Гауптман, поддерживаемый двумя помощниками, поковылял назад, в тыл. Ему удалось «погостить» на передовой меньше чем один день. В любом случае мне придется в точности доложить об этом случае командиру. Он не должен присылать в качестве замены на поле боя офицеров, подобных этому. Отсутствие боевого опыта в городских боях почти означает смертный приговор.

А в это время моей роте удалось сделать рывок вперед. Ушли вперед и штурмовые орудия. Если нам удастся занять следующий квартал, мы увидим Волгу. Я с удовлетворением убедился в том, что слева наши соседи продвигаются практически вровень с нами. Обзор справа, где находились фельдфебель Гроссман и его люди, мне заслоняли здания и горы обломков. Там тоже шел ожесточенный бой.

Я снова догнал самоходное орудие. Оно, как и вчера, стреляло только при обнаружении целей, которые надежно поражались огнем прямой наводкой. Нам оставалось покончить с уцелевшими.

Мы дошли до следующего перекрестка. Штурмовое орудие Хемпеля выстрелило в боковую улицу слева, по которой оно засекло перемещение солдат противника. Товарищ Хемпеля на второй боевой машине двигался справа от нас. Сделав короткую перебежку по улице, мои солдаты вышли к домам на ее другой стороне. Теперь оба штурмовых орудия находились в самом центре боя. Нужно было иметь крепкие нервы, чтобы оставаться спокойным и не упускать из вида общую картину. Нам удавалось идти вперед благодаря нашим товарищам, которые били по всему, что обнаруживали, из двух орудийных стволов. Солдаты поняли обстановку и использовали это знание. Они знали, что иваны занервничали. Противник откатывался назад, медленно, все еще оказывая яростное сопротивление. Даже вражеская артиллерия, снаряды которой время от времени разрывались там, где шел бой, не могла предотвратить неизбежное.

Поскольку там не имели точных данных о нашем местонахождении, большая часть снарядов падала либо слишком с большим перелетом, либо с недолетом. После того как мы таким образом продвигались вперед метр за метром, вышли к центру последней крупной группы построек. Лейтенант Хемпель просигналил мне, что у него не осталось снарядов и ему придется возвращаться. Это было все на сегодня. Он не мог сказать, будет ли он и завтра помогать нам на этом участке. В знак благодарности я помахал ему рукой. Вскоре наши храбрые помощники скрылись из вида.

Мы не могли терять время. Прежде чем русские обнаружат, что обстановка изменилась, нам следовало попытаться выйти к углу следующего квартала. Когда мы под прикрытием своего тяжелого оружия преодолели еще несколько метров, к нам с правого фланга подскочил посыльный. Даже лежа ничком, он сумел докричаться до меня:

– Господин лейтенант! Фельдфебель Гроссман убит. Командование принял унтер-офицер Роттер.

На несколько секунд я застыл в ошеломлении. Эта новость поразила меня как удар молнии. Но у меня не было времени на то, чтобы думать об этом. У нас была задача, которую нужно было выполнять, не получив по возможности при этом пулю самому.

Сжав зубы, я направился к следующему углу. Мне навстречу с криком бежали двое молодых и недостаточно обученных судетских немцев. На их лицах читался ужас.

– Русские идут! Русские идут!

Один был награжден пинком под зад, второй – оплеухой. Потом я развернул их обратно и воскликнул:

– Можете считать себя счастливчиками оттого, что вас всего лишь возвращают на передовую.

Оберефрейтор Диттнер вернулся на позиции с перевязанной в верхней части рукой; еще немного, и мы потеряли бы и его.

– Диттнер, присмотрите за этими двумя. Они заблудились.

Диттнер кивнул и увел обоих.

Если бы со мной не было моих силезцев, тогда дела обстояли бы гораздо хуже. Они были костяком нашего подразделения и могли работать с полной отдачей. Но они знали, что никого из них не оставят в беде. Все прошедшие годы я снова и снова вдалбливал это в головы своим солдатам. Я не раз имел возможность убедиться: выходцы из Верхней Силезии и их земляки из Средней и Нижней Силезии все еще являлись становым хребтом нашего полка. В последних партиях пополнения прибывали в основном солдаты из других областей нашего отечества, и лишь немногим «старикам» удалось снова вернуться в свою часть.

Слава богу! Я дошел до перекрестка. Мы довольно далеко продвинулись почти по всему фронту наступления. Наступали сумерки. Еще немного, и повсюду упала тишина. Эта тишина теперь нарушалась лишь отдельными винтовочными выстрелами или редкими пулеметными очередями. Снова пришло время присматриваться и прислушиваться. Бесчисленное количество глаз с обеих сторон пристально вглядывались перед собой, вправо и влево. За любым углом мог притаиться смертельный сюрприз. Обеспечив необходимые меры безопасности, я отправился на правый фланг. Со мной пошел унтер-офицер Павеллек. Я хотел попрощаться с моим верным стойким фельдфебелем Гроссманом. Унтер-офицер Роттер замогильным голосом отдал рапорт.

– Где Гроссман?

– Отсюда примерно 100 метров в тылу.

Мы молча пошли за Роттером. Мой командир взвода лежал у разлома в стене. Он был мгновенно убит очередью русского пулемета.

– Как это произошло?

– Солдаты говорили, что внезапно из лаза (вы и сейчас видите это укрытие) он был застрелен сзади. Фельдфебель Гроссман погиб мгновенно, не успев произнести ни звука.

Мы направились к лазу и открыли вход в него. Внизу ничего не было видно. Вниз, в канализацию, можно было спуститься по железным скобам.

– Наши солдаты немедленно открыли стрельбу по входу в лаз, но открытая крышка люка мгновенно захлопнулась. Солдаты швыряли вниз гранаты, но безрезультатно. Все это было похоже на появление призрака.

– Жушко, заберите с собой личные вещи фельдфебеля Гроссмана и проследите, чтобы гауптфельдфебель Михель отвез их в тыл с полевой кухней. Об убитых и раненых позаботится унтер-офицер Пауль.

Мой компаниетруппфюрер был явно расстроен смертью нашего товарища. Вместо ответа, он просто кивнул. Он нашел ранец Гроссмана, сложил скудные пожитки в мешок из-под хлеба, а потом накрыл безжизненное тело брезентом. В знак уважения мы в последний раз отдали воинскую честь. Со стиснутыми зубами и окаменевшими лицами постояли немного, а затем вновь вернулись в настоящее с его бесконечными обязанностями.

– Роттер, вплоть до дальнейших распоряжений вы возьмете на себя командование взводом Гроссмана.

– Яволь, герр лейтенант!

– Каковы ваши потери?

– Насколько я знаю, у нас трое погибших и пятеро раненых, двое из них тяжело. В число убитых входит и фельдфебель Гроссман.

Проклятье! Да это же почти целое отделение! В моей группе мы потеряли четверых. Итого – двенадцать. Если мы хотим завтра дойти до берега Волги, придется привлечь и 5-ю роту лейтенанта Вайнгартнера.

– Послушайте, Роттер, когда получите питание из полевой кухни и здесь все успокоится, приходите ко мне, подумаем вместе над обстановкой. Возьмите с собой лейтенанта Фухса из 6-й роты. Ваш посыльный знает, как нас найти. Назначим время, скажем, через час после прибытия сюда полевой кухни.

– Яволь, герр лейтенант! Понял.

Мы направились обратно. Я шел к своему КП, внимательно смотря по сторонам. Оставалось пройти совсем немного до обратной стороны развилки улиц. Мы дошли туда, когда уже начинало темнеть. Это был ровный участок земли, где не было груд обломков и развалин после бомбардировок. И все же он защищал нас от осколков и не был заметен со стороны противника.

За маскировочным брезентом, при свете лампы Гинденбурга я писал рапорт в батальон. Когда прибудет наш гауптфельдфебель, он может захватить его на КП батальона.

Я вышел на улицу и вскоре был уже около отделения Диттнера.

– Ну, Диттнер, вам удалось успокоить тех двоих парней?

– Яволь, герр лейтенант! Они пришли в себя. Просто у них нет опыта. Они не трусы. Просто сегодня им слишком досталось.

– Вы правы, но мы должны проследить, чтобы они снова не дали слабину. Сколько людей сейчас в вашем отделении?

– Вместе со мной восемь человек.

– Завтра впереди пойдет 5-я рота. Я доложил в батальон, что без подкреплений мы не сможем выполнить нашу задачу. После понесенных сегодня потерь мы слишком слабы. Вам удалось установить связь со своим соседом слева?

– Яволь, герр лейтенант, мы контактируем с ними.

Появился Неметц, который сообщил обер-ефрейтору Диттнеру о прибытии полевой кухни, и мы отправились получать пищу. Диттнер назначил в караул двух солдат, одного новичка из последнего пополнения и одного из «старой гвардии». Мне не нужно было говорить старикам о необходимости быть настороже, потому что, как и я, они успели хорошо это усвоить за последние месяцы. Наша молодежь должна была так же быстро научиться этому.

Вернувшись обратно на свой КП (как быстро я пробежал этот короткий отрезок!), я наткнулся на нашего посыльного Марека из штаба батальона.

– Господин лейтенант, господин майор хочет знать, какова обстановка на переднем крае.

Я подал ему свой письменный рапорт:

– Все здесь, Марек. Передайте герру майору, что завтра мне срочно понадобятся подразделения 5-й роты. Иначе мы будем не в состоянии атаковать. И я хотел бы, чтобы герр майор обратился в полк и настоял на том, что нам потребуется активная поддержка нашей тяжелой артиллерии, так как завтра штурмовые орудия сюда не придут. Меня поставил в известность и об этом их командир лейтенант Хемпель.

Как я и думал, лейтенант Вайнгартнер снова принял командование 5-й ротой. Марек сказал мне, что он должен скоро прибыть.

Я отпустил Марека, и вскоре он нырнул в темноту. Подвезли полевую кухню, которая теперь стояла примерно в 100 метрах за нами, укрывшись между домами. Как и вчера вечером, суетливая деятельность вокруг нее проходила при почти полной тишине. Слышались лишь негромкие разговоры и все то же позвякивание котелков. Одни солдаты тихо подходили, другие так же тихо уходили. Каждый старался не задерживаться возле кухни больше необходимого времени.

Я увидел гауптфельдфебеля Михеля; тот отсалютовал мне и отдал рапорт. Я кивнул.

– Михель, Павеллек сейчас доставит фельдфебеля Гроссмана, который был убит вчера днем. Заберите его тело в тыл. Заберите и его личные вещи. Вам отдадут и вещи других убитых, чтобы отправить их родственникам. У вас есть еще о чем доложить?

– Яволь, герр лейтенант! Сегодня мы получили почту, но будет лучше раздать ее после того, как кончится эта суматоха.

– Хорошо. Что вы приготовили сегодня?

– Гороховый суп.

– Что ж, попробуем.

Поедая этот вкуснейший суп, я вдруг понял, что сегодня ничего не ел целый день, ни крошки. Как-то мой Павеллек сунул мне в руку фляжку, и я сделал несколько глотков чуть теплого кофе.

Теперь под покровом темноты у каждого из нас появилась возможность наесться досыта, даже у часовых, после того как их сменят.

У противника все обстояло так же, насколько можно было судить по третминен[24], которые мы нашли во время атаки.

Можно на какое-то время отложить обеспечение солдата тем, что ему жизненно необходимо, но это не может длиться бесконечно долго. Пока я доедал остатки супа, прибыл мой друг Ули Вайнгартнер. Я не заметил на его лице обычной плутоватой улыбки. Он уже знал о наших потерях в течение дня. Кроме того, он тоже тяжело переживал гибель Гроссмана. Его краткое появление «в гостях» в штабе батальона прошло почти незаметно.

«Папа» Вайгерт выразил сожаление в связи с таким быстрым ранением гауптмана Функе. Злость, которую я почувствовал сегодня днем в адрес представителей вышестоящего командования, почти прошла. Все равно теперь уже ничего нельзя было изменить.

Я рассказал Ули об обстановке то, что уже написал в своем рапорте командиру.

– Ули, из-за сегодняшних потерь вашей роте придется завтра идти вперед рядом с нами. Позже, примерно через полчаса, должны прибыть лейтенант Фухс и унтер-офицер Роттер, который принял взвод Гроссмана, и мы проведем совещание. Будет присутствовать и обер-фельдфебель Якобс. Нам нужно подумать, как мы собираемся завтра выйти к Волге. Должен признать, что это самый крепкий орешек, который нам когда-либо приходилось разгрызать.

– Мне и так было понятно, что завтра придется идти в бой с вами, с того момента, как я узнал о наших потерях. Благодаря тому, насколько вам удалось продвинуться вперед, 3-й батальон гауптмана Риттнера также сумел оттеснить противника к Волге. К полудню наш командир уже знал, что завтра у вас не будет штурмовых орудий. Поскольку основные усилия будут сосредоточены на вашем участке и на участке 171-го разведывательного батальона, вашего соседа слева, в дивизии обещали на завтра поддержку огнем тяжелой артиллерии. Ваши успехи отмечены командованием полка.

– Что ж, будем надеяться, что и завтра так нужная нам удача не оставит нас.

Подошел наш гауптфельдфебель и доложил, что собирается уезжать с полевой кухней. Мы смотрели, как она исчезла в темноте, забрав с собой нашего хорошего товарища, который заслуживал самых добрых воспоминаний о себе.

На моем посту меня уже ждали мои товарищи из 6-й и 8-й рот. Быстрые рукопожатия, после которых наши мысли сразу же сосредоточились на выполнении предстоящей задачи.

Я спросил командира 6-й роты:

– Господин Фухс, какие у вас были потери и сколько человек осталось в строю?

– У меня в роте двое убитых и четверо раненых. К завтрашнему бою в моем распоряжении сорок четыре человека.

– Герр Якобс, а как с этим обстоят дела в вашей роте?

– Нам повезло: всего двое легкораненых. Численность личного состава – тридцать восемь человек.

– А у вас, Ули?

– Потерь не было, сорок восемь человек, как и было до этого.

– Значит, у вас в распоряжении четыре отделения?

– Нет, пять. Я разбил четыре отделения на пять.

– Это хорошо. Отправьте два отделения ко мне и одно к Фухсу. С оставшимися двумя двигайтесь за нами и старайтесь держаться в центре нашего сектора, чтобы помочь нам при возникновении проблем, где бы они ни возникли. А какой тактики мы будем придерживаться завтра? Какие есть мысли по этому поводу, господа?

Подумав какое-то время, лейтенант Фухс заявил:

– Раз уж мы не можем завтра рассчитывать на два наших штурмовых орудия, нам придется действовать так, как мы обучены: атаковать, прижать противника к земле огнем тяжелых пулеметов и минометов, затем продвинуться вперед. Прежде чем противник поймет, что мы атакуем, мы уже захватим часть занимаемой им территории.

Кроме того, нам обеспечат поддержку артиллерии. Ее огонь должен быть сосредоточен по ближайшим целям на позициях противника.

После того как оговорили все за и против, мы решили последовать предложению лейтенанта Фухса. Определили время начала атаки 07.45 утра и сверили часы.

– Герр Якобс, расположите ваши тяжелые пулеметы так, чтобы они могли эффективно поддерживать наступающих. То же самое касается и минометов. Я отправляюсь к командиру батальона с личным докладом.

После ухода моих товарищей я обратился к Павеллеку:

– Жушко, вы все слышали. Я иду на КП батальона. Возьму с собой Неметца. Если что-то здесь произойдет, пришлите за мной Вильмана, и я немедленно вернусь. Думаю, что вернусь через час.

– Понял, господин лейтенант!

Я добрался до КП батальона без происшествий. Командир был доволен нашими успехами за день, поскольку нам удалось значительно продвинуться вперед. Он был обеспокоен нашей низкой численностью и отсутствием резервов. Он также согласился с нашим планом боя на следующий день. Командир предоставил это на наше усмотрение, доверившись нашему опыту, и обещал, что постарается организовать для нас максимум поддержки. Будучи младшими офицерами, мы все очень ценили своего командира. Выражая свою заботу о нем, мы выразили надежду, что он останется в тылу, пока мы не достигнем поставленной цели – Волги. В таком положении он мог сделать для нас больше, находясь на КП, чем рискуя собой без особой на то необходимости в уличных боях.

Меня проинформировали о том, какой была общая обстановка, ознакомили с замыслом наступления в более широком масштабе, после чего я отбыл к себе.

Когда я вернулся на ротный КП, Павеллек доложил, что за время моего отсутствия ничего важного не произошло.

Быстро приближалась полночь.

Я вытянулся в углу полуразрушенного помещения и постарался немного отдохнуть. В такой ситуации у меня не было возможности поспать как следует, скорее это походило на сон вполглаза. Если хочешь избежать неприятных сюрпризов, всегда следует быть начеку.

Ночи уже становились холоднее. Поскольку не было возможности согреться, мышцы и конечности костенели, мундир становился холодным и влажным. Для противника, который залег где-то по соседству, вряд ли все обстояло намного лучше. Ночи, подобные этим, казалось, могут тянуться целую вечность. Мы все с нетерпением ждали дневного света, теплых солнечных лучей. Пока нам везло с погодой.

26 сентября

К 04.00 нам на передовую привезли горячий кофе. Наш шписс точно знал, что именно нам нужно. Горячий кофе поднял нам настроение. До начала атаки у нас оставалось еще почти два часа. В моей голове пронеслось несколько мыслей. Они так и будут занимать меня в течение нескольких следующих часов. Нам и нашим солдатам предстояло сделать максимум, на что мы способны. Нужно было просто выйти к заданной цели, потому что мы не могли больше находиться в таком напряжении. Нам было необходимо сделать все, на что мы были способны физически.

Начал пробиваться рассвет. Я увидел на горизонте на востоке первые яркие лучи по обе стороны от Волги. Постепенно становилось возможно различить окружающие нас предметы. Теперь я видел перед собой группу Диттнера.

– Вильман, отправляйтесь к унтер-офицеру Роттеру и скажите ему еще раз, что отделение Диттнера начнет атаковать ровно в 07.45 и его взвод должен выступить не позднее. Немедленно пересечь улицу до следующего квартала на другой стороне.

Вильман повторил приказ и побежал прочь. Через несколько минут он вернулся и отрапортовал:

– Приказание выполнено, все ясно!

Я подал Диттнеру сигнал об атаке. Петляя и обращая особое внимание на любой шум, не подавая команд голосом, отделение Диттнера выбежало на улицу.

Мы медленно двигались за этим отделением и внимательно оглядывались во все стороны в поисках противника. Роттер и его люди тоже старались передвигаться незаметно.

Внезапно перед нами будто разверзся ад: слева и по фронту раздались очереди тяжелых пулеметов, ураганный винтовочный огонь и взрывы минометных мин. Атака застопорилась.

Наши тяжелые пулеметы из 8-й роты стали нащупывать цели на позициях противника и открыли по ним огонь. Вступили в бой и тяжелые минометы обер-фельдфебеля Якобса. В это время наши соседи справа и слева, как и мы, попали под огонь противника. По звуку боя я определил, что на правом фланге нам удалось добиться больших успехов, чем слева и в центре. В то же время слева вообще не удалось продвинуться вперед. Под прикрытием пулеметного огня я вместе с отделением управления роты пробился назад и, обойдя сзади захваченное вчера здание, вышел на отделение взвода Роттера. Общим броском вчетвером, прикрывая друг друга огнем своего оружия, перебежали улицу.

Справа от нас, ближе к спуску в низину, где протекала река Царица, продвигалась вперед 5-я рота. Примерно в 50 метрах слева, между взводом Роттера и 5-й ротой высилось здание трансформаторной подстанции. Это была массивная трехэтажная конструкция. Противник, закрепившийся внутри, контролировал всю местность вокруг. Он должен был иметь оттуда прекрасный обзор.

– Роттер, обеспечьте нам прикрытие огнем. Мы ворвемся внутрь этого трансформатора.

Роттер понял то, что я ему прокричал.

– Послушайте, ребята. Когда я скажу «пошли», мы побежим к этому зданию изо всех сил.

Мы подготовились.

– Пошли!

Мы бежали туда на последнем вздохе и сразу же скрылись внутри здания. Отсюда были хорошо слышны звуки боя снаружи. Поблизости взрывались гранаты.

Немного отдышавшись, мы оглянулись вокруг. Огромные трансформаторы стояли на первом этаже. Подвала не было. Мы осторожно поднялись по лестнице на второй этаж. Там тоже стояло какое-то непонятное оборудование.

Отсюда прямо впереди была видна Волга, а налево – ближайшая к ней улица, что тянулась параллельно реке. С высоты примерно пяти метров мы могли наблюдать за территорией, занятой противником. По диагонали налево от нас раскинулась обширная пустынная площадь. Она была размером примерно 200 метров. Примерно посередине последней трети площади, ближе к реке, стоял памятник. За ним, на самом берегу реки, тянулся ряд одноэтажных жилых домов. Я не мог разглядеть, что находилось по ту сторону от тех домов. Однако с этой позиции мне была видна река, которую русские называли «матерью русского народа», вплоть до ее противоположного берега.

Слева до нас доносился яростный огонь оборонявшихся русских. Он велся приблизительно с того же уровня, на котором мы теперь находились. Обороняющиеся вели огонь и со стороны реки против 6-й роты и правого фланга моей роты.

Осторожно, чтобы остаться незамеченными, мы вели наблюдение за всем, что могли разглядеть через бинокли.

Меня позвал Павеллек:

– Герр лейтенант, слева от нас, примерно в 150–200 метрах, на втором этаже обнаружены русские!

Я посмотрел в указанном направлении в свой бинокль: он был прав. Через большую дыру в стене я видел, как русские солдаты несли вверх по лестнице ящики с боеприпасами. Они попали в поле моего зрения всего на пару секунд. Очевидно, там находилась лестничная клетка, по которой они сновали взад-вперед, вверх и вниз.

Предположительно там располагалась группа солдат, которые оказывали нам серьезное сопротивление и доставляли большое беспокойство нашему левому флангу.

– Жушко, винтовку!

Я осторожно выглянул наружу, чтобы иметь обзор для ведения стрельбы со своей закрытой позиции. Пришло время сделать свою работу. Теперь нужно сохранять спокойствие. Я тщательно прицелился и правым указательным пальцем выбрал свободный ход курка. Вот появилась цель, я потянул спусковой крючок, пуля вылетела с грохотом – в яблочко! Перезарядил оружие, продолжая наблюдать.

В это время мои солдаты из управления роты во все глаза следили за площадью. Теперь, когда эффект неожиданности прошел, все для нас будет сложнее. Время от времени я на доли секунды ловил в прицел через разлом в стене силуэты вражеских солдат. Потом они исчезали.

Поскольку я каждый раз делал лишь один выстрел, противник мог только гадать, где, в какой норе я затаился. Так мне повезло три или четыре раза. Вдруг на лестничном пролете появились сразу пять или шесть вражеских солдат. Еще один выстрел и одно попадание. После этого никакого движения на лестнице.

Откуда так внезапно появлялись все эти солдаты?

Неожиданно прибыл лейтенант Вайзе, командир взвода 13-й роты. Он должен был действовать в качестве наводчика нашей артиллерии.

Командир батальона приказал ему доложить мне об этом.

С этого здания трансформаторной станции перед нами открывался великолепный обзор. Оно стояло как бы отдельно, но в то же время его фасад стоял ровно в ряд с фасадами других зданий, прилегавших к площади с запада.

Я согласился с Вайзе, что мы могли бы отсюда направлять огонь наших орудий. Уже вскоре первые наши снаряды легли за насыпью у реки, что свидетельствовало о хорошей работе передового поста артиллерийских наблюдателей, дававших верные координаты для ведения стрельбы. Огонь артиллерии направлялся по радио. Мы не могли наблюдать за результатами, так как цели находились в мертвой зоне за набережной. Когда противник находил цели на наших позициях, с этого направления следовал пулеметный или минометный огонь. Минометный огонь противника все еще был довольно эффективным. Минометы располагались где-то за набережной. Они ставили огневую завесу перед нашим передним краем. О том, насколько действенным был огонь артиллерии с другого берега Волги, было трудно судить, так как снаряды падали далеко в нашем тылу. Скорее всего, противник пытался подавить позиции нашей тяжелой артиллерии.

Несмотря на весь огонь, который мы сумели вызвать с нашей стороны, нам не удалось за последний час продвинуться вперед ни на метр.

Солнце уже находилось почти на юго-западе, его лучи отражались от текущих вперед вод Волги. Они вызывали блики при наблюдении через бинокль.

Наш командир прислал ко мне и наводчика, который вскоре уже передавал по радио данные своей батарее, включившейся в общий «концерт».

В перерывах между выстрелами мы внимательно обследовали окрестности. Вдруг я увидел русского солдата, очевидно посыльного, который бежал через открытое пространство на дальнем крае большой площади. На нем был надет незастегнутый зеленый плащ, что развевался от ветра позади солдата.

Я схватил винтовку. Отсюда сверху я мог предугадать траекторию его дальнейшего пути. Дистанция была примерно 200–250 метров.

Солдат уже почти наполовину пересек площадь. Наверное, он направлялся в то место, где совсем недавно я с успехом вел борьбу с его товарищами (а может быть, успело пройти уже несколько часов?). Моя кисть застыла неподвижно после того, как я поймал цель на мушку и согнул указательный палец. В голове не должно быть никаких мыслей, сердце не должно стучать. Силой удара солдата сбило с ног и швырнуло на землю.

– Это за Гроссмана! – сказал я про себя, хотя мне и хотелось, чтобы этот неизвестный вражеский солдат остался в живых.

Если не произойдет чуда, нам, скорее всего, придется, несмотря на все усилия, оставаться на месте. Противник оказывал упорное сопротивление. Но нам, атакующей стороне, нужно было идти вперед. А противник не мог позволить себе оставить позиции. Было бы безумием попытаться при дневном свете преодолеть гигантскую пустынную площадь. Однако это означало всего лишь то, что нам придется сделать это в темноте. Отражение клонившегося к закату солнца залило все вокруг розовым цветом. Вдруг Павеллек указал налево:

– Посмотрите, герр лейтенант, что это делают наши соседи слева?

Я посмотрел туда. Наши соседи из 171-го разведывательного батальона пробивались вперед. Вот они зажгли первую дымовую шашку.

Несколько таких шашек неожиданно создали плотную завесу дыма, целое облако, которое медленно двигалось, влекомое вперед силой ветра, к моему сектору, скрывая нас от наблюдения противника. Теперь и мы были в деле!

– За мной!

Мы ринулись вниз по ступеням, забыв обо всех мерах предосторожности.

– Жушко, беги к Диттнеру! Он должен быть готов немедленно выступать. Я пойду с взводом Роттера!

Нельзя было терять ни минуты. Мы находились в облаке плотного тумана, за который должны были благодарить своих товарищей слева. Нужно было воспользоваться этим.

Я скомандовал вправо и влево:

– Солдаты, вперед, марш, марш!

Мы изо всех сил рванули вперед. На бегу мы стреляли из винтовок и автоматов. Наш неожиданный рывок вперед увлек за нами некоторых солдат из соседних подразделений. Справа, где находился лейтенант Фухс, также можно было услышать шум движения. При этом мы ничего не видели!

Под прикрытием дымовой завесы, которая постепенно становилась тоньше, но, к нашему счастью, двигалась в нужном нам направлении, к Волге, мы вышли к краю насыпи. Мы буквально бежали в неизвестность.

Русские были ошеломлены. Возможно, они решили, что это был отравляющий газ. После небольшой рукопашной у развалин какого-то маленького здания, где нам пришлось применить ручные гранаты, мы овладели верхней стороной насыпи.

Как я был рад, что наш сосед слева воспользовался этими дымовыми шашками. Мы были рады тому, что они дополнили наше собственное оружие. Самим нам и в голову не пришло применить дымовые шашки. Тот, кто сделал это, заслуживал медали.

Теперь у нас было явное преимущество. Наш противник сидел где-то внизу, между насыпью и берегом. Нужно было только закрепиться здесь, чтобы не допустить возможности неожиданной контратаки.

Тем временем стало совсем темно. Как же мы ошибались: между нами и рекой находилась полоска земли шириной примерно 10 метров, в то время как, по моим оценкам, ее ширина составляла 80–100 метров.

Прямо вдоль насыпи находилась железная дорога. Я понял это, когда различил внизу, под нами вагоны, груженные пушками, танками и другой военной техникой. Теперь я видел, какой длины был эшелон под нами. Я подумал, что, возможно, эта железнодорожная линия осталась вне внимания наших люфтваффе.

Теперь КП моей роты располагался в массивном здании прямо на передовых позициях. Завтра рано утром нам предстоит тщательно и как можно скорее зачистить от противника территорию, лежащую перед нами. Передовые наблюдатели вернулись в свои подразделения. Наши товарищи справа и слева от нас также расположились в верхней части насыпи.

Появился мой друг Йохен в сопровождении Марека.

– Добрый вечер, Берт.

– Добрый вечер, Йохен. Хорошо, что вы пришли. Это избавит меня от необходимости писать рапорт командиру. Просто сделайте необходимые пометки.

– С удовольствием, мой дорогой друг.

Я описал адъютанту события дня на своем участке. Я рассказал о том, как огромная площадь показалась нам почти непреодолимым препятствием, о том, как неожиданно поставленная нашими соседями слева дымовая завеса буквально в последние секунды позволила нам вырвать победу.

– Послушайте, Йохен. Прежде в моем распоряжении никогда не было такого количества артиллерии: 13-я рота, тяжелая артиллерия полка, а ближе к полудню – еще и армейская артиллерия. Эти люди немедленно распознавали, в чем причина образовавшейся заминки, и сразу же сообщали об этом по радио. Завтра мы первым делом узнаем, какой ущерб был нанесен противнику в так называемой «мертвой зоне», что находится под нами.

– Ну, майор Вайгерт отправил всех этих людей к вам, потому что вы в течение вот уже трех дней находились на острие удара и все эти дни добросовестно добивались выполнения поставленной вам задачи, согласно замыслу.

– Но ценой каких потерь! Сейчас на месте командиров рот находимся мы, славные взводные командиры. Если вскоре не прибудет пополнение, я не знаю, как мне дальше управлять моей толпой. А еще нам нужно пару дней абсолютного покоя, чтобы после отдыха снова стать похожими на людей. Жушко!

– Герр лейтенант!

– Мы получили полные данные о потерях за сегодняшний день?

– Яволь! У Роттера двое раненых, у Ковальски один тяжелораненый. У Диттнера еще двое. Сейчас нас всего тридцать два человека.

Лейтенант Шулер сделал несколько заметок, а потом спросил:

– Можете выделить мне посыльного, чтобы он проводил меня в 6-ю роту?

– Конечно. Вильман, проводите господина лейтенанта к лейтенанту Фухсу.

– Яволь, герр лейтенант!

– Ну, берегите себя, Йохен. Когда завтра обстановка здесь прояснится, я сразу же доложу.

– Данке, Берт, тогда до завтра.

Полевая кухня, как всегда, сработала четко. Ее подогнали на площадь, где поставили в укрытие. Неметц привез нам наши порции. А вскоре появился и он сам с нашим гауптфельдфебелем.

– Ну как, Михель, с вами все в порядке?

– Яволь, герр лейтенант, в обозе все обстоит нормально.

– Нам доставили почту?

– Яволь, почта прибыла.

– Я надеюсь, что завтра мы все здесь закончим. Батальон должны отвести отсюда, и тогда, я думаю, у нас будет пара дней отдыха. Приготовьте все, чтобы мы могли помыться и побриться. Портных, ремонтников, парикмахеров. У всех у них будет полно дел. Впрочем, здесь нет для вас ничего нового.

Михель в ответ ухмыльнулся, будто хотел сказать что-то типа: «Сами знаете, мы уже старые, стреляные волки».

Я понимал это и тоже усмехнулся в ответ.

Снаружи доложили, что полевая кухня готова к отъезду. Михель отправился на выход.

Над огромным городом снова повисла тишина. Лишь кое-где слышались отдельные пулеметные и автоматные очереди.

Комната, в которой мы провели ночь, была лишена домашних удобств. Оконные рамы отсутствовали. Здесь же собрались и наши медики.

Поев, я устроился на носилках. Как обычно, мой стальной шлем лежал рядом с головой, как и автомат. На этот раз у меня было даже одеяло. Вскоре я уже крепко спал.

Я проснулся оттого, что почувствовал почти на бессознательном уровне, как меня будто что-то ударило по голове. Я не знал, сколько же я проспал. Где-то что-то происходило, но что и где?

Вокруг меня все было тихо, помещение было погружено в темноту. Над головой слышался гул русских «швейных машинок», которые, как обычно, безнаказанно сбрасывали свой груз легких бомб.

Теперь я сумел привести свои мысли в порядок. Я чувствовал боль в голове и, нащупав руками больное место, понял ее причину: небольшая рваная рана.

Я поднялся и разбудил товарищей. Мы зажгли лампу. Теперь все мне стало ясно: бомба с одной из тех русских машин попала в нашу временную казарму. Взрывной волной оторвало часть потолка, который нависал в четырех метрах надо мной. Кусок диаметром примерно 30 сантиметров упал на уровне головы рядом с носилками, где я лежал. Обломок размером с кулак попал мне в голову.

Наш унтер-офицер санитарной службы Пауль промыл мне рану и перевязал голову.

Мои товарищи поздравили меня, что я так удачно легко отделался. Да, несмотря ни на что, на мою долю все же выпала улыбка фортуны. Больший обломок запросто проломил бы мне череп. После этого я уже не мог уснуть. Голова ныла, но она была на месте, и я готов был действовать дальше.

Те проклятые «швейные машинки» по ночам действовали совершенно свободно. В дневное время они не совершали вылетов. Эти тихоходные самолеты пролетали на малых высотах над передовыми позициями и разбрасывали бомбы без всякой системы. Мне только что пришлось на собственном опыте убедиться в том, что иногда им удавалось добиваться некоторых успехов.

Я снова улегся на носилки и стал размышлять о том, как в такие времена твоя судьба может порой буквально висеть на волоске. Я был убежден, что последний час каждого человека предначертан Господом. В то же время я понимал, что имел в виду, когда сказал: «Не нужно, чтобы я просто жил, нужно, чтобы я выполнил свой долг!»

27 сентября

Привезли кофе. Вскоре должен прийти рассвет нового дня. Надеюсь, он не будет слишком трудным, потому что всем нам нужно отдохнуть и восстановить силы. Один за другим подошли мои друзья Ули Вайнгартнер, лейтенант Фухс и обер-фельдфебель Якобс. Они узнали о моем несчастье и теперь были рады, что несмотря ни на что, мне повезло. У всех нас сложилось общее мнение, что теперь у противника мало шансов нанести нам существенный ущерб и с наступлением дня мы возьмем его чуть ли не голыми руками. Тем не менее в любой день осторожность – прежде всего.

Солнце начинало светить ярче. Я уже не лежал на носилках. Взяв бинокль, я пытался разглядеть прибрежную территорию, что раскинулась ниже. Товарный состав, который я видел вчера вечером, оказался невероятно длинным. Отсюда я не мог разглядеть его начало. Было невозможно оценить, сколько же трофеев находится на этом поезде. Танки, грузовики, трактора, орудия и другая техника – все это было загружено на открытых вагонах. Я попытался посмотреть дальше и рассмотреть, что происходит на краю берега.

За небольшим пятнышком земли, уходящим в реку, что-то двигалось.

– Жушко, посмотрите туда, на этот клочок. Что вы там видите?

Павеллек стал внимательно всматриваться в бинокль:

– Это русские, герр лейтенант, целая группа.

И я подумал так же.

– Пойдемте, Жушко, пойдете со мной. Неметц, Диттнер и Роттер прикроют нас пулеметным огнем.

Мы сползли вниз на набережную, нырнули под вагоны и направились к тому пятачку земли.

Я едва понимал, что я вижу: группа русских солдат, столпившихся на самом краешке пятачка песчаного берега реки. Я насчитал не менее ста человек. Они были безоружны. Они увидели, как мы подходим к ним, и дружно подняли руки.

Между нами оставалось около 30 метров земли. Накатывающие волны Волги лизали мне сапоги. Я заметил это только тогда, когда носки и сами ноги промокли.

– Спросите, есть ли среди них офицеры.

Павеллек обратился к русским. Из толпы вышел человек, который сказал, что он офицер.

Я позволил ему подойти к нам. На вопрос, в каком он звании, офицер ответил, что он младший лейтенант, что он по профессии учитель. Офицеру было около 30 лет, и он поразил нас своим спокойствием и невозмутимостью. Когда Павеллек перевел мой вопрос о том, есть ли здесь еще офицеры, он ответил:

– Четыре офицера и два комиссара ночью переправились через Волгу на лодке.

С помощью Павеллека я дал понять младшему лейтенанту, что, как старший по званию, он несет ответственность за своих товарищей, попавших в плен. Солдаты должны подойти к нам строем в колонну по три, а затем по команде отправляться дальше. Младший лейтенант переговорил со своими товарищами. Они подошли и построились. Голова колонны уже двигалась, когда я заметил лежавшего на пятачке земли солдата. Павеллек отозвал четырех шедших последними солдат и приказал им забрать раненого.

Русские еще не достигли первого здания за площадью, когда их артиллерия открыла по нас огонь с другого берега Волги. Для тех, кто вел огонь, было нетрудно его корректировать, так как снаряды ложились как раз за колонной военнопленных.

– Эти ублюдки стреляют в своих собственных товарищей! – воскликнул Павеллек, и мне оставалось только согласиться с ним. К счастью, никто из пленных не был ранен. Всего их было 124 человека.

Мы вздохнули с облегчением. Теперь мы могли свободно двигаться дальше, так как противник перед нами был побежден.

Враг прекратил ожесточенно сопротивляться. Немногочисленные выстрелы артиллерии с другого берега Волги беспокоили нас гораздо меньше. Я отдал приказ старшему над управлением роты оставаться на КП, а сам отправился докладывать командиру батальона.

Я только успел пересечь пустынную площадь, которая так надолго задержала наше продвижение, как вдруг попался на глаза «папе Вайгерту». Майор в сопровождении посыльного направлялся прямо в нашу сторону. Не успел я отдать рапорт, как он прокричал:

– Мои поздравления, Холль! Вы и ваши солдаты действо вали превосходно. Я представляю вас к Рыцарскому кресту.

Майор приветствовал меня рукопожатием и кивнул моему посыльному Неметцу. Вайгерт осмотрел поле вчерашнего боя. Я ответил на его вопросы. После этого мы оба отправились на КП моей роты.

Глава 2. Наступление на «Баррикады». 276-й пехотный полк передается в 24-ю танковую дивизию. 28 сентября – 19 октября 1942 г.

28–29 сентября

Два дня отдыха для нас, пехотинцев, были отдыхом только по названию. В противоположность с днями боев, когда мы в любой момент могли вступить в контакт с противником, теперь для нас действовали другие приоритеты – мероприятия, которые было необходимо выполнить, если мы не собирались отправиться к псам. В первую очередь это была личная гигиена, душ или помывка, бритье, стрижка. По возможности мы меняли нижнее белье и чинили обмундирование. Прежде всего остального, что было самым важным для тех, кто действует в пешем строю, мы должны были почистить оружие и пополнить запас боеприпасов. Для этого были назначены специальные солдаты из обоза, поскольку они обладали нужным опытом: портных, сапожников, парикмахеров, оружейников и т. д. Была роздана почта из дома, собраны и отправлены письма домой. Кроме того, нужно было озаботиться бумажной работой, которая не могла быть выполнена в ходе боев: доклады по личному составу, запросы и т. д. Это было поручено «ротной мамочке» гауптфельдфебелю, который должен был предусмотреть, чтобы все было выполнено по уставу.

Снаряды противника с другого берега Волги редко падали в нашем секторе. Почти не ощущались действия вражеской боевой авиации, не считая «ночных кофемолок». А боги погоды все еще были добры к нам.

Небо не было затянуто облаками уже несколько дней, если не считать рукотворных облаков, создаваемых нашей военной техникой. Эти облака представляли собой огромные серо-черные завесы дыма, окутывающие город. Самыми плотными они были к северу от нас, откуда можно было слышать звуки боев. Основные операции люфтваффе также проходили над тем сектором. Там самолеты сбрасывали свои бомбы со смертоносной начинкой. С расстояния примерно 6 километров от нас мы видели, как железные балки взлетают в воздух, будто сломанные спички.

На совещании командиров рот, возглавляемом нашим командиром батальона, которое прошло вчера, мы абсолютно ясно дали понять, что с нынешней численностью рот мы были слишком слабы, чтобы быть использованными в наступлении. Это было очевидно и для нашего командира, и мы надеялись, что до того, как мы снова будем брошены в бой, получим пополнение.

Я сидел под бритвой «фигаро», как мы в шутку называли ротного парикмахера. Он как раз закончил стричь мне волосы, когда Марек вручил мне приказ из батальона, где говорилось, что завтра полк будет поднят и переброшен в другой сектор. В приказе командира батальона были подробности о времени выхода, порядке на марше для батальонов, а также порядке движения рот в батальоне.

После того как я закончил приводить себя в порядок, я со своим посыльным Неметцем отправился на батальонный КП. Первым, кого я там встретил, был батальонный адъютант мой друг Йоахим Шулер.

– Приветствую, Йохен!

– Сервус, Берт!

– Что там насчет «перевода на другой сектор»? Вы сами слышали вчера вечером на совещании и знаете это по нашим рапортам в полк, насколько слабы мы сейчас. Мы не сможем справиться даже с цветочным горшком с той горсткой людей, что имеем! Видите ли вы в этом хоть какой-то смысл?

Йохен попытался успокоить меня:

– В принципе вы правы, Берт. Мы также отправили по дробные данные в полк и в том же самом ключе. Тем не менее нас заверили, что мы лишь сменим другую дивизию, которая занимает позиции в городском районе Баррикады. Мы всего лишь должны будем удерживать позиции. На этот период наш полк будет передан в 24-ю танковую дивизию, а 389-ю пехотную дивизию выведут оттуда и используют на другом участке.

Я был настроен скептически. Если нас выведут из состава дивизии, в которой мы являлись значительным элементом, то кого будет в дальнейшем заботить, способны ли мы атаковать, или наш полк следует заменить на другую часть? Я выразил свои опасения командиру своего батальона майору Вайгерту. Он внимательно выслушал меня, кивнул в ответ в знак согласия и, продолжая внимательно смотреть на меня, наконец произнес:

– Послушайте, Холль, не стоит критиковать решения тех, кто стоит над вами. Мы получили приказ, и мы его выполним, как прусско-германские солдаты. Вам это ясно?

Я застыл по стойке смирно.

– Яволь, герр майор! Я лишь забочусь о своих солдатах.

Майор ответил, улыбнувшись:

– Мы все заботимся о них, Холль.

После того как меня проинформировали об общей обстановке, насколько в штабе батальона были в состоянии сделать это, я доложил, что готов выступать, и отправился назад в свою роту.

Гауптфельдфебель Михель, который находился при своей гуляшканоне, был уже в курсе того, что нам приказано выступать на следующий день. Наш обоз выступит позже и займет свое место где-нибудь за боевыми порядками батальона. За это отвечал батальонный казначей Кнопп. Оттуда он будет поддерживать связь с ротами.

– Михель, отправьте завтра как можно скорее в роту две повозки. Я не хочу, чтобы нашим солдатам пришлось нести на себе слишком много ненужных вещей. Они возьмут только самое необходимое, так как нам следует быть готовыми к любым сюрпризам. Все остальное поедет на транспорте.

Это хорошо, что у нас были эти небольшие деревянные телеги, называемые нами «панье». В каждую была запряжена пара косматых лошадок. Когда они вязли в дороге, то четы-ре – шесть мощных рук хватались за спицы колес и повозка снова оказывалась на дороге. Как же трудно в таких ситуациях приходилось нашим ротным «боевым машинам»! Они прекрасно подходили для Центральной и Западной Европы с ее прекрасной дорожной сетью, но здесь, на окраине Восточной Европы, они ни на что не годились. Состояние наших привыкших хорошо питаться лошадей значительно ухудшилось, так как мы не всегда могли давать им фураж, необходимый для поддержания их сил. Совсем по-другому дело обстояло с маленькими лохматыми лошадками: они были неприхотливы и продолжали хорошо справляться со своей работой. У нас не было особых проблем с кормом для них; кроме того, нашим «маленьким товарищам» этого корма требовалось меньше.

Согласно карте, расстояние по прямой от нашего нынешнего местонахождения до района Баррикады было менее 9 километров. Однако для того, чтобы перейти в новый район ведения боев и при этом избежать риска быть атакованными с тыла, нам приходилось делать большой крюк, что на самом деле подразумевало марш не менее 20 километров. Я снова уставился на карту. На самом юге города располагалась Ельшанка, откуда мои товарищи впервые вошли в Сталинград. Сейчас мы находились в устье реки Царица и должны были отправиться в северную часть Сталинграда к Баррикадам. Это будет чертовски сложно для нас, «кочевников полей».

30 сентября

Было все еще темно, когда прибыли два кучера с телегами «панье». У нас было полно времени, что позволило нам начать собираться не торопясь. Все то, что не было нам абсолютно необходимым в пути, должно было отправиться этим транспортом. Одна телега оказалась в распоряжении двух из трех наших взводов. Третий взвод и отделение управления моей роты воспользовались второй повозкой. Мое «оружие на особый случай» – заряды взрывчатки, русское противотанковое ружье и русский автомат – теперь должны быть под руками.

Двое наших «хиви»[25], Петр и Павел, были прикреплены каждый к своей повозке. Они были рады, что идут с нами. Особенно они были рады и поражены тем, что все мы получали одинаковое питание.

Петр заявил Павеллеку:

– В Красной армии существуют пять различных норм питания.

Я не мог в это поверить. Ведь коммунисты считали себя «армией рабочих и крестьян»! (Очередные сказки. В любой армии, и в вермахте, существовали различные нормы для разных родов войск, для офицеров и генералов и др. – Ред.)

Теперь мы были готовы к маршу к назначенному месту рандеву рассредоточенным строем, чтобы уменьшить риск в случае атаки с воздуха. Телеги располагались в первой и второй трети нашей небольшой колонны. Несмотря на небольшую численность, подразделение растянулось примерно на 100 метров. Я с посыльными и Павеллеком шел в авангарде, а за тыл отвечал унтер-офицер Роттер. Около бывшей женской тюрьмы ГПУ нас ждал Йохен, чтобы переговорить со мной накоротке.

– Доброе утро, Берт.

– Доброе утро, Йохен.

– Вы можете продолжать марш. Только что прошла 5-я рота. У лейтенанта Вайнгартнера есть проводник, который точно знает дорогу.

– Кто идет за нами?

– Следующей идет 6-я рота лейтенанта Фухса, а потом – фельдфебель Якобс со своей 8-й ротой. Мы пойдем с 8-й ротой. Когда все подразделения начнут движение, мы с командиром поедем в голову колонны.

– Хорошо, увидимся позже.

– Да. Берегите себя.

Я поспешил назад к своей роте. К этому моменту мы шли вдоль железной дороги в направлении на север, к центру города. Звуки боя становились громче. После взрывов поднимались самые большие темные грибовидные облака дыма. Если смотреть налево, в сторону железнодорожной насыпи, или на разрушенные здания справа, то наш маршрут можно было почти с точностью описать так: он буквально напрашивался на то, чтобы нас разнести на куски. Идеальная цель для атаки с воздуха. К счастью, в дневное время мы ни разу не видели в нашем секторе вражеской авиации. Мы поддерживали визуальный контакт с хвостом колонны 5-й роты перед нами. Тем самым мы были избавлены от бремени обращать особое внимание на маршрут своего движения.

Мимо нас на мотоцикле с коляской проехали майор Вайгерт и лейтенант Шулер. Навстречу нам двигались какие-то тыловые подразделения со своим транспортом; они не входили в состав 94-й пехотной дивизии. В тыл также пытались проехать на пониженной передаче несколько грузовиков.

Но что это? Впереди колонна разделилась направо и налево. Вдоль дороги ударили авиационные пулеметы и пушки. Я проорал во весь голос:

– Авиация противника атакует с фронта! Занять укрытия!

Однако мои товарищи, как и я, уже узнали о самолетах. И теперь, пока я еще выкрикивал свой приказ, старались как можно скорее нырнуть в укрытия.

Весь эпизод продлился всего несколько секунд. Я как будто побывал в ночном кошмаре. Мы вышли из него с двумя раненными осколками снарядов авиапушек. К счастью, их раны были очень легкими и требовали лишь перевязки в полевых условиях. Оба остались в подразделении. После короткого привала мы пошли дальше. Пострадали ли другие подразделения больше нас?

Направление марша изменилось: мы повернули с северного направления на северо-запад. Железнодорожная насыпь осталась далеко позади; теперь обзор стал лучше. Лишь иногда приходилось проходить мимо каменных зданий. Западная часть города почти полностью состояла из деревянных или глинобитных домов. Некоторые из них все еще стояли, однако большинство можно было опознать только по торчащим трубам печей. Остальное сгорело и обрушилось.

Примерно к полудню мы пересекли большой глубокий ров, а за ним – древний оборонительный вал.

Этот ров (и вал) на наших картах был обозначен как «татарский вал». Я не знал, к какому историческому периоду он относится, но, если бы у меня была возможность, я обязательно что-нибудь разузнал бы об этом.

Мы перешли еще через одну железнодорожную ветку, проходившую примерно в направлении с востока на запад. Похоже, она тянулась из центра города. Перед нами теперь было еще одно кладбище печных труб, а также несколько частично разрушенных избушек. Скорее всего, это был жилой район Красный Октябрь. Теперь мы двигались почти строго на север. Шум боев раздавался со стороны Волги, то есть правее и также левее[26].

Даже с учетом молниеносной неожиданной атаки русских штурмовиков нам все равно повезло.

Поскольку местность здесь несколько идет под уклон в сторону города и Волги, мы могли прямо на марше наблюдать за ковровыми бомбардировками силами нашего люфтваффе. Главными целями авиации были заводы «Красный Октябрь» и «Баррикады».

Несмотря на всю ожесточенность сопротивления противника, я был убежден, что наша 6-я армия сможет взять город. Мы должны захватить его прежде, чем изменится погода.

Ко мне подъехал на мотоцикле с коляской адъютант батальона лейтенант Шулер.

– Алло, Йохен, какие новости?

– Привет, Берт. Я привез вам приказ с подробностями, какие позиции вам следует занять. Мы вышли на западную окраину завода «Баррикады». Мы будем там примерно через четверть часа. Вас ждет посыльный 3-й роты 544-го пехотного полка, чтобы ввести в курс дела. Смена произойдет после того, как стемнеет. – На мотоцикле лейтенант Шулер отправился в следующую роту.

С учетом перерывов в марше и вынужденных задержек мы находились в пути уже восемь часов. В развалинах возле бывшего жилого массива немногочисленные солдаты 7-й роты быстро «растворились», то есть, другими словами, нырнули в укрытие.

Рядом находился командир моего батальона. Я отдал ему рапорт.

– Итак, Холль, с вами все в порядке?

– Яволь, герр майор. Кроме нападения с воздуха сегодня утром, мне не о чем доложить.

– Всем нам тоже повезло. Вскоре после того, как мы прошли место, где находилась ваша рота, мы слышали, как самолет атакует колонну позади нас. Мы прошли невредимыми.

– Могло бы быть по-другому, господин майор. Нашему батальону действительно повезло.

Майор Вайгерт подал сигнал посыльному, ожидавшему поблизости в укрытии.

– Этот ефрейтор проводит вас с солдатами в свою роту, но сначала нам придется дождаться темноты. Противник не должен знать, что прямо напротив него войска отводят с фронта. Вся операция по замене 544-го пехотного полка на переднем крае с занятием его позиций нашим полком должна быть выполнена этой ночью. Вы получите подробные разъяснения того, что происходит на передовой, и все данные о противнике в вашем секторе от командира 3-й роты 544-го пехотного полка. Позднее получите дальнейшие указания. До этого находитесь на этих позициях.

Я отсалютовал и вернулся к своей роте. Проводник последовал за мной. В это время взводы и отделение управления роты разгрузили с повозок боеприпасы, пулеметы, легкие минометы и все остальное, что нам было нужно для боя. Теперь мы были полностью боеготовы. С наступлением темноты построились в колонну. Солдат предупредили не шуметь и разговаривать только при необходимости.

Этот жилой район[27] занимал примерно один квадратный километр и вплотную примыкал с запада к окраине Сталинграда. С юга на север и с запада на восток тянулись под прямым углом просторные улицы. В садиках перед почти каждым деревянным домиком все еще зеленели кусты, даже перед теми из них, от которых остались одни развалины. Мы дошли почти до окраины жилого района, когда наш проводник свернул направо. Мы прошли через небольшой сад к на вид совсем не тронутому войной деревянному дому, расположенному за передовой. Мои солдаты, сохраняя строй, остановились в ожидании дальнейших указаний. Старший отделения управления роты последовал за мной. КП 3-й роты 544-го пехотного полка располагался в подвале этого деревянного здания. После краткого представления друг другу мы сразу же перешли к делу. Первым заговорил обер-лейтенант Баумле:

– Герр Холль, здесь действуют русские снайперы. Мы здесь уже более недели и в первые несколько дней понесли серьезные потери. В основном они стреляют в голову. Предупредите своих солдат быть чрезвычайно осторожными, чтобы с вами не произошло того же.

Я поблагодарил его за совет, а потом спросил:

– Герр обер-лейтенант, не могли бы вы подготовить для меня примерный план местности, чтобы я смог сориентироваться, когда рассветет?

– Я уже сделал это. Вот он. Смотрите: мы находимся здесь, на углу вот этой улицы. Это центральная улица комплекса зданий. Она ведет прямо в город через завод «Баррикады». Перед заводом – я обозначил это вот здесь – находится хлебозавод. Отсюда налево располагается силикатный завод. Наш участок фронта находится примерно в 30 метрах отсюда, прямо напротив нас. Он проходит по открытой прямой улице примерно 40 метров шириной, что отделяет город от занимаемого нами жилого района. Русские находятся в зданиях на другой стороне.

До них примерно 80 метров. Наши посты расположены на углу улицы примерно в 40 метрах напротив нас.

Границей нашего участка является улица, по которой вы прибыли. Разграничительная линия с соседом справа находится примерно в 200 метрах отсюда. Я расположил свой КП здесь потому, что этот перекресток требует особого внимания.

Павеллек и оба моих посыльных внимательно прислушивались к разговору.

– Вильман, мне нужны здесь командиры взводов.

Вильман повторил приказ и поспешил наружу.

– Герр обер-лейтенант, у вас есть люди, которые могли бы нас проводить?

– Разумеется. Мои солдаты ждут вас с нетерпением. Этой ночью нам придется покрыть несколько километров.

Собрались командиры взводов моей роты. Я ознакомил их с обстановкой и показал им составленный для нас обер-лейтенантом Баумле план местности.

– Диттнер, вы отведете своих людей сюда и займете позиции напротив КП. Ковальски, вы смените товарищей в центре, а вы, Роттнер, возьмете на себя правый фланг и обеспечите связь с 5-й ротой лейтенанта Вайнгартнера. И будьте крайне осторожны в дневное время. Здесь действуют вражеские снайперы.

Командиры взводов в сопровождении проводников вышли.

– Герр обер-лейтенант, как здесь в общем обстоят дела в последние несколько дней?

– Помимо потерь от снайперского огня в первые три дня, нам в общем повезло. «Сталинские органы» («Катюши». – Ред.) интенсивно обстреливают один или два раза в день. Обычно это либо двенадцать, либо 24 выстрела. Успехи противника равны нулю. От этого огня у нас не было потерь[28]. Это больше обстрел площадей: иван не может прицеливаться. Мы быстро привыкли. У этих снарядов низкая проникающая способность, они взрываются сразу же при попадании. Они меняют огневые позиции, так как «органы» теперь стали моторизованными и русские сразу же по окончании стрельбы переезжают на новые. Можно наблюдать, как снаряды несутся с воем. Некоторые слабонервные просто не могут выдержать звуков разрывов. Вам кажется, что мир перевернулся вверх дном, особенно когда выпущен залп из 24 реактивных снарядов. Но проходит время, и к этому тоже привыкаешь.

Обер-лейтенант Баумле попрощался, пожал мне руку и пожелал нам с солдатами всего наилучшего. Я поблагодарил его и в ответ пожелал ему того же.

После того как мы устроились в подвале, я взобрался вверх по деревянной лестнице и вылез через люк в жилое помещение. Под покровом темноты я мог без риска подойти к окну и понаблюдать за тем, что происходит у противника. Мало что можно было разглядеть. То там, то тут в небо взмывали сигнальные ракеты. В нашем секторе было спокойно.

В деревянном доме было всего одно помещение. Печь в центре делила его на две половины. В доме было четыре окна, два из которых смотрели на улицу со стороны фасада, а два других располагались по обеим сторонам строения. Дверь располагалась с задней стороны. Окна были заколочены досками, однако в них были вырезаны отверстия для наблюдения и стрельбы. Наши предшественники покрыли пол слоем песка толщиной 15–20 сантиметров. Таким образом, в некотором отношении КП был защищен от осколков бомб и снарядов или минометных мин. Если за это время ничего не случится, то наше нахождение здесь вполне можно будет считать сносным. Но кто знает, что принесет с собой следующее утро?

Я вернулся в подвал и улегся на сколоченную из досок кровать, которую прошлыми ночами использовал в качестве своего ложа мой предшественник. Поскольку у меня не было точных данных о противнике, а тот находился совсем близко к нам, я прилег, как обычно в таких ситуациях, положив рядом с собой стальную каску и ремень. Больше я ничего с себя не снимал: кто знает, что могло произойти.

1 октября

Ночь прошла спокойно. Если я не ошибаюсь, сегодня 1 октября.

Гауптфельдфебель Михель привез для роты пищу и горячий кофе. Поскольку было уже светло, я к этому времени успел побриться и умыться.

Унтер-офицер Павеллек отправил наверх обер-ефрейтора Вильмана для наблюдения за позициями противника. Поскольку у меня не было иных новостей от командиров взводов, я считал, что все было в порядке.

Я поднялся наверх, чтобы разобраться в обстановке с помощью плана, нарисованного моим предшественником.

Неметц продолжал наблюдение через бинокль.

– Что-нибудь видели, Неметц?

– Яволь, герр лейтенант! Через бинокль можно различить позиции противника в садах перед домами напротив. А за домами вырыты и замаскированы окопы, вход в которые находится с тыла. Я уже видел, как там мелькнуло несколько иванов, но это произошло очень быстро, и я успел рассмотреть лишь то, как мелькнули головы.

Я посмотрел туда, куда указывал Неметц. Он был прав. Противник окопался напротив нас и хорошо замаскировался. В следующую ночь наши солдаты при необходимости должны сделать то же самое.

Мой взгляд снова сосредоточился на Волге, со стороны которой иногда слышался огонь зениток. Были ясно видны белые облачка разрывов. Наши товарищи из люфтваффе снова были в гуще событий, так как сразу же последовали разрывы бомб. Немецкие самолеты парили в небе спокойно и неторопливо. Можно было также разглядеть невооруженным взглядом и сами падающие бомбы, так как небо, как и все прошедшие дни, было ясным. Потом было видно, как в небо вихрем взлетают различные предметы. И только после этого слышались звуки разрывов бомб. Когда ты наблюдаешь, как нечто подобное происходит всего в нескольких километрах, и тебе не приходится в этом участвовать, ты рад, что не оказался среди всего этого. Если бы сады и кустарники вокруг были побольше размером и давали бы большую защиту от наблюдения, у нашей стороны было бы больше возможностей замаскироваться. Здесь, на окраине города, «ярость войны» не была настолько безжалостной. Небольшие деревья, кустарник и высокая трава приятно радовали глаз.

Ожесточенные бои тем не менее не оставляли времени на ленивое созерцание. Нам следовало быть начеку каждую секунду, потому что беззаботность означала гибель или тяжелое ранение. Кажущийся мир был обманчивым. Несколько прицельных выстрелов со стороны противника подтвердило наличие у него снайперов. Но то, что могли делать они, могли делать и мы. Я приглядывал подходящее скрытое местечко, откуда завтра намеревался дать им свой ответ. Даже если у меня и не было винтовки с оптическим прицелом, я мог бы доказать, что вовсе не утратил умения метко прицеливаться после года службы.

Уже приближался полдень. Я развернулся к тылу и стал очень внимательно отмечать про себя наиболее важные ориентиры. Сосредоточив слух на завывании русского «органа», я посмотрел в нужном направлении. Снаряды «сталинских органов», или, как их называли русские, «Катюш», уже со свистом и шипением разрезали воздух вверху. Я едва успел залечь в укрытие, когда реактивные снаряды достигли наших позиций: бум, бум, бум… Казалось, этому не будет конца. Со всех сторон, то ближе, то чуть дальше, раздавались эти звуки: бум, бум, бум. Тем, кому не доводилось испытать этого прежде, казалось, что мир переворачивался под ним. Затем вдруг наступила тишина. Лишь постепенно гаснущие хвосты дыма после разрывов указывали места, куда только что упали снаряды. Нам повезло, что наши предшественники успели предупредить нас об этом. По моим оценкам, нам достался залп из 24 ракет. Лишь немногие приземлились у наших позиций; остальные упали далеко позади нас. Русские знали, где проходит передовая, и понимали риск, что при таком большом рассеивании от огня могут пострадать и их люди. Попадания мин, выпущенных из тяжелых русских минометов, были более опасными, поскольку в этом случае стрельба была прицельной.

А теперь скорее на улицу! Я одним броском перебежал через улицу и занял укрытие в саду. Затем я направился в сторону противника, где примерно в 50 метрах от меня стоял разбитый деревянный дом, который показался мне подходящим, чтобы послужить мне снайперской позицией. Мое чутье не подвело: полуразрушенные стены дома зияли проломами, но их остатки устояли. С чердака, который располагался на высоте четырех или пяти метров над землей, мне открывался хороший обзор на позиции противника. Мне хорошо было видно расположение его окопов. На чердак вел люк, который крепился с помощью петли. Ближайшее расстояние до вражеских окопов прямо по фронту от меня составляло не более 100 метров. Справа я имел обзор, позволявший мне вести наблюдение на глубину не менее 300 метров. Здесь я собирался завтра оборудовать себе лежку. Теперь можно было осторожно отправляться в обратный путь.

Когда я вернулся на КП, Павеллек вручил мне первое письмо моей жены, адресованное на место моей предыдущей службы в подразделение на центральном участке. Ну, по крайней мере, хоть что-то. С волнением и радостью я читал строчки, написанные моей любимой. Полевая почта была единственным, что позволяло нам поддерживать связь с нашими любимыми в далеком доме. Она давала возможность в письмах делиться с близкими тем, что нас волновало здесь, рассказывать им о наших впечатлениях.

Снаружи вновь послышались звуки «бум, бум, бум». Я насчитал двенадцать разрывов.

Неметц коротко заявил:

– Это было вечернее благословение, герр лейтенант!

Появился Марек. Стоя передо мной по стойке смирно, он доложил:

– Приказ командира: в 18.00 на батальонном КП состоится совещание.

– Данке, Марек, я понял. Что-нибудь еще?

– Нет, герр лейтенант. Только то, что утренние залпы вызвали некоторую растерянность. Нам нужно привыкать к этому.

Мы оба понимающе улыбнулись. Годы, проведенные рядом с моими товарищами, создали атмосферу, которую посторонние или те, кто не является солдатом, вряд ли способны понять. С одной стороны, я был старшим по званию, и это было фактом, но, с другой стороны, я был их товарищем по оружию, и мне приходилось действовать так же, как и всем им. Потому что каждый знал: без товарищей ты ничто. Такие взаимоотношения можно построить только тогда, когда ты постоянно ходишь рядом со смертью, что как раз и происходило со всеми нами. То, что каждый из нас испытывал больший или меньший страх, не играло роли: долг объединял нас в успехах и в неудачах, хотели мы этого или нет.

К 18.00 я в сопровождении Вильмана отправился на КП батальона. Как обычно, майор Вайгерт поздоровался с нами серьезно и с достоинством. Командиры трех других рот были уже на месте.

– Господа, я пригласил вас всех сюда, во-первых, потому, что это позволяет обстановка. Во-вторых, мне хотелось бы пролить некоторый свет на то, какова обстановка и силы противника за пределами участка нашего батальона. На настоящий момент весь 276-й пехотный полк отозван из состава дивизии и переподчинен 24-й танковой дивизии. Ранее (до ноября 1941 г. – Ред.) она называлась 1-й кавалерийской дивизией из Восточной Пруссии. Мы заняли позиции здесь, в северной части города, примерно в 2–3 километрах перед производящим артиллерийские орудия заводом «Баррикады». И эти позиции мы должны удерживать до поступления дальнейших указаний. В сравнении с последними днями боев это будет для нас, скорее, временем отдыха и восстановления сил. Правее от нас занимает позиции 203-й пехотный полк 76-й пехотной дивизии, левее – 544-й пехотный полк 389-й пехотной дивизии.

Мы, 276-й пехотный полк, действуем на участке 24-й танковой дивизии. И как я уже сказал, господа: позиции должны быть удержаны. Никаких разведывательных рейдов силами патрулей, так как наша нынешняя численность не позволяет нам действовать таким образом. В настоящее время мы не можем рассчитывать на прибытие пополнения[29]. В лучшем случае из тыловых госпиталей вернутся легкораненые и больные после выздоровления. И я не могу сказать, как долго нам предстоит действовать в таких условиях. Это будет зависеть от того, насколько успешно будут действовать наши наступающие дивизии. Направление ударов наших бомбардировщиков говорит о том, что в настоящее время главный удар наносится в районе заводов «Красный Октябрь» и «Баррикады», что располагаются строго на восток от нас. При отсутствии особых обстоятельств доклады об обстановке ежедневно должны направляться в батальон к 18.00.

Все мы были рады предоставленной передышке. Идти в атаку всегда означает больший риск для наступающего. В обороне каждый может рассчитывать на то, что сможет действовать против врага из укрытия. Атакующий не может позволить себе демонстрировать признаки слабости. Все это было хорошо для моих молодых товарищей из Судет. После ада у реки Царицы они впервые получат передышку на этих относительно спокойных позициях.

После того как мы, командиры рот, обменялись впечатлениями, командир батальона отпустил нас. Когда мы с Вильманом вернулись на КП роты, там оказался гауптфельдфебель Михель, который отдал мне рапорт. Рота уже получила ужин. На линии фронта было спокойно. Как почти в любую ночь, вдоль линии фронта доносился гул – это были русские «швейные машинки». Ночь выдалась ясной, и все мы надеялись, что она пройдет тихо. Шум небольшого боя доносился лишь к юго-востоку от нас, оттуда, где располагался завод «Красный Октябрь».

2 октября

Сколько же я спал? Кто-то прокричал: «Тревога!» Я вскочил на ноги. Слово «Тревога» способно вырвать опытного солдата из состояния самого глубокого сна. Прямо напротив КП роты слышались винтовочные выстрелы. Затем открыл огонь пулемет, послышались взрывы ручных гранат, а затем последовали короткие очереди русских автоматов. Часовой снаружи доложил:

– Была перестрелка около подразделения Диттнера, очевидно, разведка противника правее или левее. Но сейчас ничего не происходит.

Наверное, он был прав, потому что выстрелы стихли так же внезапно, как и начались. Нависшая тишина внушала, пожалуй, вдвое большую тревогу.

Бросив взгляд на часы, я увидел, что было уже почти 6 часов утра. С посыльным Вильманом мы отправились к Диттнеру и его людям. До того как рассветет, у нас оставалось добрых два часа. Но и в темноте следовало соблюдать осторожность: ведь противник мог все еще находиться совсем рядом.

Диттнер был зол и ругался с характерным для уроженца Верхней Силезии выговором. Выслушав, что произошло, я понял причину.

– Черт, это стоило ему жизни. Он не хотел слушать своего товарища ефрейтора Кубаллу. Они оба находились в укрытии и вели наблюдение в своем секторе. Вдруг Кубалла заметил, что в его сторону что-то движется. Рядом с ним был молодой новобранец из Судет. Когда и он заметил движение, он выскочил из укрытия, чтобы схватить русского, но тот бросил прямо перед его носом гранату, и все было кончено.

– Кто это был?

– Рядовой Кернер.

– Вы забрали тело?

– Так точно, он лежит там, за развалинами. Унтер-офицер санитарной службы Пауль проследит, чтобы его отправили в тыл.

– Сколько там было русских?

– Четверо или пятеро, герр лейтенант. Кубалла говорит, что он попал в одного из них, но было слишком темно, чтобы узнать что-нибудь точно.

Я пребывал в грустной задумчивости. Неопытность стоила этому юноше жизни. Десять дней назад двое таких же молодых солдат поддались панике и убежали с позиций. Это не было простой трусостью. Просто юношам пришлось столкнуться с непонятным. Было недопустимо, чтобы их бросали в бой после всего лишь восьми недель солдатской подготовки. И здесь один из них лишился жизни из-за недостатка опыта, попытавшись доказать свою храбрость и покинув укрытие. Любой старик, то есть тот, кто обладает достаточным опытом фронтовика – возраст здесь ни при чем, – знает, что в таких случаях он должен дать противнику подойти поближе, а затем вступить с ним в бой из укрытия, особенно если дело происходит в темноте. Было настоятельной необходимостью, чтобы молодежь знала об этом.

Мне нужно было спешить. Я собирался претворить в жизнь свой план действий в качестве снайпера из засады. Мне нужно было занять позицию до рассвета, чтобы противник не обнаружил этого. Я предупредил Павеллека и обоих посыльных, чтобы меня беспокоили только в том случае, если произойдет нечто экстраординарное. Оснащенный биноклем, винтовкой с боеприпасами и двумя ручными гранатами – «яйцами», я отправился в путь и вскоре уже удобно устроился на своем наблюдательном посту.

Воспользовавшись темнотой, я расположился примерно в трех метрах позади двери на чердак и начал наблюдение. Соорудил упор для винтовки, чтобы повысить точность стрельбы. Если я увижу стоящую цель, то должен попасть первым же выстрелом.

Одним из самых неприятных для солдата является известие о том, что близко действует снайпер. Один выстрел – и одна цель поражена, и никто ничего не может понять. Откуда стреляли? Ведь стреляет каждый солдат обеих противоборствующих сторон.

Поскольку у меня было полно времени, я спокойно изучал местность, стараясь подольше наблюдать через бинокль за участками, на которых замечал движение. Я уже засек одиночные передовые посты на другой стороне улицы. А прямо перед моей наблюдательной позицией, примерно в 200 метрах и примерно в 100 метрах за передовой позицией русских располагался КП противника.

Я имел возможность наблюдать за участком траншеи длиной примерно 10 метров, который вел в отрытое русскими укрытие. Русские передвигались по нему через неравные промежутки времени. Позиция располагалась в районе фруктовых садов и была хорошо замаскирована. Это и должно стать для меня целью номер один. Расстояние составляло около 200 метров.

В качестве второй цели я наметил для себя пулеметное гнездо примерно в 100 метрах впереди, прямо напротив подразделения Диттнера.

Далее направо, примерно в 300–350 метрах, должен находиться колодец. Большая часть передвижений происходит около него. Он располагался перед участком моего соседа справа, и я назначил его целью номер три.

Со своей винтовкой 98К (которая никогда меня не подводила) я попрактиковался в наведении на цель и после некоторых дополнительных усовершенствований был наконец удовлетворен своим упором. После того как была установлена дистанция стрельбы, я мог приступать.

Понаблюдав еще какое-то время за местностью, я убедился, что противник, похоже, стал чувствовать себя в безопасности, поскольку его люди перемещались по участку в темпе, который мы, солдаты, называем «рысью 08.15». Мне будет несложно попасть с первого же выстрела, так как на упомянутом отрезке в 10 метров я мог видеть практически все тело врага.

Вот и показался один из них! Нет, он слишком быстро выскользнул из зоны поражения. Но ему, несомненно, придется вернуться назад. Теперь я был полностью сосредоточен. Прошло 10 или 20 минут? Я не заметил. На обратном пути с КП солдат двигался медленнее. Ход курка был выбран, мой палец медленно потянул спуск, выстрел потряс здание – попадание!

Цель номер два: я установил прицел на 100 метров. Наблюдательный пост пулеметной позиции был хорошо замаскирован. Только после того, как я долго понаблюдал за этой точкой через бинокль, я сумел разглядеть легкое движение головы.

Я тщательно прицелился на эту позицию, после чего посмотрел на нее невооруженным взглядом. Я видел ее и так. Я снова попрактиковался в прицеливании. Было бы легче стрелять через оптический прицел. Над головой я услышал завывание самолетов «Штука», круто пикировавших на заводы «Красный Октябрь» и «Баррикады» и освобождавшихся в пике от своего смертоносного груза. Но все это, как и шум боя вблизи и вдалеке, не могло отвлечь меня. Единственная мысль, которая владела мною в тот момент, была о том, чтобы поразить выбранную цель одним выстрелом. Даже «ежедневный привет» в виде разрывающихся снарядов «сталинских органов», которые падали на нашем участке, не заставил меня забыть о моей задаче. Глубокий вдох, задержать дыхание, а потом мягко потянуть спуск кончиком пальца. Я посмотрел в бинокль: цель была поражена. Несмотря на шум боя снаружи, я был уверен, что выстрел попал в цель.

Я быстро сделал несколько глотков из своей фляги, и настроение еще более улучшилось. Несмотря на то что было уже 2 октября, все еще было тепло. Погода снова оказалась к нам добра.

Для разнообразия я посмотрел через бинокль в направлении на оба завода. Там в голубое небо поднимались массивные грибовидные клубы дыма.

После таких рейдов должно произойти воистину нечто дьявольское, чтобы не дать нам захватить этот город, носивший имя самого «красного диктатора». Мне следовало признать за противником одно: он был чертовски упорен, иначе наши войска давно бы зачистили два или три мешка, образовавшиеся здесь, в северной части города.

Но думать обо всем этом было не моей заботой. Мы получали свои приказы и должны были ради нашего отечества выполнять их как можно лучше.

Судя по часам, мне было пора возвращаться на наш КП. Но прежде чем отправляться назад, я хотел поразить и цель номер три. Мне было понятно, что в цели на расстоянии 300–350 метров попасть было довольно сложно[30]. Но я все же должен попытаться. Колодец, который я обнаружил в секторе своих соседей справа, конечно, не был им виден со своих позиций, так как русские не стали бы вести себя настолько нахально, активно перемещаясь напротив них. Погодите-ка, вон идут два человека. Они с ведрами в обеих руках направляются к колодцу. Теперь они застыли на месте, наполняя ведра. Это был благоприятный момент для моего третьего выстрела. Прицел выставлен на 300 метров, в прорезь мушки взят центр цели, затем – выбрать курок и осторожно потянуть за спуск. В ужасе оба русских бросились на землю, потом одним движением оказались в укрытии, но оба без ведер. Я промахнулся. Ну что ж, я не могу всегда выбивать их с одного выстрела! Я подумал, что мне все равно повезло, и теперь противнику будет не так легко поднимать здесь свое оружие. Я осторожно покинул свое укрытие наверху и заметил, что в желудке начало урчать. Я был голоден. Когда я прибыл обратно на свой КП, моему верному Павеллеку не о чем было докладывать. Он спросил меня о результатах моей утренней работы. Я стал рассказывать об этом ему и другим солдатам-наблюдателям. Было поразительно, насколько по-другому выглядели позиции противника отсюда. Имея на руках план, который я собственноручно начертил, находясь в своем убежище, мы сравнили его с тем, как выглядели вражеские позиции отсюда, с КП.

– Жушко, нарисуйте такой же план для каждого из командиров взводов, чтобы они сравнили его с результатами собственных наблюдений.

– Яволь, герр лейтенант!

– У вас есть что-нибудь из еды? Я голоден, как конь!

Вскоре я уже с удовольствием пережевывал свой ужин, полностью удовлетворенный тем, как прошел день. Позже, когда снаружи стемнело, я отправился на КП батальона, захватив с собой подготовленный днем план. Меня сопровождал Неметц. Я отрапортовал командиру батальона майору Вайгерту, который приветствовал меня рукопожатием. Здесь же присутствовал его адъютант и мой товарищ Йоахим.

– Итак, мой дорогой Холль, какие новости, что успело произойти на фронте?

– Я немедленно составил рапорт господину майору по поводу неудачной попытки русских осуществить разведку сегодня утром.

Командир кивнул в знак согласия.

– Причиной гибели молодого солдата Кернера следует считать его неопытность. Его товарищ ефрейтор Кубалла и представить себе не мог, что Кернер покинет укрытие, под защитой которого он находился. Но когда он обнаружил это, было уже поздно. Герр майор, нам действительно срочно нужно пополнение, но не юнцы, никогда прежде не имевшие дела с противником.

Майор Вайгерт посмотрел на меня серьезно.

– Мы уже говорили об этом всем, кому могли. К сожалению, здесь мы не можем ничего сделать, кроме как продолжать указывать на это командованию нашего полка. Я благодарю судьбу за то, что какое-то время от нас требуется лишь удерживать свои позиции на этом участке.

– Герр майор, я тоже не понимаю, как мы сможем атаковать с теми немногими людьми, которыми сейчас располагаем? Но пока мы просто держимся на своих позициях, удары ракетными снарядами относительно неэффективны.

Пользуясь планом, я доложил о своих наблюдениях и об успешных действиях в качестве снайпера. Командир внимательно выслушал меня. Когда я сообщил ему, что и завтра собираюсь заняться тем же, он предупредил, чтобы я был осторожным. Про себя я подумал, что его опасения за меня лишены оснований. Я вовсе не собирался платить за это своей жизнью. Моим девизом было: человек предполагает, а Господь располагает. Тем не менее стоило поберечься.

Мой товарищ Йоахим Шулер в нескольких штрихах обрисовал общую ситуацию, насколько он сам ею владел в сложившихся обстоятельствах. Другие части армии с севера и с юга увеличивали давление на полуокруженного противника. Загнав его на территории больших заводов и в прилегающие районы вдоль Волги, теперь они стремились уничтожить врага в образовавшихся мешках. Однако сопротивление врага было настолько ожесточенным, что нашим товарищам с большим трудом удавалось продвигаться вперед.

Я хорошо представлял себе, что происходило в течение последних нескольких дней, когда практически вся тяжелая техника с обеих сторон была сосредоточена в этом районе. И не без оснований. А сверху ежедневно наносили удары наши бомбардировщики.

Оставив своего командира и его адъютанта, я с Неметцем отправился обратно на наш КП. В нашем секторе все было спокойно.

10 октября

Мы находились на наших новых позициях уже целых десять дней. Можно было подумать, что весь тот ад, что творился в центре северной части города, примерно в 3–6 километрах от нас, почти не имел к нам отношения. Прокручивая в голове события последней недели, я вынужден был признать, что на нашем участке мало что успело произойти. Залпы «сталинских органов» по утрам и после полудня, то по двенадцать, то по 24 снаряда, стали нашими постоянными спутниками. В ответ вражеский КП, который я выявил со своей расположенной на возвышенности скрытой наблюдательной позиции, получил свое! Командир взвода тяжелых пехотных орудий лейтенант Вайзе направил ко мне артиллерийского наблюдателя. Я рассказал ему о цели. Вайзе не хотелось бросать свои «15-см чемоданы» (так окрестили его 150-мм снаряды) слишком близко к передовой. Он считал, что риск слишком велик, но я убедил его, что он оправдан. Перед тем как он отдал приказ открыть огонь, предупредили всех моих солдат. Когда с грохотом начали стрельбу тяжелые орудия, все они спрятались поглубже в укрытия. Когда ты знаешь, что к тебе летит снаряд, за его полетом можно проследить невооруженным взглядом. Вскоре после того, как лейтенант Вайзе по телефону передал команду на позиции артиллерии, послышался грохот выстрелов, к которому через несколько секунд добавился рев снарядов. В течение долей секунды они были ясно различимы в полете, потом сразу же стал слышен «бум» от их разрывов. В то же мгновение повсюду на землю и над нашими позициями посыпались осколки, обломки дерева и куски мусора. Нам понравился результат, и мы повторяли ту же операцию еще дважды после того, как совместно уточняли расположение обнаруженных целей.

Вайзе убедился в том, что подобные упражнения вполне возможны, если вовремя предупреждать о них наших собственных солдат.

Наш батальонный посыльный Марек получил осколок в каску, когда возвращался с батальонного КП ко мне. Шлем получил легкую вмятину, однако самому Мареку, слава богу, удалось избежать ранения. Часовым на позициях приходилось быть особенно бдительными. Мы не могли посылать вперед разведывательные группы, так как не имели для этого достаточных сил.

Погода продолжала быть такой же ясной и солнечной. Ветер подул с 8 октября, но на следующий день вновь было солнечно и ясно. Противник все еще появлялся перед нами в виде быстро мелькающих фигур, пропадающих так стремительно, что днем их совсем невозможно было разглядеть. Как я уже говорил, обе стороны опасались снайперов[31].

Как только позволяло время, я наносил визит на свою скрытую снайперскую позицию на чердаке.

11 октября

11 сентября слева от нас, с северного направления, послышались звуки тяжелого боя. Мы сразу же отметили это, поскольку шум битвы обычно слышался либо прямо по фронту, либо правее, то есть с востока или с юга.

А позавчера у нас появился «дезертир поневоле». Сорокалетний русский солдат заблудился в темноте и в результате явился на наши позиции вместе со своим противотанковым ружьем. К сожалению, у него при себе было всего пять патронов к ружью. Я объявил о своем эксклюзивном праве и на ружье, и на боеприпасы. Самого пленного отправили в штаб батальона.

В тот же день наши соседи слева отразили локальную атаку русских.

Вчера утром шел дождь. Это был мой первый дождь на этом месте. К полудню солнце снова сияло так, как будто погода здесь всегда была только такой.

Я получил из дома от жены два письма, датированные 15 сентября. Значит, было снова установлено прямое почтовое сообщение с домом.

14 октября

И сегодня, 14 октября, солнце было уже высоко в небе. Я, как часто это делал в последние дни, находился на наблюдательном пункте прямо над КП моей роты. Мне больше нравилось вести наблюдение из правого окна. Отсюда открывался лучший обзор на главный участок поля боя. С раннего утра самолеты Ю-87 «Штука» начали наносить удары. Налеты продолжались без перерывов один за другим.

Крошечные белые облачка, пляшущие вокруг атакующих самолетов, говорили о том, что зенитные орудия на противоположном берегу Волги не дремлют. Я был настолько поглощен наблюдением, что не обратил внимания на залпы артиллерии, которые противник произвел в нашу сторону из района хлебозавода. Когда Павеллек и Вильман закричали мне: «Герр лейтенант, „органы!“», было уже слишком поздно. Я услышал рев ракетных снарядов, и в тот же момент по моей каске застучали куски ближайшей дымоходной трубы. Осколки кирпича от печки ударили мне в плечо, руку и ногу. Меня бросило на землю. Наступила мертвая тишина. Я ослеп от дыма и пыли. А когда пришел в себя, быстро убедился в том, что не получил серьезных ранений. Открылся люк в подвальное помещение, где располагался КП. Я слышал, как старший в управлении роты воскликнул в полном изумлении:

– Святая Богоматерь, нам повезло! Все в порядке, геррлейтенант?

Он поднялся ко мне и критически осмотрел меня:

– Герр лейтенант, если бы вы не носили на голове свой дунсткюбель[32], с вами было бы кончено.

Я лишь кивнул и ощупал себя. Левое плечо ныло, два пальца левой руки были слегка ободраны, большой палец правой ноги болел – похоже, там образовался синяк. Мой стальной шлем, который солдаты прозвали «вонючий котелок», вновь доказал свою полезность.

Что же стало причиной этого хаоса и неразберихи? Я обошел печь и сместился в большую по размеру часть помещения. К этому времени дым успел рассеяться. Передо мной на засыпанном песком полу комнаты прямо над люком подвала лежало примерно 40 сантиметров металла – то, что осталось от реактивного снаряда. Снаряд влетел в комнату через переднее окно и, ударившись о пол, взорвался. Взрывная волна ушла рядом с левым углом переднего помещения. Теперь там зияла дыра, сквозь которую мы могли обозревать открытое пространство снаружи. Если бы между местом попадания ракеты и мной не было печи… удалось бы мне выжить под градом осколков тонкостенного снаряда?

Павеллек и Вильман успели быстро нырнуть в подвал. Люк рывком захлопнулся от удара взрывной волны, обоих сбросило вниз с лестницы. Мне оставалось только согласиться с Жушко: всем нам снова необыкновенно повезло.

– Жушко, продолжать наблюдение. Я пойду к медикам, чтобы те осмотрели меня.

Наш санитар унтер-офицер Пауль перевязал мне пальцы. Йод обжигал, но это надо было сделать, чтобы избежать воспаления, что было бы хуже. Плечо болело, но я мог двигать им. Я был рад, что избежал худшего. Пауль протянул мне свою флягу, где плескался шнапс.

– Выпейте немного, герр лейтенант, станет легче.

Хотя я и не любил этот огненный напиток, но наклонил к губам емкость с пойлом и, отпив, поморщился:

– Спасибо, Пауль, теперь мне лучше.

– Герр лейтенант, может быть, вам стоит показаться батальонному доктору?

– В этом нет необходимости, Пауль. Несколько царапин скоро заживут, а вы хорошо знаете свое дело.

Для того чтобы немного отвлечься, я сел отвечать на последние несколько писем жены и рассказал ей о своих новостях. Естественно, письмо я постарался составить так, чтобы напрасно не волновать супругу и родственников.

Ближе к вечеру появился наш гауптфельдфебель, который поздравил меня с моим сегодняшним везением. Михель забрал с собой ежедневный рапорт командиру батальона. Павеллек доложил мне, что во взводах все в порядке. Вечером я остался на КП и постарался пораньше лечь спать. У меня не было желания ни о чем думать.

15 октября

– Герр лейтенант, проснитесь! – перебил меня Павеллек.

Я мгновенно проснулся:

– Что случилось, Жушко?

– Иваны отправили разведгруппу к нам на правый фланг. Сейчас все снова в порядке. Унтер-офицер Роттер захватил в плен одного русского. Он снаружи. Я уже допросил его. Иван говорит, что с ними были сержант и еще шесть солдат. Один из группы ранен. Всем удалось удрать, за исключением пленного. Задачей группы было захватить одного из нас.

– Приведите его сюда.

Павеллек привел русского. Это был молодой парень, который без страха смотрел мне в лицо. На его одежде был значок, и я спросил его, за что он получил его. Парень ответил, что является комсомольцем. Мне все это было давно знакомо: солдат входил в молодежную организацию «красного царя», так же и я сам пять лет состоял в молодежной организации Гитлера.

– Жушко, отведите его на КП батальона.

– Слушаюсь, герр лейтенант, на батальонный КП.

Я не мог больше думать о сне, поэтому побрился и умылся. Никогда не знаешь, когда еще для этого представится возможность.

Взглянул на часы: до рассвета было еще примерно три часа. До этого могло произойти что угодно, но я считал это маловероятным. Разведгруппа противника заставила нас насторожиться, и иваны прекрасно понимали это.

Я не знал, каким числом пометить сегодняшнюю запись – 15 или 16 октября? Должно быть, 15 октября. Постоянно находясь настороже, мы почти теряем чувство времени и должны проверять, какое нынче число и день недели – понедельник это или вторник. Для нас, фронтовиков, более важно то, что мы выполняем свой долг. А какое сегодня число, не так уж важно.

17 октября

Похоже, что-то готовится. Вчера и позавчера, то есть 15 и 16 октября, наше люфтваффе активно работало на этом участке. Погода была благоприятной, солнце сияло целый день. Командование нашей армии решило воспользоваться этим.

Мне приказали прибыть на КП батальона. Я должен был быть там к 17.00.

Дни стали короче. По утрам рассвет наступает около 9 часов, а уже примерно к 4 часам пополудни темнеет.

Около 17 часов я отрапортовал командиру майору Вайгерту. Со мной на КП батальона был наш посыльный Неметц. Наш «папа Вайгерт», как обычно, тепло, открыто и с достоинством приветствовал меня. Поскольку мы не виделись с ним несколько дней, он воспользовался случаем, чтобы поздравить меня с солдатской удачей. Те же слова произнес и мой друг Йоахим. Командиры других рот батальона также были пунктуальны.

Командир сразу же перешел к делу:

– Господа, перед нами стояла задача сдерживать здесь противника, но завтра все закончится. Мы собираемся атаковать. Вот посмотрите на карту: котел в северной части города имеет выступ в нашу сторону. От района обоих больших заводов, «Красного Октября» и «Баррикады», где сражаются наши товарищи, расстояние до берегов Волги составляет до тысячи метров. А здесь, к северо-западу, до Волги все еще остается добрых 3 километра. 24-й танковой дивизии удалось вклиниться в оборону противника с юга на север. Противник в нашем секторе уже окружен, там позади, за хлебозаводом.

Завтра этот мешок будет ликвидирован. 24-я танковая дивизия, которой мы временно подчиняемся, поддержит нас пятью танками.

Их командир знает о нашей малой численности, поэтому мы и получаем те пять танков. Справа от нас действует 3-й батальон гауптмана Риттнера, слева – 544-й пехотный полк 389-й пехотной дивизии. На рассвете танки вы двинутся на участке 3-го батальона вдоль по улице, которая сейчас является для нас линией фронта. Они получили задачу покончить с этими очагами сопротивления. Когда танки минуют наши позиции и пойдут дальше по улице, они окажутся в системе окопов противника. После этого они станут зачищать мешок с юга в северном направлении. Наше тяжелое вооружение останется на прежних позициях, потому что отсюда оно может простреливать любой участок в котле. Мы должны достичь нашей цели завтра, чтобы высвободить выделенные на этот участок дополнительные силы для выполнения других задач. Батальоны будут развернуты в прежнем порядке, так как солдаты знают местность напротив своих КП, а также укрытия.

Есть вопросы, господа? Поскольку вопросов нет, позвольте предложить вам настоящий французский коньяк, который мне прислал оберцальмайстер Кнопп. А теперь – прозит, за успех завтра!

Пожав друг другу руку и пожелав удачи, мы попрощались. Не станет ли это рукопожатие последним в его жизни? Никто этого не знал. Такова солдатская доля. Сразу же по возвращении на КП роты я вызвал к себе командиров взводов. Когда прибыл последний из них, я сообщил им о назначенном на завтра наступлении.

– Всегда следите за тем, чтобы подразделение продвигалось вперед от укрытия к укрытию. Особенно важно довести до молодых «попрыгунчиков», чтобы они держались на расстоянии от танков. Нам придется воевать за каждый объект на позициях противника. Мы должны будем поддерживать танки с тыла, передвигаясь в произвольном порядке так, как делали это во взаимодействии с штурмовыми орудиями у реки Царицы. Задача должна быть выполнена завтра к исходу дня. Я с отделением управления роты снова буду двигаться в центре так, чтобы мы по возможности обеспечивали контакт друг с другом во время передвижения. Достаточно ли боеприпасов в каждом взводе? И еще одно: пункт сбора для раненых будет находиться на КП роты, так же как и пункт пополнения боеприпасов при необходимости. Есть вопросы? Нет? Тогда спокойной ночи, камерады, и удачи завтра!

– Спокойной ночи, герр лейтенант!

Оба украинца все еще находились в моей роте и явно чувствовали себя довольными этим. Они доказали свою полезность, обеспечивая нам множество услуг. Нам повезло, что мой компаниетруппфюрер (командир отделения управления роты) с помощью своего искаженного польского языка мог общаться с ними. За последние несколько ночей мы с их помощью сумели обратиться к противнику с призывом сдаться на его родном языке. Результат был абсолютно нулевым. Это было вполне ожидаемо, и на прошлой неделе наш батальон разгадал причину. Сталин прислал сюда свои элитные войска, например курсантов морской школы в Астрахани. С кем-то из них нам предстоит встретиться завтра.

Я приказал доставить наше «специальное оружие» («объединенные заряды»[33], русское противотанковое ружье, легкий миномет и автоматы), чтобы его можно было использовать завтра силами управления роты.

Тем самым за счет управления роты формировалось еще одно отделение. Оно должно было стать чем-то вроде «палочки-выручалочки». На обоих украинцев, Петра и Павла, была возложена задача нести на себе оружие и боеприпасы. При необходимости они должны были доставлять в тыл, на пункт сбора, наших раненых.

Унтер-офицер Пауль со своими санитарами на первое время должен был оставаться на прежнем КП роты.

Я снова взобрался на наш наблюдательный пункт. Картина была все той же, что последние несколько дней; ничто не говорило о том, что противник догадывался о том, что должно было произойти завтра.

18 октября

Я проснулся рано. Всю ночь я спал урывками. Чувство ответственности и беспокойства за успех или провал наступления заставляло меня нервничать. Причиной я посчитал период ожидания. Вот уже несколько часов время как будто застыло на месте.

Я снова продумал наши подготовительные мероприятия. Не забыли ли мы чего-нибудь? Может быть, я чего-то не предусмотрел?

Для того чтобы убить время, я особенно тщательно побрился, хорошо для наших условий позавтракал и стал ждать наступления рассвета.

Похоже, начинается. Справа стали слышны звуки боя. Грохнула танковая пушка, ударила пулеметная очередь, в промежутках раздавались винтовочные выстрелы. Мы вели наблюдение с нашего наблюдательного поста. Взрывы танковых снарядов стали приближаться: огонь вели по заранее разведанным на позиции противника по другую сторону улицы целям. Отдельные русские солдаты, пытаясь уйти от огня, покидали укрытия, уходили дальше в тыл. Наши солдаты открыли по ним огонь.

Появился первый танк. 3-й батальон уже продвигался вперед по улице, вклиниваясь в позиции русских. Огонь обороняющегося противника становился все более плотным. В дело вступили тяжелые орудия и минометы нашего полка. Через наш участок вдоль улицы в направлении на север прошли два танка. Еще три покатили на восток в сторону мешка. Правый фланг моей роты начал пересекать улицу. Теперь пришла и наша очередь. Подразделение Диттнера было уже впереди, я с солдатами отделения управления роты последовал за ним. Сначала мы решили занять участок прямо перед нами, то есть в направлении Волги. После первой сотни метров – когда почти никто не оказывал нам сопротивления – мы вдруг резко попали под огонь обороняющихся. Нас обстреляли пулеметы с дальних позиций, сверху посыпались мины минометов, к которым добавился прицельный огонь винтовок.

Наши танки действовали хорошо, но в одиночку они не могли решить поставленные задачи: кропотливая тщательная работа по зачистке оставлялась нам, пехотинцам. Справа мы заметили лишенную окон стену длинного прямоугольного здания. Наше продвижение вперед было остановлено фланговым пулеметным огнем как раз оттуда. Мы заняли укрытие в ходе сообщения. Жушко обратился ко мне:

– Герр лейтенант, там в стене отверстие. Огонь ведется оттуда.

Я посмотрел в том направлении в бинокль, увидел ту дыру и различил какое-то движение в темноте.

– Неметц, мне нужно противотанковое ружье!

Вскоре я подготовил ружье на позиции и стал ждать. Когда из отверстия в стене раздалась очередь, я сделал выстрел. Пулемет замолчал. В это время наши товарищи справа догнали нас. В результате упорного сопротивления у нас появились первые потери. Мы пробивали себе путь вперед, прикрывая друг друга, и уничтожали один за другим очаги сопротивления. Это тоже стоило нам потерь. Оба украинца оказали нам бесценную помощь, работая в качестве носильщиков. Противник защищался до последнего, ни один из тех, кто противостоял нам, не сдался.

Прямо напротив нас было вырыто укрытие, в котором, очевидно, располагался командный пункт. Мы пробивались прямо к нему. Были брошены ручные гранаты. Вильмана зацепило парой осколков, но он сумел самостоятельно добраться до пункта оказания первой помощи.

Жушко позвал меня:

– Герр лейтенант, там комиссар!

– Крикните ему, чтобы он сдавался!

Когда Павеллек прокричал это комиссару, тот занял укрытие и открыл по нас огонь из автомата. Мы открыли ответный огонь. Находившийся левее нас Диттнер понял, что происходит. Одним броском он оказался в 10 метрах от русского. Поняв, что у него нет выхода, комиссар вытащил свой наган и застрелился. Мы пошли дальше. Повсюду справа и слева слышались звуки боя. В этом небольшом мешке площадью примерно 2 квадратных километра едва можно было разобрать, кто и в кого стреляет. Русские, позиции которых находились выше наших, конечно, давно знали, что происходит. Артиллерия противника стала ставить на этом участке заградительный огонь. «Сталинские органы» тоже стали стрелять залпами по территории, где находились окруженные, не обращая внимания на то, что их товарищи все еще сражаются там.

Мои верхнесилезцы пришли в ярость. Чем выше были наши потери, тем более упорно они сражались, увлекая за собой молодежь.

Размеры мешка постепенно уменьшались, что говорило о том, что наши бойцы проявляли абсолютную волю добиться поставленных перед ними целей.

Мы бежали вперед, когда Жушко выкрикнул:

– Осторожно, герр лейтенант, «органы»!

Мои товарищи с быстротой молнии попрятались. Каждый бросился в ближайшую щель или воронку от снаряда. Одним броском я оказался в укрытии, когда вокруг меня раздался грохот и треск. На секунду мое лицо слева попало под ударную волну. «Поленья» реактивных снарядов залпа ударили по краям моего укрытия. Осколки и ударная волна, образовавшиеся в результате взрыва, оказались направленными в воздух надо мной. Но часть этой могучей силы пришлась и на мое укрытие, однако осколки снарядов не пробили его. Иначе мне пришел бы конец. В голове шумело, я чувствовал, будто меня ударили по голове молотом. Глядя на своих товарищей, я видел, как их губы шевелятся, но ничего не мог понять. Я что, оглох? Если бы еще остановить этот непрекращающийся рев у меня в ушах. Это было похоже на паровой клапан, из которого постоянно подавали пар. Я не слышал ни звука. Однако я все же мог говорить и приказал старшему отделения управления роты, чтобы он заменил меня. Если я потерял способность слышать, то от глухого меня было мало толку.

Мне нужно было отправляться в батальон, заглянув по пути на свой ротный КП, и доложить там обо всем командиру. У унтер-офицера Пауля и его санитаров было полно работы. Несколько солдат, которые могли передвигаться без посторонней помощи, пошли со мной. Снаряды, то и дело падавшие поблизости, заставляли нас несколько раз спасаться в укрытиях.

По прибытии в батальон я узнал от своего друга лейтенанта Шулера, что майору Вайгерту пришлось оставить батальон и обратиться к батальонному врачу. Он, как и его предшественник, внезапно слег с желтухой. Черт!

Теперь батальоном командовал адъютант. Моей ротой, точнее, ее жалкими остатками, командовал старший отделения управления роты.

Мы общались друг с другом скорее как артисты-эксцентрики. Йохен писал ответы на мои вопросы на доске для сообщений. Если вопросы были у него, то он сначала записывал их на доске, а потом я отвечал на них.

Через час день должен был подойти к концу. Надеюсь, что задача по ликвидации котла была успешно выполнена. Какой теперь стала наша численность? Чтобы узнать это, надо было в первую очередь тщательно оценить данные ежедневных докладов из подразделений.

Я сказал Йохену, что проведу эту ночь в своем обозе и что меня заберет ротный гауптфельдфебель на обратном пути после того, как развезет пищу. А до этого я прилягу и попытаюсь немного поспать.

Я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Йохен. Рядом с ним стоял мой гауптфельдфебель.

Сначала мне потребовалось вспомнить, где я нахожусь, а потом все встало на свои места. Посвистывание в ушах напомнило мне, что я не сплю. Я проспал четыре часа, и вот меня снова вернули в окружающий мир. Я снова в реальности, жестокой и безжалостной.

На мой вопрос о том, как обстоят дела на передовой, Йохен написал: «Котел окружения ликвидирован. В 5, 6 и 7-й ротах вместе осталось 23 человека. Семь из них относятся к 7-й роте. Общая численность пехотных рот 3-го батальона составляет 21 человек. В нашем батальоне 8 человек было убито, 14 – тяжело ранены, остальные получили ранения средней тяжести и легкие. Лейтенанты Вайнгартнер и Фухс тоже были ранены».

Я был настолько изумлен, что не мог вымолвить ни слова. Что стало с моим полком? Где пополнение? Если не прибудут опытные, испытанные в боях солдаты, какой толк в работе штаба и тыловых подразделений, подразделений тяжелого оружия? Те, кто непосредственно ведет ближний бой с противником, – это мы, пехотинцы. Высокий уровень потерь сегодняшнего дня вновь продемонстрировал это.

Йохен снова написал: «Приказ от командира полка. Вы должны представить ему доклад завтра в 10 часов. Вам нужно составить этот доклад».

Я кивнул, протянул руку своему товарищу и пошел за гауптфельдфебелем. По прибытии в обоз я поел, и теперь у меня оставалось лишь одно желание: спать, спать.

19 октября

Я проснулся примерно в семь часов утра. Снаружи все еще было темно. Как всегда, солдаты на передовой уже получили свои порции. Мне досталась кружка горячего кофе. Ах, как хорошо!

Повара переговаривались между собой. Я с радостью убедился в том, что снова могу слышать правым ухом. Голоса звучали, как что-то далекое, но все же я снова слышал! С левым ухом все оставалось без изменений, но я был уверен, что со временем слух вернется и туда. В любом случае я верил в это.

Гауптфельдфебель сообщил мне, кто все еще находился на передовой: Диттнер, Павеллек, Неметц и трое стариков нашей роты, а также один из недавнего пополнения. Кроме того, там все еще находился унтер-офицер медицинской службы Пауль и с ним украинец Павел. На вопрос, куда девался второй «хиви» Петр, Михель ответил:

– Его убили на пути к ротному пункту оказания первой помощи. Павел был настолько вне себя от гнева, что тоже вступил в бой с винтовкой в руке.

Вспомнив о своих погибших друзьях, я понял, что почувствовал этот человек.

Наш ротный парикмахер Грюнд постриг и побрил меня. Кроме того, он вызвался проводить меня на КП полка. Ровно в десять часов, как было приказано, я доложил командиру полка оберст-лейтенанту (подполковнику) Мюллеру о прибытии. Это была моя первая встреча с этим человеком. Его лицо было испещрено глубокими морщинами. На вид ему было примерно 40 лет.

Командир полка с серьезным выражением лица приветствовал меня. Его адъютант и мой друг Руди Крелль на встрече не присутствовал.

– Итак, мой дорогой Холль, расскажите мне о вчерашнем дне. Крелль уже рассказал мне кое-что о вас. Последние несколько недель мне иногда приходится выполнять ряд обязанностей заместителя полковника Гроссе. Вам вот уже несколько раз подряд везет. Что ж, без удачи ничего не происходит.

– Яволь, герр оберст-лейтенант, ничего не происходит без везения.

Командир внимательно выслушал мой доклад. Я откровенно доложил ему, что после вчерашних потерь наша боевая ценность стремится к нулю, что роты нуждаются в срочном пополнении.

– Вы правы, Холль. Я уже отправил адъютанта в дивизию. Крелль доложит о ситуации в полку генералу Пфайфферу, чтобы нас отозвали из 24-й танковой дивизии и снова вернули в состав 94-й пехотной дивизии. Нам необходимо пополнение, чтобы мы смогли привести себя в порядок и восстановить численность. Я тоже сейчас не очень хорошо себя чувствую: у меня снова разыгрался ревматизм.

В землянку вошел посыльный.

– Герр оберст-лейтенант, с вами хочет говорить обер-лейтенант из штаба 24-й танковой дивизии.

– Проводите его сюда.

Перед нами появился обер-лейтенант в мундире танковых войск. Отдав честь, он подошел к командиру и представился:

– Обер-лейтенант Еско фон Путткамер[34], О2 командира 24-й танковой дивизии.

Мой командир познакомил нас.

– Что привело вас ко мне, герр фон Путткамер?

– Герр оберст-лейтенант, после того как вчера был ликвидирован котел у хлебозавода, ваш полк должен занять новый участок. Генерал фон Ленски желает знать, когда ваш полк будет готов отправиться туда.

Я не мог поверить в то, что слышу. Этот господин был сумасшедшим? Или в дивизии не имели полной картины происходящего?

Командир посмотрел на меня, после чего обратился к Путткамеру:

– Лейтенант Холль – один из последних оставшихся у меня командиров роты. Он принимал участие во вчерашних боях, и на настоящий момент он почти не слышит. Выслушайте то, что он хотел бы сказать, а затем доложите об этом вашему командиру.

Командир полка повернулся ко мне:

– Прошу вас, начинайте.

Я повторил свой доклад и упомянул о количестве солдат, все еще способных вести бой (всего сорок четыре пехотинца в двух батальонах). Пока я говорил все это, мои мысли были о наших раненых и убитых. Со слезами злости на глазах я закончил свою речь:

– И эти немногие оставшиеся должны послужить пушечным мясом?

Фон Путткамер внимательно выслушал меня с решительным выражением лица. Потом он заявил:

– Да, я вижу, что вы ничего не сможете сделать. Я доложу об этом командиру.

Он отдал честь и вышел.

Оберст-лейтенант отпустил меня, пожелав мне на прощание скорейшего выздоровления. С чувством горечи я с посыльным Грюндом отправился обратно в обоз. Это было настолько типичным, когда для другой части вы были лишь чем-то вроде взятой напрокат вещи. Вас использовали до последнего солдата, а когда вы выполнили свою задачу, вас просто сбросили со счетов.

Глава 3. Полк возвращается в 94-ю пехотную дивизию. Бои у Рынка и в Спартаковке. 19 октября – 18 ноября 1942 г.

19 октября

После того как я вернулся в обоз, наш гауптфельдфебель сообщил мне, что жалкие остатки нашего батальона все еще находятся в районе завода «Баррикады». Поскольку я постепенно стал лучше слышать на правое ухо, следующим утром 20 октября я решил вернуться в роту. Если в ближайшее время к нам вернутся хотя бы часть из тех, кто получил легкие ранения и теперь стал годен для несения службы, было бы целесообразно свести все наши остатки в одно подразделение. Я воспользовался этим вечером, чтобы написать всем своим родным. Кроме того, я выполнил «тщательные процедуры по уходу за телом», включая смену белья, так как не знал, когда мне в следующий раз представится такая возможность.

20 октября

Святой Петр все еще был добр к нам, так как следующий день снова выдался ясным и солнечным. После плотного завтрака я отправился обратно в свой батальон. Он располагался примерно в 3 километрах. Здесь я чувствовал себя в относительной безопасности, так как до передовой было 4–5 километров. Я с интересом смотрел, как наши боевые самолеты над моей головой с ревом прокладывали себе путь в Сталинград и, как они это делали уже несколько недель, сбрасывали на город груз бомб. Для них сегодняшняя погода тоже была идеальной. Когда же этот проклятый город, наконец, падет! Никогда прежде сопротивление противника не было таким ожесточенным и самоотверженным, как здесь. Я вспомнил Артемовск на реке Северский Донец или Ворошиловград чуть позже – бои и там были тяжелыми, но не такими отчаянными и безжалостными, как здесь. Я был уверен в том, что причиной было то, что этот город носил имя Сталина. Красный диктатор, наверное, понимал, что лишится своего авторитета, если падет Сталинград. А он должен пасть. Я был в этом уверен.

Я был на полпути. Со мной были еще три товарища из штаба батальона. Вдруг с голубого неба послышался тонкий свистяще-воющий звук, а затем посыпалась шрапнель. Мы бросились на землю. То же самое происходило еще четыре раза, а может, и больше. Какое-то время мы оставались лежать ничком, вжавшись в землю и ожидая, не последует ли еще залп. Потом изо всех сил мы рванулись в низину, где можно было скрыться из вида. Слава богу, «утренняя молитва» не потребовала новых жертв. Мы посмотрели друг на друга.

– Герр лейтенант, что это у вас на правой руке? – Один из моих попутчиков указал на два небольших отверстия в правом рукаве моего кителя. Я снял его и обнаружил в правой руке над локтем два маленьких осколка.

Во время внезапного огневого налета, когда мы все бросились на землю, я ничего не почувствовал. Ничего, наш батальонный врач доктор Щепански осмотрит мою рану. По крайней мере, пока еще я могу шевелить рукой. Капитану медицинской службы доктору Щепански прежде уже доводилось спасать мне жизнь, когда 19 апреля я получил ранение в легкое. Он быстро оказался на месте и оказал мне квалифицированную первую помощь. А этот пустяк будет для него просто детской игрушкой.

Никто из нас не смог понять, откуда прилетели снаряды. Скорее всего, стреляли с другого берега Волги.

Мы продолжали идти на КП полка, и, к счастью, обошлось без повторных обстрелов. Прибыв на место, мы узнали последнюю новость: вернулся из отпуска командир полка оберст (полковник) Гроссе. Оберст-лейтенанта (подполковника) Мюллера и его адъютанта обер-лейтенанта Крелля перевели в 267-й гренадерский полк[35].

Майора Вайгерта заменили, так как он заболел желтухой. Его сменил гауптман Израэль, который до этого был командиром 13-й роты.

Вместе с полковником Гроссе в полк вернулись лейтенант Вестернхаген и лейтенант Аугст и еще несколько выздоровевших. Обер-лейтенант Полит из штаба полка – он командовал взводом связи – был заживо похоронен взрывом авиабомбы. Поскольку инцидент произошел ночью, никто этого не заметил, и помощь подоспела слишком поздно. Нам всегда приходилось учитывать возможность перемен после таких несчастных случаев.

Доктор Щепански, когда я его дождался, обработал мою рану и подтвердил, что в ней нет ничего серьезного.

После обеда впервые за несколько недель пошел дождь. Надеюсь, что он будет недолгим.

А в это время пришел приказ о переброске нашего батальона в район примерно в 8 километрах к северо-западу от завода «Баррикады». Туда же должно было прибыть и пополнение.

21 октября

Утром мы в боевом порядке отправились на новое место. Было все еще темно. Нам нужно было избежать обнаружения наблюдателями вражеской артиллерии, пока еще не рассвело. В противном случае возрастал риск подвергнуться огню его орудий.

Чем дальше мы были от арены главных боев в центре города, тем легче я себя чувствовал. Этот город был подобен Молоху, ненасытному великану. За несколько недель от обоих батальонов после безжалостных городских уличных боев осталась всего горстка солдат. И в других пехотных частях положение было не лучше.

Когда рассвело, мы узнали поселок слева от нас: это было Городище. Наш путь теперь лежал в северном направлении. У Орловки батальон сделал привал. Здесь я получил приказ лейтенанта Шулера прибыть в обоз к командиру полка полковнику Гроссе. Меня доставил на место курьер на мотоцикле. Говорили, что, скорее всего, через несколько дней мы остановимся на зимних квартирах, создав отсечную позицию на северном фланге. Вероятно, кто-то просто очень хотел поверить в свое заветное желание. Когда солдат находится на войне, он никогда не знает даже того, что произойдет с ним в следующую минуту, какую задачу он получит.

Наш командир полка все еще следовал с обозом. С ним находилось примерно сорок человек из выздоравливающих, прибывших с лейтенантами Аугстом и Вестернхагеном.

Я отдал рапорт оберсту (полковнику) Гроссе:

– Лейтенант Холль докладывает о прибытии по вашему приказу!

Мой командир поблагодарил меня за приветствие и, улыбнувшись, заметил:

– Вы долго искали дорогу обратно в свой полк!

– Яволь, герр оберст, ровно шесть месяцев, включая крюк через 134-ю пехотную дивизию.

– Я уже слышал об этом, как и об очень тяжелых боях, которые вел полк во время моего отсутствия. Потери были чрезвычайно тяжелыми. Нужно постараться получить как можно больше людей в качестве пополнения. Вплоть до дальнейших распоряжений мы отводимся в резерв дивизии. А теперь о вас, Холль. Вы являетесь последним из старых опытных командиров рот, оставшихся в полку. В течение последних четырех недель вы непрерывно вели бои. Оберст-лейтенант (подполковник) Мюллер наградил вас знаком за ранение в золоте. Вчера вам снова повезло. Я не могу себе позволить потерять последнего опытного командира роты. На несколько дней вы останетесь здесь, в обозе, а затем четыре или шесть недель будете находиться в штабе полка.

Я совсем не обрадовался этому, поскольку такой приказ совершенно не отвечал моим желаниям. Узы связи с моими «седьмыми» были для меня слишком дороги, чтобы думать о переводе. Я поинтересовался:

– Герр оберст, получу ли я обратно свою роту по истечении этого периода?

– Разумеется, вы сохраните за собой номинальное командование своей ротой. На это время ваши обязанности будет выполнять лейтенант Аугст. Вы же останетесь моим офицером для особых поручений в штабе полка, особенно сейчас, когда так трагически расстался с жизнью обер-лейтенант Полит.

Успокоенный, я ответил:

– Я благодарен вам, герр оберст.

Следующие полчаса я отвечал на вопросы, которые задавал мне мой командир. В основном они касались тех боев, что мы вели в различных районах города. Я ничего не скрывал, поскольку полагал, что это было бы неправильно. Не имело смысла скрывать правду. Иначе вышестоящее командование будет иметь неверную картину происходящего.

Когда объявили о прибытии из полка курьера на мотоцикле с коляской, меня отпустили. Я смотрел на отъезжавший мотоцикл. Полковник Гроссе был незаурядным человеком. Судя по тому, как он выглядел, отпуск дома пошел ему на пользу. На лишенном даже намека на морщины лице сверкала пара бледно-голубых глаз. Он был хорошо сложен. Я полагал, что полковнику было 55–60 лет.

Его голос был спокоен; он говорил взвешенно и не обижался на справедливую критику. Я относил его к хорошим людям. Для своего возраста, разумеется.

Теперь не нужно было подумать о своих солдатах. Я нашел нашего казначея унтер-офицера Холлма. Спокойный и рассудительный, он был с ротой со времени ее формирования. Его приветствие было искренне дружеским. Вскоре после него прибыл футтермайстер[36] Грегулетц, а затем и кучер конной повозки, транспортного средства, находившегося в распоряжении помощника оружейника и остальных обозных, ефрейтор Фишер. Каждый, подобно шестерне в механизме, имел свои обязанности. И без них не смогли бы функционировать и мы, все остальные. И так было во всех подразделениях, передвигались ли они на конной тяге или на машинах, относились ли к пехоте, люфтваффе (ВВС) или кригсмарине (ВМС).

Я задал много вопросов, но и самому мне пришлось рассказать о многом. Грегулетц отвел меня к лошадям. Некоторые четвероногие были на месте, в том числе и моя лошадь Мумпитц. Все они знавали лучшие дни; сейчас же находились на пороге очередной суровой зимы. Конюхи, я уверен в этом, делали для них все, что можно, но не могли совершать чудеса. Если завтра или послезавтра погода останется хорошей, я возьму Мумпитца и совершу на нем небольшую прогулку. Уже предвкушая это, я думал о том, узнает ли конь меня, своего прежнего наездника, когда я сяду на него верхом.

25 октября

Я провел в обозе четыре дня. Было холодно. Ощутимой была разница между относительно мирной жизнью в 10 километрах в тылу и боями на передовой, которые приходилось вести непрерывно.

22 октября мы наблюдали за тем, как над нами в сторону Сталинграда летели 60 бомбардировщиков. Вскоре даже в обозе можно было расслышать взрывы бомб.

Вчера мне удалось поприветствовать нашего батальонного казначея оберцальмайстера Кноппа. Он заехал к нам по дороге на несколько дней – привез предметы тылового снабжения, боеприпасы и почту, в том числе и два письма мне от моей жены, датированных 3 и 15 октября.

В обеденное время я немного проехался на Мумпитце. После такого долгого перерыва это было прекрасное ощущение – снова сидеть на спине лошади, свысока рассматривать окрестности при хорошей погоде. Я как будто потерялся во времени, позабыл о всей серьезности момента и вернулся в те счастливые дни в Оберлаузице, когда я в первый раз оседлал этого крепкого приземистого мерина белой масти. Вскоре мы с ним подружились, а в августе 1941 г., когда я стал командиром роты, в которой до этого командовал взводом, Мумпитц стал моей верховой лошадью. Этот конь полностью соответствовал своему имени. Даже сейчас я должен был быть с ним настороже и показывать ему, что я его хозяин. Мы вернулись через час. Час счастья закончился. Если и завтра сохранится хорошая погода, я снова поеду на прогулку верхом.

28 октября

Слава богу, дни бездействия закончились. Вчера вечером я получил приказ сегодня явиться на КП полка. Я планировал явиться к командиру полка на Мумпитце в сопровождении конюха. Однако вскоре мне позвонили и сказали, что командир сам подъедет на машине, так как у него какое-то дело в обозе.

Я был рад, что у меня было время покататься на Мумпитце два дня подряд. Мой четвероногий друг тоже радовался нашим прогулкам. Он заметно оживился, стал резвым и игривым. Кто знает, когда мне удастся снова оседлать его?!

Оберст Гроссе прибыл к полудню. А еще через полчаса, когда нас быстро и по полной программе обслужили на полевой кухне, выдав по полной порции, мы вместе отправились на КП полка, расположившийся в небольшой дубовой роще у Спартаковки.

Спартаковка и Рынок – два небольших поселка севернее Сталинграда, которые от города отделяет речка Орловка. Дубы в так называемом «лесу» были слишком молодыми, высотой не больше 5 метров. Они уже успели сбросить почти всю листву. Тем не менее убежище было хорошо скрыто от посторонних взглядов. Площадь рощи была примерно 100 на 400 метров, и выглядела роща, как зубная щетка. На КП сидел один-единственный офицер лейтенант Хорст Хофманн. По профессии он был судебным чиновником, родился в Плауэне (Фогтланд, Саксония) и до перевода в штаб полка командовал 13-й (артиллерийской) ротой. Полковой адъютант обер-лейтенант Кельц все еще был в отпуске на родине, но его возвращение ожидалось со дня на день. А пока эту «крепость» удерживал лейтенант Хофманн. Я должен был протянуть ему руку помощи.

Нам с Хофманном предстояло спать в одном на двоих помещении площадью примерно 3 квадратных метра. Я быстро сложил там нехитрые пожитки пехотинца и намеревался, пользуясь свободным временем, скоротать время за чтением почты, которую захватил в обозе, но в помещение зашел лейтенант Хофманн и пригласил меня к командиру. Тот уже ожидал меня, и после того, как я отдал рапорт, внимательно посмотрел на меня и заявил:

– Мой предшественник оберст-лейтенант Мюллер наградил вас знаком за ранение в золоте за ваше седьмое ранение в боях с противником. Он собирался вручить вам награду лично. Здесь, в полку, у нас не было этого знака, и его пришлось запросить в дивизии. Вчера мы получили его, и теперь я могу приколоть знак к вашему мундиру. Я желаю вам, Холль, удачи солдата и всего наилучшего.

Я с радостью пожал руку командира. Я был совершенно убежден в том, что моя судьба находится в руках Всевышнего и без него мы все – просто ничто. И бессмысленно считать, что мы сможем обмануть судьбу, пытаясь не выполнить что-то из выпавшего на нашу долю. Когда Господь решит, что пришел ваш последний миг, каждый должен быть готов к этому, и мольбы или сожаления здесь бесполезны. Клятва, которую я принес фюреру, народу и отечеству, всегда будет для меня священной, особенно если учесть, что я принес присягу добровольно в возрасте 18 лет.

В тот вечер я отвечал на письма из дома. Ночью в небе снова слышался стрекот «швейных машинок».

29 октября

День 29 октября обещал быть погожим. На востоке появилось солнце, и даже несмотря на то, что ночи были уже холодными, можно было немного согреться в его лучах. Мыслями я часто возвращался к своей роте.

Дежуря около нашего укрытия, я обнаружил, что вокруг нас и далее в лес разбросаны небольшие мины. Они имели форму шара, были примерно по 10 сантиметров в диаметре, и от них отходили отростки из проволоки. При прикосновении к тем отросткам мина взрывалась и могла вызвать ранение. Я доложил о своих наблюдениях командиру, и он тут же отдал распоряжение внимательно относиться к подобным опасным штукам.

Пока я с должной осторожностью рассматривал одну такую штуку, ко мне подошел обер-ефрейтор из штаба полка и спросил:

– Герр лейтенант, что это?

– Это небольшие мины, которые иваны разбросали ночью со своих «швейных машинок».

– Они опасны? С виду непохоже.

– Поверьте, они опасны! Обходите подобные вещи стороной. Все, что вы не можете опознать, если это исходит от иванов, – опасно.

– Но это явно не может быть такой уж опасной вещью.

– Я предупреждаю вас: держите свои лапы подальше от них!

Солдат ушел, но, похоже, мое предупреждение не очень его убедило.

Примерно в полдень перед полковником Гроссе предстал первый из кавалеров Рыцарского креста в нашем полку командир 3-го батальона гауптман Артур Риттнер. Он доложил, что отбывает в свой Sonderurlaub[37].

Риттнер особенно отличился в боях в южной части Сталинграда. Мы все радовались за него. Риттнер был из Zwölfender[38] и прошел воинское обучение еще в рейхсвере.

Некоторые из моих учителей тоже когда-то служили в рейхсвере, например мой прежний командир роты. Если бы не кадры из рейхсвера, нашим вождям не удалось бы за такое короткое время создать вермахт.

Отбыв в отпуск домой, гауптман Риттнер захватил с собой все письма от нас на родину, которые намеревался отправить из Бреслау. Тем самым, как мы думали, на доставку писем потребуется всего несколько дней. Была и еще одна хорошая новость. Мой старый, уважаемый всеми командир майор Циммерман был награжден Германским крестом в золоте. Он все еще находился дома в отпуске по болезни.

Дни становились все короче. При дневном свете мы старались выполнить всю бюрократическую работу, накопившуюся у нас, как и в любом другом штабе, иначе пришлось бы работать при свете «фонарей Гинденбурга». Кроме того, нам передали несколько захваченных керосиновых ламп.

30 октября

30 октября мы принимали делегацию из соседней 16-й танковой дивизии. К нам прибыл командир 79-го моторизованного полка оберст Рейниш со своим адъютантом обер-лейтенантом Брендгеном.

Их сопровождали еще несколько человек. 79-й моторизованный полк, как и наша часть, успел побывать в тяжелых боях, и, как и мы, понес тяжелые потери. Теперь он занимал позиции слева от нас. За исключением двух полковников, остальные офицеры были моими земляками из Рейнланда и Вестфалии. Знакомый акцент родного дома звучал музыкой для моих ушей. Главной темой беседы двух полковников была обстановка на переднем крае на участке обоих полков, а также то, насколько сложно в этой связи было наступать в направлении Рынка и Спартаковки к Волге. По мнению полковника Рейниша, этот сектор можно было смело называть «вторым Верденом», так как едва ли там можно было найти хотя бы пядь земли, которая не была бы изрыта взрывами бомб и снарядов. Кроме того, добавил он, из-за этого на данном участке невозможно применение танков. Сопротивление противника здесь все еще не удалось сломить.

Было интересно наблюдать за встречей двух командиров. Рейниш прибыл из Штирмарка и демонстрировал хорошие манеры. Мой командир Гроссе не многим отличался от него. На мой взгляд, оба они были «рыцарями старой школы», у которых я многому мог научиться. Наши гости пригласили нас посетить их с ответным визитом с условием, что общая обстановка позволит это. Гроссе ответил, что с удовольствием сделал бы это. Потом он обратился к нам:

– Всегда хорошо лично знать товарищей из других частей. Это важно для возможных совместных действий в будущем.

Мне оставалось только согласиться с ним.

31 октября

Октябрь почти закончился. В городе все еще вовсю полыхают бои. Практически нигде не удалось заметно продвинуться вперед. Мы были слишком слабы численно, чтобы снова наступать. Нас хватало лишь на то, чтобы удерживать позиции здесь, в спокойном секторе.

Шесть месяцев назад в устье Царицы, когда мы шли вперед почти в постоянном темпе, я написал жене: «…может быть, пройдет лишь несколько дней, и мы возьмем Сталинград».

Теперь почти на носу была зима. Для того чтобы захватить оставшуюся часть города, были необходимы свежие силы[39]. Моральный дух солдат был высок, и мы полностью доверяли нашему командованию.

Нам позвонили из штаба дивизии и сообщили о визите генерала Пфайффера. Он был с нами с того самого несчастного случая, что произошел с первым командиром нашей дивизии генералом пехоты Фолькманном.

Мне поручили прибыть к командиру полка. После того как полковник Гроссе ответил на мое приветствие, он сказал с улыбкой:

– Полк должен выделить одного офицера на учебные курсы для командиров рот в Дёберице (западнее Берлина. – Ред.). Обучение продлится с 6 декабря 1942 г. по 16 января 1943 г. С 22 декабря 1942 г. по 2 января 1943 г. все слушатели курсов получат отпуск на Рождество. От имени нашего полка направляетесь вы. Это знак признания ваших заслуг.

Я знаю, что вы уже закончили такие курсы при дивизии осенью 1940 г. в Оберлаузице. Однако данные курсы проводятся по инициативе ОКХ[40], и они будут полезны для вашего развития. И наконец, если вы сможете прочитать на курсах три лекции, вам может быть предоставлен специальный отпуск на пять дней.

Я едва понимал то, что мне говорили. И слушал все это с недовольным выражением лица, чем очень удивил своего командира. Лейтенант Хофманн был уже в курсе и успел поздравить меня с назначением.

Вдруг появился посыльный, который, сдерживая дыхание, доложил:

– За лесом, примерно в 100 метрах отсюда, обер-ефрейтора Корнека взрывом мины разнесло на куски.

Заподозрив самое худшее, я поспешил к месту событий. Мои опасения подтвердились: это был тот самый парень, который позавчера проявлял такой интерес к этим чертовым минам, несмотря даже на то, что я настойчиво указал ему, какую опасность они представляют. Об этом трагическом инциденте следует обязательно сигнализировать во все подразделения! Солдаты на передовой, как правило, были более осторожны и внимательны.

Командир дивизии прибыл около 13.00. Его сопровождал полковой адъютант, который только что вернулся из отпуска. После того как наш командир отдал генералу рапорт, оба офицера со своими адъютантами проследовали на КП полка. Нас с лейтенантом Хофманном пригласили сопровождать их. Обсуждалась текущая обстановка; при этом активно использовалась карта. Генерал заявил нам, что численность в ротах каждого из полков начала увеличиваться благодаря тому, что из госпиталей в войска стали постоянно возвращаться солдаты после лечения. При этом он тоже придерживался мнения, что этого было недостаточно и что необходимо прибытие свежих пополнений из Германии.

Перед тем как садиться в свой «Кюбельваген», генерал подозвал меня к себе.

– Холль, вскоре вы отправитесь на курсы в Дёбериц.

Прежде чем отбыть, найдите меня. Моя семья живет в Потсдаме, и я хотел бы, чтобы вы лично побывали там и передали письмо от меня.

Я преувеличенно радостно рявкнул:

– Яволь, герр генерал!

Я все еще не мог поверить в это: через пять недель я должен быть в Берлине, а потом еще через семь недель мне предстоит встреча с моими родными дома. В это было трудно поверить!

Лейтенант Хофманн сообщил мне, что вслед за майором Вайгертом его адъютант и мой друг лейтенант Йоахим Шулер тоже заболел и попал в госпиталь. Надеюсь, что его болезнь была не очень серьезной.

1 ноября

Ноябрь начался с хорошей погоды. Ночами становилось холоднее, но дни стояли солнечные и ясные.

С учетом последних поступлений оба батальона имели теперь численность до пехотной роты. Разумеется, этого все еще недостаточно, и нас все еще было слишком мало. Поэтому мы радовались каждому солдату, который докладывал о своем возвращении. Среди доложивших о возвращении в полк офицеров были берлинец лейтенант Пильц и лейтенант Бауманн из Баварии.

Среди вернувшихся после излечения было много лиц моих старых знакомых. В основном все они были выходцами из Верхней и Нижней Силезии, которые все еще составляли основу нашего полка, хотя в наш первоначально полностью силезский полк стали поступать и уроженцы из других регионов родной страны. Каждый был в курсе серьезности сложившейся обстановки. Каждому хотелось поскорее оказаться дома среди друзей, однако все они образцово выполняли свой долг. Многие заболели желтухой и должны были находиться в госпитале. Доктор Щепански постоянно говорил об однообразии рациона, что случилось после того, как мы переправились через Дон. Наша армия могла снабжаться по единственной дороге через Калач-на-Дону, что стало причиной трудностей подвоза многих продуктов. Результатом стали участившиеся случаи заболевания гепатитом, что прежде случалось в подразделениях довольно редко.

2 ноября

Сегодня, 2 ноября, выдался еще один ясный день, и мы решили нанести ответный визит нашим соседям. С нашим командиром мы, его адъютант обер-лейтенант Кельц и я, отправились на машине на КП 79-го моторизованного полка. Нас тепло встретили герр оберст (полковник) Рейниш и офицеры его штаба. Мы остались у них на обед, куда нас пригласили. Даже здесь не было излишеств в виде колбасы, но если ты голоден, то даже овощной суп, метко названный солдатами «колючим заграждением», был хорош.

Основной темой разговора снова стало более широкое обсуждение общей сложившейся обстановки в Сталинграде и наши опасения, вызванные тем, что противник все еще занимает Рынок и Спартаковку. Полковник Рейниш рассказал нам также и то, что танковым подразделениям 16-й танковой дивизии приходится постоянно выполнять роль «пожарных бригад».

Я воспользовался возможностью, чтобы побеседовать с дальним родственником, который командовал взводом связи в 1-м батальоне. Мы никогда прежде не виделись, но решили по возможности наверстать это.

Когда примерно в 15.00 мы вернулись на КП полка, уже стемнело. Весь день на фронте было спокойно.

3 и 4 ноября не произошло ничего особенного. Я бы сказал, что наш мир тесен. Незадолго до наступления темноты в нашем штабе появился репортер из PK[41], задачей которого было сделать фото, посвященные жизни на передовой, и написать соответствующий репортаж.

Можно подумать, в такой тесноте можно сделать хорошие снимки! Репортер представился: Германн. Позже, сидя в моем убежище, я завязал с ним разговор. По его выговору я понял, что он уроженец Рейнланда.

Я спросил:

– Герр Германн, я слышу, что вы из Рейнланда. Из какого города?

– Я из Дуйсбурга.

– Я тоже! Говоря точнее, я родился в Дуйсбурге, в районе Лар, и знаком с Германом Германном. В детстве он попал в серьезную аварию на велосипеде.

– Это мой брат!

– Ну и почему тогда я не знаю вас?

– Герр Холль, я на двенадцать лет старше своего брата и более десяти лет не был дома. Сейчас я живу в Вале, в Берлине.

Мы долго проговорили о нашем родном доме и общих знакомых. Обстановка в нашем секторе оставалась спокойной, и мой земляк на следующее утро, перед тем как уехать, сделал здесь несколько снимков.

6 ноября

С 03.00 мы с полковником Гроссе находимся в движении. Побывали на самом переднем крае. В том числе и в моей «семерке». Лейтенант Аугст несет службу грамотно и аккуратно. Я был доволен, когда мои силезцы спрашивали меня:

– Герр лейтенант, когда вы вернетесь обратно в роту?

Мой командир слышал это и усмехался. Погода стояла туманная, капал дождик. Вернувшись обратно на КП около 14.30, мы оба, и мой полковник, и я, успели устать и вымотаться.

Ночью было холодно. Похоже, что время хорошей погоды закончилось. По крайней мере, лучше уж оставаться сухим и мерзнуть, чем промокнуть. Если нам предстоит провести здесь зиму, большой проблемой станет найти то, с помощью чего можно обогреться. Полк запросил в дивизии в срочном порядке прислать зимнее обмундирование, а также белый камуфляж. Нужно, чтобы они прислали все это, пока не стало слишком поздно. Скоро начнутся первые снегопады, и к тому времени, по крайней мере, в передовых подразделениях, должна появиться камуфляжная одежда. Вплоть до настоящего времени наши солдаты носили обычную форменную одежду (две пары нижнего белья, две пары носков, две пары кальсон, один пуловер, брюки, китель, кепи, одна пара перчаток, стальной шлем, шинель, кусок ткани, плащ-палатка, «хлебный пакет» со столовыми принадлежностями, одна пара коротких кожаных сапог, известных как кнобельбехер)[42].

Но для холодной русской зимы с ее жестокими холодами этого набора было явно недостаточно. Зимнее обмундирование состояло из пары стеганых хлопчатобумажных брюк и такого же кителя. Оба этих предмета одежды можно было носить с обеих сторон, и их можно было надевать поверх летнего мундира. Зимой, когда лежал снег, зимняя форма надевалась верхней белой стороной наружу, а после того, как снег растает, ее выворачивали так, что снаружи оказывалась вторая сторона цвета камуфляжа. Помимо этого, солдат получал войлочные ботинки.

Для русских зимнее обмундирование было в порядке вещей. Здесь они чаще всего были одеты лучше нас. Наш камуфляж для снежных зим изготавливался кустарным способом.

Сюда входила белая простыня с отверстием для головы и двумя прорезями для рук. Такой камуфляж предназначался для того, чтобы затруднить обнаружение солдат на снегу.

Погода начала меняться. Стало холодно и очень ветрено. Вчера шел дождь, и снаружи было очень скользко. Это сильно затрудняло подвоз питания нашими обозными повозками. Кроме того, это сильно осложнило ведение боев на переднем крае. Весь полковой штаб занимался поиском зимнего обмундирования для солдат на передовой.

15 ноября

Я слышал, что американцы и англичане высадились в Северной Африке, но у меня не было времени, чтобы вникнуть в эти более общие вопросы; над нами довлели совсем другие проблемы. Приезжал гауптфельдфебель Михель, который доложил, что отправляется домой в отпуск. Он честно заслужил это, так как, будучи холостяком, прежде неоднократно уступал свою очередь тем, у кого были семьи. И теперь он не был дома вот уже почти полтора года. Я пожелал ему всего наилучшего и благополучного возвращения в свое подразделение. Вместо него останется фельдфебель Купаль. Он был родом из Судетской Германии[43] и успел послужить в чехословацкой армии.

Почта из дома принесла мне печальные новости: несколько друзей и приятелей моего детства погибли или пропали без вести в море, когда во время боевого патрулирования их субмарина была потоплена.

Командир сказал мне, что я должен отбыть 25 ноября на учебные курсы командиров рот. До этого все еще остается десять дней.

16 ноября

Нас снова передали 79-му моторизованному полку. Это произошло 16 ноября 1942 г. На КП полковника Рейниша в это время обсуждали наступление в районе Рынка и Спартаковки. Оба наших полка должны были наступать рядом друг с другом. Удар должен был наноситься неожиданно. Мы не могли рассчитывать на поддержку танков, так как характер местности не позволял их применять.

Кроме того, танковым подразделениям вновь пришлось выполнять роль «пожарной команды». Начало наступления было назначено на утро 17 ноября. Поддержку нам должна была обеспечивать артиллерия 16-й танковой дивизии. Поскольку после возвращения обратно в строй выбывших по ранениям и болезни солдатов и офицеров 79-й моторизованный полк также за последние недели сумел нарастить свой боевой состав[44], в штабе корпуса полагали, что два наших полка способны овладеть обоими районами.

17 ноября

До начала наступления оставались считанные часы. Это означало, что ни у кого из нас не оставалось времени хоть на какой-то отдых. Нужно было передать приказы в войска. Там, где это невозможно было сделать по телефону, приказ доставляли в письменном виде посыльными. Если речь шла о чем-то особенно важном, в штабах батальонов должен был присутствовать офицер штаба полка.

Пока всех успели оповестить, время прошло. И вот наконец до начала броска вперед остался всего один час. Каждый думал: получится ли на этот раз? Удастся ли застать противника врасплох? Сомнения и вопросы, ответы на которые можно получить лишь позднее.

За несколько дней до этого оба таких же, как и наш, полка, 267-й и 274-й гренадерские (пехотные) полки, перебросили на позиции по северному блокирующему рубежу, что тянулся от Дона к Волге фасом, в основном на север. Нас тоже должны были перевести на эти позиции на зиму. Однако до того, как настанет этот момент, нам прежде всего было необходимо выполнить задачи наступления.

Поскольку я был командиром 7-й роты, приданным в штаб полка всего на шесть недель, мои мысли, естественно, постоянно возвращались к солдатам моей роты. Как это часто происходило за последние недели, им снова предстояло решить чрезвычайно сложную задачу. Выходцам из обеих Силезий предстояло действовать бок о бок с моими земляками из Рейн-Вестфалии. Оставшейся частью ударной группировки являлся один полк, составленный из подразделений 24-й танковой дивизии и 16-й танковой дивизии. Солдаты обеих этих дивизий, как прежде в этой кампании, так и сейчас на своих участках, сумели завоевать себе заслуженный авторитет.

Сам я был лишь маленьким винтиком в этой огромной машине, имел лишь тактическую подготовку и мало разбирался в вопросах стратегии. И все же у меня имелись сомнения в том, что наш удар будет успешным.

Если кто-то переходит в наступление с оборонительной позиции, у него должно быть значительное численное превосходство, а также подавляющее преимущество в тяжелом вооружении, которое своим огнем должно прижать противника к земле до тех пор, пока не будет осуществлен прорыв его позиций. Я не верил в то, что мы обладали численным превосходством[45]. Я не знал, сможем ли мы с помощью выделенного нам тяжелого вооружения во время штурма прижать противника к земле. Местность была неудобной для осуществления поддержки танками. Кроме того, у нас их в тот момент не было[46].

Услышав первые звуки боя к северу от нас, мы поняли, что «танцы» начались. Для меня это было непривычное чувство: прежде я со своими солдатами непосредственно участвовал в боях. В таких случаях полностью погружаешься в бой и часто вообще забываешь о времени.

Теперь впервые я находился при штабе, и мое участие выражалось совершенно другими задачами. Время для меня шло очень медленно. Я видел, что нашего командира полковника Гроссе одолевали сомнения относительно того, как идет наступление. Он знал общую обстановку лучше любого из нас и так же, как мы, возражал против поставленной нам в наступлении задачи. Но в конце концов, все мы были солдатами, которым следовало повиноваться и выполнять приказы. Боевая эффективность любой армии зиждется на умении подчиняться и вере в командование. От этого зависят ее успехи и поражения.

Примерно к полудню мы стали получать первые данные о ходе боев: наступление застопорилось после того, как мы преодолели примерно 200 метров. Нашего тяжелого вооружения оказалось недостаточно, чтобы прижать противника к земле. В результате огня обороняющегося противника мы в обоих полках понесли значительные потери, в том числе и убитыми.

Слышался мощный гул ведущей огонь артиллерии и минометов с обеих сторон, и это означало, что нам не удалось добиться больших успехов. По приказу командира я в сопровождении посыльного отправился в штаб 2-го, а потом и 3-го батальона. Положение подразделений гауптмана Израэля и обер-лейтенанта Краузе, сменившего гауптмана Риттнера, было чрезвычайно опасным.

Оба батальона не имели резервов, и любые потери вели к ослаблению реальной боевой эффективности этих подразделений.

Обер-лейтенант Краузе заявил на своем восточнопрусском диалекте:

– Если все будет так же продолжаться и дальше, нам придется сражаться силами наших юнцов из обоза.

В душе я был с ним согласен.

Вернувшись в штаб, я доложил о результатах полковнику Гроссе и узнал, что соседний полк так же, как и мы, понес тяжелые потери и находится в аналогичном с нами положении. В это время стало темнеть, и звуки боя начали затихать. У наших солдат было полно дел: нужно было вынести с поля раненых и погибших, а также следить, чтобы противник не перешел в контратаку. Иваны же устанавливали перед своим передним краем мины, что натурально привело наших солдат в замешательство.

18 ноября

18 ноября тоже не принесло никаких перемен в обстановке. Наступление безнадежно увязло и не могло быть продолжено без свежих сил. То, что должны были проделать солдаты на передовой, было практически за гранью человеческих возможностей. Большая часть из них все еще не имела зимнего обмундирования. Это означало, что им приходилось действовать, имея то, что они имели. Они ютились на передовой в укрытиях, имея для защиты от влаги и холода лишь свои Zeltbahne (плащ-палатки). Поэтому часы для них тянулись вечностью. Многие вышли из боя, имея изорванные в лохмотья мундиры, на что реагировали лаконично:

– Ничего страшного. Лучше лохмотья, чем мои кости!

Я сам знал все это не понаслышке и полностью понимал своих солдат. И я был уверен в одном: за все, что мы испытали, нам позже придется расплачиваться своим здоровьем, – если, конечно, нам повезет и мы вообще выживем в этой войне.

Глава 4. 6-я армия окружена! 18 ноября – 5 декабря 1942 г.

18 ноября

Вечером 18 ноября мы получили следующий приказ: «Ночью 19 ноября отойти на исходные позиции». Неудачная наступательная операция с тяжелыми потерями с нашей стороны закончилась.

В течение трех следующих дней мы занимались латанием дыр, которые вызвали в наших рядах понесенные потери. Каждый, без кого можно было обойтись в штабах, отправлялся на передовую.

Из штаба дивизии мы узнали, что русские к северо-западу от нас перешли в наступление против румын и прорвали их позиции на широком фронте. То же самое повторилось 20 ноября на юге. 21 ноября в полку узнали, что передовые части противника соединились в районе Калача-на-Дону, что означало окружение 6-й армии[47]. С самого начала это стало шоком для всех нас. Как могло произойти что-то подобное? Там наверху что, все уснули? У нас что, совсем не оставалось немецких войск, чтобы поддержать части союзников? Мы не могли найти ответы на эти вопросы.

Я был уверен, что котел – это ненадолго. Наше командование не вчера родилось, и вскоре окружение будет прорвано.

К тому же нам приходилось следить за тем, что происходило на нашем участке фронта. Северный оборонительный рубеж был надежно построен еще в то время, когда мы наносили удар с Дона к Волге. Противник наконец прекратил здесь свои безуспешные удары. Нам следовало улучшить и еще более укрепить наши позиции в этом секторе. Что касается происходившего к западу от нас, на Дону, – мы никак не могли повлиять на то, что происходило там.

23 ноября

Около полудня 23 ноября мы получили приказ подготовить каждую исправную повозку, все грузовые и легковые автомобили и другую технику, заправить ее бензином и быть в готовности прорываться в юго-западном направлении. На запрос полковника Гроссе в штаб дивизии ответили, что приказ отдал командир LI армейского корпуса, к которому мы относились, генерал фон Зейдлиц. Все важные документы предписывалось сжечь. Все, что мы не сможем взять с собой, должно было быть подготовлено к уничтожению. С собой следовало брать лишь самое необходимое, в первую очередь боеприпасы.

К счастью, было по большей части сухо, пусть и холодно. Никого не радовала перспектива снова начать откатываться назад. Сколько энергии и наступательного порыва стоило нам, солдатам-пехотинцам, с боями пробиться до этой точки! И ценой каких потерь! И теперь обратно?

Мои товарищи, с которыми я имел возможность говорить об этом, все придерживались того же мнения. Нам совсем не нравилась эта мысль. И наконец, нам пришлось бы прикрывать отступление. И это в условиях неудовлетворительного снабжения зимним обмундированием и оборудованием. Но важнее всего этого было то, что порции хлеба для всех, кто остался в котле, сократили до 200 граммов[48], что означало пустые желудки и голод. А в условиях холода тело требует большего расхода калорий. Тем не менее приказ есть приказ! Мы сделали все, что от нас требовали. Мы подготовили к уничтожению все, что было на тот момент ненужным, а также документы, и теперь ждали дальнейших указаний. Все мысли теперь были сосредоточены вокруг того, как прорваться. Это должно было стать трудным и дорогостоящим делом. Все мы были в этом уверены[49].

24 ноября

В ночь с 23 на 24 ноября мы едва нашли время для короткого перерыва на сон. По большей части нам удалось лишь немного прикорнуть: слишком велико было нервное напряжение. Даже полковник Гроссе принял участие в общих разговорах. Мы говорили обо всем и ни о чем, чтобы только скоротать время в ожидании. Время от времени сам командир или обер-лейтенант Кельц связывались с подразделениями на передовой, чтобы выяснить, не изменилась ли обстановка. Примерно в полночь Гроссе проинформировал нас о происходящем: «Части и подразделения северного оборонительного рубежа осуществляют отход. Надеюсь, что им удастся сделать это незаметно». Однако для нас все это означало, что время ожидания увеличится.

Понимал ли кто-нибудь, что происходит?! Еще вчера нам всем приказали подготовиться, чтобы идти на прорыв. А теперь, незадолго до полудня, нам вдруг объявили, что прорыв отменяется! Всем оставаться на месте!

Мы действовали, окруженные противником, а не находились на маневрах на полигоне! Поэтому сначала «делать так», а через какое-то время – «делать эдак» можно было где угодно, но не здесь, где за каждый метр продвижения нам приходилось расплачиваться кровью.

Что же происходило на северном оборонительном рубеже? Смогут ли наши товарищи вновь занять его? К счастью, там не успело произойти непоправимое. Заметили ли иваны наш отход? И как они отреагировали бы на него? Нам было ясно одно: без прорыва на юго-запад ближайшие же дни станут очень трудными для нас, если только мы не отобьем обратно оборонительные рубежи.

На следующий день мне предстояло отправиться на запад, и мысленно я уже находился дома. Однако подсознательно у меня постоянно возникали сомнения в этом, и я поверил бы в это лишь после того, как действительно окажусь там. И вот теперь – прощайте, прекрасные мечты. Реальность оказалась совсем другой: всем пришлось остаться на своих местах!

К этому времени мы узнали из штаба дивизии, что части, которые обороняли северную оборонительную позицию, были отброшены, на некоторых участках до 4 километров.

Противник продвинулся уже примерно на 3 километра от завода «Баррикады» через Спартаковку на Гумрак; теперь он находился примерно в полутора километрах севернее КП нашего полка. Нам поступил приказ: высшая степень готовности, выступить по тревоге! Это касалось и всех тыловых служб, таких как штабы, обозы, роты снабжения и т. д. Расстояние было слишком незначительным для возможного танкового прорыва. До тех пор, пока полностью не прояснится общая обстановка, нам всем следовало быть настороже. Тем не менее мы все вздохнули легче, так как каждый был уверен, что нас вызволят из котла, ударив по нему снаружи.

25 ноября

25 и 26 ноября обстановка на нашем участке все еще оставалась неясной. Части, отведенные с северного оборонительного рубежа, согласно приказу, пытались оборудовать новую линию обороны вдоль одноколейной железной дороги севернее КП нашего полка. Среди этих частей был и 276-й пехотный (гренадерский) полк. К счастью, русские преследовали нас вяло: они не понимали, что происходит. Да и как они могли понять, почему мы добровольно оставили хорошо оборудованные позиции сейчас, зимой, тогда как в течение последних месяцев упорно отражали каждую попытку овладеть ими.

274-й пехотный (гренадерский) полк развернулся на территории Тракторного завода фронтом в сторону поселка Спартаковка. От него не потребовали отхода. После кратковременного лечения в госпитале моего друга Йоахима Шулера назначили на должность полкового адъютанта в этот полк, командиром которого был полковник Брендель.

27 ноября

Обер-лейтенант Кельц сообщил мне, что в полк наконец-то прибыл приказ о моем производстве в чин обер-лейтенанта[50].

28 ноября

В ранние утренние часы – было уже светло – вдруг объявили тревогу! Снаружи, с севера от наших укрытий, послышались громкие звуки боя, которые становились все ближе. К этому моменту русские сообразили, что наши войска отошли с северо-восточного участка оборонительной позиции на севере. При поддержке танков они решили прорвать новую линию фронта. Сначала они попытались захватить участок между высотами 135,4, 144,2 и 147,6. Через эти ориентиры, повторяя очертание железной дороги, проходила теперь линия фронта. Если бы противнику удалось захватить хотя бы одну из этих высот, отсюда сверху ему открылся бы вид на весь Сталинград. Это создавало бы серьезное неудобство для наших войск. Наша артиллерия и вообще все, что могло вести огонь, предпринимала отчаянные усилия, чтобы отразить этот удар. И все это означало, что на фронте явно запахло чем-то невыразимо тухлым!

Около 10 часов утра на КП прибыли два танка, экипажи которых запросили наших указаний. Полковник Гроссе приказал, чтобы я лично поставил задачу танкистам. Мы занялись выполнением его приказа.

Как мне показалось, противник сосредоточил основные усилия на взятии высоты 135,4. Я бежал так быстро, как только это позволяли мои легкие. Будучи мальчишкой, я неплохо бегал на длинные дистанции. Теперь это мне очень пригодилось. Слева от себя я видел Орловку. Теперь – за балку, на противоположный склон, и вот она, высота 135,4. Я остановился рядом с передним танком и жестами указал командиру, что он должен будет наблюдать за полем боя за высотой, после чего отправился обратно.

Мне теперь нужно было беречь время. Пока я был здесь, для моих сражавшихся товарищей была важна каждая минута. Я понимал, что несколько танков, пусть даже их было всего два, включившись в бой, дадут моим друзьям передышку. Вот послышались первые выстрелы танковых орудий. Браво, парни, берегите себя.

Земля была мерзлой, погода стояла ясная. Теперь Орловка располагалась справа от меня. До нее было еще не менее 2 километров. Мой путь лежал в направлении на юг. Я уже почти преодолел легкий подъем вверх по склону, который тянулся вверх примерно на 40 метров, и успел ступить на следующий, более крутой подъем. И тут на меня обрушился ад! «Сталинские органы»! Когда ты испытываешь на себе их воздействие один или два раза почти каждый день, как это было со мной в последние недели в районе поселка завода «Баррикады», по приближающемуся реву реактивных снарядов ты уже знаешь, что с тобой произойдет. Снаряды «органов» прилетели с севера, из-за линии фронта. От первых попаданий содрогнулась противоположная часть балки, примерно то место, где я оставил оба танка. Я оглянулся, как загнанный зверь. Не было видно ни клочка, где я мог бы найти укрытие. Вот я нашел небольшую щель. Всего примерно 40 сантиметров в ширину и 10 сантиметров в глубину. Это было практически ничего. Никогда прежде в своей жизни я не желал бы стать как можно меньше! Мои ноги прижаты к земле, лицо смотрит вниз, руки вытянуты вперед. Последовали взрывы, один за другим. Я лежал ничем не защищенный, беспомощным куском плоти, предоставленной на эту концентрированную демонстрацию мощи, созданной руками человека. Реактивные снаряды один за другим взрывались вокруг меня, то здесь, то там. Неужели это никогда не кончится? Осколки снарядов с воем проносились в воздухе. Я ждал и не понимал, явь это или сон. Пролежав так неподвижно несколько минут, я был полностью оглушен этим «утренним благословением». Я не мог сказать, сколько всего было разрывов. В такие моменты мы забываем о числах и просто пытаемся спасти свою шкуру. Секунды разрывов реактивных снарядов вокруг растянулись для меня в вечность.

Наконец, я пришел в себя и с полным изумлением понял, что не получил ни одного ранения. Предназначались ли эти реактивные снаряды двум нашим танкам, или иваны заподозрили, что здесь находятся наши войска? Я не знал этого.

К тому времени, когда я прибыл на КП полка, я успел оправиться от шока.

Полковник Гроссе взволнованно расхаживал около своего блиндажа. Он ждал моего возвращения. Он слышал звуки удара реактивных снарядов, поскольку все происходило всего в километре от нашего КП.

Я доложил:

– Обер-лейтенант Холль докладывает о возвращении. Танкам поставлена задача, как было приказано.

Командир спросил меня:

– Оттуда что-нибудь видно?

Я ответил:

– Нет, герр оберст. Но там очень легко попасть под вражеский огонь. Всего несколько минут назад я попал под удар реактивных снарядов на местности, где отсутствовало всякое прикрытие, и до сих пор удивлен, что вернулся назад целым, а не в виде отдельных кусков. Я прошу, герр оберст, давайте пройдем в укрытие.

– Идите, Холль, а я еще немного побуду здесь.

Я успел сделать всего шесть шагов до укрытия и закрыть за собой дверь, когда снаружи послышались звуки разрывов. Двери вырвало взрывной волной. Одна из «труб» «сталинского органа» взорвалась прямо перед дверью. Затем то ближе, то чуть дальше послышались звуки других разрывов. После того как все прекратилось, в укрытие ворвался солдат, который прокричал:

– Командир ранен!

Кельц, Хофманн и я внимательно посмотрели друг на друга. Только этого нам не хватало! Двое солдат внесли полковника Гроссе и уложили его на дощатую кровать. Он стонал от невыносимой боли, которую старался заглушить. В брюшную полость полковника вонзился крупный осколок. Немедленно послали за полковым врачом. Я был вне себя от бешенства за свою беспомощность. Я не мог ничего поделать и только укоряюще сказал раненому:

– Ну почему, герр оберст, вы не прислушались к моему совету?

Превозмогая боль, мой командир ответил:

– Вы правы, Холль, в том, что браните меня!

Но я вовсе не собирался упрекать командира. Если бы он послушался меня! Но я, всего лишь простой обер-лейтенант, не мог приказать своему полковнику идти в укрытие.

Не теряя времени, мы сразу же отправили нашего командира, которому оказал первую помощь полковой врач и который пребывал в бессознательном состоянии после укола морфия, в армейский госпиталь в Сталинград. Вряд ли я скоро смогу забыть этот день 28 ноября.

Командование продолжало функционировать в обычном режиме. Командование полком временно, до прибытия замены полковнику Гроссе, принял адъютант полка обер-лейтенант Кельц.

Я узнал, что оба танка, поставленные на позиции мною, творили чудеса. Они появились буквально в последний момент и сумели расстрелять четыре или пять танков Т-34, тем самым вынудив русских отступить.

В результате наши солдаты сумели удержать линию фронта вдоль железной дороги.

29 ноября

29 ноября нас вновь «приветствовал» дождь, который сразу же замерз и превратился в черный лед. Это стало еще одной бедой для моих товарищей на фронте.

30 ноября

В полдень последнего дня ноября термометр снова поднялся выше нуля по Цельсию. Было ясно и солнечно.

На передовой продолжались тяжелые оборонительные бои. Атаки противника были отбиты. Интенсивный минометный огонь со стороны русских очень осложнял нам жизнь. Гауптман Израэль, который командовал нашим батальоном после отъезда майора Вайгерта, был убит в результате попадания осколка.

Остатки 2-го и 3-го батальонов слили в одно подразделение, получившее название боевой группы Краузе. Обер-лейтенанта Краузе представили к званию гауптман. Это был хладнокровный и невозмутимый выходец из Восточной Пруссии, который хорошо знал свое дело. Его адъютантом был лейтенант Герлах, уроженец Саара, по профессии преподаватель в техническом училище. Вплоть до последнего времени он командовал взводом в 14-й (противотанковой) роте.

1 декабря

Примерно в полдень 1 декабря, когда погода прояснилась, мы смогли наблюдать за воздушным боем между двумя немецкими и двумя русскими самолетами. Однако никто не был сбит. Я думаю, у наших парней было мало бензина, потому что они вдруг развернулись и улетели прочь. Русские их не преследовали.

Вечером мы получили плохую весть о командире нашего полка. Полковник Гроссе не выжил после тяжелого ранения и был призван в армию Всевышнего. Ему было 57 лет. Мы все уважали и почитали его как человека и как начальника. Кто сменит его?

Мы постоянно несли потери, а пополнения не предвиделось. В этой связи то и дело просеивались тыловые подразделения. Каждого, кого было можно, отправляли на передовую.

Пришла и зима, по крайней мере внешне. В ночь с 1 на 2 декабря шел снег. Все вокруг, насколько хватало взгляда, оказалось укутано белым. На мой взгляд, это напоминало огромный саван, заботливо прикрывший все наши здешние горести и страдания.

4 декабря

4 декабря я позвонил моему кузену Вилли Нуссбауму. Он находился очень близко, в штабе майора Воты, в 1-м батальоне 79-го моторизованного полка. Мы договорились постараться встретиться на следующий день.

Наши солдаты, да и я тоже, были твердо уверены, что нас вызволят из котла. Повсюду приговаривали: «Держитесь, и фюрер вас выручит!» А до этого мы должны всеми возможными средствами удерживать свои позиции.

5 декабря

Мне все же удалось ненадолго увидеться со своим кузеном. Мы никогда не встречались с ним прежде, но при встрече сразу же поняли друг друга. К сожалению, нас обоих звал долг, но мы надеялись, что еще найдем возможность поговорить.

5, 6 и 7 декабря дорого дались для остатков 276-го батальона боевой группы Краузе.

5 декабря на высоте 147,6 был убит обер-лейтенант Шульц, 6 декабря у железнодорожной насыпи погиб лейтенант Пильц. 7 декабря выстрелом в голову у той же насыпи был убит лейтенант Бауманн.

Помимо них, в это время погибли некоторые из старослужащих солдат и унтер-офицеров, как, например, мой посыльный обер-ефрейтор Курт Вильман, обер-ефрейтор Кернер (служивший прежде в 8-й роте), унтер-офицер Фельдманн и некоторые другие испытанные и опытные бойцы.

Тем из солдат, кто заболел гепатитом, пришлось остаться в своих подразделениях. Больные гепатитом были возвращены в свои подразделения из полевых госпиталей. Если так будет продолжаться и дальше, то таким образом поступят с любым из нас, когда придет его очередь. Русские пытались выбить нас со слабых оборонительных позиций, являющих полную противоположность по сравнению с прежним северным оборонительным рубежом, раз и навсегда, а затем захватить высоты 147,6, 144,2 и 135,4, что расположены южнее железнодорожной ветки. Мои товарищи на передовой творили чудеса, чего вряд ли можно было от них требовать. Они вели оборонительные бои, целыми днями находясь в снегу, на морозе. Они не имели необходимого для таких боев обмундирования и оснащения, однако продолжали упорно оборонять каждый квадратный метр земли.

Наши соседи слева находились не в лучшем положении. Насколько я могу судить, они были лучше экипированы зимним обмундированием, но при этом им, как и нам, приходилось испытать на себе всю тяжесть ожесточенных оборонительных боев.

К этому времени в состав боевой группы «Рейниш» была передана боевая группа «Краузе». Правый фланг 79-го моторизованного полка и левый фланг остатков бывшего 276-го пехотного (гренадерского) полка теперь стали называть боевой группой «Краузе». И им вновь пришлось оказаться на острие вражеских ударов. Бои кипели в основном вокруг высоты 147,6, которую иваны атаковали непрерывно силами до роты пехоты при поддержке танков. Линия фронта была прорвана дважды, и вплоть до настоящего момента нашим солдатам удавалось вновь отбросить врага. Но как долго это сможет продолжаться?

Глава 5. 94-я пехотная дивизия расформирована. 8–31 декабря 1942 г.

8 декабря

Обстановка требовала, чтобы наш КП был отведен из небольшой дубовой рощи. В ночь с 8 на 9 декабря он был перенесен назад на высоту 108,8. Я не знаю, какой из штабов находился здесь несколько недель назад. А может быть, здесь были просто позиции связистов или стояло артиллерийское подразделение?

9 декабря

9 декабря к нам прислали нового командира. Почему оберст Штеффлер – так он нам представился – должен быть здесь, я так и не понял.

Кроме того, мне было непонятно, какие функции выполнял штаб полка. Немногие оставшиеся подразделения вошли в группу «Рейниш». А мы в это время лишь выполняли административные обязанности, куда относилось обеспечение продовольствием и боеприпасами, а также поиски зимнего обмундирования.

Я был рад, когда узнал, что наши товарищи из 16-й танковой дивизии помогали нашим солдатам на фронте зимней одеждой. Совместно неся на себе тяжесть оборонительных боев у высоты 147,6, боевая группа «Краузе» установила хорошие отношения с товарищами из 79-го моторизованного полка. И вместо того, чтобы чувствовать себя лишь придатком, как это происходило в течение последних недель с другими частями, которым они придавались, наши солдаты теперь являлись частью одной семьи. Особенно способствовали этому ожесточенные бои в обороне, которые вспыхивали то здесь, то там 11 декабря. Когда русским удавалось добиться вклинения на отдельном участке, их быстро выбивали обратно контратакой. Все мы сознавали, что, если противник пройдет через нас, он лавиной покатится с севера и пройдет весь город.

Я сопровождал нашего нового командира полковника Штеффлера при посещении им штабов подчиненных подразделений для того, чтобы помочь ему лучше оценить сложившуюся обстановку. Нам стало известно, что десять офицеров штаба дивизии во главе с генералом Пфейффером должны были вылететь из окружения, чтобы получить новые назначения за пределами котла. Я понимал, что наша дивизия должна передать остатки своих полков и подразделений усиления в другие дивизии и что эти офицеры смогут больше сделать для нас, тех, кто остается в котле, находясь за его пределами.

12 декабря

12 и 13 декабря мы вели тяжелые бои в обороне.

Выдаваемые пайки становились все более скудными. Нашим счастьем было то, что, как представители «хот-труппен»[51], мы имели лошадей, которых поделили между всеми дивизиями. Лошади стали главной пищей для наших солдат.

Если мы брали пленных, то солдаты в первую очередь проверяли, не осталось ли у противника чего-нибудь из съестного.

14 декабря

Полковник Штеффлер так же быстро исчез из нашего штаба, как быстро появился в нем. Он «гостил» у нас ровно пять дней.

Вместо него остался бывший командир 194-го противотанкового батальона майор фон Нордхайм.

Перед ним поставили задачу ликвидировать все еще существующий 276-й гренадерский (пехотный) полк и расформировать полковой штаб. Майор фон Нордхайм был призванным из резерва общительным человеком примерно 50 лет. До того как быть призванным в армию, он был директором завода MAN в Нюрнберге. Нордхайм был заядлым охотником и пытался скоротать долгие вечерние часы, рассказывая о своих охотничьих приключениях, что давало нам возможность на время позабыть о том отчаянном положении, в котором мы оказались.

16 декабря

16 декабря температура воздуха снова преодолела отметку ноль градусов по Цельсию. Однако вечером 17 декабря снова пришли жестокие морозы и ураганный ледяной ветер.

Мы уже знали, что штаб должен быть распущен до 31 декабря 1942 г. Майор фон Нордхайм предложил мне выбор между 24-й и 16-й танковыми дивизиями. Недолго думая, я попросился в 16-ю танковую дивизию. Там я мог бы встретиться со своими старыми друзьями, последними оставшимися солдатами своей 7-й роты. Мою просьбу удовлетворили, и мне выписали соответствующие документы.

Наш штабной портной из куска овчины сшил мне шапку и пару рукавиц. Теперь, по крайней мере, моя голова и руки были в тепле.

16 и 17 декабря вновь стали трудными днями как для всего 79-го моторизованного полка, так и для остатков моей роты и моего батальона. Противник снова при поддержке артиллерии и танков пытался прорвать нашу оборону. Но атака русских была отбита с тяжелыми для них потерями.

Было невероятно, как моим товарищам на передовой удавалось держаться. Ледяной ветер забивал кусочки льда через каждую прореху в обмундировании. Он на огромной скорости несся с востока, выметая все на своем пути через голую в это время года степь. Мы все стремились хоть как-то защититься от него: от ветра защищала даже построенная из снега стенка. Никто не покидал своих укрытий без крайней на то нужды. Но если это было нужно, все старались двигаться вдвое быстрее, чтобы поскорее занять следующий пятачок, дающий хоть какую-то защиту от непогоды.

Мы все были счастливы, когда через четыре дня ветер утих. 23 декабря пошел снег, которому не было конца.

24 декабря

Снабжение силами нашего люфтваффе не было налажено так надежно, как мы надеялись и как нам обещали.

Наше питание постоянно было скудным, а боеприпасов становилось все меньше и меньше. Нам приходилось, как никогда раньше, беречь эти ставшие драгоценностью вещи. Я чувствовал себя в крайней степени счастливым оттого, что у нас все еще оставались лошади. Мы по-честному делили их, чтобы каждый получил хоть что-то. Наш начальник снабжения попытался добыть дополнительные продукты на Рождественский сочельник. Наши товарищи на фронте в этот день получили по целой буханке хлеба вместо обычных 200 граммов. Из конины приготовили дополнительные порции колбасы. Появилось и немного красного вина, но его не хватало на всех, поэтому в полевых кухнях приготовили что-то вроде пунша, чтобы каждому досталась его порция. Но что было важнее всего этого, каждому солдату выдали по десять сигарет.

Ночью мы слышали рев двигателей наших самолетов. Русские, когда они узнали, что в ночное время наши самолеты сбрасывают контейнеры с продовольствием и боеприпасами, зажигали маяки так же, как это делают наши солдаты. В результате много таких контейнеров падало около позиций иванов или на ничейной земле. Каждый раз это становилось для нас тяжелой потерей.

В 20.00 в соответствии с распоряжением майора фон Нордхайма остатки штаба полка собрались в самом большом помещении бункера.

Рождественскую ель заменила сосновая ветка (откуда только удалось ее достать?). Хриплые солдатские глотки выводили слова песни: «Stille Nacht, heilige Nacht»[52].

У многих из них в горле вдруг появился комок. После этого к нам обратился майор фон Нордхайм. Он подчеркнул всю серьезность нашего положения, то, что все мы здесь, на востоке, находясь вдалеке от дома и от родных, сражаемся за свой народ. Свою речь он закончил словами:

– И не в последнюю очередь мы должны продолжать выполнять свой солдатский долг, потому что обязаны делать это ради наших павших товарищей.

За этой речью последовала песня «O, du frohliche»[53].

Затем десять товарищей спели песню «Стоит солдат на Волге» из «Царевича». И в конце вечера мы спели песню «O Tannenbaum»[54].

Потом все мы разошлись по своим укрытиям. По лицам товарищей я понял, что их мысли, как и мои, были о доме. Никогда в прежние годы нам не приходилось встречать Рождество в такой угнетающей обстановке. Я писал письмо моей дорогой маленькой жене и при этом старался скрыть мрачные чувства, неуверенность в том, что ждет нас.

Всем им дома и так хватает забот и тревог. Разве же должен я усугублять все это, пусть я и переживаю самые черные из темных времен?

На всех программах немецкого радио можно было передать поздравления с Рождеством домой со всех фронтов. Слышались голоса товарищей из Северной Норвегии, Африки и отсюда, из Сталинградского котла. Министр пропаганды рейха доктор Геббельс от имени родины выступил с обращением к солдатам, сражающимся на фронте.

Для нас, выходцев из Центральной Европы, все эти расстояния на карте казались огромными. А какие сложности с тыловым снабжением приходилось преодолевать нам здесь, в России! То от одних, то от других мы слышали, что танковые соединения группы армий фон Манштейна (группа армий «Дон») уже шли сюда, чтобы разблокировать котел с юго-запада. Эта новость давала нам новые силы, хотя сами мы знали, как трудно будет пробиваться вперед после этих обильных снегопадов[55]. И все же мы были уверены, что наше командование не оставит нас в бедственном положении.

24 декабря весь день шел такой снег, что трудно было разглядеть, что творится за десять метров от тебя. Откуда только берется эта мерзкая субстанция! Слава богу, на нашем участке все оставалось спокойным. Похоже, противнику тоже не сладко в такую погоду.

25 декабря

Мы ошиблись в отношении иванов: ровно в 05.00 25 декабря нас разбудили громкие звуки боя. Гром пушечных выстрелов, завывание «сталинских органов», взрывы гаубичных снарядов, как мне казалось, совсем рядом – на левом фланге боевой группы «Рейниш». Теперь можно было услышать и грохот выстрелов танковых орудий. В нашем штабе немедленно объявили тревогу.

Майор фон Нордхайм вызвал группу «Рейниш», откуда ему сообщили, что русские атакуют левый фланг 16-й танковой дивизии танками и большими массами пехоты. Главной целью была высота 139,7. Бой разгорался даже за левым флангом сектора группы Рейниша. Звуки боя продолжали доходить до нас целый день. Выдержат ли наши солдаты этот штурм? Мы все очень надеялись на это, хотя и понимали, насколько трудной является эта задача.

С каждым прошедшим часом снежные сугробы становились все выше, и передвигаться на местности становилось все более трудно. В таких случаях ходить почти невозможно, можно только бегать.

Вечером мы узнали, что, несмотря на тяжелые потери, противник захватил высоту 139,7. Наши потери также были очень высоки.

26 декабря

Около 03.00 рано утром 26 декабря, когда медленно поднимался рассвет, с севера вновь послышались звуки очередного боя. На запрос в штаб группы Рейниша нам ответили, что наша контратака на высоту 139,7 была отбита русскими огнем из укрытий. Очередной атаки русских не последовало. Однако наши товарищи получили приказ окапываться и строить укрытия – все это ночью, в накрепко замерзшей земле, под артиллерийским и минометным обстрелом, и, самое главное, при этом они должны были быть в любой момент готовы броситься на отражение вражеской атаки.

27 декабря

Вечером 27 декабря неожиданно появился мой Futtermeister Грегулетц.

Он беспокоился за наших оставшихся лошадей, которых укрыли где-то в городе. Грегулетц выглядел очень подавленным. Он доложил:

– Осталась всего горстка корма для лошадей. В любом случае самые слабые животные уже забиты. Большинство оставшихся тоже будут забиты. Когда удается добыть что-то, что может быть использовано в качестве корма для лошадей, самые сильные из них получают этот корм, чтобы они продержались в живых как можно дольше. Герр обер-лейтенант, до сих пор мне удавалось сохранять жизнь вашему Мумпитцу. Но теперь, как бы я ни старался, я не смогу сделать этого.

Я очень хорошо понимал своего старого фуражира, этого фермера из Верхней Силезии. Многие годы он ухаживал за ротными лошадьми. Ему удалось обеспечить их выживание в очень суровую зиму 1941/42 г. И вот он стоит здесь, беспомощный, не способный спасти своих доверчивых четвероногих друзей. Не имея необходимого фуража, он становился таким же бессильным, как и любой из нас.

Мы посмотрели друг на друга тяжелым взглядом, и я сказал ему:

– Тогда вам нужно забить и моего Мумпитца!

Крепко пожав друг другу руку, мы попрощались, и Грегулетц вышел наружу. Про себя я помолился за Мумпитца. Я не мог сдержать овладевшие мной темные мысли. Моя верховая лошадь Мумпитц останется в моей памяти таким же упрямым, полным жизни источником всяческих беспокойств. Он был плутом в лошадином племени.

28 декабря

Если не случится ничего непредвиденного, через три дня я снова вернусь в свою роту. Сейчас она называется 1-й ротой 79-го моторизованного полка и подчиняется 16-й танковой дивизии, но это все те же солдаты моего прежнего 2-го батальона 276-го гренадерского (пехотного) полка. К нам добавили лишь гауптфельдфебеля из прежней 1-й роты 79-го моторизованного полка с обозом. Он отвечает за снабжение солдат.

Майор фон Нордхайм предложил нам провести с ним вместе весь остаток года, так как с 1 января 1943 г. наш 276-й гренадерский полк прекратит свое существование. Наш штаб разделят, офицеров и солдат раскидают между штабными подразделениями и отделами 16-й и 24-й танковых дивизий.

Через посыльного мне передали сообщение от Грегулетца о том, что моя верховая лошадь пала в ту же ночь, когда ее решили забить. Я не знал, была ли это ложь во спасение, так как Грегулетц знал, насколько я был привязан к своему Мумпитцу.

31 декабря

31 декабря, в последний день этого знаменательного для нас года, снег совсем перестал идти. Повар полковой кухни каким-то образом умудрился раздобыть немного конины сверх нормы. А полковой казначей сумел достать спирт. Так чаем и рюмкой спирта в полночь мы вступили в новый год. Мы – это майор фон Нордхайм, обер-лейтенант Кельц, оберцальмейстер Кнопп, лейтенант Хофманн, обер-лейтенант Фёртш и я, самый молодой из собравшихся. Все мы были полны тревоги, но тем не менее ощущали в себе спокойствие и веру. Через несколько часов нам предстояло расстаться друг с другом, так как каждый из нас получил новое назначение. Никто не знал, когда нам придется увидеться снова и придется ли вообще. Поздно вечером мы собрались вместе за откровенным разговором.

Прежде чем я отправился обратно в свою роту, я отдал рапорт майору фон Нордхайму и попрощался с немногими оставшимися товарищами из штаба, которые тоже находились в готовности отправиться, согласно назначениям, в другие подразделения.

Моя зимняя экипировка не подходила для переднего края: у меня не было зимней обуви, лишь мои обычные «чаши для костей» (армейские сапоги), летние бриджи и обычный китель, а под этим – рубашка, кальсоны и пуловер, пара шерстяных носков, обычная теплая шинель, шапка из овчины и рукавицы из нее же. В походной сумке – принадлежности для бритья и умывания. И это было все, чем я располагал.

Глава 6. Остатки 276-го гренадерского (пехотного) полка, теперь – часть 1-го батальона 79-го панцергренадерского моторизованного полка. 1–17 января 1943 г.

1 января

Пробираясь через сугробы, я устал и вспотел. Я почти не чувствовал холода: наверное, потому, что мороз был небольшим и совсем не было ветра. Если температура падает ниже 20 градусов мороза по Цельсию, едва ли вы сумеете определить, стоит сейчас двадцатиградусный или сорокаградусный мороз. Вы можете сказать лишь то, что вам чертовски холодно!

Местом моего назначения был КП боевой группы «Краузе», который должен был располагаться где-то в низине у Орловки, южнее высоты 147,6. Все оставшиеся подразделения бывшего 276-го гренадерского (пехотного) полка были переданы под командование гауптмана Краузе. Нашим командиром был оберст Рейниш из 79-го моторизованного полка.

Когда я вышел к низине у Орловки, мне пришлось еще несколько раз спросить, как найти гауптмана Краузе. В той низине, которая образовывалась и становилась все глубже на протяжении тысяч лет и от которой вели несколько боковых ответвлений, рядом друг с другом в ее откосах теснились укрытия, подобно ласточкиным гнездам.

В зависимости от расположения склона укрытия иногда располагались выше, иногда – ниже по склону. Некоторые были оборудованы прямо вдоль тропинки, к прочим нужно было подниматься по ступенькам. Мне приходилось быть внимательным, пока я шел по скользкой тропинке. Множество ног, прошедших по ней за несколько дней, сделали ее поверхность абсолютно гладкой, будто стекло.

Гауптман Краузе был уже в курсе моего прибытия. Он и лейтенант Герлах приветствовали меня с серьезными лицами, но очень тепло. Мы с Краузе были хорошо знакомы с момента нашей первой встречи после Польской кампании, когда нас обоих направили из 21-й в 94-ю пехотную дивизию в Кенигсбрюкк под Дрезденом. Там, на полигоне, новое соединение тогда находилось на формировании.

– Ну, вот вы наконец здесь. Как дела, герр Холль?

– Все нормально, герр гауптман, насколько позволяют обстоятельства. Я бы хотел, чтобы они шли лучше.

– Что ж, нам здесь пришлось не лучше. Постоянные потери, очень скудные пайки, мало боеприпасов: приходится экономить. А еще этот проклятый холод!

– Это и мне внушает беспокойство, герр гауптман. Посмотрите на мой мундир. В этом наряде я стану очень привлекательной мишенью для противника на передовой.

– В этом вы правы. К счастью, у нас еще осталось какое-то количество зимнего обмундирования, которое нам передали из 16-й танковой дивизии. Герр Герлах, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы герр Холль получил необходимое. Давайте посмотрим на обстановку на карте. Мы находимся на правом фланге 79-го моторизованного полка. Слева от нас дислоцируется старый 1-й батальон этого полка под командованием майора Вота, к которому мы теперь относимся. Однако, согласно приказу, мы теперь считаемся «боевой группой» и вплоть до особого распоряжения подчиняемся напрямую командованию полка. Это значит, что наши солдаты останутся с нами, поскольку мы лучше их знаем. Правее нас – левый фланг 24-й танковой дивизии. Нашим непосредственным соседом здесь является батальон люфтваффе гауптмана Мато.

Далее на позициях находились наши товарищи из 267-го гренадерского (пехотного) полка, который был передан в 24-ю танковую дивизию.

Здесь тоже не произошло изменений с личным составом. Кстати, солдаты люфтваффе доказали, что на них можно положиться: они активно участвовали в оборонительных боях, отражая удары противника последние несколько дней.

Вечером после ужина можете отправиться с лейтенантом и вновь принять свою роту. Аугст более подробно ознакомит вас с обстановкой на переднем крае. Сегодня у него и его солдат выдался еще один трудный день. Рано утром иваны вновь атаковали высоту 147,6, которая теперь постоянно подвергается ударам артиллерии. Тем не менее бойцы батальона Вота отбили атаку. А мы уже в полном смысле слова готовились действовать в условиях чрезвычайной обстановки.

– Как я понял, пока я шел сюда, на фронте успело что-то произойти. Ветер донес звуки боя с запада. Но как мне показалось, там не произошло ничего серьезного.

– Скоро вы сами поймете, что глубокий снег заглушает звуки разрывов. Звуковая волна также поглощается снегом и не дает того шума, который мы обычно слышим.

В это время лейтенант Герлах принес мне маскировочную одежду и пару фетровых ботинок. Через несколько минут я уже натянул на себя новую форму. Свободное пространство в ботинках я забил двумя кусочками обувной ткани (у меня был 39-й размер обуви). Теперь я ничем не отличался от своих товарищей.

– Герр гауптман, прежде чем отправиться к своим солдатам, я хотел бы увидеть гауптфельдфебеля 1-й роты 79-го моторизованного полка Бигге. Я пока не знаю его, но хотел бы познакомиться с нашим новым шписсом («мамочкой»).

– Да, сделайте одолжение. Я уже знаком с ним. Он очень скрупулезный человек.

Я перекинулся несколькими словами с лейтенантом Герлахом и попросил его показать, где я могу найти своего нового гауптфельдфебеля. Покидая укрытие, я ясно слышал звуки разрывов снарядов. Они доносились с северо-западного направления.

«Комната», которую занимали гауптфельдфебель Бигге и его несколько подчиненных, почти ничем не отличалась от любого другого укрытия. По большей части их размер был два на три метра, но иногда, пусть и довольно редко, они были большего размера. Укрытия были вырыты в глинистых склонах балки. Таким образом удавалось экономить строительные материалы, что было важно в условиях нехватки дерева. Верхнее покрытие, заменявшее потолок, чаще всего строили из железнодорожных шпал. Потолок укрепляли землей, полученной в результате земляных работ. Передняя стенка была из досок, а боковые и задняя стенки представляли собой, так сказать, природный материал склона балки, то есть глинистую землю. Вдоль стенок стояли двойные дощатые нары для сна и нечто вроде очага. Здесь невозможно было прожить без обогрева помещений. А необходимость, как известно, всегда была матерью изобретений!

Я поприветствовал Бигге и представился как новый командир роты. Будучи ростом всего 169 см, я выглядел карликом, по сравнению со своим шписсом, который был выше меня на целую голову. Когда он отвечал на мои вопросы, я по акценту сразу понял, что имею дело с уроженцем гор Зауэрланд (низкие горы юго-восточнее Рура. – Ред.).

– Сколько наших людей находится в данный момент в траншее? – задал я уточняющий вопрос.

– Лейтенант Аугст, а с ним сорок восемь солдат и унтер-офицеров.

– Получали ли мы за последние дни пополнения?

– Герр обер-лейтенант, солдаты постоянно прибывают и убывают. Легкими ранениями занимается батальонный врач, который затем как можно скорее старается отправлять солдат обратно в роту. Разрешите спросить, не желаете ли вы отправиться со мной к нашему ширмейстеру[56]. Я хотел бы обсудить с ним некоторые вопросы. А вы могли бы воспользоваться случаем, чтобы познакомиться с ним.

Я согласился, и мы отправились в путь вместе. Помещение, где размещался техник, фамилия которого была Шульц, было таким же, как и те, что были описаны ранее. Комната 2 на 3 метра и не более. Вместе с Шульцем нас набилось туда четверо, и мы полностью заполнили укрытие. Единственное, что заслуживало упоминания, была цилиндрическая железная печка, работавшая на полную мощь. Я даже почувствовал, что в этом укрытии мне слишком жарко.

Бигге обсуждал с товарищами вопросы службы, а я с интересом прислушивался к разговору. Вдруг раздался вой… и мы оказались посреди бушующего пламени! Я был в шоке: единственный выход из помещения оказался перекрыт стеной огня! Мы стали злейшими врагами для самих себя. Жара стала просто невыносимой. И хотя все это продолжалось лишь секунды, для нас они показались вечностью!

Но для ширмейстера в происшествии не было ничего необычного: он сгреб со своей дощатой постели одеяло и швырнул его поверх канистры с бензином, что стояла у двери. Потом схватил свою тяжелую шинель и бросил ее поверх. И произошло чудо: через несколько секунд пламя успокоилось. Зато теперь в маленькой комнатке стало трудно дышать из-за дыма. Я выскочил наружу и полной грудью вдохнул свежий зимний воздух. Остальные тоже поспешили следом за мной.

Бигге был вне себя от ярости. Он бросил технику:

– Черт вас возьми, вы же знаете, что канистры с бензином не разрешается держать в отапливаемых помещениях! Поставьте ее где-нибудь, где нет риска, что она взорвется!

Бигге и Шульц извинились передо мной.

К тому времени я оправился от шока и быстро понял, что произошло. Мне нужно было привыкать. Я был теперь командиром роты в моторизованной части, но не имел водительского удостоверения, не имел ни малейшего представления о том, как работает мотор. Но сейчас это было не важно. От нас требовалось лишь держаться и выстоять, чего бы нам это ни стоило. Нас всегда было меньше, а противника больше[57]. Мы все были полны решимости и желания стоять до конца.

Я направился в свою роту с нарядом, доставляющим туда питание. Всего несколько недель назад мой гауптфельдфебель мог легко отправиться на передний край вместе с поваром на телеге и развезти пищу по всем взводам. Теперь же шестеро солдат несли три канистры, в которых, увы, плескалось лишь жалкое подобие «теплой пищи». Бигге нес в своем мешке несколько кусков хлеба и сала. Мы шли друг за другом по разбитой тропинке. Я шел последним. Каждый из нас отчаянно старался удержать равновесие. Никто не разговаривал. Примерно через десять минут мы дошли до КП роты. Этот КП представлял собой не более чем нору примерно 2 квадратных метра.

Появился мой заместитель лейтенант Аугст, который шепотом заговорил с гауптфельдфебелем. В это время я вошел в этот импровизированный блиндаж. Самодельная лампа тускло освещала помещение. Канистра из листового железа, превращенная в печь, давала хоть какое-то тепло.

Мне навстречу поднялись три фигуры. Это были Павел-лек, Неметц и Грюнд, наш ротный парикмахер. Я был рад снова видеть эти ставшие для меня близкими лица. Очень важно лично знать людей, которые рядом с тобой, особенно в трудной ситуации. Люди, с которыми ты был рядом годами, с которыми успел пройти и через хорошее, и через плохое. Ты знаешь их сильные стороны и их слабости. Ты веришь в них больше, чем верил бы в новичков. Это не означает, что нужно недооценивать тех, с кем ты не знаком лично. Просто это проверенный на практике и общепризнанный факт.

Я пожал руки всем троим и спросил Павеллека:

– Жушко, что вы здесь делаете? Я думал, что вы, как счастливый муж, давно уже дома!

Старый «боевой конь» мрачно ответил:

– Это было бы прекрасно, но этого не произошло. Я добрался до Калача-на-Дону, откуда должен был добираться до дома на поезде. Но там вдруг словно черта выпустили на волю: очевидно, русские прорвали позиции румын. И вскоре румыны были уже на мосту через Дон. Идиоты, они действовали, будто тыловики: один говорит «но, вперед!», другой – «тпру!». Если бы там были регулярные войска, как мы… Все было бы совсем по-другому. Герр обер-лейтенант, мы с нашими солдатами сумели бы там удержаться и организовать оборону!

Я попробовал успокоить его:

– Ну, я сомневаюсь, что мы бы справились там лучше.

– Но от всего этого меня тянет блевать! Когда русские действительно появились на дальнем берегу Дона, всего днем позже, это означало конец моего отпуска для женитьбы. Мне пришлось поспешить обратно в роту.

– Печально, Жушко! Но почему вы не подумали об аэродроме? Вы же знаете все эти трюки!

– Нет, я даже не подумал об этом.

Я был очень огорчен его невезением. Тем не менее я был рад, что он снова рядом со мной.

– Итак, наш Фигаро, сколько времени вы уже находитесь здесь, на фронте?

– Уже три недели. Как известно господину обер-лейтенанту, на фронте пригодится каждый. Герр лейтенант Аугст использовал меня в качестве посыльного в управление роты после того, как погиб обер-ефрейтор Вильман.

– Неметц, кто все еще остался здесь из нашей старой «толпы»?

– У нас еще осталось восемь солдат из нашей роты всего, с остальными из батальона – двадцать четыре человека. Прочие прибыли к нам из других подразделений. Это в основном солдаты штабов, артиллеристы, связисты, водители грузовиков и т. д. Их пехотная подготовка минимальна, но они честно выполняют свой долг и не жалуются. У нас даже унтер-офицерам приходится ходить в караул часовыми.

– Да, звание теперь на самом деле значит немного. До каждого солдата дошло, что он должен выполнить свой долг перед народом и фатерландом.

В это время вошел лейтенант Аугст, принеся с собой невидимую стену ледяного холода. Он быстро закрыл за собой вход, подошел к огню и стал греть руки.

– Чертов мороз, он донимает даже через рукавицы. Гутен абенд, герр обер-лейтенант, я рад, что вы здесь. Мы сможем использовать здесь, на фронте, каждого солдата. Сегодня утром снова разверзся ад слева от нас, у батальона Вота. На высоте 147,6 было жарко. Мы все готовились вы двигаться для нанесения контрудара, но наши товарищи из батальона Вота сумели показать себя. Русская артиллерия и тяжелые минометы тщательно и интенсивно обстреливали высоту. Даже по нас целый день вели неприцельный минометный огонь. Нам повезло, что эти ночи выдались совершенно спокойными, хотя нам и приходится постоянно быть начеку.

Лейтенант Аугст был примерно моей комплекции, может быть, даже несколько ниже меня. Со своими черными волосами и темными глазами он мог бы легко сойти за южанина. Но стоило ему произнести лишь несколько слов, как его диалект выдавал в нем уроженца Саксонии. Он нашел общий язык с силезцами и был уживчивым офицером, на которого можно было положиться.

– Герр Аугст, когда вы позже отправитесь на позиции, мне хотелось бы, чтобы вы коротко ввели меня в курс дела. До наступления первого утреннего света я хотел бы полностью владеть картиной. Теперь, когда я остаюсь здесь, я хотел бы спросить у вас, где вы намерены занять позиции.

– Я полагаю, на правом фланге боевой группы гауптмана Мато. Там воюют новички. Я хотел бы взять их под свое крыло, поскольку у них нет боевого опыта. Я буду с фельдфебелем Купалем.

– Хорошо, я согласен с этим, поскольку вы лучше меня знаете, что нужно на переднем крае.

– Кстати, если вам еще не известно, сообщаю: у нас есть прямая связь с гауптманом Краузе и оберстом Рейнишем. Даже на самые отдаленные посты протянута телефонная линия, чтобы можно было поднять тревогу, если вдруг что-то случится. Стриппенцихеры теперь всегда работают в ночную смену.

– О, это прекрасно, в таком случае я могу позвонить господину полковнику Рейнишу и доложить ему о своем прибытии.

Я позвонил в штаб полка и доложил о своем прибытии в роту моему новому командиру и гауптману Краузе.

Потом вместе с лейтенантом Аугстом мне пришлось выдвинуться к передовым постам. Здесь нельзя было заблудиться. Если только ступить с протоптанной дорожки хотя бы на один шаг вправо или влево, сразу можно было утонуть в мягком снегу.

Ночь выдалась звездной, снег скрипел под ботинками, и не было ни малейшего ветерка. Было видно, как дышит человек, потому что выдыхаемый воздух сразу же замерзал. На вдохе в носу образовывались мелкие кристаллы. Весь пейзаж был окрашен в белые тона и был призрачно тих. Лишь вдалеке с того направления, где располагался Сталинград, этот проклятый город, который нам не удалось взять, доносились слаборазличимые звуки боя. Я молча брел за Аугстом, наблюдая за ночными картинами. Вот мы прибыли на первый передовой пост и выслушали часового, который шепотом доложил об обстановке. Ничего необычного не произошло. Полевой телефон стоял в углу наблюдательного поста. Была оборудована позиция для пулемета, а сам пулемет был завернут в брезент, чтобы можно было им воспользоваться при необходимости. Со стороны противника снег лег настолько высоко, что в дневное время можно было скрытно быстро добраться до этой позиции прямо из нор в снегу. Называть эти снежные норы укрытиями или позициями было бы преувеличением. Разводить огонь, чтобы согреться, можно было только по ночам, поскольку днем дым выдал бы местонахождение позиции врагу. И в результате можно было бы ожидать прицельного огня минометов.

Мы прибыли на второй пост. Эта позиция была наиболее удаленной. Она располагалась прямо у подножия высоты 147,6. Здесь также был установлен полевой телефон. Я узнал обоих часовых, так как они раньше служили в других подразделениях нашего батальона.

Аугст прошептал мне:

– Вон та высота является самой важной точкой на этом участке. За нее отвечает майор Вота с его солдатами. При малейшем шуме там мы должны находиться в высшей степени готовности на случай, если понадобится помощь. То же самое касается и подразделения гауптмана Мато справа от нас. Там стоят два подбитых танка, один Т-34 и один наш танк из 16-й танковой дивизии. Сегодня утром солдаты из батальона майора Вота сумели отразить атаку, но кто знает, что будет завтра?

Я посмотрел вверх на холм. Он был едва различим в темноте, но до его вершины было не меньше 100–120 метров.

Нам все еще предстояло проверить еще три поста. Мы не наведывались в укрытия, потому что солдатам нужно было дать отдохнуть. При их мизерных пайках и при этом жутком холоде было бы безответственным беспокоить их, особенно когда никто не знал, когда противник доставит нам новые беспокойства. Только на последнем посту лейтенант Аугст вызвал фельдфебеля Купаля. Я хотел поздороваться с этим старым бойцом моей 7-й роты, еще той, прежней. Без лишних слов мы пожали друг другу руки. Его лицо выглядело исхудавшим, но слегка изогнутый нос смотрел туда же, куда и прежде.

– Купаль, – негромко проговорил я, – лейтенант Аугст теперь останется с вами и будет присматривать за вашим правым флангом. У вас найдется для него место?

– Яволь, герр обер-лейтенант, достаточно места для одного человека.

– Если что-то здесь случится, немедленно звоните!

– Яволь, все ясно!

Я пожал руки обоим моим товарищам и, прежде чем отправиться обратно, пожелал им:

– Берегите себя!

Теперь я полностью отвечал за этот сектор шириной 150 метров. Что принесет завтрашний день? Как долго сможем мы удержаться здесь? На эти вопросы у меня не было ответов. Здесь можно было только верить, надеяться и доверять.

2 января

При первом свете нового дня со стороны высоты 147,6 вновь заговорила артиллерия. Я попробовал связаться со вторым постом. Линия еще работала. Часовой доложил, что артиллерия и минометы русских обстреливают высоту. Потом я различил ответный огонь наших пулеметов. Я ясно слышал звуки боя через наушник. Но в моем секторе было спокойно, если не считать отдельных разрывов минометных мин и случайных рикошетов. Тем не менее я приказал всем находиться в высшей степени готовности, поскольку никто не знал, что будет дальше. Обстановка могла измениться за несколько секунд.

Ближе к полудню звуки боя утихли. Командиры на нашем участке сообщили, что атака в секторе батальона Вота снова была отражена. Понесенные нами потери восполнялись за счет солдат тыловых служб и штабов. Мы тоже должны были получить пополнение.

Ночь со 2 на 3 января снова потребовала от нас нахождения в полной готовности. Сильная штурмовая группа русских неожиданно обрушилась на левый фланг группы «Рейниш», точно на разграничительной линии с соседом слева, и вклинилась в наши позиции. Противник захватил укрытие.

В эти жестокие холода укрытие (где можно было согреться) означало жизнь или смерть в случае его потери. Бои зимой велись с особой жестокостью. Иначе кому бы хотелось остаться без укрытия при температурах, которые можно было сравнить с домашним морозильником?

3 января

Поскольку нашим товарищам ночью не удалось отбить свой бункер, я не сомневался, что они попытаются сделать это следующей ночью. Мы не могли больше позволить себе атаковать днем, так как имели слишком мало тяжелого вооружения и испытывали крайний недостаток в боеприпасах. На наше состояние оказывала влияние и скудость наших продовольственных пайков. Поэтому нам оставалось зарываться на своих позициях как можно глубже, подпускать противника поближе и держаться изо всех сил. Но если укрытие было потеряно, то ничего из перечисленного уже не помогало: приходилось атаковать, и атаковать неожиданно броском в ночное время.

Я не ошибся: в ночь с 3 на 4 января целью атаки наших товарищей слева стало укрытие, и оно было отбито. Еще одна проклятая чертова проблема!

4 января

В ночь с 4 на 5 января снова пришлось пребывать в максимальной степени готовности. Бой разгорелся слева от нас, северо-западнее, за высотой 147,6. Иваны теперь явно пытались снова отбить укрытие.

Я с Неметцем отправился на передовой пост. Когда на западе в небо метнулись сполохи пламени, они на несколько секунд осветили весь холм. Нам пришлось быть начеку, так как противник легко мог попытаться вклиниться в наши позиции, если поймет, что нас отвлекли звуки боя. Ночью хорошо замаскированных солдат трудно различить, особенно если ночную тишину нарушают пулеметные очереди и выстрелы винтовок. Мы старались как можно реже разжигать огонь. Часовым также приказали быть осторожными.

Через некоторое время я отправился проинспектировать свой правый фланг. Там встретил лейтенанта Аугста, который разговаривал с нашим соседом справа гауптманом Мато. Так мы познакомились. На его участке тоже пока было спокойно. Тем не менее там, как и у нас, каждый находился в готовности в любой момент по тревоге броситься в бой.

По дороге обратно на свой КП я все еще слышал с обеих сторон яростную стрельбу из пулеметов и винтовок, а также короткое рявканье взрывов ручных гранат. Бой все еще был в полном разгаре. Хотелось верить, что наши солдаты возьмут верх.

5 января

5 января до нас дошли плохие новости о том, что укрытие, за которое шли такие жаркие бои, окончательно потеряно. Для нас это означало, что русские на северо-западной стороне высоты 147,6 в результате этого оказались еще чуточку ближе. Повторяющиеся удары на этой высоте заставили нас ясно осознать, что в самое ближайшее время настанет и наша очередь.

Мы получили обещанное подкрепление из солдат, служивших прежде в обозах, штабах и прочих тыловых подразделениях. Это было в буквальном смысле последним рекрутским набором. Фельдфебели, вахмистры, унтер-офицеры, обер-ефрейторы и ефрейторы со всех частей. Тем самым стало ясно, что теперь у армии только одна задача: держаться до последнего!

Неожиданно в списках моей роты появились представители служб, которые никогда здесь не планировались в мирное время. Это пополнение, несомненно, принесло с собой некоторые проблемы. Первоочередной задачей было срочно построить для вновь прибывших укрытия. Их нужно было оборудовать в местах за передним краем так, чтобы противник не мог бы наблюдать за ними.

Время поджимало. Укрытия нужно было закончить, пока мы все еще занимали высоту 147,6. Если этот холм будет потерян, то тогда даже днем все, на что мы сможем рассчитывать, – это постоянный огонь противника. Мои товарищи понимали это и работали без перерывов по сменам. Кроме того, на переднем крае были оборудованы новые позиции. Однако они представляли собой лишь снежные стены, обеспечивающие защиту только от наблюдения со стороны противника. Тех, кто не работал, отправляли обратно в укрытия в балке. Поскольку земля глубоко промерзла, а физическое состояние солдат все более ухудшалось, строительные работы продвигались с трудом. В ход шло все, что можно было использовать в качестве строительного материала.

Солдаты вели себя безупречно. Они понимали тяжесть обстановки и работали с мрачными лицами и пустыми желудками. Звание не имело значения; каждый энергично налегал на работу, так как этот ужасный холод был худшим из врагов.

Посты наблюдения были усилены, а время отдыха для солдат сократили.

6 января

6 января русские попытались захватить высоту 147,6. Им удалось прорвать наш фронт на этом участке. Мы находились в состоянии максимальной готовности контратаковать, однако моему соседу слева обер-лейтенанту Корте удалось ликвидировать прорыв противника на его участке. Сам он погиб в рукопашном бою с русскими. Тем не менее высота осталась в наших руках. Нам снова повезло.

Мы почти все свое время посвящали строительству укрытий. Мы мало знали об общей обстановке, в которой оказалась армия, но я был уверен, что нашим товарищам в Сталинграде и на других фронтах приходится не легче, потому что холод везде одинаков.

Гауптман Краузе рассказал мне, что Волга замерзла, и русские теперь переправляют свои войска и технику прямо по льду. Это было для нас неприятной новостью. Но мы были всего лишь солдатами, которые должны подчиняться приказам. Мы должны были исполнять свой долг, быть верными присяге фюреру, народу и фатерланду! Никто не спрашивал, правильно ли это. Мы верили, что защищаем свой народ от доктрины большевизма, которая угрожала всему свободному миру. Разве англичане и американцы горько не пожалели потом, и не один раз, что они встали на сторону этих «красных»?

Я мысленно вернулся к высказыванию Фридриха II Великого: «Не важно, буду ли я жив, важно лишь то, что я хорошо выполню свой долг». И это было именно тем, что делали мы, солдаты 6-й армии. И не важно, являлись ли мы выходцами с севера, юга, запада или востока нашей родины, были ли мы уроженцами Пруссии, Баварии, Швабии, Саксонии, Южной Германии или Австрии. Никто не спрашивал, куда должна была забросить нас солдатская судьба. Все наши судьбы находились в руках Божьих.

9 января

Вот-вот наступит 10 января. Уже почти полночь. Я со своим посыльным Неметцем отправился, как я делал каждый вечер, инспектировать свой участок слева направо. Второй часовой, который нес службу прямо под высотой 147,6, доложил мне:

– Герр обер-лейтенант, звонили из дивизии. Вас немедленно вызывает к телефону герр генерал!

Я был удивлен. Что могло понадобиться от меня моему дивизионному командиру? До этого момента я не имел возможности познакомиться с ним лично.

После того как я услышал несколько раз: «Один момент. Соединяю…», на другом конце проговорили:

– Здесь Ангерн.

– Говорит обер-лейтенант Холль, командир 1-й роты 79-го моторизованного полка. Мне приказано позвонить вам, герр генерал.

– Да. Правильно. Мой дорогой Холль, я рад, что могу сообщить о вашем производстве в звание гауптман. Вам присвоено это звание генерал-полковником (фельдмаршал с 30 января 1943 г.) Паулюсом с 1 января. Мои поздравления, и желаю, чтобы вам всегда сопутствовала солдатская удача.

Несколько секунд я пребывал в изумлении, а потом все же ответил:

– Покорно благодарю, герр генерал!

Что это было, сон или все же реальность?

Неметц спросил:

– Что случилось, герр обер-лейтенант?

– Какое несчастье, Неметц, меня только что повысили до гауптмана!

– Чудесно! Мои поздравления! – Его исхудавшее лицо светилось неподдельной радостью.

Часовой, один из немногих, оставшихся в роте моих силезцев, присоединился к поздравлениям. Мы пошли дальше. Я думал об этом внезапном повышении, заставшем меня на передовой позиции. Должно быть, оно было организовано моим прежним командиром полка полковником Гроссе. Его адъютанту обер-лейтенанту Кельцу, а также командовавшему подразделениями на нашем участке Краузе присвоили звание гауптман 1 декабря 1942 г. Я оставался последним из старых ротных командиров в полку. По приказу фюрера внеочередное повышение в звании могло последовать только тогда, когда это звание давалось после особенно долгого периода задержки в производстве. Это могло быть единственным объяснением.

Неметц позаботился о том, чтобы о новости узнали и другие часовые. Где бы я ни появился, мне приходилось пожимать руку поздравлявшим меня солдатам.

Несмотря на то что я был доволен, жестокая безжалостная действительность вернула меня обратно в реальность. Какое значение теперь имели звания? Все теперь зависело от личных качеств каждого из нас, от того, имел ли он достаточно воли, чтобы держаться до конца.

В нашем укрытии Павеллек вдруг спросил у меня:

– Герр гауптман, где вы теперь достанете две шишечки на погоны, чтобы каждому было видно ваше звание?

– Жушко, это сейчас не важно, у нас будет еще время позаботиться об этом.

Позвонил полковник Рейниш. Он и мой товарищ гауптман Краузе поздравили меня. Кроме того, Краузе сообщил, что у него есть две шишечки на погоны и что посыльный Марек доставит их мне при первой возможности. Я поблагодарил его за эту любезность.

10 января

10 января русские примерно в 10.00 открыли ураганный огонь. Мы опасались худшего. Независимо от направления, отовсюду слышались звуки боя. Главный удар, как оказалось, наносился на участке нашей дивизии. Судя по интенсивности огневой подготовки, было очевидно, что русские значительно усилили свою группировку за счет войск, переброшенных по замерзшей Волге.

Первая атака русских была остановлена недалеко от переднего края. Нам приходилось обороняться лишь пулеметами и винтовками. Несколько залпов нашей артиллерии были сделаны прицельно и очень нам помогли.

После небольшой передышки иваны вновь попытались достичь своей цели. И снова были отброшены.

Мои товарищи сражались с таким упорством, какого, похоже, сами от себя не ожидали. Но какой у нас был выход? Попасть в плен? К этим большевикам? Никогда!

Наши потери были высоки, правда в основном ранеными. Когда стало потише, тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, отнесли в тыл. Я не знал, где находился наш полевой госпиталь или то, что служило им. Наверное, у наших врачей было по горло работы. Достаточно ли у них сейчас лекарств?

Чем меньше становились размеры котла, тем труднее приходилось тыловым подразделениям. Но те из нас, кто сражался здесь, на переднем крае, почти ничего об этом не знали.

Нам повезло в том, что мы получили людей из тыловых подразделений. Они сменили погибших бойцов. Теперь нашим ядром было несколько человек, имевших боевой опыт. Они служили цементирующей силой и примером для новичков.

Естественно, солдатский язык суров и даже жесток, и каждый день мы выслушивали многочисленные жалобы, но они были высказаны откровенно, без попыток бунта. Даже я позволял себе грубую солдатскую ругань, кое-что из жаргона своих земляков. Она служила чем-то вроде предохранительного клапана, не позволявшего нам просто сойти с ума. Это был бессильный гнев на то, что свалилось на нас и с чем мы не могли ничего поделать.

День ото дня ухудшалось тыловое снабжение. Только подразделения на переднем крае по-прежнему получали свои 200 граммов хлеба, всем остальным приходилось довольствоваться 100 граммами.

Суп состоял из одной воды и конины, пропущенной через мясорубку. Похоже, что мука или любые другие добавки, которые могли бы сделать суп более густым, в нем теперь отсутствовали как таковые. Теперь я узнал, что такое фатализм. Ты просто стараешься не думать о том, что принесет завтрашний и послезавтрашний день.

Мне повезло в том, что я не курил. Если удавалось добыть на переднем крае несколько сигарет, что случалось все реже, заядлые курильщики смотрели на них с религиозным трепетом. Одна такая палочка переходила изо рта в рот и выкуривалась до самого конца, обжигая пальцы того, кому досталась последней. Дым вдыхали и старались задержать в легких как можно дольше. Большинство курильщиков при этом закрывали глаза. Наконец, табачный дым с громким вздохом выдыхался наружу.

11 января

Огонь и атаки противника продолжались весь день 11 января. Противник все ближе и ближе надвигался на передний край нашего соседа слева. Ему доставались укрытия с их мертвыми обитателями. Той же тактики он придерживался и 12 января. Наше положение становилось еще более угрожающим.

12 января

В ночь на 13 января немногие оставшиеся солдаты на левом фланге и в центре участка обороны дивизии были отведены к железнодорожной линии Спартаковка – Гумрак. Теперь в секторе группы «Рейниш» в наших руках осталась только высота 147,6. Нам повезло, что русские не обратили на это внимания и преследовали нас довольно пассивно.

Новый оборонительный рубеж, состоявший из бункеров (построенных еще румынскими войсками и расположенных примерно в 1,5 километра за старой линией фронта), заняли наши соседи слева.

Мы остались на прежних позициях в ожидании дальнейших ударов противника на жизненно важную для нас высоту 147,6.

14 января

Теперь противник понял, что мы делали. Он сосредоточил огонь на высоте 147,6, простреливая наши позиции практически строго с западного направления. Такая тактика поставила нас в невыгодное положение, так как левый фланг дивизии был больше не в состоянии удерживать прежние позиции и был вынужден сместиться назад. Мы оказались практически под фланговым огнем. Как же нам теперь обороняться?

В дивизии быстро это поняли: мы тоже получили приказ оттянуться назад на новые позиции. Многие солдаты были этим недовольны, и я прекрасно их понимал. Все потраченные силы, вся наша работа за последние несколько дней оказались напрасными. Мы знали, что именно успели построить здесь, на этом оборонительном рубеже, для себя. Но что ждало нас на новых позициях? А если совсем ничего и только эти свирепые морозы?

Мы отошли назад в ночь с 14 на 15 января. За собой мы практически ничего не оставили, если не считать пустых ящиков от боеприпасов. По очереди несли с собой два пулемета и пару ящиков патронов. Усталая до изнеможения толпа солдат с трудом пробиралась по снегу. Я предупредил всех, чтобы не отставали. Солдаты должны были передвигаться парами и присматривать друг за другом. Первый признак обморожения – это когда белеют нос и щеки. Как правило, люди просто не обращают на это внимания. Если такое происходит, то восстановить кровообращение можно, лишь натерев нужное место снегом.

Я обратился к подчиненным со словами:

– Товарищи, держитесь ближе друг к другу. Нам идти недалеко. Отставших придется оставить, и они могут замерзнуть насмерть.

Солдаты поняли. Я постарался взять себя в руки. Слишком велика была ответственность: все они доверяли мне. Только бы не подвести своих людей!

Когда наша выбившаяся из сил толпа – а люди выглядели так, что их нельзя было уже называть воинским подразделением, – с большим трудом двинулась вперед, для нас каждый пройденный метр стал пыткой, а 1500 метров казались бесконечностью. Тем не менее мы прошли их!

Самые сильные были назначены в дозор. Рядом со мной собрались остатки моих старых ветеранов и вместе с этим ядром подразделения шел лейтенант Аугст.

В нас не осталось ничего от того, что вдохновляло и вселяло в нас уверенность в последние несколько недель, и от того прежнего яростного стремления завоевать город Сталина. Мы выполняли свой долг механически, как автоматы. Мы чувствовали какую-то неведомую прежде угрозу, но не могли понять ее природу. Когда нам приходилось тяжело, мы стреляли и дрались, как тяжелораненое животное, загнанное в угол, которое защищается до конца, пока еще остались силы.

17 января

Вот что произошло 17 января: противник вновь обрушил свои атаки на левый фланг наших соседей. Укрытия были потеряны, заново отбиты, потом снова потеряны и снова отбиты. Однако в конце концов сказалось численное превосходство противника[58]. Однако он тянул время и действовал осторожно, так как знал, что с нами почти покончено.

Я и мои товарищи не желали это признавать. Мы просто не могли поверить, что нашу 6-ю армию ждет такой горький конец. Вплоть до этого момента мы всегда выполняли свой долг, делая даже невозможное, и тем не менее сейчас стояли на краю катастрофы.

Глава 7. Котел рассечен на северную и южную части. 21, 22 января 1943 г.

21 января

Уже три дня мы не получали горячей пищи. Кровообращение возможно поддерживать только движением, если мы находимся на открытом воздухе, или приседаниями, когда мы набиваемся в темные отверстия щелей, которые называют бункерами. По сигналу тревоги человеческие создания сбрасывают с себя усталость и обороняются из последних сил. Такое положение длится последние три дня.

Я отправил Павеллека и двоих солдат с задачей найти нашего шписса и добыть для нас хоть что-нибудь поесть. Он вернулся рано утром и принес едва ли по 100 граммов хлеба на человека, который мы ели так жадно, будто это было пирожное.

22 января

22 января прибыл мой старый верный посыльный Марек, чтобы забрать меня на КП к командиру подразделений на нашем участке гауптману Краузе. Краузе, штаб которого состоит всего лишь из горстки людей, тоже живет в жалких условиях. На наших лицах можно прочитать напряжение – результат чувства ответственности за наших товарищей. Краузе проинформировал меня, что будущей ночью вся дивизия должна отойти на юг, за Городище, к северо-западным окраинам Сталинграда. Сопротивление (немецких войск) на западном и южном фасах котла полностью выдохлось. Наши войска повсюду теснят и в самом городе Сталинграде. Котел разрезан на северную и южную части. Моя рота будет выполнять роль арьергарда. Мы должны покинуть передний край сразу же после наступления темноты 23 января.

На карте гауптман Краузе показал мне позицию, которую мы должны занять. Она располагалась в балке у Орловки, как раз там, где новый оборонительный рубеж, что тянется с востока на запад, делает петлю на юг практически под прямым углом, после чего продолжается вдоль западной окраины города.

Я узнал, что 10 января истек срок ультиматума о капитуляции нашей армии[59], так как командование армии не ответило на него. Капитуляция и плен означали для нас нечто совершенно новое. Мы никогда не позволяли себе даже думать, а не то что говорить об этом.

Глава 8. Отступление в черту города. 22–24 января 1943 г.

22 января

Мареку поставлена задача немедленно установить с нами связь, как только мы прибудем на новые позиции. Я со своими товарищами отправился обратно, терзаемый множеством беспокойных мыслей. Меня мало волновало то немногое оружие и боеприпасы, что у нас остались. Единственное, о чем я думал, – как мы физически сможем все это нести? Наши желудки были пусты, а пронизывающий холод постоянно донимал до костей даже при малейшем дуновении ветра.

Было уже темно, когда ко мне пришли командиры взводов лейтенант Аугст и фельдфебель Купаль. Я рассказал им о сложившейся обстановке:

– Господа, обстановка паршивая! Сопротивление наших товарищей на южном и западном фронте котла сломлено. Части и подразделения поспешно группами втягиваются обратно в город. Теперь в городе существуют северный и южный котлы[60]. Сегодня ночью наша дивизия собирается отступить за Городище, к западной окраине города. Нам предстоит действовать в арьергарде, а потом рано утром в два этапа отойти на отведенные нам позиции. Гауптман Краузе показал мне эти позиции на карте. Посмотрите сюда, на мою карту: они находятся здесь, где в реку Орловка впадает речка Мокрая Мечетка. Линия фронта здесь проходит практически под прямым углом и проходит сначала с запада на восток, а потом – с севера на юг. Таким образом, нам предстоит отойти в восточном направлении на северо-западную окраину города. Есть ли у нас товарищи, которые больше не могут двигаться без посторонней помощи? Нет! Хорошо! И подбодрите людей, чтобы у нас не было отставших. Солдаты пойдут попарно, как мы шли в последний раз. Кто бы ни отстал, мы не станем его подбирать, и он замерзнет насмерть. Голова колонны будет двигаться в таком темпе, который будет по силам каждому. Герр Аугст, вы останетесь в хвосте колонны. Я пойду вперед и прослежу, чтобы мы не петляли по дороге. Вопросы? Ах да: отход начнется в 06.00, чтобы до наступления рассвета мы смогли пройти достаточное расстояние, не позволяющее противнику проследить за нами. Итак, до завтра!

23 января

Наконец прошла ночь. В шесть часов солдаты тронулись в путь. Они представляли собой зрелище, которое вызвало бы смех, если бы положение не было настолько серьезным: едва различимые фигурки, кутающиеся в остатки обмундирования, дающие самый минимум защиты от холода. У моих солдат остался единственный пулемет, который прежде состоял на вооружении роты тяжелых пулеметов нашего прежнего батальона. Станок от пулемета был поврежден, и мы оставили его на старых позициях.

Второй пулемет был поврежден осколками. Наш «арсенал» состоял из винтовок, нескольких пистолетов Р.08 «Парабеллум» и какого-то количества патронов; кроме того, у нас все еще оставались 10–12 штук ручных гранат – «яиц»[61].

Медленно, чтобы поспевал каждый, я с отделением управления роты выискивал оптимальный маршрут движения. При этом, в условиях, когда весь окружающий пейзаж был укрыт глубоким снегом, легко было совершить серьезную ошибку. Мы не делали остановки для отдыха, пока я не пришел к выводу, что противник уже не может больше наблюдать за нами. Слава богу, было по-прежнему спокойно. Однако прошло какое-то время, пока не подошел лейтенант Аугст с отставшими.

Было сложно узнать наших собственных товарищей. Приходилось подходить вплотную и обмениваться парой фраз, чтобы убедиться, что говоришь именно с ними. Каски и подшлемники натягивали так глубоко на голову, что оставались видны только глаза[62]. Пока эти храбрые исполнительные солдаты равнодушно растянулись в снегу, восстанавливая дыхание, я сказал в их адрес несколько слов. Я говорил им, что мы будем останавливаться чаще, но только на короткое время, чтобы пот тела не успевал замерзнуть. Так мы и побрели дальше на восток, в город, – арьергард, который можно было бы называть как угодно, но только не так. Тем не менее мы выполнили поставленную задачу.

Мы дошли до высоты, когда уже сгущались сумерки. Из примерно 8 километров пути до окраины города по прямой успели пройти около 4 километров. Мы все полностью вымотались.

В склоне холма обнаружили три старых укрытия. Должно быть, когда-то его занимало тыловое подразделение или связисты. Мы этого не знали. Укрытия были занесены снегом, а изнутри покрыты слоем льда.

Я решил, что здесь мы проведем ночь. Некоторые из солдат были готовы буквально упасть от усталости. Я назначил двух солдат в охранение; часовых распределили в четыре половинные смены. Они должны были ходить от землянки к землянке. Аугст, Купаль и я также поделили ночь между собой на смены. Все сгрудились вместе, как сардины в банке, и грели друг друга тем немногим теплом, что давали наши тела. Вскоре свежий снег занес наши следы, и я позволил часовым зайти в укрытие.

Более чем кто-либо другой, я сознавал, что все наши судьбы находятся в руках Божьих. Я был готов терпеливо принять то, что мне уготовано.

24 января

Снаружи стало светло. Кто-то у входа отодвинул брезент, обеспечивавший хоть какую-то защиту от холода снаружи. Выпал снег. За ночь нас достаточно занесло снегом. Сегодня, 24 января, небо снова было чистым и безоблачным. Мы откопали себя из снежного заноса и снова стали держать путь на восток. Глубокий снег очень мешал нам идти вперед. Нигде, насколько хватало взгляда, не было ни души. Сегодня мы должны были выйти к городу.

Нам всем пришлось пережить ночь, казавшуюся бесконечной. Глубокий снег уберег наши убежища от мороза. Однако теперь при ясной погоде мы снова почувствовали его во всей суровости.

Мы не могли двигаться прямо, как нам хотелось бы. Множество воронок, заполненных снегом, заставляли нас постоянно отклоняться в сторону, что очень осложняло путь. Если мои часы показывали правильное время, только что миновал полдень. На ровной площадке, возникшей на снегу, как по заказу, снова остановились на отдых. Мы старались держаться несколько в стороне один от другого, чтобы не создавать скученной группы. Вдруг Павеллек, обладавший зрением коршуна, указал в направлении на еще невидимый город и воскликнул:

– Герр гауптман, посмотрите туда! Там огромная стая ворон! А там, где дерутся вороны, должно быть что-то съедобное.

Он оказался прав! В 300–400 метрах от нас ссорились вороны. Они взмывали в воздух и снова пикировали на какой-то темный предмет. Я ясно видел это в мой бинокль, но не мог различить, что это такое.

– Жушко, идите туда. Возьмите с собой Неметца. Посмотрим, оправдается ли ваше предположение.

Они оба побрели по снегу. Надежда наткнуться на что-то съедобное гнала их вперед. Оба вернулись назад чуть ли не через полчаса. Прогулка того стоила: они обнаружили разрушенный контейнер из тех, что нам сбрасывали с воздуха, а в нем больше тридцати буханок хлеба. Некоторые буханки были поклеваны воронами, но мы не сердились на них за это: ведь иначе ничто не привлекло бы внимание Павеллека.

Я подумал о других товарищах из группы «Краузе», а потом о приказе командования армии о том, что сбрасываемые контейнеры следовало отдавать. Я оставил десять буханок и разделил их между солдатами. Оставшиеся собрали Диттнер и двое солдат. Они должны были отнести их на КП группы «Краузе», а потом остаться там же и дожидаться нашего прибытия на новые позиции. После этого Марек приведет их к нам.

Хлеб был настолько замерзшим, что даже самые бездумные не могли раскусить его. Мы клали кусочки хлеба в брюки, чтобы он там оттаял и отогрелся. Последнюю буханку как раз кромсали штыком на кусочки, когда раздался крик:

– Русские с фронта!

Я посмотрел в бинокль и решил, что я, наверное, сплю: примерно в 1000 метрах впереди в нашу сторону двигалась черная живая стена. Я посмотрел туда еще раз, чтобы убедиться, что я не сошел с ума. Нет, все верно: в полосе в добрых 100 метров в наступление со связанными руками шли, один за другим, несколько рядов русских, – и прямиком в нашу сторону. За ними следовали несколько фигур, разбросанных по всей ширине этой длинной линии. Те держались на дистанции примерно 30–40 метров один от другого и сжимали в руках автоматы. Вместе их было не меньше четырехсот человек, но могло быть и шестьсот, и даже восемьсот. Я не представлял точно. Были ли это осужденные или освобожденные русские пленные? Как бы то ни было, эта стена людей двигалась, и все они направлялись прямиком к нам.

Мои солдаты заняли укрытия в сугробах и во все глаза уставились на то, что всем нам казалось плодом воображения.

Что мне оставалось делать? Все наше вооружение состояло из одного пулемета. Кроме этого у нас не было ничего, кроме карабинов, нескольких автоматов и оставшегося личного оружия, предназначенного для ближнего боя. Кроме того, были пистолеты 08 и несколько ручных гранат, которые мы называли «яйцами».

Представляете, что было бы, если бы у нас был бы хоть один из тех легендарных MG-42, о которых мы слышали столько удивительных вещей! Тогда все было бы ясно: подпустить их на 200 метров, а затем – «огонь с самостоятельным выбором целей».

Тем не менее я решил открыть огонь как можно раньше. Когда мы открыли огонь, между нами и этой стеной людей было все еще примерно 800 метров. Со мной было не больше ста пятидесяти человек, и все мы открыли беспорядочную стрельбу. Большинство моих подчиненных не могли передергивать затворы винтовок, которые замерзли. Пулемет постоянно давал задержки, одну за другой. Он у нас был упрямым как осел!

Желая показать пример своим подчиненным, я тоже схватил карабин – и тоже не смог передернуть затвор. Казалось, все работало против нас. Ну вот, наконец-то!

Пулемет выплюнул сноп огня. «Бр-бр-бр-бр!» – всего пятнадцать – двадцать выстрелов, после чего снова отказался стрелять. Тем не менее это сработало, потому что живая стена больше не стояла, а залегла. Нас все еще разделяло около 600 метров.

Несколько выстрелов с нашей стороны показали, что такое состояние дел останется неизменным в течение еще нескольких часов. Я отправил Неметца в тыл, наказав ему бежать, как борзая. Он должен был разнюхать, где находится ближайший штаб, и все рассказать там. И ему повезло.

Через довольно длительное время около русских упал снаряд «Небельверфера» (шестиствольного реактивного миномета). Выстрел был неприцельным и не причинил вреда врагу. Но поскольку все еще было светло, русские не двигались.

Мои товарищи совершенно вымотались. Время от времени я подходил то к одной, то к другой группе солдат и уговаривал их следить за признаками обморожения друг у друга. Мне удавалось передвигаться беспрепятственно, потому что по какой-то причине со стороны русских до сих пор не последовало ни одного выстрела.

Некоторые наши товарищи легли рядом на землю и собрались спать. Им выпало слишком много испытаний. Я тоже изо всех сил пытался бороться с непреодолимым желанием заснуть.

– Парни, продержитесь еще немного, до темноты. Потом мы уйдем на новые позиции, и вы сможете поспать.

Я потряс одного из тех, что свалился на землю. Он упал и больше не шевелился.

Мои товарищи молча смотрели на меня. Некоторые уже не понимали, что я говорю. У некоторых на лицах были ясно видны белые пятна. Когда это замечали, брали в руку горсть снега и растирали им такое место.

Наконец, стемнело. Я отдал приказ двигаться дальше. Вот расталкивают чью-то фигуру. Солдат сумел лишь пробормотать:

– Оставьте меня в покое… дайте мне поспать.

– Ради бога, вы замерзнете, а я не смогу тащить вас с собой. Соберитесь!

– Я устал, дайте мне поспать…

Мы двинулись вперед. Двое сынов нашей страны остались лежать в стороне. Они выполнили свой долг до конца. И в конце концов холод забрал их жизни.

Когда я думал об этих смертях, то понял, что замерзнуть насмерть было милосердной гибелью. Ты настолько устаешь, что желаешь лишь спать, окунуться в вечный сон, где все для всех одинаково хорошо.

Мы из последних сил брели по снегу последние сотни метров, пока не дошли до речки Орловка. Дальше мы шли вдоль ее берега. К облегчению каждого, здесь имелась хорошо протоптанная тропинка. Это позволило нам сделать заключение, что ею уже пользовались сегодня наши товарищи из других отступавших подразделений. Но сейчас здесь не было ни души.

Мы все были ужасно измотаны, но нам все равно приходилось продолжать путь в направлении к городу, пока мы не дошли до места назначения у Мокрой Мечетки. Это было нашей целью. Прошло еще добрых два часа, прежде чем мы увидели ее, хотя мысль о том, что скоро мы сможем удобно расположиться у печки, подстегивала каждого из нас.

И вот мы наконец там. Наткнулись на часового, который показал мне дорогу к КП своей роты, где находился его командир. Я дал указание лейтенанту Аугсту и фельдфебелю Купалю обогреть людей в ближайшем укрытии, прежде чем заняться чем-либо еще.

Это можно было считать почти чудом: мы брели целый день, ночь, потом еще один день, прежде чем к позднему вечеру покрыли расстояние, которое при обычных обстоятельствах можно было бы преодолеть дневным маршем. И все это – не имея возможности обогреться, практически без еды. И в таких условиях мы потеряли «всего» двух наших товарищей, которые скончались от холода.

Вместе с отделением управления роты я отправился на КП, как указал мне часовой. КП располагался на полпути к холму с восточной стороны балки. Несмотря на то что землянка, где он располагался, плохо обогревалась, мы почувствовали себя так, будто вдруг прибыли из Арктики в место с тропическим климатом.

Глава 9. Последние дни. 24 января – 1 февраля 1943 г.

24 января

В распоряжении командира роты обер-лейтенанта Йенсена[63], как и у меня, имелась «сбившаяся вместе толпа». Он и его подразделение относились к 60-й моторизованной дивизии.

Они ждали нас, чтобы это подразделение могло отправиться на другую позицию в городе. Йенсен рассказал мне, что в этом секторе города не было контакта с противником. Однако ожидалось, что это произойдет на следующий день 25 января.

Далее обер-лейтенант проинформировал меня, что эти позиции в прошлом служили летними квартирами для тыловых подразделений и что они не выдержат обстрела тяжелой артиллерии. Пока мы все лето с боями пробивались на восток, данные укрытия соответствовали своей роли тыловых укреплений, но теперь, когда мы держим оборону и на западе, и на севере, они вдруг превратились в позиции переднего края, представляя собой открытую со всех сторон площадку. Для противника здесь двери были открыты с любого направления, поэтому, если он решит атаковать нас днем, мы окажемся зажатыми, как в мышеловке. Если в дневное время зажигать костры, они также выдадут наше местоположение противнику, и это будет означать конец всем нашим укрытиям.

Обер-лейтенант Йенсен доложил также, что вот уже два дня у него нет контакта с соседями справа, так как солдаты с того участка отошли дальше в город. В любом случае они представляли собой сборную солянку представителей разных родов войск и смесь различных мундиров.

Я попросил Йенсена подождать с выдвижением его роты до наступления утра, поскольку всем нам было настоятельно необходимо поспать. Он дал свое согласие. Вскоре после этого все мы погрузились в глубокий, почти как у мертвецов, сон.

25 января

06.00 утра.

Обер-лейтенант Йенсен и его рота оставили позиции. Снаружи было спокойно. Вместе с Павеллеком, Аугстом и Купалем мы тщательно обследовали наш участок. На правом фланге обнаружили небольшую дыру, где было построено большое укрытие. Оно не было удобным для ведения оборонительного боя, так как оттуда отсутствовал обзор поля боя. Там поместили тех из наших товарищей, кто не мог участвовать в бою. За ними присматривал санитар унтер-офицер Пауль и двое его подчиненных.

Все остальные позиции находились прямо на переднем крае, некоторые – чуть выше по склону холма, выше подножия долины, остальные – ниже, около ручья.

Аугст и Купаль получили назначенные им секторы обороны. Аугст расположился правее меня, а Купаль – левее. Я решил, что мой КП будет расположен как раз в том месте, где передний край поворачивает к югу практически под прямым углом. Однако отсюда мне будет виден весь участок, что было для меня очень важно. Большинство солдат моей теперешней роты не имели боевого опыта и поступили к нам всего несколько дней назад. Все мы находились в плохой физической форме. Те немногие, на кого я мог полностью положиться, были двенадцать или пятнадцать солдат из нашего старого состава – выходцы из Силезии и несколько судетских немцев. Я держал их поблизости от себя, в двух укрытиях, что лежали справа и слева от моего КП.

Если бы в течение ближайших нескольких часов появились русские, мы не могли бы позволить, чтобы нас увидели при свете дня, а только наблюдали бы за ними из укрытий. Однако с наступлением темноты по всему участку были расставлены часовые, чтобы не допустить незаметного просачивания противника в глубину наших позиций и немедленно подать сигнал тревоги. Только после этого я ввожу в действие свою «пожарную бригаду». Эти люди находились в состоянии постоянной боевой готовности, но все они были освобождены от несения караульной службы. У солдат, которые разместились справа от меня, находился наш единственный пулемет.

День был морозным и ясным. Я приказал своим подчиненным оборудовать обвалованные позиции толщиной 80 сантиметров и высотой 1 метр между деревянной стеной и местом, где они отдыхали, и продлить стенку изнутри к выходу. Доски для этого мы взяли с задних стенок землянок. Мы старались поглубже зарыться в склон за этой позицией. Полученную в ходе земляных работ землю (к счастью, почва здесь была песчаная) мы использовали для того, чтобы заполнить ею стенку за досками. Первый слой земли был мерзлым, но затем копать стало легче. Таким образом, мы создали в траншее траверс, который должен был защитить нас от прямого пулеметного и ружейного огня. Небольшие бойницы позволяли солдатам вести огонь стоя. Нам следовало беречь наши боеприпасы, поэтому я приказал открывать огонь только в крайних случаях.

Марек восстановил связь со штабом гауптмана Краузе. Неметц и еще два солдата, которых я направил туда с содержимым сброшенного контейнера, вернулись вместе с ним. Ко мне на пост протянули линию связи с командиром нашего участка обороны.

Территория перед нами была под постоянным наблюдением. Две речушки, которые сливались прямо перед моим КП и которые, как и все вокруг, замерзли, лежали всего в пяти метрах под нами. Эффективный огонь с наших позиций мы могли вести на расстоянии 200 метров в направлении на запад к холму за балкой. На юго-запад, вдоль низины у Городища, я мог видеть примерно на 150 метров – дальше обзор закрывал крутой склон. На юг, в сторону Мокрой Мечетки, мой обзор ограничивался 200 метрами. День прошел, а противник не подавал признаков жизни.

26 января

Рано утром, пока было еще темно, мой шписс гауптфельдфебель Бигге прислал нам продовольствие. Мы получили по 100 граммов хлеба на каждого, но только на тех, кто официально входил в состав 1-й роты, численность которой составляла двадцать четыре человека. Каждому из них досталось по две баночки шока-колы.

На шесть человек приходился маленький кусочек шоколада круглой формы весом 25 граммов. Причитавшиеся каждому 5 граммов жиров ушли в общий котел полевой кухни, и на поверхности жидкого супа наконец появились пятнышки жира. Но это был все тот же водянистый суп с перемолотыми кусочками отварной конины.

Кто должен был позаботиться о снабжении оставшихся военнослужащих моей роты, тех, кто вошел в ее состав в течение последних нескольких дней, я не знал. Единственное, что я мог для них сделать, – это позвонить гауптману Краузе и попросить позаботиться о них. Я не имел ни малейшего представления о том, где находится Бигге и полевая кухня. Я не знал и местонахождение КП командира над подразделениями нашего участка. Мы полностью зависели в снабжении от наших товарищей, укрывшихся в норах где-то в развалинах города позади нас.

Первые русские появились ближе к полудню. Одетые в белый камуфляж, они открыто стояли на виду и внимательно оглядывались вокруг. Потом они спустились за противоположный склон. Группа состояла из двенадцати солдат. Мы все сохраняли спокойствие. Павеллек, Неметц и я стояли за траверсом траншеи и смотрели, как они приближались к нам. До противника все еще было около 150 метров.

– Жушко, вы возьмете на себя тех, что находится по фронту, Неметц, ваши – те, что справа, а я возьму тех, что слева. Целиться внимательно по центру фигуры. Счет должен быть открыт с первого выстрела. Потом цельте в тех, что стоят прямо позади предыдущей цели. Затем прекратить огонь и ожидать дальнейших указаний. Старайтесь максимально координировать огонь.

Наше оружие поддерживалось в хорошем состоянии.

– Готовы?

– Готовы!

– Огонь!

Три винтовочных выстрела разорвали тишину нашего укрытия. Трое солдат, вырвавшихся вперед остальных из приближавшейся к нам группы, получив попадания, уткнулись в снег. Остальные немедленно бросились на землю, но все они представляли собой хорошие мишени на склоне впереди нас. Мы быстро передернули затворы.

– Следующие! Готовы? Огонь!

Наши винтовки вновь коротко рявкнули, и снова все мы попали в цель.

Остатки вражеской группы максимально быстро бросились бежать обратно за холм. Итак, мы снова вступили в контакт с противником. Враг теперь знал, что «немцы», как они нас называли, держат оборону на этом участке. Впредь он будет более осторожен, потому что мы дали ему понять, что все еще находимся настороже. Я доложил об этом случае по телефону.

Важно было то, что мы дали лишь несколько одиночных выстрелов, тем самым не раскрыв противнику своих позиций. Я был уверен, что противник не заставит нас долго ждать с ответом. Через несколько секунд мы услышали первые взрывы мин и снарядов. В основном они падали либо на несколько сот метров позади нас, как это было с артиллерийскими снарядами, либо чуть ближе – в случае с минометными минами. Иваны пока не засекли наши позиции. Это было бы плохо для нас. Я внимательно смотрел в бинокль на местность, что лежала передо мной. Для глаз было очень утомительно постоянно искать в сверкающей белизне противника. Несколько раз я ошибочно решил, что сумел что-то обнаружить. Вскоре я перенес взгляд на наши позиции, чтобы рассмотреть, не изменилось ли там что-нибудь. А потом я заметил какое-то движение. Ту фигуру было трудно разглядеть на снегу, потому что она тоже была белого цвета. Это нечто продвигалось вперед по снегу среди убитых солдат рывками по нескольку сантиметров. Я опустил бинокль и попытался разглядеть это невооруженным взглядом. И вот я снова нашел его. Не отрывая взгляда от цели, я схватил карабин, принял упор, прицелился, отвел взгляд и снова посмотрел в прицел. Перед выстрелом мне пришлось рассчитывать точку прицеливания. Ведь я мог разглядеть на снегу лишь лицо вражеского солдата, которое выделялось на нем более темным пятном. Но теперь-то попасть в него было очень просто. Я снова изготовился к стрельбе, встав за траверсом, который подтвердил свою полезность, когда мы выцеливали здесь первых врагов. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я решился рискнуть и выстрелить. Потом я медленно потянул спуск, и моя пуля положила конец движению темного пятна впереди.

До наступления темноты о противнике ничего больше не напоминало. Я отправил на внешний периметр часовых, которые должны были немедленно поднять тревогу в случае обнаружения чего-то подозрительного. Лейтенант Аугст доложил, что справа от него в переднем крае зияла брешь, не занятая нашими войсками.

В печи был зажжен огонь, и теперь в бункере ночью было хоть какое-то тепло. Командиры взводов получили от меня команду беречь дрова и жечь их только по необходимости.

Бигге снова прислал суп и по 100 граммов хлеба на человека. На этот раз прислали только одну баночку шока-колы. К нам направили связистов, так как линия была повреждена огнем артиллерии.

Все это происходило незадолго до полуночи. Снаружи шел снег. Вдруг один из часовых поднял тревогу: «Русские идут!» Этот крик ударил в нас, подобно электрическому разряду. Мы похватали винтовки и надели каски. Время перестало для нас существовать. Прямо рядом с моей позицией шла стрельба. Рвались ручные гранаты. То тут, то там с визгом рикошетили осколки и пули. Противник преодолел ручей и теперь штурмовал последний склон.

Мои товарищи отчаянно защищались, на позиции вышли даже вышедшие из строя, которые тоже вели огонь по врагу.

– Герр гауптман! Посмотрите туда! Они уже и в нашем тылу!

Короткий взгляд назад подтвердил, что Павеллек не ошибся. Шестеро русских бежали вниз по склону за нашими позициями. Они все еще думали, что их никто не видит.

Последний пулемет с барабанным магазином был установлен прямо на переднем крае и открыл огонь по обрушившимся на нас русским. Одним броском я оказался рядом с пулеметчиками, вырвал у них пулемет и позвал:

– Жушко, сюда!

Он сразу меня понял и взвалил пулемет на плечи, крепко удерживая его за сошки, и вскоре раздалась первая прицельная очередь. «Рат-та-та!» и снова «рат-та-та!». Враги попадали! Я видел, что один из них все еще бежит, а остальные лежали мертвые.

Теперь мы повернулись вокруг своей оси на 180 градусов и ударили очередью вниз по склону. Давайте, подходите! Иваны явно не ждали этого. Те, кто все еще мог бежать, исчезли так же внезапно, как и появились.

Убедившись в том, что опасность миновала, я разрешил всем часовым возвращаться в укрытия. У нас было восемь человек раненых и двое убитых. Раненых отнесли в медицинскую землянку к унтер-офицеру Паулю. Двоих убитых положили в маленькой пустой землянке, которой никто не пользовался.

Павеллек, Неметц и еще двое пытались посчитать, сколько атакующих лежало перед нами и в нашем тылу. Кроме того, они получили задание принести сюда все оружие и боеприпасы убитых солдат противника. Когда они вернулись, Павеллек доложил:

– Восемь русских лежат около ручья. Мы забрали там четыре автомата с боеприпасами, четыре винтовки и шесть ручных гранат. Что касается еды, то у них с собой только несколько сухарей в вещмешках и немного махорки.

Вскоре вернулся и Неметц:

– Пятеро убитых на склоне над нами, примерно в 20–30 метрах отсюда. Мы принесли три автомата, две винтовки, патроны и четыре ручные гранаты, пару сухарей и немного табака.

Орудие, патроны, сухари и табак поделили между взводами. Я проследил, чтобы каждый получил свою долю. Это был больше символический жест, но я не хотел, чтобы кого-то обделили.

Как и было приказано, мои люди оставили мертвых русских в том же положении, в каком нашли их. При дневном свете русские не должны извлечь никакой информации относительно нашего местоположения.

Павеллек рассказал, что один из вражеских солдат, лежавший перед передним краем у ручья, был тяжело ранен. Он по-русски умолял нас о помощи:

– Товарищ, у тебя тоже есть мать! Помоги мне!

Павеллек стиснул зубы:

– Это грязная война! Чем я мог ему помочь? С нами самими все кончено, и я не знаю, что делать даже с нашими собственными ранеными.

Я очень хорошо понимал своего Жушко. Этих людей послали с задачей покончить с нами в бою. Хотели они этого или нет, у них здесь не было выбора, как и у нас, как и у любого другого солдата на этой земле. Столкновение солдата с солдатом в ближнем бою в городских кварталах обычно заканчивается смертью. Но когда ты разговариваешь со своим предполагаемым противником, то обнаруживаешь, что в тебе не умерло чувство человеколюбия по отношению к другим людям. Человеческая симпатия в душе к человеческим созданиям, жалость к ним. Любой хотел бы помочь им, но не может сделать этого, потому что не позволяет долг перед собственными товарищами. Я попробовал представить себя на месте своих оппонентов. Не нужно было иметь много воображения, чтобы понять, что излучина, на которой стоял мой КП, находилась на важной для обороны отметке на местности. Противник правильно определил, что здесь находится важнейшая точка для обороняющихся. Семь человек, которых он потерял убитыми за последние дни, свидетельствовало о том, что те, кто ее защищает, не намерены уступать без боя. Поэтому ночью силами двух штурмовых групп он попытался совершить то, что не сумел сделать в дневное время: первая группа наступает по фронту, отвлекая наше внимание, в то время как вторая просачивается через никем не занятый участок правее. И этот замысел чуть было не удался, если бы не Павеллек, этот славный парень, который засек врага в самый последний момент.

Когда была восстановлена телефонная связь со штабом гауптмана Краузе, я доложил о неожиданной ночной атаке и об успешном бою в обороне.

27 января

Остаток ночи прошел без происшествий. Часовые вернулись на свои посты после наступления рассвета. Огни были погашены. Ничто не говорило о том, что в этих неприспособленных укрытиях немецкие солдаты организовали оборонительные позиции – солдаты, которые с тяжелым сердцем думали о своем будущем, но были готовы обороняться до последнего. Время от времени мы сменяли друг друга на наблюдательных постах. Озабоченность тем, что нас могут застать врасплох, не давала мне надолго засыпать. Я знал, что мои подчиненные наблюдают за мной, и поэтому не мог демонстрировать признаки слабости. Чувство ответственности заставляло меня держаться и давало мне силы не впадать в отчаяние. Большую часть времени я проводил с обоими часовыми-наблюдателями, разглядывая местность, лежавшую передо мной, в бинокль. Я подсчитал мертвых солдат, атаковавших нас. Их было пятнадцать, и еще пятеро лежали на склоне холма за нами, итого – всего двадцать трупов.

Артиллерия и минометы опять начали свой концерт. Вскоре связь по полевому телефону снова была нарушена. Как и вчера, мы теперь были полностью предоставлены сами себе. Незадолго до полудня по нас вели прицельный огонь из противотанковых орудий из Городища. Выстрелы были направлены вдоль оборонительного рубежа в низине. Мы не отвечали, чтобы не обнаруживать себя. Вдруг пули, предназначенные для нашего КП, стали попадать и застревать в траверсе окопа. Со стороны балки Городища появились солдаты. Они старались обстрелять нас. Но мои солдаты знали вчерашний приказ: стрелять только в крайнем случае. Три выстрела моей винтовки нашли свои цели и заставили остальных повернуть назад. Русским оставалось лишь догадываться, откуда были сделаны выстрелы.

Мы находились в состоянии полной готовности, постоянно обшаривали взглядом местность. В течение дня огонь артиллерии противника был интенсивным, но неприцельным. Значит, противник до сих пор не знал точно, где мы прячемся. Я не верил, что наше укрытие может выдержать прямое попадание. Лучшую защиту от снарядов обеспечивала та часть укрытия с траверсом по фронту, что мы специально выкопали для этих целей.

С наступлением темноты часовые отправились на свои позиции. С моей позиции из-за снега было практически невозможно вести наблюдение на более дальние дистанции. Мы снова развели огонь в наших импровизированных печах. Когда снаружи температура держится на отметках около 30 градусов ниже нуля, укрытия в течение дня быстро остывают. Поскольку мы не могли выходить из них, вскоре нам самим становилось очень холодно. Тем не менее для нас эти укрытия были жизненно важны, так как без них мы остались бы совершенно беззащитны и полностью зависели бы от милости погоды. Лишившись своих землянок, мы больше не смогли бы оказать врагу даже малейшее сопротивление.

Сегодня у нас был день траура. Во время обстрела из противотанковых пушек в полдень был смертельно ранен осколком обер-ефрейтор, находившийся в укрытии справа от меня. Прежде он служил в 8-й роте моего старого полка. Павеллек и я пришли попрощаться с нашим храбрым товарищем. От мороза тело убитого стало жестким как камень. Мы оставили его лежать у траверса в окопе.

28 января

Я сказал солдатам, что вернусь к ним в начале следующего дня и останусь на весь день. Потом мы прошли по оставшимся укрытиям или, точнее, землянкам. Мы почти не разговаривали. Каждый понимал, как серьезно наше положение. Если бы я мог выпросить для своих истощенных товарищей хотя бы достаточно пищи. Они выполняли свой долг без жалоб.

Когда мы вернулись на мой КП, оказалось, что туда же недавно прибыли и наши так называемые пайки. На этот раз нам досталось на двадцать три человека полторы буханки хлеба, пол коробки шока-колы и теплый бульон, где плавало несколько кусочков конины. Когда прибудет пища для более чем еще сотни других солдат, что находились под моим командованием, все еще не было ясно. Очевидно, тыловые службы до настоящего момента не сумели организовать снабжение всех подразделений. Количество и качество питания для всех были одинаковыми.

В любом случае мы аккуратно поделили наши мизерные пайки. Солдаты взводов, доставившие нам еду, отбыли к себе. Я уже готовился проглотить первую ложку «бульона», когда в моей землянке появился обер-ефрейтор. Я сразу узнал в нем старослужащего нашего прежнего полка. Он выглядел гораздо хуже, чем большинство моих солдат.

– Герр гауптман, я – обер-ефрейтор Хюбнер, бывший ординарец обер-лейтенанта Боге. Вы помните меня?

– Да, я вас помню. Что вы здесь делаете?

– Герр гауптман, я ничего не ел пять дней!

– Как могло такое случиться?

– Я был ранен и отправился в госпиталь в городе. Но там все было безнадежно переполнено. Мне сказали искать свое подразделение и вернуться туда, так как им нечем было меня кормить. Я так и поступил и везде расспрашивал, как сюда добраться, но нигде мне не могли дать ничего поесть. Повсюду была одна и та же история: «Извините, нам и самим нечего есть». И вот наконец сегодня я нашел свое подразделение здесь!

– Но и у нас тоже оказалось нечего есть, – ответил за меня Павеллек.

– Вы не можете оставить меня ходить голодным! – Это были рыдания человека, близкого к сумасшествию.

Я не могу забыть этот измученный взгляд, это залитое слезами лицо, это отчаяние. Я не мог глотать свой суп в присутствии моего товарища.

– Вот возьмите мой суп, у нас действительно нет ничего больше. Вы останетесь с нами и отправитесь во взвод Диттнера.

Хюбнер стал жадно глотать суп.

– Боже мой! Приятель, не спешите так! До завтрашнего вечера ничего больше не будет! Старайтесь продлить удовольствие! – Павеллек предупредил нашего товарища, чтобы тот ел медленно и бережно.

В ночь на 28 января противник оставил нас в покое. Штаб нашего участка больше не пытался восстановить линию связи. Ее так часто выводили из строя снаряды противника, что было бессмысленно каждый раз пытаться ее восстанавливать.

В связи с этим ко мне за ежедневным докладом прибыл Марек. Теперь его задачей было поддерживать связь между штабом гауптмана Краузе и мной. Связь от нас со штабом гауптмана Краузе, как прежде, должен был обеспечивать Неметц.

Прежде чем внешние часовые были отозваны, я отправился в землянку правее нашего КП. Там находилась группа Диттнера, в составе которой было пять старослужащих нашей роты и еще трое солдат из бывшей 8-й пулеметной роты с последним пулеметом MG-34, который можно было использовать только в качестве ручного пулемета. Все остальное оружие мы по мере сил за последние несколько дней отремонтировали. Захваченное у убитых русских оружие также было подготовлено к бою.

В этой землянке потолок был значительно ниже, чем на моем КП. Солдаты не могли в ней выпрямиться. Траверс по фронту не был таким высоким, каким он был около КП. Поэтому мои товарищи вырыли окоп глубиной 30–50 сантиметров прямо за ним, чтобы обеспечить себе более надежную защиту от огня противника. Пулемет поставили так, чтобы в любой момент можно было открыть стрельбу.

Как и вчера, главным в моей деятельности было наблюдение. Обязанности вести наблюдение с группы никто не снимал. Время от времени меня сменял Диттнер.

Нашего вновь прибывшего Хюбнера успели устроить. Он снова был среди своих земляков-силезцев, отчего чувствовал себя почти как дома.

У нас в роте не было достаточного количества зимней обуви. Поэтому было необходимо, чтобы такой обувью были экипированы по меньшей мере часовые, которые несли службу в ночное время. Именно поэтому я в течение нескольких дней носил ботинки на шнуровке, хотя они и были мне на два размера велики. Как-то раз, когда я пожаловался на состояние своей обуви, кто-то во взводе сказал мне:

– Герр гауптман, у меня осталась войлочная подкладка от ящика для оптики. Ящик давно сожгли, но из войлока можно сделать две внутренние стельки.

Теперь я стоял обеими ногами на войлочной прокладке. Это было более чем удобно. Недавно сделанные войлочные стельки я засунул в свою обувь, что сделало ее теплее.

Ведя наблюдение, я постоянно пересчитывал мертвые тела, чтобы вовремя заметить, если с ними что-то изменится. Мы должны были предполагать, что противник может прибегнуть к любому из известных трюков.

Наблюдательный пункт, где я теперь находился, обеспечивал несколько более широкий обзор слева. Как и вчера, я слышал грохот тяжелого вооружения противника. Сегодня наши позиции для разнообразия обрабатывали, будто косой, огнем пулеметов. Как всегда, мы не отвечали и лишь усиливали внимание при наблюдении. Сегодня я всего дважды стрелял из своей винтовки. Количество убитых у нас постоянно росло. Мы складывали наших мертвых товарищей в передней траншее, в ее дальнем углу, у траверса. То небольшое количество тепла, что давали наши печки, не доставало так далеко. Там они и лежали, затвердевшие, и их трупы не могло тронуть разложение. Когда стемнело, я вернулся на свой КП.

Снабжение продовольствием ухудшалось день ото дня. Последний аэродром был потерян нами 23 января[64]. Немногие контейнеры с необходимым, сбрасываемые самолетами люфтваффе над городом, прибывали нерегулярно, и их было далеко не достаточно, по сравнению с тем, что требовалось для обеспечения полноценного питания. Естественно, такое бедственное состояние дел не способствовало поднятию морального духа. Чувство беспомощности, неуверенности в том, что принесет будущее, способствовало росту в людях вызывающей решительности. Мы хотели продать свои жизни как можно дороже. Товарищи, забиравшие еду в свои взводы, почти никогда ничего не говорили, когда уходили прочь с жалкими порциями. В этот вечер мы получили полторы буханки хлеба, коробку шока-колы и жидкий суп. И это было все, что нам дали для утоления голода двадцати трех взрослых мужчин!

Проглотив свою маленькую порцию, я провел инспекцию, начав с поста слева. Там фельдфебель Купаль доложил мне, что все было в порядке. После этого я отправился на правый фланг к лейтенанту Аугсту. Он доложил мне, что у некоторых из солдат появились вши. Я не был удивлен, потому что мы уже долгое время не вылезали из наших мундиров. Дома даже скот содержат в лучших условиях!

На обратном пути я навестил в медицинской землянке раненых и тяжелобольных. Унтер-офицер Пауль и его двое помощников делали, что могли, но этого все равно было слишком мало. То, что я увидел, представляло собой место тяжких страданий. Там лежало тридцать наших товарищей, некоторые из которых были тяжело ранены, другие – тяжело больны. Воздух в помещении был наполнен запахом гноя, экскрементов и мочи. Я попытался найти несколько слов, чтобы ободрить находившихся здесь людей. Это было очень трудно. Оказавшись снаружи, я глубоко вдохнул легкими свежий, почти ледяной воздух. Если бы я только мог чем-то помочь. Нам было гораздо лучше: мы все еще могли двигаться и сражаться. Несмотря на то что мы были на грани истощения от недоедания, эти бедняги питались не лучше нас. Кроме того, им приходилось бороться с физической болью, а также со всеми нашими общими душевными проблемами, что все накапливались и накапливались. Нам, сражающимся бойцам, выполнявшим свой долг, не оставалось много времени на раздумья. Если же кто-то выбывал из строя, у него сразу же появлялось много времени на то, чтобы поразмышлять.

Всю ночь на стороне противника наблюдалась какая-то оживленная активная деятельность. Мы могли все это слышать, будто сами находились среди своих врагов. В сухом морозном воздухе шум разносится особенно далеко. Теперь иваны не утруждали себя даже тем, чтобы говорить потише. Можно было расслышать даже обрывки разговоров. Мы были постоянно начеку и готовились к концу.

29 января

Утром 29 января передо мной вновь лежал весь наш участок фронта. Ночью ничего так и не произошло. Тем не менее я чувствовал, что конец уже близок. Наверное, и мои товарищи испытывали то же ощущение, но мы не говорили об этом вслух. Перед нами была поставлена задача, и мы должны были выполнить ее.

Марек проинформировал меня, что в последнюю ночь противник атаковал севернее и южнее от нас с применением тяжелого вооружения и танков. Наши потери там были очень высоки, но ценой сверхчеловеческих усилий нашим последним оставшимся в строю товарищам удалось отразить удары. Никто не говорил о капитуляции. Этот вопрос нас не касался. Там, наверху, они могут решать, поступать так или иначе, поскольку они несут весь груз ответственности за происходящее.

Мои глаза устали от долгого наблюдения в бинокль. Как бы желая проучить себя самого, я снова (уже не помню, в который раз) пересчитал тела убитых врагов вокруг нас и на фронте перед нами. Их было двадцать три. Одного-единственного танка было бы достаточно для того, чтобы разнести рубеж, который мы отчаянно и безнадежно обороняли. Вместо этого наши оппоненты, теряя время, вновь и вновь посылали против нас пехоту. Они не спешили использовать свой шанс. Но в конечном счете это вряд ли что-нибудь изменит. Горстка все еще сражающихся солдат ничего не значит на этом этапе сражения. Когда-то гордая и победоносная армия продолжала держаться, но каждый чувствовал, что всему уже настал конец.

Русские позволяли себе так же тянуть время, потому что на моем участке ничего не произошло и 29 января. Мы не знали о том, как обстояли дела на прочих участках, особенно в южном котле, где находился наш командующий Паулюс, не знали, продолжают ли там держать оборону.

Наши пайки снова были урезаны. Одна буханка хлеба и три четверти коробки шока-колы прислали на двадцать три человека. Только теплый бульон продолжали присылать в прежних количествах, потому что талого снега все еще было в достатке.

Но теперь нам приходилось прикладывать усилия, чтобы найти там пятнышки жира и кусочки конины.

Мои солдаты не держали на меня зла. Они без упреков продолжали выполнять свои обязанности, поскольку видели, что я тоже напрягал последние силы и ничем не выделялся среди них. В те последние дни «товарищество» стало для нас не просто словом, мы на самом деле жили им! Я думаю, что лишь тот, кому довелось пережить ту же или похожую ситуацию, может знать истинное значение слов «товарищ» и «товарищество». Каждый человек проявил свою суть. Ничего больше не имело значения: ни звание, ни общие пустые фразы, ни малейшая выгода. Лишь безусловная ответственность конкретного человека перед теми, кто его окружает.

30 января

Сегодня, 30 января, Третий рейх отмечает 10 лет своего существования[65]. В то время, когда он был создан, мне было всего 14 лет. И я участвовал во всем с энтузиазмом и искренней верой. В 18 лет я добровольцем вступил в ряды пехоты. Я верил в будущее моего народа и до сих пор твердо в него верю. Если наши действия и понесенные жертвы помогли не допустить тот красный поток, что называется «большевизм», до Европы и ее народов, значит, эти действия не были напрасными[66]. Надеюсь, что наш народ выживет в этой войне!

В этот памятный день противник решил устроить для нас особое представление. Повсюду, насколько я мог слышать со своего КП, доносились звуки «бум». Самые разнообразные калибры были нацелены на одну мишень, на северный котел. И нас тоже не оставили в стороне. Они, наверное, серьезно рассчитывали покончить с северным котлом в день 30 января. Мне оставалось лишь проверить, не понесла ли моя рота потерь в тот вечер при этом «крещении огнем», убедиться в том, что мы пережили его. Нам было понятно, что противник решил облегчить себе труд, после того как, пообщавшись с нами, он оставил на поле боя такое количество мертвых тел, которое показалось ему достаточным. И все же у нас еще оставалось немного патронов, чтобы сыграть свою небольшую партию. Что касается меня, то я был абсолютно уверен, что последнюю пулю приберегу для себя. Но пока для этого не пришло время.

31 января

Как оказалось, вчера противник не сумел добиться своей цели. Марек докладывал, что потери были высоки, но там, где еще оставались немецкие солдаты, они удержали позиции и отбили атаку. Он добавил: «Все пребывают в состоянии настоящего уныния». И мы чувствовали себя примерно так же.

У Марека была еще одна новость: наш командующий был произведен в фельдмаршалы[67]. Кроме того, вчера вечером Геринг выступил с обращением к немецкому народу по радио и сравнил наше сражение под Сталинградом с битвой, которую вел царь Леонид у Фермопил. На мой взгляд, сравнение было безвкусно, и я разочаровался в нашем рейхсмаршале. Мы сражались, сколько могли, но были уже списаны со счетов нашим вышестоящим командованием.

1 февраля

Ночь прошла относительно спокойно. Как обычно в последние дни, я стоял на наблюдательном пункте и исследовал территорию, насколько хватало взгляда. Было ощущение, что мы стоим здесь уже целую вечность. Родина, моя жена, родители и все остальные люди, которые были мне близки и дороги, находились так далеко и в то же время так близко. Мы сносим все эти бесконечные испытания ради них, и теперь у нас есть единственный выбор – с достоинством отправиться в последнее путешествие. Только бы нам не пришлось ждать слишком долго! В безвыходных ситуациях нет ничего более ужасного, чем ожидание. Откуда может появиться враг? С тыла? Со всех сторон? Может быть, он решит уморить нас голодом? Все эти мысли приходили мне в голову снова и снова. Конечно, это были глупые мысли. Солдат, выключи свой мозг, щелкни каблуками! Мне удалось изгнать из головы все свои дурные мысли. Так было легче терпеть.

Вновь наступила темнота, и вновь в нашем секторе ничего не произошло. Я не знал, сколько еще смогут продержаться мои товарищи. Как мне удастся разделить на двадцать три человека полбуханки хлеба? И как поступить с кусочком шоколада? Бульон стал больше похожим на теплое питье. Господи, пусть всему этому придет конец!

Пока я сидел, погрузившись в эти мысли, появился Марек:

– Герр гауптман, мне нужно немедленно отвести вас к гауптману Краузе. Эту позицию придется оставить.

– Неметц, подготовьтесь отправиться со мной. Жушко, в мое отсутствие командование ротой примет лейтенант Аугст. Идемте, Марек!

Марек шел прямо, вверх по склону, мимо моего КП. Я следовал за ним. Неметц прикрывал тыл. Наш путь пролегал через несколько высоток и низин в сторону развалин на окраине города. Я запомнил для себя несколько характерных примет для того, чтобы не заблудиться на обратном пути. Примерно через 15 минут мы вышли к КП гауптмана Краузе. Его адъютант лейтенант Герлах был все еще при нем. Мы пожали друг другу руки, здороваясь.

Краузе начал говорить:

– Герр Холль, мы должны отойти на новый оборонительный рубеж. Соседние с нами 60-я моторизованная и 24-я танковая дивизии больше не существуют. Нам следует смириться с фактом, что ни слева, ни справа 16-ю танковую дивизию никто не прикрывает. Вы примете командование оставшимися людьми, которые еще могут сражаться. Введите их в курс дела.

– Герр Краузе, а что будет с ранеными и больными?

Краузе серьезно посмотрел на меня и пожал плечами. Я был потрясен:

– Вы хотите сказать, что тех, кто не может больше двигаться, мы должны бросить в беде? Об этом не может быть и речи! Герр Краузе, я прошу немедленно послать туда Марека. Лейтенант Аугст может отойти с позиций со всеми нашими людьми. Я вернусь на передний край и останусь там с ранеными. Они верили мне и выполнили свой долг до конца. И теперь, в последние часы своей жизни, мы должны оставить их наедине с мыслью: «Нас бросили, предоставив собственной судьбе». Это просто невозможно для меня!

– Герр Холль, я вас понимаю. Прощайте, и да хранит вас Бог!

Мы пожали друг другу руки, и я вышел из бункера.

Вслед за мной вышел лейтенант Герлах:

– Берт, могу я поговорить с тобой всего одну секунду?

– Да, конечно, Вальтер.

– Как ты думаешь, может быть, нам стоит попробовать прорваться на юго-запад?[68]

– Ни в коем случае, Вальтер. Ты слышал наш разговор с Краузе. Я был бы последней свиньей, если бы бросил своих раненых солдат. Прощай, Вальтер!

Мне нужно было спешить, потому что скоро должен был наступить рассвет, а я хотел к этому времени быть на переднем крае. Неметц пошел за мной.

– Оставайтесь здесь, Неметц, и дождитесь лейтенанта Аугста. Так вы избавите себя от лишней прогулки.

– Герр гауптман, я пойду с вами!

– Как пожелаете.

На полпути назад мы встретили лейтенанта Аугста с солдатами роты. Я быстро рассказал ему о сути дела. Потом в сопровождении Марека он отправился дальше. Солдаты шли один за другим молча. В тылу шли солдаты управления роты и оставшиеся мои ветераны, те, кому я доверял больше всего. Павеллек заметил, что я продолжаю идти в направлении старых позиций.

– Герр гауптман, куда вы?

– На фронт, чтобы остаться с ранеными.

– Можно мне пойти с вами?

– И мне?

– И мне тоже?

– Кто хочет, может пойти со мной.

Когда мы подошли к полному раненых укрытию, я обнаружил, что двенадцать человек из тех, кто там находится, в том числе трое медиков, все еще могли за себя постоять. У входа в землянку поставили красный флаг, чтобы противник знал, что внутри были раненые и больные.

Мои старые позиции находились всего в 100 метрах впереди. Я поставил часового, чтобы он предупредил нас, когда появятся русские.

В землянке-лазарете все выглядело еще более печально, чем во время моего последнего визита сюда. Количество раненых и больных не изменилось. Их было тридцать девять человек. Ни у кого из них уже не осталось надежды, и все они успели мысленно попрощаться с жизнью. Но никто не жаловался, и только раздавались стоны боли, когда кому-то нужно было повернуться на жестких дощатых нарах. При моем появлении взгляды солдат уставились на меня вопрошающе.

– Товарищи, рота эвакуирована со своих позиций и отведена к окраине города. Мы вернулись к вам, потому что не хотим оставить вас в беде. Пока мы еще можем сражаться, с вами ничего не случится. Мы можем лишь надеяться на лучшее.

Вы знаете, на родине смотрят на Сталинград с беспокойством и скорбью; сердца наших родных сейчас с нами. Я благодарю вас от имени нашего народа. Мы выполнили свой долг!

Все молчали, лишь несколько человек молча плакали. Я сел в углу и стал ждать, что будет дальше.

Павеллек отдал мне два вещмешка с моими вещами. Потом он достал из кармана кусок мяса.

– Что это?

– Вареная кошачья нога. Я поймал кошку в нашей землянке. Не знаю, откуда она там взялась. Она была чертовски тощей, но это лучше, чем ничего.

Мяса было совсем немного. Я оторвал немного, потом передал мясо дальше, чтобы моим товарищам тоже досталось хоть что-то.

В камуфляжной форме меня невозможно было отличить от моих товарищей. У меня еще оставались две гранаты-«яйца» и пистолет Р.08 «Парабеллум». К нему у меня было две полные обоймы и еще один патрон в стволе. Итого семнадцать выстрелов. Если русским вздумается обойтись с моими ранеными товарищами не должным образом, мне предстоит здесь принять последний бой.

В это время в землянку зашли оберцальмейстер и гауптман Михаэлис. В нашей прежней дивизии Михаэлис командовал артиллерийской батареей.

Так мы дождались последнего дня в Сталинграде![69]

Примечания

1

Эрзац-батальон – запасной пехотный полевой батальон. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Компаниефюрер (Kompaniefuhrer) – офицер, отвечающий за роту, или временно назначенный командир роты.

3

Оберцальмайстер (Oberzahlmeister) – офицер финансовой службы вермахта.

4

«Швейными машинками» или «кофемолками» немцы называли самолеты-бипланы конструкции Николая Поликарпова У-2 из-за специфического шума при работе двигателя. Созданный как учебный самолет, в годы войны был переоборудован в ночной бомбардировщик и использовался для уничтожения колонн войск и железнодорожных станций противника. После смерти Поликарпова в 1944 г. самолет переименовали в его честь, назвав По-2.

5

Автор неточен. По имеющимся данным, подразделение, которое располагалось слева от него, было 171-м разведывательным батальоном пехотной 71-й дивизии.

6

Фельдерзатц-батальон (Feldersatz-Batallion) – запасной учебный батальон.

7

Ратш-бум (Ratsch-Bum) – немецкое прозвище советских дивизионных 76-мм пушек (Ф-22, УСВ, ЗИС-3), обладавших настолько высокой начальной скоростью полета снаряда (706, 680 и 680 м/с для осколочно-фугасного снаряда соответственно), что выстрел и попадание в цель слышались почти одновременно.

8

Компаниетрупп (Kompanietrupp) – личный состав управления роты.

9

Гауптфельдфебель (Hauptfeldwebel) – старший сержант, старший среди унтер-офицерского состава, отвечающий за решение в подразделении небоевых задач.

10

Целью немцев в войне была расчистка «жизненного пространства» для будущих поколений германской нации. И истребление гражданского населения прямо прописывалось. Так, в одном из пунктов «Памятки немецкого солдата» было записано: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай, этим спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навек». Немецкие военнослужащие официальной директивой были освобождены от ответственности за любые преступления против мирных жителей.

11

Зверства немцев по отношению к советским военнопленным, особенно в 1941 г., хорошо известны.

12

Весьма сомнительно, если речь идет об уличных боях.

13

Там действовал 171-й разведывательный батальон.

14

В этом секторе с 21 сентября наступали четыре немецкие дивизии при поддержке 100 танков и штурмовых орудий и авиации. Их сдерживали 13-я гвардейская стрелковая дивизия, 42-я и 92-я стрелковые дивизии, значительно уступавшие немцам в живой силе и технике. Только 21–22 сентября немцы потеряли здесь 43 танка и штурмовых орудия и 500 солдат. Борьба за центральную часть города продолжалась до 26 сентября. В ходе первого штурма города 13–26 сентября немцы вышли к Волге в южной части Сталинграда между 62-й и 64-й советскими армиями, ворвались в центр города. Однако в этих боях они потеряли более 6 тыс. человек убитыми, свыше 170 танков и штурмовых орудий, более 200 самолетов.

15

Командирский резерв – резерв офицерского состава в крупных соединениях, таких как дивизия, корпус, или в объединениях – армиях.

16

Буквально «кабелеукладчик» или «ответственный за провода».

17

Лерге (Lerge) – прозвище выходцев из города Бреслау в Верхней Силезии.

18

Так немецкие солдаты называли полевую кухню.

19

Мумпитц (от нем. «Mumpitz) – дрянь, чепуха.

20

Цельтбан – плащ-палатка в виде треугольного полотнища из непромокаемого хлопчато-бумажного габардина, использовалась для укрытия и лежания на земле. На боковых сторонах палатки было по 12 петель с пуговицами, а на нижней 6 петель для пуговиц и 6 колец, сквозь которые проходила стягивающая веревка, выше петель пришивались 6 пуговиц. Пуговицы и петли были предназначены для того, чтобы присоединять дополнительные секции и составлять за счет этого общие палатки больших размеров.

21

Шписс (Spiess) – прозвище старшего из унтер-офицерского состава роты, который отвечал за хозяйственные вопросы.

22

Лемберг – немецкое название г. Львова.

23

История «про украинцев из района Львова» просто выглядит шитой белыми нитками. Ведь этим украинцам надо было бы, во-первых, быть призванными в армию перед войной или в самом ее начале, провоевать больше года (с июня 1941 по сентябрь 1942 г.) в тяжелейших условиях, неоднократно попадая в окружение и прорываясь к своим. А потом сдаться в Сталинграде.

24

Третминен (Tretminen) – буквально означает мина-канистра. Здесь немецкие солдаты называют так советские котелки, которые были очень похожи на такие немецкие мины.

25

Hilfswilliger – добровольные «помощники» вермахта. Их численность в описываемое время доходила до 15–20 % численности немецких дивизий. За паек немецкого солдата (и не только) эти субъекты выполняли работы во вспомогательных подразделениях, а иногда и участвовали в боях. Воины Красной армии люто ненавидели «хиви» и в плен, как правило, не брали – расстреливали на месте, давили танками. Только в конце войны значительное количество «хиви» попало в плен – вместе с власовцами и прочими в спецлагерях НКВД к марту 1946 г. оказалось около 235 тыс. Еще 180 тыс. предателей из числа бывших советских военнослужащих сумели скрыться на Западе.

26

Это были звуки боя, когда советские войска контратаковали 100-ю легкопехотную (егерскую) дивизию и 24-ю танковую дивизию, а оба этих соединения отражали удары.

27

Поселок Красный Октябрь.

28

Сомнительное заявление. Огонь реактивных установок был весьма эффективным в течение всей войны. При массированном применении доводил многих немецких солдат до сумасшествия.

29

На самом деле в район Сталинграда постоянно перебрасывались военные силы для очередного «решающего штурма» – только в течение октября около 200 тыс. человек обученного пополнения, до 90 артдивизионов резерва Верховного главнокомандования, в которых насчитывалось до 50 тыс. человек и свыше 1000 орудий. Воздушным транспортом сюда было переброшено около 40 саперных батальонов, специально подготовленных для штурма города.

В начале октября (к 9-му числу) в составе главной ударной группировки немцев, действовавшей перед советской 62-й армией, оставалось 8 дивизий. В них насчитывалось 90 тыс. человек, 2300 орудий и минометов, около 300 танков и штурмовых орудий. Их действия поддерживали с воздуха до 1000 боевых самолетов 4-го воздушного флота. Этим силам врага на рубеже Рынок – поселок тракторного завода – заводы «Баррикады» и «Красный Октябрь» – Мамаев курган – Центральный вокзал противостояли ослабленные длительными боями войска 62-й армии. В ней было 55 тыс. человек, 1400 орудий и минометов, 80 танков. В 8-й воздушной армии имелось только около 190 исправных самолетов. Советские войска, сражавшиеся на развалинах Сталинграда, уступали врагу в численности личного состава и артиллерии в 1,7 раза, в танках в 3,8 раза, в боевых самолетах более чем в 5 раз.

30

Автор преувеличивает. Из винтовки (в данном случае из карабина Маузера образца 1898) это сделать не так трудно.

31

Немцы опасались гораздо больше, поскольку эффективность советских снайперов намного превосходила таковую немецких. Советские снайперы, часто таежные охотники в мирной жизни, иногда в считанные секунды поражали нескольких солдат противника.

32

Дунсткюбель (Dunstkubel) – вонючий котелок (нем.).

33

«Объединенные заряды» представляли собой шесть головных частей гранаты, привязанных к седьмой целой гранате.

34

Обер-лейтенант Еско Карл Ойген фон Путткамер. Родился 20 февраля 1919 г. в Нойштрелице. 2 февраля 1943 г. попал в плен под Сталинградом. Умер в январе 1987 г. в Обераудорфе.

35

Гренадерский полк – с 15 октября пехотные полки были переименованы в гренадерские полки.

36

Футтермайстер – старший фуражной команды.

37

Специальный отпуск в данном случае, предоставляемый награжденным Рыцарским крестом.

38

Старослужащий, солдат, подписавший контракт на 12 лет службы.

39

Они постоянно поступали, однако перемалывались в боях за город и на севере и юге от него.

40

ОКХ (OKH – Oberkomando des Heeres) – Главное командование сухопутных войск.

41

PK (Propaganda Kompanie) – рота пропаганды.

42

Кнобельбехер (Knobelbecher) – «чаша для костей», так солдаты называли армейские сапоги.

43

Так называемая Судетская область, отторгнутая у Чехословакии в результате Мюнхенского сговора Германии и Италии, с одной стороны, и Великобритании и Франции – с другой, 29 сентября 1938 г. В дележе Чехословакии приняли участие также Венгрия и Польша, причем позиция последней, не пропустившей на помощь чехословакам через свою территорию советские войска, хотя бы авиацию, стала определяющей в капитуляции Чехословакии в Мюнхене.

44

Маршевые пополнения, помимо возвращавшихся из госпиталей, поступали непрерывно – только в течение октября в район Сталинграда было направлено около 200 тыс. человек обученного пополнения. Всего в течение оборонительного (для советских войск) периода Сталинградской битвы (17 июля – 18 ноября 1942 г.) немцы и их союзники потеряли на подступах к городу и в самом Сталинграде, а также в боях севернее и южнее около 700 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, свыше 2 тыс. орудий и минометов, более 1 тыс. танков и штурмовых орудий, свыше 1,4 тыс. боевых и транспортных самолетов. Потери советских войск – 643 842 человек, в т. ч. 323 856 человек безвозвратные потери (убитые, пленные, пропавшие без вести) и 319 986 человек санитарные потери, 12 137 орудий и минометов, 1426 танков, 2063 боевых самолета.

45

Немцы обладали превосходством в личном составе и технике.

46

Танки и штурмовые орудия у немцев были.

47

Автор ошибается. Окружение немцев под Сталинградом произошло около 16 часов 23 ноября, когда у Советского соединились 45-я танковая бригада 4-го танкового корпуса Юго-Западного фронта, наступавшего с северо-запада, и 36-я механизированная бригада 4-го механизированного корпуса Сталинградского фронта, наступавшего с юго-востока. Важнейшую роль сыграл захват за несколько часов до рассвета 22 ноября моста через Дон у Калача-на-Дону передовыми частями 26-го танкового корпуса Юго-Западного фронта.

48

В конце ноября в расчетах по снабжению немцы исходили из 500 г хлеба на одного солдата (не считая многого другого). Позже нормы, естественно, были сильно снижены – в дни перед капитуляцией Паулюс и другие генералы получали по 150 г хлеба в день, рядовые солдаты по 50 г.

49

Командующий 6-й армией генерал-полковник Фридрих Паулюс много раз просил Гитлера предоставить ему свободу действий. Основные усилия Паулюс намеревался сосредоточить на построении фронта по периметру Сталинграда. Однако если фронт к югу от Сталинграда построить будет невозможно, единственным решением мог стать отвод войск из города. Для этого пришлось бы оставить позиции на северном участке, собрать армию в один кулак и осуществить прорыв в юго-западном направлении, к 4-й танковой армии. Весь день 23 ноября Паулюс тщетно ждал принятия решения Гитлером. Командир LI армейского корпуса генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах уже успел прийти к выводу, что прорыв был неизбежен. Он отдал приказ подчиненным дивизиям в северо-восточной части котла подготовиться к отступлению. В качестве необходимого предварительного шага перед отходом было уничтожение всего «лишнего». К сожалению историков, сюда относилась и вся документация дивизий, в том числе журналы боевых действий, текущие документы, приказы и т. д.

50

В значительной мере это произошло благодаря письму в Heerespersonalamt (Управление по личному составу Сухопутных войск) в Берлин от 13 октября 1942 г., в котором запрашивался послужной список (Rangdienstalter) лейтенанта Эдельберта Холля. В тот же день 27 ноября было объявлено о присвоении мне звания обер-лейтенант с одновременным назначением на должность командира роты начиная с 1 июля 1942 г. Все были рады за меня, однако в тот момент было не время и не место для празднования. Кельц любезно подарил мне две «шишечки» на погоны моего форменного кителя.

51

«Хот-труппен» – игра слов, производная от термина «мот-труппен» (Mot-Truppen – моторизованные войска; Hot-Truppen – войска на конной тяге).

52

«Тихая ночь, святая ночь».

53

«О, как весело».

54

«О, рождественская елка».

55

Снегопады были вполне умеренными. И совсем не снег стал препятствием для армейской группы «Гот», рвавшейся на помощь армии Паулюса, а героическое сопротивление советских войск, в конце концов остановивших к 23 декабря немцев на рубеже у реки Мышкова.

56

Ширмейстер (Schirrmeister) – унтер-офицер, отвечающий за восстановление техники.

57

Далеко не всегда. В частности, в ходе боев непосредственно в Сталинграде у немцев было больше и живой силы, и техники (см. примеч. ранее). И в ходе ликвидации окруженных войск Паулюса по численности личного состава советские войска немного уступали немцам – даже к 10 января 1943 г., когда началась энергичная ликвидация, советские войска, выделенные для операции «Кольцо», насчитывали 212 тыс. против 250 тыс. у немцев, ненамного превосходя врага в артиллерии (6860 против 4130) и даже уступая в танках и САУ (257 против 300). Другое дело, что немцы теряли боеспособность от холода, недоедания, нехватки горючего и боеприпасов.

58

Численного превосходства у советских войск, осуществлявших операцию «Кольцо», не было.

59

Срок ультиматума истек в 15 часов по московскому времени 9 января.

60

Автор неточен. Расчленение на северную и южную группировки произошло 26 января.

61

«Яйца» – гранаты М-39 соответствующей формы. Другими распространенными гранатами в вермахте были «колотушки» – М-24 с длинной ручкой.

62

Мороз в это время был около минус 20 градусов – для немцев очень много.

63

Обер-лейтенант Хайнрих Йенсен. Родился 8 ноября 1912 г. в Витбеке (Шлезвиг-Гольштейн). Убит 31 января 1943 г. в Сталинграде.

64

К исходу 25 января площадь района окружения не превышала 100 квадратных километров. Немецкие войска были зажаты на небольшой территории, протяженность которой с севера на юг составляла 20 км, а с запада на восток 3,5 км. Немцы в ходе боев с 10 января по 25 января потеряли здесь более 200 тыс. убитыми, ранеными и пленными, но продолжали сопротивляться. 26 января встречными ударами 21-й и 65-й армий с запада и 62-й армии Чуйкова с востока котел был расчленен на южную часть (остатки 9 дивизий) центральной части города и северную часть (остатки 12 дивизий) в районе заводов «Баррикады» и «Тракторный».

65

30 января 1933 г. президент Германии Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером.

66

Чувствуется, что не напрасно поработали нацистские политработники – в голове у Холля только нужные фюреру мысли.

67

Новость немного запоздала – Паулюс был произведен в фельдмаршалы. А 31 января в северном котле немцы должны были узнать другую новость – фельдмаршал Паулюс и немецкие войска в южном котле сдались в плен.

68

Южный котел уже капитулировал, советские войска продвинулись далеко на запад – вышли на Северский Донец в нижнем течении и на подступы к Ростову-на-Дону.

69

Только с 24 января по 2 февраля 1943 г., по немецким данным (Дёрр Г. Поход на Сталинград. М., 1957. С. 121), было убито и умерло от ран, холода и голода более 100 тысяч немецких солдат и офицеров. Дёрр знал, что писал, – он командовал перед повышением по службе 384-й пехотной дивизией, уничтоженной под Сталинградом. В плен было взято более 91 тыс. солдат и офицеров противника, в т. ч. 24 генерала и более 2500 офицеров. На поле боя после ликвидации окруженной группировки было подобрано и захоронено более 140 тыс. трупов немцев и их союзников, погибших после 10 января. Всего в ходе наступательной Сталинградской операции 19 ноября 1942 – 2 февраля 1943 г. немцы и их союзники потеряли более 800 тыс. человек убитыми, пленными, ранеными и пропавшими без вести, до 2 тыс. танков и штурмовых орудий, около 3 тыс. боевых и транспортных самолетов, свыше 10 тыс. орудий и минометов. Потери советских войск: 154 885 человек безвозвратные (убитые, пропавшие без вести), 330 892 человека санитарные, 2915 танков и САУ, 706 самолетов, 3591 орудие и миномет.

Content

Эдельберт Холль
Пехотинец в Сталинграде. Военный дневник командира роты вермахта. 1942–1943

Глава 1. Бои в районе устья реки Царица. От женской тюрьмы ГПУ до берега Волги за три дня. 23–27 сентября 1942 г.

Глава 2. Наступление на «Баррикады». 276-й пехотный полк передается в 24-ю танковую дивизию. 28 сентября – 19 октября 1942 г.

Глава 3. Полк возвращается в 94-ю пехотную дивизию. Бои у Рынка и в Спартаковке. 19 октября – 18 ноября 1942 г.

Глава 4. 6-я армия окружена! 18 ноября – 5 декабря 1942 г.

Глава 5. 94-я пехотная дивизия расформирована. 8–31 декабря 1942 г.

Глава 6. Остатки 276-го гренадерского (пехотного) полка, теперь – часть 1-го батальона 79-го панцергренадерского моторизованного полка. 1–17 января 1943 г.

Глава 7. Котел рассечен на северную и южную части. 21, 22 января 1943 г.

Глава 8. Отступление в черту города. 22–24 января 1943 г.

Глава 9. Последние дни. 24 января – 1 февраля 1943 г.

Примечания